Олег Шеин

Астраханский край в годы революции и гражданской войны (1917–1919)

© Шеин О. В., 2018

© ООО «ТД Алгоритм», 2018

* * *

Глава 1. Астрахань накануне революции

Астраханская губерния

Астраханская губерния существенно отличалась от знакомой нам Астраханской области, вытянувшейся узкой полосой вдоль Волго-Ахтубинской поймы и дельты реки Волги.

Площадь губернии была вчетверо больше, поскольку она включала в себя почти всю территорию современной Калмыкии, казахстанскую Букеевскую орду и правобережье нынешней Волгоградской области.

У казахов (которых в то время называли киргиз-кайсаками или просто киргизами) и калмыков было некоторое подобие территориального самоуправления. Остальная часть губернии была разделена на пять уездов: дельтовый Астраханский, а также Красноярский, Енотаевский, Черноярский и Царевский.

Население региона составляло около 1,5 млн чел., из которых 714 тыс. были русскими, 354 тыс. – казахами, 190 тыс. – украинцами, 141 тыс. – калмыками и 102 тыс. – татарами[1]. Значительные общины имели армяне, евреи, немцы и персы.

Экономика 1916

К началу 1917 года вклад различных отраслей экономики в валовый региональный продукт был следующим:

• рыболовство – 36 %;

• скотоводство – 27 %;

• земледелие – 15 %;

• садоводство и бахчеводство – 7 %;

• промышленность, включая соледобычу – 15 %.

Губерния специализировалась на рыбодобыче. В тот период Астрахань поставляла 30 % всего российского объема продажи рыбы: примерно 330–400 тысяч тонн, формируя занятость более чем для 120 000 человек, включая иногородних сезонных рабочих.

Калмыки и киргизы специализировались на мясном животноводстве.

И в рыбодобыче, и особенно в скотоводстве сохранялись огромные феодальные пережитки.

Значительная часть водных ресурсов принадлежала церкви и потомкам древних именитых родов. Еще в 1681 году часть водного бассейна и прилегающей береговой зоны была передана Вознесенскому монастырю. В 1717 году отвели долю Чуркинскому монастырю. В 1750 году церковь получила в распоряжение реку Болда, включая стрелку в месте соединения с Волгой.

Вслед за церковью потянулись и князья. Формально государство продавало им водные угодья. Но, приобретя за небольшие деньги скромные участки, российское дворянство нагло захватывало государственные ресурсы, находившиеся рядом. Так, княжна Юсупова приобрела 1500 десятин, а сверх того самовольно присоединила 130 000 десятин, Салтыков купил 786 десятин, а захватил – еще 210 000. Астраханские рыбаки были должны платить им за право рыбной ловли, а власти смотрели на все это беззаконие сквозь пальцы. Лишь в 1842 году территория авандельты была взята под государственное управление, при этом вороватым князьям и графам выплатили за счет казны многомиллионные компенсации. Речные же пространства вплоть до 1917 года оставались в собственности феодалов.

Схожая картина возникла на реке Урал. Тысячекилометровая долина реки была отдана во владение малочисленному казачьему войску за символическую плату в 4692 рубля в год, причем размер платы не менялся с 1752 года[2].

Таким же образом огромные земельные наделы сохранялись у калмыцких и киргизских феодалов. Князь Тюмень, например, захватил 20 000 десятин земли, выселяя с нее по мере его необходимости калмыцкие семьи[3].

Значительным естественным богатством была соль. Соль добывалась на Баскунчаке и ряде озер западнее Астрахани. Разработки вели около двадцати мелких компаний.

Промышленность была развита относительно слабо. Во всей губернии имелось только два десятка паровых машин, то есть уровень механизации был невелик.

Специализация экономики соответствовала задачам обслуживания рыбной и транспортной отраслей.

В 1914 году открылся рыбокомбинат, работали сетевязальная фабрика, три предприятия по производству ваты и около ста небольших бондарных и механических мастерских. В среднем на каждом предприятии трудилось только 23 рабочих, то есть они представляли собой небольшие артели[4].

В то же время активное развитие получил водный транспорт. Братья Нобель, Маштаков, Лианозов и другие крупные предприниматели подняли состояния, перевозя бакинскую нефть в Центральную Россию. Именно в Астрахани был построен первый нефтеналивной танкер. До этого нефть разливали в бочки, которые просто укладывали на палубе.

Обслуживание флота требовало создания судостроительных и судоремонтных предприятий, строительства причальных стенок, складов и прочей портовой инфраструктуры. На Эллинге и на правом берегу Волги было построено девять современных судостроительных предприятий, на которых работало 2500 человек[5].

В 1909 году было открыто железнодорожное сообщение между Астраханью и Саратовом. Поскольку строить мост через Волгу оказалось накладно, дорогу проложили не по правой, а по левой стороне поймы. Такое решение несколько позже отразилось на развитии населенных пунктов: правобережные уездные города Черный Яр и Енотаевск замерли и застыли в развитии, а на левом берегу появились новые города Ахтубинск и Харабали.

В 1916 году открылась городская электростанция.

В большинстве, однако, предприятия губернии были очень небольшими. Советские историки оценивают кадровый рабочий класс всего в 14 000–15 000 человек, еще около 100 000 человек трудились на сезонных заработках[6]. Большинство из них приезжало в губернию из других регионов.

Значительная часть губернской экономики была сформирована благодаря иностранным инвестициям и принадлежала, соответственно, иностранному капиталу. Французский бизнес контролировал товарищество «Нефть», рыбные промыслы фирмы «Лианозов и сыновья», судостроительную и транспортную компанию «Братья Нобель». Вместе с голландцами французы также обладали контролем над нефтяными компаниями Манташева, Меликова, Колесникова и над астраханским «Каспийским товариществом». Англичане были реальными владельцами Астраханских холодильников и рыбных промыслов Волкова. Фамилии русских владельцев не должны никого смущать, так как эти владельцы были глубоко закредитованы[7].

За пределами губернского центра промышленность фактически отсутствовала. Астраханский и Красноярский уезды были преимущественно рыбопромысловыми, Черноярский и особенно Царевский – землепашескими, а в Калмыцкой и Киргизской степи доминировало мясное животноводство.

Отдельно следует упомянуть соледобычу, обеспечивавшую значительные доходы промысловикам и занятость примерно двадцати тысячам работников.

Обращаясь к сельскому хозяйству, отметим, что исторически в губернии не было крепостного права. Пустынные территории Нижнего Поволжья надо было осваивать, и поэтому правительство сквозь пальцы смотрело на бегство сюда крестьян из северных губерний. Лишь отдельные села целенаправленно заселялись крепостными, которых целыми деревнями привозили сюда их владельцы.

Поэтому доля помещичьих земель была небольшой. Зато огромные пространства земли принадлежали калмыцким и киргизским феодалам, формально числясь за соответствующими этническими общинами. Если у русских крепостничество было отменено в 1861 году, то закон об отмене рабства у калмыков был принят только в 1892 году[8].

Из 20 млн десятин земли у крестьян было всего 2,5 млн, у казачества – 0,8 млн, у государства и церкви – 1,9 млн, зато у киргизов и калмыков – 14,6 млн[9].

Образование и медицина

Из числа астраханских детей школу посещали только 52 %, но при этом сам уровень образования был низким. Речь можно вести о 3–4-летних курсах, позволявших освоить умение читать и писать, а также осуществлять простейшие арифметические действия. На 94 школы города Астрахани имелось всего 96 учителей[10]!

По доле обучающихся детей губерния входила в число худших в империи: на 1000 жителей приходилось только 35,5 ученика при среднем показателе по стране 52,2[11].

Впрочем, даже открытые школы не выполняли установленную программу. Активное использование детского труда означало, что с началом путины и сельхозработ учеба прекращалась. Это была абсолютно официальная практика, в Красноярском уезде, например, утверждавшаяся даже съездами самих учителей[12].

Развитие образовательной сети блокировалось властями, относившимися к грамотным людям с подозрением. В пограничной торговой Астрахани, где остро ощущалась потребность в подготовленных кадрах, местные власти заявили о «давно назревшей, а теперь даже вопиющей потребности» в открытии второй гимназии. Николай II отсек: «Ни в коем случае не гимназию, а разве техническое училище». Несмотря на препоны, в 1911 году вторая гимназия все же была открыта. Также работала Мариинская женская гимназия на 400 мест. В 1914 году был открыт и первый детский сад на 40 мест. Но не будет преувеличением сказать, что образование, как и медицина, находилось на задворках внимания государственной машины.

Доля расходов на образование в богатой Астрахани была одной из самых низких среди городов империи[13]:

Преодолевая равнодушие государства, миссию просвещения брали на себя частные лица. В 1895 году была открыта частная женская школа Надежды Шавердовой, в 1906 году – женская гимназия Иодоковской, в 1914 году – женские гимназии Пальцевой и Бенземан. В общей сложности к началу мировой войны в них учились 1170 девочек.

Преподавать, впрочем, тоже было некому. Учительский институт возник только после падения царизма – в октябре 1917 года, став делом не столько государства, сколько группы частных лиц[14].

Еще хуже обстояло дело со здравоохранением. В 1910 году в огромной губернии имелось только 140 врачей, то есть 11 докторов на 100 000 населения. Условия госпитализации были ужасными: в больницах умирал каждый десятый пациент, это был худший показатель среди 50 губерний европейской части России. За год заболели туберкулезом 2308 человек, тифом – 2108, холерой – 1967, цингой – 707, сифилисом – 5606, чесоткой – 9101. Стоит также упомянуть оспу, корь и дизентерию. Дизентерией болел каждый сороковой, малярией – каждый двадцатый. Свыше 22 000 человек получили травмы, преимущественно производственные[15].

При этом реальные цифры травматизма и заболеваний, очевидно, были существенно выше, так как население губернии существенно реже обращалось к врачам, чем в других территориях. Это было вполне естественно, так как, например, в уездах на одного доктора приходилось 18 000 жителей, медицина была платной, а представления людей о санитарии и здравоохранении – самыми дремучими. Одной из причин распространения холеры было упорное нежелание населения пить кипяченую воду. Нищие кочевники вообще передавали друг другу одежду умерших. В отчетах Астраханского общества врачей описывается эпидемия чумы в киргизской степи, где вымирали целые поселки, но информация об этом приходила в Астрахань спустя годы[16].

В среднем на одного астраханца в год приходилось 87 копеек государственных расходов на медицинскую помощь.

Смертность в 1911 году составила 34,5 случая на 10 000 населения, то есть была втрое выше, чем сегодня[17].

Крайне сложно говорить о благоустройстве. Да, в Астрахани появились электростанция, водопровод и трамвай. Но львиная доля населения могла только взирать издалека на эти чудеса цивилизации. У них не было ни электроэнергии, ни канализации.

Местная налоговая система не очень поощряла благоустройство города. Если налог на прибыль в отношении доходных домов составлял всего 9 %, то в отношении трамвайного предприятия, скотобоен и электростанции – 20 %[18]. Местные органы власти мало интересовались жизнью горожан, и даже жесты благотворительности не находили у них поддержки. Характерен случай с библиотекой, пожертвованной купцом Репиным в пользу астраханцев. Ее просто свалили в подвал[19].

Работники жили в деревянных хижинах с соломенными крышами, перенаселенных бараках, а то и в землянках.

Вот, например, описание жизни рабочих соляных баскунчакских промыслов – 15 000 человек: «землянки имеют приблизительно одинаковые размеры: длина 3 1/2 арш., ширина 2 аршина, высота 21/3 аршина, между тем обыденное явление, что в такой землянке живут 10 человек (обыкновенно одна семья в 4–6 человек и рабочих, работающих в артели, 4–5 человек)… Пребывание рабочих на соляном озере голыми ногами в рапе вызывает у них изъязвления кожи, которые под влиянием той же рапы разъедаются и причиняют значительные боли. Рабочие заливают эти раны коллодиумом: защитить ноги от рапы какой-либо обувью до сих пор не удавалось, так как вся такая обувь должна быть с очень длинными голенищами, она затрудняет и мешает работать, а с другой стороны, и нет материала, который мог бы противостоять более или менее продолжительное время этой сильно концентрированной рапе»[20].

Зарплата также была невысока. Официанты, например, трудились по 18 (!) часов в день, получая всего 12 рублей в месяц[21]. Этих денег едва хватало, чтобы снять комнату. Поэтому они перебивались чаевыми.

Выборы до революции: как это было

Для понимания, почему здоровье, образование, культура и благоустройство города были столь далеки от интересов властей, следует отметить, что местные начальники от астраханцев не зависели никак. Существовала городская Дума, но право выбирать в нее предоставлялось только для крайне узкой богатой части населения. Мнение остальных значения не имело.

В Астрахани имущественный ценз для участия в выборах в конце XIX века составлял 1000 рублей. С 1897 года он был увеличен до 1500 рублей и впоследствии не уменьшался. В результате из общего числа горожан, составлявшего 113 001 человек, избирательным правом были наделены 1,8 % населения (чуть более двух тысяч человек)[22]. Такие выборы были малоинтересны даже для богатой части общества, и явка на них редко превышала 20–25 %[23].

В 1915 году на очередные выборы из 2978 избирателей пришло всего триста человек.

Казачество

Астраханское казачество вовсе не стояло особняком от остального населения. Здесь, на Нижней Волге, не было такого драматического противостояния казаков и «иногородних», как на Дону.

К началу 1914 года в сословии числилось 39 400 человек, в том числе около 4000 служивого разряда и порядка 5700 – отставников. Две трети отставников были моложе 60 лет, то есть годны к призыву, с определенными ограничениями, конечно.[24]

Территориально войско разделялось на два отдела – I (южный, охватывающий современную Астраханскую область) и II (северный, с центром в Камышине).

Основная масса казаков была небогата. Среднегодовой бюджет казачьей семьи не превышал 200 рублей, в то время как снаряжение и конь в случае мобилизации обошлись бы вдвое дороже. К началу войны 4 % всех хозяйств пришли в такой финансовый упадок, что казаки были вынуждены отдать свои наделы за долги станичным правлениям. Понятно, что после этого глава семьи и его сыновья переходили в категорию батраков[25].

В 1914 году в Астраханском войске было три казачьих полка, первые два из которых отправили воевать против германцев и австрийцев. 3-й полк оставался в городе.

Жизнь во время войны

Астраханская губерния столкнулась с теми же проблемами, что и другие российские регионы.

Губерния по праву считалась рыбными закромами страны, но начавшаяся Первая мировая война резко сократила число работников, и объемы вылова рыбы упали. 1914 год – добыто 290 тысяч тонн рыбы, но уже в 1916 году улов сократился до 178 тысяч тонн[26].

Общий распад экономики царской России, неспособной вынести тяжесть участия в мировой войне, привел к тому, что весной 1917 года в повестку встал вопрос о прекращении железнодорожного сообщения Астрахани с Центром: не хватало паровозов[27]. Возникли перебои с товарами: если раньше поезд из Владивостока с грузом американских промтоваров и китайского чая доходил до Москвы за пять недель, то теперь ему требовалось три месяца[28].

С тем чтобы ограничить дороговизну, в марте 1916 года губернатор Соколовский вводит твердые цены на картофель, а в августе того же года – на помидоры, лук, огурцы, капусту, дыни и даже арбузы[29].

Росли цены. К лету 1915 года плата за аренду жилья повысилась в полтора раза и составляла от 15 до 32 рублей в зависимости от условий. При зарплате в 30–40 рублей в месяц это были очень существенные расценки[30]. Не хватало и рабочей силы. Только из Тишково на фронт ушло 110 человек – почти все мужчины призывного возраста[31].

Огромные потери понесли мобилизованные на прифронтовые работы калмыки. Каждый четвертый из них умер, а каждый второй заболел ревматизмом, пневмонией и иными простудными заболеваниями[32].

Сказать, что призывники испытывали большой патриотический восторг, нельзя.

В сентябре 1915 года в Астрахани прошли массовые беспорядки, устроенные мобилизованными, преимущественно жителями села. В ожидании отправки на фронт молодежь решила провести оставшиеся дни весело. По городу разошлись толпы, певшие песни и игравшие на гармонии. По ходу они интересовались у городовых, почему те собираются отсиживаться в тылу, а не идут на фронт.

На Банной улице[33] несколько десятков призывников решили разгромить дом терпимости, расположившийся в частном владении Бокова. Они преуспели, но полиция смогла остановить беспорядки и задержала несколько человек. Следующая вспышка насилия последовала на пристани, где призывник подрался с персом, торгующим виноградом. К персам имелось предубеждение, и толпа разнесла рынок. Дальше, разрастаясь поминутно, она перешла к немецким магазинам, принадлежавшим Шмидту, Рейнеке, Мейзеру и Фиту, торговавшим мукой, магазину платья Линде, магазину «Граммафон» на Никольской улице, магазину Зингера на Шоссейной улице[34], посудному магазину Шлейна и магазину платья Скопелетте. Порыв быстро охватил весь город. Громили магазины, независимо от национальности владельца. В беспорядках участвовали русские, татары и даже немцы. Пострадало кафе Шарлау, обувной магазин Фабрикантова, часовая лавка Шубова – всего 41 магазин на Пристани, ул. Никольской, Набережной Кутума, ул. Полицейской[35], ул. Б. Демидовской[36], ул. Московской[37], ул. Сапожниковской[38] и на Селенских Исадах. Погромы продолжались два дня. Было арестовано 126 человек, не считая десяти подростков[39].

Спустя полтора года события повторились.

27 января (9 февраля по новому стилю) 1917 года на Селениях толпа, состоявшая преимущественно из женщин, сбила замки со складов и захватила запасы муки. Мука быстро разошлась по населению. Полиция не решалась вмешиваться, поскольку толпа была весьма значительной.

Ни о каком спокойствии не было и речи. Население было наэлектризовано и крайне недовольно. При этом никакой политической агитации в Астрахани не велось.

Напротив, с началом войны политическая жизнь губернии замерла.

Партии Астраханской губернии

В социал-демократической среде доминировали меньшевики. Их лидерами были ссыльные Аствацатуров и Смирнов. Перед началом мировой войны они проявляли некоторую активность и даже выпускали газету «Астраханский край» ликвидаторской направленности. Вышло 19 номеров. Кроме того, на подпольном гектографе печатались листовки. Их тираж был невелик – 500–600 штук. Желатин и глицерин для гектографа активисты партии покупали в аптеках[40]. На V съезде РСДРП именно меньшевики представляли губернию. На выборах в Государственную думу астраханские социал-демократы вообще поддержали кадетов.

У меньшевиков все было хорошо, пока в город не сослали Сергея Шаумяна. Энергичный ленинец быстро сошелся с профсоюзным активистом Александром Трусовым и провел собрание партийных рабочих. Пришли рабочие с заводов Нобеля и Норен, селенских бондарных мастерских, трамвая, пароходства и портняжных мастерских. Собрание поддержало газету «Правда». Люди решили собирать деньги, чтобы выписывать ленинскую газету и распространять ее среди своих товарищей.

Меньшевики оказались вытеснены в чисто интеллигентскую среду – общество трезвости, Народный университет и союз потребителей.

С началом мирового конфликта социал-демократы уснули. Шаумяна выслали еще дальше. Трусов был арестован и отправлен в Самару. Меньшевики заняли ура-патриотические позиции и прекратили всякую оппозиционную работу. Столь же невыразительно обстояли дела у эсеров. Самым известным в их среде был Нифонт Долгополов. Долгополову был 61 год, он провел значительную часть жизни в ссылках, избирался депутатом I Госдумы. Врач по образованию, он не брал денег с бедных и даже сам покупал им лекарства. Это был известный человек. Долгополова знали Семашко, Горький, Короленко, Чехов. В Астрахани он оказался в результате очередной ссылки, но быстро заслужил уважение в местном обществе и даже был избран в городскую Думу.

Но листовок эсеры не выпускали, собраний не проводили и шли в фарватере тех же кадетов.

В целом политическая жизнь в городе замерла. Разве что руководитель местных монархистов Тиханович-Савицкий время от времени писал тайные жалобы, предлагая привлечь к ответственности того или иного начальника за недостаточное чувство верноподданности. Сразу после падения монархии, разобравшись с архивами МВД, журналисты начнут обнародовать эти письма. Одно из посланий, например, было отправлено 23 января 1917 года в адрес министра внутренних дел Протопопова и содержало предложение «привлечь по высшей мере наказания астраханского городского голову Кравченко и гласного Долгополова за оскорбление царицы»[41]. Губернатору Соколовскому такие эпистолярии не нравились. Он конфисковывал черносотенные газеты, организовал уголовное дело против ее редактора, запрещал шествия, а самого Тихоновича-Савицкого посадил на месяц в тюремный замок. В результате численность местного «Союза русского народа» сократилась с двух тысяч до ста человек.

Глава 2. Год первый: 1917-й

Мартовская революция в Астрахани

1 марта 1917 года Николай II стал гражданином Романовым. Гражданство в этот день обрели еще 180 миллионов человек. До Астрахани новости дошли через сутки, поскольку губернатор Соколовский попытался сохранить телеграмму об отречении втайне[42]. Его попытка не имела никакого результата. Информация все равно стала общеизвестной. За считанные часы все начальники надели красные банты. Красные банты надела и казачья верхушка.

Городская дума и Губернское земское собрание, представлявшие преимущественно состоятельные кадетские круги, собрались на срочное закрытое заседание. У здания образовалась толпа, требовавшая гласности.

Быстро организовавшиеся между собой эсеры и социал-демократы сформировали делегацию и пришли в Думу. Они потребовали создания коалиционного органа власти и своего представительства в нем. Их требование было выполнено, тем более что оно не противоречило интересам заседавших в местном самоуправлении торгово-промышленных кругов[43].

Меньшевик Аствацатуров и доктор Долгополов вышли к народу рассказать о результатах переговоров: решением собрания депутатов был избран Исполнительный комитет, которому и переходила власть. В Исполком вошли кадеты Ляхов и Шмарин, эсеры Чернобаев, Бук и Георгий Иванов, социал-демократ Аствацатуров, редактор либерального «Астраханского листка» Склабинский, а также Романов и Хагапаев. Врио губернатора они назначили казачьего атамана Ивана Бирюкова. Ничего не знавший об этом совещании настоящий губернатор Соколовский отсиживался дома в пяти минутах ходьбы от Думы. Вскоре к нему пришли.

Современник записал: «К шести вечера вся Московская улица и улица Полицейская у здания губернатора была занята сплошной массой народа, преимущественно молодежи. На балкон вышел губернатор Соколовский: – Господа, поздравляю вас с новой жизнью (крики „ура!“). У нас теперь новое правительство, назначенное избранниками народа! Я слуга нового правительства и буду исполнять то, что мне прикажут!»[44]

Спустя полтора часа взявший на себя управление гарнизоном бывший командир 156-го пехотного полка полковник Маркевич сообщил руководству Думы, что он арестовал Соколовского. Это мероприятие было поддержано, и губернатора отправили в тюрьму[45]. Туда же были отправлены полицмейстер Рабуш, начальник жандармерии Минкевич, председатель Астраханской народно-монархической партии Тиханович-Савицкий и три его ближайших сподвижника. Арестовали начальника сыскного отделения Легкодимова, весь сыск, участковых приставов, околоточных и городовых. Арестами руководил социал-демократ Аствацатуров, которому в помощь выделили солдат из полка.

Арестованные лица выражали крайнее удивление. Они всерьез рассчитывали на продолжение своей руководящей деятельности. «Это недоразумение, – пытался втолковать конвоирам губернатор, – я могу, в крайнем случае, принять присягу». «Дайте мне по шапке, – говорил начальник полиции, – но не арестовывайте меня. Ну, зачем я вам?»[46]

Вместо разогнанной полиции на патрулирование вышли солдаты местного гарнизона.

Впрочем, сидеть задержанным пришлось недолго. Аресты среди членов присутствия Войскового Казачьего правления вызвали некоторый протест среди казаков, что вынудило новые власти пойти на уступки[47]. Вначале освободили казачьих офицеров, затем чиновников. Хуже всех пришлось городовым – их принудительно отправили на фронт[48].

Исполком

Вернемся к губисполкому, избранному городской Думой в качестве нового органа власти. Он разместился в бывшем доме генерал-губернатора на углу Московской и Полицейской улиц[49]. К концу марта исполком разросся до 61 человека[50]. Свое представительство получили депутаты гордумы (11 человек), земства (еще девять), казаки (семеро), Советы (еще семеро) и т. д. Кадетов представляли Моисей Дайхес и Гулишамбаров, социал-демократов – инженер Федор Кругликов и присяжный поверенный Роман Аствацатуров, а эсеров – Николай Долгополов.

Разумеется, такой раздутый орган оказался недееспособен, и внутри него быстро оформилось руководящее ядро.

Председателем Губернского исполкома стал казак, выпускник Санкт-Петербургского университета и городской голова, 40-летний Николай Ляхов[51]. Он также возглавлял местных кадетов, что само по себе подчеркивало своеобычность Астрахани – в других губерниях казаки относились к кадетам отрицательно, считая их либералами и плохими патриотами. Заместителями Ляхова стали эсдек Аствацатуров и бундовец Айзенштадт[52].

Комендантом города стал тоже казак, командир 3-го казачьего полка полковник Иван Стрелков. В его подчинение переходили пехотные части, расквартированные в Астрахани, и в первую очередь 156-й пехотный полк. Командиром этого полка тоже был казак, войсковой старшина Алексеев.

Наконец, врио губернатора стал 60-летний войсковой атаман Иван Бирюков. Заместителями при нем были избраны владелец сетевязальной фабрики Александр Склянин и 70-летний народоволец Михаил Шебалин, отбывший долгие годы в Шлиссельбургской крепости, на каторге и в ссылках, а теперь работавший в волжской страховой фирме[53].

Спустя несколько дней Временное правительство переименовало старорежимные должности «губернаторов», после чего атаман Бирюков стал называться комиссаром.

Население быстро политизировалось.

По городу прокатилась волна массовых митингов в поддержку революции и нового республиканского правительства. Только на Форпосте в собрании участвовало более 1000 работников.

В большом зале городской Думы при массовом скоплении астраханцев происходили ежедневные народные митинги, на которых ораторы различных партийных организаций выступали с изложением взглядов на задачи, стоящие перед обществом. Кадеты, эсеры и социал-демократы сходились на лозунге выборов в Учредительное собрание, которое и должно было определиться о будущем пути страны.

В этих обстоятельствах цензовая городская Дума без всяких дополнительных выборов приняла решение кооптировать в свой состав двадцать социал-демократов, эсеров, кадетов, народных социалистов, представителей рабочих и солдат, а также казачества[54].

Без всякого промедления 2 марта социал-демократы и эсеры заявили о создании Совета рабочих депутатов. Понятно, что времени для проведения собраний на заводах у них не было, но в Совет вошли общепризнанные лидеры профсоюзов, а полномочия им были даны проведенными в течение нескольких дней собраниями на предприятиях. Была установлена и норма представительства: на каждые 20–50 человек по одному депутату, а на каждые сто – по два[55].

Председателем Совета рабочих стал социал-демократ Федор Кругликов, его заместителем – эсер Константин Бакрадзе, а секретарем – эсер Олег Михайлов[56].

Социал-демократ Кругликов отправился в гарнизон, предлагая солдатам присоединиться к Совету рабочих депутатов и направить туда своих представителей. Его товарищ по партии 60-летний Аствацатуров получил от губисполкома мандат на создание городской милиции. Милицию он решил формировать в основном из числа гимназистов[57].

Под гимназистами надо иметь в виду не школьников-подростков, а физически крепких юношей – выпускников старших классов. Гимнастические занятия и тренировки со штангой и турникетами посещало 60 детей в возрасте до 12 лет, а среди старшеклассников их было, очевидно, не меньше[58]. Этот юношеский гимнастический союз назывался «обществом Сокол».

Уже 4 марта по случаю революции «Сокол» организовал народные гуляния с играми, упражнениями и лекцией социал-демократа Сарабьянова[59].

Правда, примерным поведением юноши в синих и желтых фуражках не отличались. Обычным явлением в городе были массовые драки между гимназистами и реалистами, нередко с применением ножей[60].

Однако для формирования милиции гимназистов не хватало. Спустя три дня губисполком стал зачислять в милицию рабочих добровольцев, поручив возглавить ее социал-демократу Федору Кругликову[61]. Записаться могли все желающие. Приемный пункт был открыт в кинотеатре «Модерн»[62]. Если студенты патрулировали центр города, то рабочие – окраинные 3-й, 5-й и 6-й участки, то есть Селены, Бакалду и Эллинг[63]. Казачество тоже демократизировалось. Уже 4 марта на Войсковом круге они постановило исключить из своих рядов «генералов и офицеров, которые получили это звание, не будучи казаками по происхождению, одни из корыстных, а другие из тщеславных соображений». Персонально исключение затронуло экс-губернатора Соколовского и черносотенца Тихоновича-Савицкого[64].

10 марта на площади перед Покровской церковью состоялся революционный митинг. Ему предшествовала многотысячная демонстрация под красными флагами, начавшаяся от Кремля. Впереди шло казачество. За ним – эсеры и социал-демократы, а потом рабочие союзы, учителя и даже кадеты[65]. Гарнизон провел торжественное построение и парад. Возглавлявший парад полковник Маркевич получил от генерала Бирюкова саблю в серебряных ножнах. Городской голова Ляхов произнес проникновенную речь про свободу, а казачий полковник Соколов призвал на коленях почтить память павших борцов с царизмом[66].

Чиновники и офицеры эпохи монархии всерьез полагали, что будут и далее всем управлять, достаточно только сменить цвет флага.

Но очень скоро выяснилось, что встававшие перед обществом социальные проблемы не могут быть отброшены в сторону, а различные социальные группы имеют совершенно разное представление о том, что является общественным благом. 7 апреля состоялся Большой войсковой круг Астраханского войска. Круг определился по двум вопросам: воевать до победного конца, а второе, государственную, помещичью и церковную (!) землю разделить и отдать казакам. Так что в отношении экспроприации церковной собственности была занята вполне социалистическая позиция[67]. Также было высказано решение раз и навсегда отменить ношение и применение нагайки, которая стала символом участия казачества в карательных акциях против собственного народа[68].

По завершении круга прошло торжественное перезахоронение казаков А. Ежова и А. Сережникова, казненных годом ранее по приказу губернатора Соколовского. Казаки были виноваты в том, что отказались участвовать в разгоне голодного выступления астраханцев. На перезахоронение собралось несколько тысяч человек. Очевидец описывал: «шествие представляло собой трогательную картину, особенно когда над гробами был поднят малютка, сын одного из казненных казаков»[69].

Политическая палитра весны 1917 года

В отличие от других регионов, астраханские эсеры не гнались за численностью. Здесь нельзя было просто подать заявление в партию и считать себя ее членом. Требовалась рекомендация как минимум двух партийцев.

Эсеры хоть и медленно, но развивали активность. Лишь в середине апреля они выпустили первый номер своей газеты «Голоса революции».

2 мая состоялось общее собрание эсеров. Вместо стихийного оргкомитета теперь было избрано бюро. В него вошли девять человек, включая Чернобаева, Шебалина, Якиманского и Олега Михайлова.

Лидером организации стал 32-летний Дионисий Чернобаев. Уроженец Феодосии, во время обучения в Санкт-Петербургском университете он примкнул к студенческому движению и партии эсеров. В декабре 1905 года Чернобаев был арестован, помещен в знаменитые «Кресты», где провел полгода. Вышедши из тюрьмы, он уехал во Францию, затем вернулся в Россию и закончил обучение. В 1916 году Чернобаев был опять арестован за социалистическую агитацию и сослан в Астрахань[70].

Эсеры активно создавали организации в уездах. Было очевидно, что на предстоящих демократических выборах кадетам не стоит ожидать больших успехов, поэтому массы политически активных образованных людей потянулись к эсерам. Уравнительное распределение земли затрагивало интересы только помещиков и феодалов, а рабочий вопрос для социалистов-революционеров был периферийным. Поэтому конфликта интересов с буржуазией у них не было, а сама партия выглядела крайне перспективной за счет массовой поддержки села. Партия быстро набирала численность.

18 мая открылась 1-я губернская конференция ПСР. Она выразила поддержку Временному правительству, правда, не абсолютную – а лишь до той поры, пока центральные Советы сочтут возможным участвовать в этом правительстве. Конференция призвала к миру без аннексий и контрибуций, но осудила идею сепаратных переговоров и даже братаний на фронтах[71]. Особенно резок по отношению к немцам был доктор Долгополов, произнесший резко ксенофобскую речь, за которую эсерам стало стыдно и от которой они публично отмежевались[72].

Менее энергично продвигалось дело у социал-демократов. К середине весны их организация выросла примерно до 80 человек, из которых лишь 10–12 разделяли позицию большевиков, а остальные стояли существенно правее. 18 марта общее собрание эсдеков приняло резолюцию о мире, в которой недвусмысленно было сказано, что пока Вильгельм II находится у власти, никакого мира быть не может, «ибо мир, который был бы навязан правительством Вильгельма II, означал бы победу реакции»[73].

Эсдеки сосредоточились на работе в профсоюзах. Выдающимся представителем левого крыла партии был 30-летний Александр Трусов. Уроженец Борисоглебска (Тамбовская губерния), сын печника и прачки[74], Трусов еще в детстве потерял отца, рано начал работать и благодаря природному уму быстро нашел место конторщика в магазине. В 1904 году он вступает в партию, спустя год во время первой революции участвует в рабочей дружине, а после подавления восстания скрывается у сестры в Китае (Харбин). По возвращении в Россию его снова арестовывают и в 1909 году ссылают в Астрахань. Уже в мае 1912 года Трусов организовывает на Селенах забастовку бондарей[75].

После свержения царизма Александр Евдокимович становится одним из общепризнанных лидеров астраханских работников. Сотни астраханцев собираются, чтобы выслушать его мнение. Только лекция Трусова в театре «Зорька» на Форпосте собирает более 400 человек[76]. Трусов практически сразу становится лидером левого крыла партии, и 30 апреля объединенное собрание социал-демократов избирает его делегатом на Всероссийскую конференцию РСДРП (от правого крыла делегатом становится А. Иванов)[77].

Ближайшими товарищами Александра Трусова по рабочему движению и партии становятся металлист Федор Трофимов, пекарь Иван Лемисов и портной Павел Унгер.

Роль Федора Трофимова в астраханской истории недооценена, и о нем надо сказать отдельно. Трофимов родился в пензенском селе, работал с 11 лет вначале на местных кулаков, а затем подался на заработки в рыбную Астрахань. Здесь Трофимов поступил матросом на буксирное судно, освоил профессии слесаря и котельщика, успел пожить в Баку и во время первой русской революции вступил в социал-демократическую партию.

Если ленинцы сосредоточились на предприятиях, то меньшевики чувствовали себя лучше среди служащих. В начале апреля более шестисот работников городского хозяйства, включая чиновников и учителей, пришли на общее собрание, которое вел меньшевик Абдушели[78]. Поддерживали правое крыло и печатники, проголосовавшие в июне за избрание Абдушели и Сарабьянова на всероссийскую конференцию профсоюзов[79].

Социал-демократы также пытались расширить влияние среди гарнизона. 31 мая состоялось организационное собрание военной секции РСДРП, а в начале июня в ней состояли уже 35 солдат и прапорщиков. На собрания, организованные партией, приходили до двухсот военнослужащих[80].

1 мая (по новому стилю) эсдеки выпустили свою газету. Она называлась «Луч». Газета выходила за счет взносов с предприятий и прочих сборов. За первые полтора месяца, с 1 марта по 17 апреля, социал-демократы собрали 2127 рублей, в том числе 308 рублей партвзносов, 753 рубля от платных лекций, 60 рублей от профсоюза электростанции, 46 рублей от профсоюза строителей, 20 рублей от холодильного завода УНИОН и т. д. Жертвовали союз мелких торговцев, профсоюз ловцов, служащие. В порту общества «Кавказ и Меркурий» газету социал-демократов выписали 70 человек[81].

Это были довольно скромные суммы[82]. Однодневную выручку от продажи билетов пожертвовал симпатизировавший партии владелец кинотеатра «Вулкан»[83].

Конкуренцию на предприятиях эсдекам создавали эсеры. Среди рабочих станции Астрахань-II в партию вступили 50 человек, на станции Верхний Баскунчак – 98 человек, а профсоюз таскалей (грузчиков) пожертвовал на выпуск «Голоса революции» пятьсот рублей[84].

Впрочем, вражды между партиями не было, а сама социал-демократическая организация вплоть до середины лета была единой, без раскола на большевиков и меньшевиков. Неудивительно, что на выборах в городскую Думу был выдвинут единый социалистический список. Предложение о блоке было выдвинуто более активными эсерами[85].

Партии искали штабные помещения. Социал-демократы расположились в профсоюзе приказчиков в доме Агамова в Театральном переулке, а эсеры – в одном из кабинетов городской Думы. Чуть позже эсдеки переехали в помещение проектного бюро у Сапожниковского моста[86]. Еврейская рабочая партия «Бунд» собиралась в доме Иоффе на Армяно-Петропавловской улице[87], дом 113. В доме Догадиных на Большой Демидовской улице открывается клуб «Молодой Израиль».

Особо богаты на помещения оказались кадеты. В их распоряжении были Земская управа, Военно-Промышленный комитет на Никольской ул., а также зал «Общественного собрания» в доме Репина на углу Московской и Соборной улиц[88].

Советы

22 апреля прошла полноценная конференция по выбору руководства Советов. Исполнительный комитет был образован из 20 представителей от рабочей и 20 – от солдатской части общего собрания, а также из 8 представителей от двух социалистических партий, по 4 от каждой. Председателем Исполкома вновь был избран меньшевик Федор Кругликов[89]. Было найдено и помещение – бывшая квартира губернатора на углу Московской и Полицейской улиц.

30 апреля сразу в двух скверах – Александровском и Губернаторском – Советы провели митинги, призывая рабочих присоединяться к ним. 14 мая прошло сразу пять митингов. На каждый из них – в мореходное училище, на Эллинг, Криушу и т. д. – приходит от двухсот до четырехсот человек[90]. Выступали меньшевики Сарабьянов, Кругликов, Абдушели, Аствацатуров, Иванов, большевик Трусов, яркий представитель эсеров Константин Бакрадзе[91].

На предприятиях шел сбор средств в поддержку Советов и левых партий. Только в период с 3 по 17 марта в помощь Совету рабочих депутатов было собрано 1632 рубля[92].

В июне Советы поставили под контроль милицию. При их участии рассматривались дела на каждого милиционера на предмет его соответствия должности[93].

Советы создавались не только на предприятиях, но и в селах. 1 июня в актовом зале мужской гимназии открылся 1-й губернский Крестьянский съезд. Он проходил при полном доминировании эсеров. Съехалось 294 делегата из ближних и самых отдаленных сел. Были крестьяне, ловцы, казаки, калмыки и киргизы[94].

Съезд открыли старые народовольцы Михаил Шебалин и Нифонт Долгополов. Их приветствовали стоя. Далее слово взяли ведущие эсеровские специалисты – Олег Михайлов и Кузьма Терещенко.

Олег Михайлов озвучил программу партии, с восторгом принятую съехавшимися селянами. Он предложил:

– все земли, включая частновладельческие, передать в общее уравнительное пользование, оставив за государством только леса и недра;

– срочно сформировать земельные комитеты, которые бы инвентаризовали землю и стали ее распределять, исключая самозахват;

– реквизировать неиспользуемый сельхозинвентарь и раздать его нуждающимся;

– по случаю мобилизации русских, украинцев и татар на войну принудительно направить на сельхозработы военнопленных, калмыков и киргизов[95].

Земли у калмыцких и киргизских феодалов Михайлов, явно предполагая вооруженное сопротивление, предложил не изымать, а просто обложить латифундистов разорительными налогами.

С докладом по водному вопросу выступил 34-летний Кузьма Терещенко[96]. Уроженец Киева, он закончил университет, участвовал в первой русской революции и был сослан в Астрахань, где его интерес к ихтиологии оказался щедро вознагражден замечательной природой. Стремясь приблизиться к аудитории, Терещенко подчеркивал, что его отец был обычным крестьянином из-под Курска. Терещенко был человек фундаментально образованный и начал речь с описания захвата феодалами водных ресурсов в эпоху царизма. Предложений у него было три:

– отмена частной собственности на реки и взморье без всякого выкупа;

– передача этих ресурсов создаваемым ловецким артелям;

– регулирование прав ловцов и вопросов рыбодобычи местным астраханским законодательством.

Разумеется, съезд принял эту программу.

В целях демократии слово дали и большевикам. Выступивший от ленинцев прапорщик Рцхеладзе предложил передать всю землю в государственную собственность, а крестьянам эту землю арендовать у властей. Вполне естественно, что астраханские сельчане его не поддержали. Зачем нужна аренда, когда можно взять в собственность и пользоваться бесплатно[97].

Продовольственный кризис

В конце апреля в городе прошли продовольственные беспорядки. Как и в январе, население искало запасы хлеба, требуя от властей реквизировать муку у спекулянтов. Поводом для волнений послужили перебои с хлебом, вызванные усиленным спросом на пароходы и промыслы. Возбужденная толпа собралась возле Управы и не расходилась до вечера.

На следующий день массовые собрания повторились. На этот раз они сопровождались разгромом винных складов. Солдатские патрули, охранявшие запасы спиртного, присоединились к горожанам и перепились[98].

Вовсю раздавались призывы к аресту членов губисполкома во главе с Иваном Бирюковым, которые, очевидно, не пользовались авторитетом и доверием среди обычного населения. Бирюков был вынужден обратиться за помощью в Совет рабочих депутатов, который провел реквизиции, свезя найденную муку в крепость, а заодно успокоил страсти[99]. Около винных складов были выставлены вооруженные рабочие дружины.

После этого представители рабочего Совета были официально включены в продовольственную комиссию на паритетных началах. Совету также стали подотчетны частные хлебопекарни. Обо всех запасах муки, превышавших один мешок, владельцы были обязаны сообщать в губисполком, а перевозка муки запрещалась без письменного распоряжения от Исполкома. Все утаенное реквизировалось на общегородские нужды[100].

1 мая были введены хлебные карточки[101]. Нормы были довольно высокими – 3/4 фунта белого и 3/4 фунта черного хлеба, то есть 700 граммов хлеба на человека. Эсеровская пресса отмечала, что такой паек намного выше питерского и возмущаться им странно[102].

Сложности с продовольствием сохранялись и дальше, и методы их преодоления были прежними. В июле были установлены твердые цены на рыбу, включая бросовую сельдь[103]. В середине июля Продовольственный комитет сформировал торгово-контрольную комиссию, которой поручалось осуществлять реквизицию продовольственных товаров, выплачивая торговцам компенсацию по твердым правительственным ценам[104].

Нельзя сказать, что реквизиции были не обоснованны. На пристани общества «Волга», например, в заводской лавке было обнаружено несколько центнеров сгнивших продуктов – солонины, мяса, белых грибов, сливочного масла. Заведующий лавки Постнов, нагло ухмыляясь, заявил: «это дело наше, а вам до этого нет дела, за товар платит контора, а не вы»[105].

Для голодных людей такие ответы звучали как хамское издевательство.

Отставка Ивана Бирюкова

Продовольственный кризис и массовые выступления в конце апреля привели к изменениям во власти в крае.

7 мая, сославшись на плохое самочувствие, подал в отставку губернский комиссар Иван Бирюков. Трудно судить, насколько объяснение ухода было искренним, поскольку должность атамана Астраханского казачьего войска Иван Алексеевич оставлять не стал.

Вместо Бирюкова новым губернским комиссаром стал редактор «Астраханского листка» Склабинский, имевший репутацию человека либеральных взглядов[106].

Солдатские беспорядки в Астрахани

Как и бывает в дни великих перемен, царил заметный хаос. Еще в начале марта из тюрьмы сбежало 300 заключенных, впрочем, примерно 110 из них удалось быстро поймать[107]. В основном это были солдаты, арестованные за разные мелкие проступки, и их все равно вскоре отпустили. На их место в камеры решением председателя губисполкома Бирюкова были отправлены городовые и жандармы, которых было решено принудительно отправить на фронт[108].

Но если ликвидация жандармерии была вполне логична в рамках слома царской системы политического сыска, то уничтожение полиции открывало широкие возможности для уголовного элемента.

В городе возросло число убийств и ограблений, причем часть налетов камуфлировалась под «реквизиции». Изъятое таким образом имущество просто распределялось между бандитами.

18 мая, например, вспыхнула перестрелка в «Луна-парке», устроенная беглым каторжником. В ту же ночь вооруженные грабители напали на баржу с углем: хозяин отбился револьвером, причем в буквальном смысле слова, так как барабан заело и стрелять в нападавших он не мог[109]. В семи верстах от Цветного убили с целью ограбления целиком две киргизские семьи – девять человек. Кибитки были буквально залиты кровью[110].

Часть преступного элемента поставлял гарнизон. Азартные игры в казармах и в притонах процветали, хотя Совет солдатских депутатов пытался запретить их еще 11 марта. Командир части полковник Алексеев особым авторитетом не пользовался. К лету ситуация окончательно вышла из-под контроля. Помимо солдат, в городе ходили сотни дезертиров. В последних числах мая в ходе облавы было задержано свыше 3000 человек, одетых в шинели и не имевших документов[111]. Из них 400 оказались дезертирами[112].

10 июня в притоне, организованном одним из персов, в ходе карточной игры поссорились два солдата, ранее уже сидевших за уголовные преступления. Один из них тяжело ранил товарища и, чтобы избежать наказания, обвинил в случившемся хозяина заведения. Собравшиеся солдаты стали нападать на всех встречавшихся им на пути персов. Ценой напряжения усилий власти смогли остановить погром, но его результатом стала гибель одного иранца и ранение еще нескольких. Был ранен и солдат, пытавшийся призвать к разуму своих сослуживцев[113].

Столкновение с персами было всего лишь преддверием куда более масштабных событий, развернувшихся буквально спустя неделю. Военное министерство издало приказ о призыве из запаса 40-летних призывников. На фронт идти, естественно, никто не хотел, поскольку коммерческий характер мировой бойни не оспаривался даже официальной прессой. Поставщики наживались на военных заказах, и погибать за их обогащение желающих не было. Вопрос был не в том, произойдут ли протесты, а в том, кто их возглавит.

В условиях слабости астраханских левых такой человек обнаружился в самой солдатской среде. Им стал вольноопределяющийся Андрей Шварцкопф. Сын немецкого колониста из Самары, Шварцкопф служил писарем и оказался в Астрахани по болезни. Здесь он стал рассказывать, что является Георгиевским кавалером, умолчав о своем уголовном самарском прошлом. Прошлое, впрочем, дало о себе знать, и Шварцкопф вскоре оказался уличен в воровстве товаров из магазинов. Это не смутило ни его, ни банду, которую он собрал вокруг себя. Шварцкопф открыто выступил против Совета солдатских депутатов, организовав избиения активистов Совета и публично призывая к их аресту.

Требование было простым и удобным для гарнизона: вместо солдат 156-го полка отправить на фронт рабочих оборонных предприятий.

Это входило в явное противоречие с интересами астраханских Советов, и Шварцкопфа арестовали.

После этого 18 июня в 21.00 под окнами Губисполкома и Совета рабочих депутатов появилась вооруженная толпа, требовавшая освобождения своего лидера.

Подполковника Алексеева, вышедшего уговаривать собравшихся, толпа схватила, потащила, начала избивать, сорвала погоны. Подполковник был освобожден из рук толпы усилиями общественных представителей, то есть, проще говоря, советских активистов.

Губисполком вызвал на выручку войска. Солдатская толпа тоже получила поддержку в виде пехотной роты, которая открыла по зданию Губисполкома огонь из винтовок и револьверов. Стрельба велась четверть часа, и только по счастливой случайности никто не пострадал. Численность вооруженной толпы выросла до 2000 человек[114]. Шварцкопфа пришлось выпустить. Оказавшись в четыре утра на свободе, он назначил на утро «народный суд» над председателем Совета рабочих и солдатских депутатов Кругликовым. Понятно, что такой «народный суд» означал просто беззаконную расправу, и председателю Совета пришлось скрыться[115].

Сам Совет вместе с губисполкомом переехал в здание Офицерского собрания на Большие Исады[116].

Толпы солдат с винтовками стали ходить по промышленным предприятиям, снимая рабочих, ища тех, кто имеет отсрочку от призыва.

Спустя десять дней, лучше подготовившись, власти вновь арестовали Шварцкопфа. 1 июля двухтысячная толпа сорокалетних мобилизованных, устроив митинг в помещении Офицерского собрания, потребовала освобождения Шварцкопфа. Разъяснения и увещания не помогали. Члены комитета безопасности были толпою арестованы. Случайно оказавшийся на митинге товарищ Шварцкопфа, одноратник, разоблачил его. Вместе с ним сорокалетние призывники отправились в тюрьму для очной ставки обличителя со Шварцкопфом. Шварцкопф был уличен как мошенник и провокатор. Ночью три роты окружили сборище сорокалетних и всех проверили. Пятерых наиболее опытных подстрекателей задержали, в том числе двоих бывших полицейских. Массовых эксцессов более не происходило. 2 июля запасники утром пытались снова собрать большой митинг, но уже без всякого успеха.

5 июля состоялся митинг диаметрально противоположной направленности. Толпа сорокалетних солдат, отпущенных на полевые работы, пришла к зданию губернского продовольственного комитета, протестуя, что работы не организованы. К ним вышел левый эсер Перфильев, сам служивший в астраханском гарнизоне прапорщиком, и сумел успокоить собравшихся, пообещав, что все меры быстро будут приняты[117].

Однако проблемы с дисциплиной в 156-м полку сохранялись. Солдаты врывались в продуктовые лавки и забирали товар не только у продавцов, но и у покупателей[118]. В середине августа солдаты, лечившиеся от венерических заболеваний, открыли полковые запасы спирта, после чего у склада выстроилась вначале очередь из их сослуживцев, а затем и обычных обывателей. «Когда пишутся эти строки, – отмечала большевистская газета “Астраханский рабочий”, – по городу идет беспорядочная стрельба. Это пьяные солдаты стреляют или солдаты охраны склада отстреливаются. Как будто фронт с Риги перешел на Астрахань. Есть убитые и раненые»[119].

Еще одной уголовной точкой стала «Исправительная колония для малолетних», которая, по отчету комиссии губисполкома, стала «источником злоупотреблений, жестокостей и самого разнузданного разврата».

Волнения в уездах

Если на юге губернии земельный вопрос стоял не так остро, то в Царевском уезде крестьяне долгие десятилетия ждали возможности передела земли. Помещичьи, церковные и казачьи земли давно привлекали их внимание.

Уже в первых числах марта начался захват земельных латифундий и их демократичный передел на сельских сходах. Бирюков направлял в неспокойные села воинские команды, а заодно ввел двести военных в город Царев.

Эти меры не помогали. Хуже того, 31 марта во время пьяного погрома в Николаевской слободе толпа солдат и местных жителей линчевала бывшего командира 243-го полка полковника Витьковского и бывшего станового пристава Попова. Ранее Витьковский был отстранен от руководства 234-м сп, но неожиданно вернулся в часть. Это вызвало волнения. Толпа повела его в тюрьму. По дороге полковника сильно избили, но этого оказалось недостаточно, и ему проломили голову камнем. После этого солдаты и слободчане стали искать новые жертвы. Вспомнили о находившемся под арестом приставе Попове. Николаевцы решили, что его надо перевести в более охраняемое помещение. Очевидец описывал: «пристава привязали за ноги веревками и потащили через базарную площадь. По дороге его били сапогами по голове». Был избит и бывший полицейский Помазин, толпа искала прапорщика Рыжкова и старшего полкового врача Ицкевича. Хотели расправиться даже с активом Исполкома[120].

От полученных травм через девять дней Витьковский и Попов скончались. Виновные не были наказаны, поскольку местный Исполком счел это нецелесообразным, видимо, опасаясь новых волнений[121].

В селе Кресты Черноярского уезда прибывшие на побывку солдаты при активной поддержке населения арестовали старшину, отобрав у него деньги и печать[122].

30 апреля в городе Енотаевск солдаты разгромили магазин Шейкина и арестовали начальника тюрьмы[123].

В Красном Яру было спокойнее, однако на массовом митинге было решено провести незамедлительные прямые и всеобщие выборы в городскую управу, без имущественных и гендерных ограничений. Бирюков отправил туда 25 солдат[124].

В дельтовых селах обнаружились свои проблемы. Как известно, киргизов в армию не брали, но вместо этого их мобилизовывали на работы в частные фирмы. Соответственно, если солдаты бежали с фронта, то киргизы бежали с принудительных работ. По этой причине, например, уже в апреле фирма Агабабова, владевшая Чуркинским промыслом, осталась без работников. Губисполком направил на Чурку отряд из 12 солдат, который, понятно, ничего сделать не мог[125].

В Калмыцкую степь (Элиста, Троицкое и др.) возвращались с фронта русские и украинские солдаты, которые устанавливали свою власть. Они проводили самочинные реквизиции, арестовывая сопротивляющихся чиновников. Губисполком направил туда еще одну делегацию, включив в ее состав офицера, представителя рабочего и солдатского Советов[126].

В свою очередь, калмыки пытались сформировать собственную власть, проведя в конце марта съезд и избрав Исполком. Его председателем стал Борис Криштафович, ранее занимавший должность заведующего калмыцким народом. В Исполком вошли юристы Очиров и Баянов, зайсанг Шанходов и князь Тундутов. В большинстве своем они представляли консервативное крыло, в меньшинстве – либеральное. В Ханской ставке расположилась небольшая команда из 20 солдат во главе с прапорщиком. К ней стали примыкать «пришлые солдаты», и вскоре военные сформировали Совет солдатских депутатов, который арестовал местного священника и трех агентов по заготовке мяса. Военная диктатура держалась до 21 апреля, пока киргизы не провели съезд и не установили собственную администрацию[127].

В период с 20 марта по 20 апреля было зарегистрировано три случая захвата солдатами поездов на Астраханской и Баскунчакской линиях железных дорог. В Верхнем Баскунчаке пятьдесят солдат силой заставили бригаду почтового поезда отправить их во Владимировку. Документов у солдат, понятно, не было[128].

В селе Болхуны два солдата подстрекали толпу производить аресты. В селе Приютном солдаты заперли церковь и арестовали причт. В селе Троицком солдаты, участвуя на митинге, объявили казенную земельную дачу общественной собственностью[129].

В Сасыколи население арестовало председателя потребительского общества Булгакова и счетовода Вавилкина, обвинив их в симпатиях к старому строю. Задержанных закрыли в бане и выпустили только через неделю[130].

Крестьяне села Чапурников Черноярского уезда постановили разделить землю князя Тундутова и самовольно приступили к распашке и выпасу скота на его земле.

В том же уезде крестьяне сел Поды, Вязовки и Ступино захватили принадлежащие помещикам сенокосные угодия.

В Кайсацкой не только отняли землю, но и арестовали землевладельца Якова Бондаренко[131].

В селе Чаган общество реквизировало 2111 пудов муки (35 тонн) у граждан Алексеева и Яицкого, при этом сильно их помяв и отправив под арест. Муку селяне перевезли в кооперативную лавку, поручив продавать по твердым ценам[132]. Казаки тоже не стояли в стороне. Станичники Копановки всем обществом вышли вырубать лес на острове Буковский, арендуемом О. И. Блохиной, причем вырубленным лесом оказались завалены не только дворы и хутора Копановки, но и займище[133]. А в Александровской, решив расширить суженные садами прогоны для скота, казаки «уничтожили часть садов и предали огню садовые изгороди и лежавшее около них сено»[134].

Самосуды

Население, обученное на собственной шкуре за период царизма практике внесудебных расправ, теперь активно применяло приобретенный опыт.

В Астраханской губернии масштаб самосудов был значительно меньше, чем в центральных губерниях, вкусивших крепостничество, но милиция в своих сводках регулярно сообщала о стихийных расправах. Их объектами обычно становились пойманные за руку уголовники.

В последних числах июня на лесной пристани Назарова в 10 верстах от Астрахани жители заметили неизвестного, прятавшегося под плотом. Была вызвана милиция, однако к моменту ее прибытия собралась большая толпа, которая убила странного человека, признав его за злоумышленника[135]. 18 июля на пристани Фадеева в Астрахани толпа поймала вора. Его избивали, пока тот не умер, после чего сбросили труп в реку[136].

2 сентября в Никольском Енотаевского уезда были арестованы семь одетых в солдатские шинели мужчин и с ними одна женщина, Ольга Чистякова, 22 лет. В них признали банду, зверски убившую семью священника в Букетовке, а также ограбившую семьи в Соленом Займище и других селах. Наутро 3 сентября милиция попробовала перевезти задержанных рекой в Енотаевск. «Следовавшая за конвоем толпа потребовала выдачи. Арестованных по одному вытаскивали из трюма баркаса, избивали и сбрасывали в воду, где их добивали уже с лодки. Сброшенная с лодки соучастника грабежа Ольга Чистякова долгое время через пробочные предохранители держалась на воде, и погрузилась лишь после того, как к ней привязали камни. Место воды, где происходил самосуд, приняло розовый цвет, а у плававших трупов совершенно красный»[137].

14 сентября в Тундутово свыше ста селян учинили расправу над обвиненными в краже калмыками[138].

В этих же числах в Карагалях за кражу ковра из мечети был утоплен некто Мухамед Уланов. Его связали, привязали к ногам камни, вывезли на середину реки и бросили в самом глубоком месте[139].

17 октября в городе Черный Яр прямо на пристани толпа избила четырех солдат, похитивших у пассажира 6000 рублей. Потерпевшие, впрочем, выжили[140].

Селяне и церковь

Падение 300-летней династии Романовых открыло шлюзы общественного мнения.

Одним из объектов народной неприязни стала церковь. В этом была своя логика. В конфликтах между народом и властью РПЦ всегда вставала на сторону власти, получая взамен бюджетное финансирование, земли и имущество. РПЦ объясняла, почему нельзя требовать повышения зарплаты, земельной реформы и всеобщего образования. Она призывала умирать на фронте, сама пользуясь льготами от призыва. На свечном заводе при епархии применялся 15-часовой рабочий день. Несогласных увольняли[141].

Понятно, что священники были разными, но позиция церковного начальства целиком совпадала с мнением Николая II.

Теперь, после свержения царя, пришло время обратной реакции.

В начале марта в Никольском Енотаевского уезда священник Третьяков и дьякон Ширшаев отказались служить панихиду по погибшим борцам за свободу, после чего сельчане потребовали их немедленно отстранить от службы[142].

Жители Тузуклея ознакомились с доносом проповедовавшего им про милосердие священника Александра Скрижалина, который в период царизма сообщил властям о «бунтовщических речах» отца Льва Благодарова и студента Панкова. Благодарова, скорее всего, лишили сана, а студента арестовали на четыре месяца и потом отправили в ссылку. После революции списки провокаторов и доносчиков были опубликованы со всеми подробностями, и тузуклейцы, естественно, потребовали удалить от них Скрижалина[143].

Население Чагана потребовало убрать священника Буслаева как грубияна. «Злоба народа растет, ожидать хорошего невозможно», – доносила управа в Астрахань. Буслаева убрали[144].

В Кочковатке прихожане обвинили священника Тихона Илларионова в незаконном поступке против должности. Духовная консистория расследовала дело и согласилась с приходом. Илларионов был отозван[145].

В селе Пролейка Царевского уезда сотни людей вышли на сход, потребовав незамедлительного удаления из прихода Михаила Черняева. Селяне даже назвали фамилию нового священника – отца Николая Долгова из соседнего села, как человека с доброй репутацией[146].

В начале апреля в Приютном Черноярского уезда отец Виталий Генерозов был арестован, а церковь заперта (Генерозова спустя три недели освободили уездные власти). В Капустином Яру местный исполком решил арестовать священника местной церкви Михаила Рождественского, который успел бежать[147].

Еще один священник – Ильин – при схожих обстоятельствах бежал из села Солодушкино Черноярского уезда[148]. Удивительный конфликт возник в Ханской Ставке, где русская община была относительно невелика и состояла преимущественно из чиновников, офицеров, торговцев и других колонистов. Эти небедные по местным меркам люди были настолько недовольны «нетактичным поведением отца Сенилова», что комиссар Временного правительства вполне серьезно заявил Консистории, что та может остаться без священника. В итоге Сенилова перевели в приморское село Цветное[149].

Целые села выходили на улицы, требуя ухода дискредитировавших себя духовных отцов. Никаких большевиков и других социалистов в этих селах не было. Это было стихийное народное выступление, которое заставляет задуматься не об «обманутом народе», а об уровне доверия, которое в упомянутых селах имели назначенные из губернского центра священнослужители.

Возникали и земельные споры между прихожанами и их духовными наставниками. В поселке Болдинский[150] восемьсот человек вышли на сход, постановив отменить церковное землевладение. Территория поселка считалась собственностью Покрово-Болдинского монастыря, и астраханцы поколение за поколением платили монахам арендную плату. Никакого благоустройства вокруг своих землянок и деревянных хибар они, разумеется, не видели. Церковь пожаловалась на прихожан губернатору, но что тот мог сделать? Отправить, как в прежние времена, казаков с нагайками[151]?

Рабочее движение

Уже в конце апреля в крае действовало 13 профсоюзов. Наиболее организованным был профсоюз приказчиков, созданный еще в 1906 году. В его помещении в Театральном переулке и провел первое собрание Совет рабочих депутатов. Председателем профсоюза был меньшевик А. Иванов.

Настоящий дом профсоюзов возник в доме Мусиной на 2-й Бакалдинской улице. Здесь расположились металлисты, пекари, маляры, портные и сапожники. Еще три союза – печатников, каменщиков и чернорабочих – заняли дом Федорова на Больших Исадах. Кроме того, действовали организации судовых работников, деревоотделочников и ловцов[152]. Основными задачами рабочего движения были введение 8-часового рабочего дня и повышение зарплаты. Последнее зачастую представляло собой просто требование ее индексации ввиду роста цен.

Май ознаменовался подъемом рабочего движения.

Союз транспортных рабочих потребовал 8-часового рабочего дня, двойной оплаты сверхурочных, повышения зарплаты на 20–50 % в зависимости от имеющегося заработка, права на отпуск, права на пособие по инвалидности, трехмесячного выходного пособия при увольнении, а также гарантий заработка и сохранения рабочих мест в случае забастовки[153].

Хорошее представление о рабочей борьбе может дать проведенная в начале мая забастовка на мельнице Захара Арамова. Работники трудились 12 часов, в две смены и без оплаты сверхурочных. Требований коллектива об изменении условий труда Арамов не признал, ограничившись обещанием поднять зарплату на 8–15 %. Лишь вмешательство Совета рабочих депутатов помогло ввести 8-часовой рабочий день и трехсменный рабочий график. Но доплаты за ночные смены по-прежнему не было[154].

6 мая в реальном училище состоялось общее собрание союза низших служащих правительственных, общественных учреждений, учебных и частных заведений, присяжных счетчиков, курьеров, сторожей, дворников и ночных караульщиков. На собрании присутствовало 172 человека. Они потребовали тройного повышения зарплаты. Требование было адресовано не только к властям и частным фирмам, но и к настоятелям церквей[155].

Работники болдинских промыслов поставили вопрос о повышении на 50 % зарплаты, угрожая в противном случае забастовкой[156].

Профсоюзная работа развернулась даже среди персидских грузчиков. С этой целью Совет рабочих депутатов произвел поиски активистов, знающих фарси, и предложил персам вступать в рабочие организации[157].

На заводе братьев Нобель работники выставили 18 требований к начальству, включая повышение зарплаты, введение премии за выслугу лет, оплату больничных и т. п. Примирительная комиссия, возглавленная меньшевиком Федором Кругликовым, поддержала большую часть требований работников. Серьезные разногласия возникли только в вопросе об участии коллектива в распределении прибыли[158].

Еще одна примирительная комиссия обязала оплатить время вынужденного простоя работников, трудившихся в бондарных мастерских Лунина[159].

17 мая произошел выход движения на качественно новый уровень. Представители 16 профсоюзов провели конференцию и создали Союз союзов, то есть единое объединение.

Явились делегаты 16 профессиональных союзов. Председателем Союза единогласно избрали меньшевика Владимира Сарабьянова. На должность товарища председателя баллотировались большевик Трусов, получивший 11 голосов, и эсер Долгополов, получивший 8 голосов. Избрали Трусова. Долгополову досталась должность казначея[160].

Совет постановил явочным порядком ввести в Астраханском крае восьмичасовой рабочий день и двойную оплату сверхурочных работ[161]. Понятно, что это решение работодатели не хотели выполнять.

В июле бастовали работники лесопильных заводов, потребовав оплаты праздничных дней и добившись в этом успеха[162]. В те же дни официанты «Луна-парка» потребовали заменить чаевые на повышение зарплаты на 15 %, а печатники поставили вопрос о переходе со сдельной оплаты труда на твердый тариф[163].

Пекари, руководимые большевиком Лемисовым, потребовали повышения зарплаты до 250 руб. и восьмичасового рабочего дня.

Металлистам, которых возглавил ленинец Федор Трофимов, не надо было бастовать. Они просто провели массовое собрание – шестьсот человек – в Думском зале. Этого оказалось достаточно, чтобы работодатели повысили зарплату[164].

Крестьяне, казачество и горожане: разные дороги

Летом ситуация продолжала обостряться, и причина тому была явно не в политиках, а в объективно разных целях у больших социальных групп. В царской России эти противоречия загонялись вглубь, но подобная практика лишь усложняла ситуацию, поскольку проблемы по мере уклонения от их решения необыкновенно размножились.

Выше отмечалось, что казачество хотело отобрать земли у помещиков и церкви. Но казаки были не единственными сельскими акторами.

4–12 июня 1917 года в Астрахани прошел 1-й губернский Крестьянский съезд. По земельному вопросу было принято единогласное решение – обеспечить «полное уравнение». Это означало не что иное, как принудительное изъятие земли у казачьей верхушки и перераспределение ее среди крестьян. Съезд прошел под эсеровскими флагами. Председателем исполкома Совета крестьянских депутатов стал эсер Кузьма Терещенко, а его заместителем – тоже эсер Олег Михайлов. Большевики (прапорщик Рцхеладзе) тоже получили на съезде слово, призвав конфисковать всю землю в пользу государства, а для крестьян установить арендную плату за землю. Эти лозунги не встретили среди делегатов особого одобрения[165].

Проблемы у эсеров были не с большевиками, а с самими селянами. Крестьяне упорно не хотели расширять производство и платить налоги, что вызывало у их политических вождей оторопь.

«До войны и во время войны до 1917 года зерна и муки было сколько угодно на базарах, – писал “Голос революции”, – теперь же их нет совсем. В селах есть много людей, которые или совсем не сеяли в этом году, или вовсе не занимаются хлебопашеством»[166].

В Астрахани назревал хлебный кризис. Было очевидно, что продовольствия не хватит, между тем как хлеб в губернии был. Вернувшиеся из Царевского уезда экспедиторы сообщили, что тамошние крестьяне готовы продать городу хлеб при повышении закупочных цен на 4,5 рубля, то есть примерно на 25 %. Партия социалистов-революционеров выступила резко против. В конце августа Кузьма Терещенко заявил на общем партийном собрании: «нам надо 5 млн пудов хлеба. Твердые цены непоколебимы. Все средства морального воздействия истощены. Остается только одно средство – принуждение.

И оно должно быть проведено немедленно»[167].

Не пройдет и полугода, как публичная позиция правых эсеров качнется в другую сторону, как у ваньки-встаньки. Потеряв зимой 1917/1918 года власть, партия будет призывать к свободным ценам на хлеб, вольной торговле и осуждать реквизиции.

Между тем 14 июня казаки провели вторую сессию Войскового круга. Он явно оппонировал эсеровскому съезду крестьян. Войсковой круг подчеркнул, что получил свою землю «не от русского народа или русского правительства», а завоевал ее сам. В этом, безусловно, содержалась определенная истина, хотя и большинство крестьян в Астраханской губернии были свободными, а не крепостными, и землю занимали сами. Интересы зажиточной части казачества вступили в противоречие и с интересами городских работников. Круг был очень недоволен тем, что в местах проживания казаков кто-то получает равные с ними права. Примером тому стал эпизод с ликвидацией станичного правления станицы Атаманской и созданием единого исполкома Форпоста (ранее рабочий Форпост, где доля казаков не превышала половины, управлялся станичным правлением)[168].

Еще 24 июля Войсковое правление, недовольное позицией Советов по земельному вопросу, решило отозвать казачьих представителей из Совета рабочих и солдатских депутатов. В Совете в это время было два казака – Зверев и Забурунов, которые выходить оттуда не собирались.

Зверев и Забурунов были настроены просоциалистически. Они заявили, что «вся эта история с отзывом состряпана под сурдинку бюрократическим элементом, засевшим под крышей Войскового правления, и история с отзывом не пройдет даром тем, кто ее состряпал». «Постановление об отозвании не только держалось Правлением в секрете, и простое казачество не только не участвовало в том совещании, но ничего и не знало об этом постановлении», – указали смелые казаки, потребовав проведения общего схода[169].

4 августа во дворе Белых казарм за Красным мостом прошел казачий сход, длившийся целых четыре часа. Его участники рассказывали, что требования работников о росте зарплаты представляют неимоверную наглость, и поддержали позицию Бирюкова о выводе представителей казаков из Совета[170]. Очевидно, что на мероприятии собрались представители богатой части казацкого сословия, поскольку 90 % казаков наемных работников не имели вообще, а некоторые и сами были вынуждены батрачить, то есть у рядовых казаков борьба рабочих Астрахани за лучшие условия жизни вряд ли могла вызвать порицание.

Но митинг казаков, возмущенных тем, что работающие на них люди хотят жить лучше, померк перед массовыми выступлениями на почве продовольственного кризиса. Первыми ввиду уменьшения хлебных пайков и нехватки кормов для скота забастовали ломовые и легковые извозчики. Практически сразу к ним присоединились портовые грузчики, конопатчики и деревообработчики. Бастующие транспортники силой заблокировали движение городского трамвая. В скверах и на улицах образовались митинги, причем толпы были крайне возбуждены, отмечались попытки к разгрому лавок на базаре. Толпа порывалась к захвату помещений губернской продовольственной управы с целью расправы над членами управы, причем был избит член Совета солдатских и рабочих депутатов Поляков, пытавшийся уговорить толпу разойтись.

Самым главным, впрочем, было даже не это. Власти оказались не способны справиться с ситуацией, и 8 августа губернский комиссар в целях восстановления порядка передал всю полноту власти Совету военной секции Совета солдатских и рабочих депутатов[171]!

У Кремля собрался большой стихийный митинг. «С разъяснениями продовольственного вопроса выступил оратор, убеждавший массу быть спокойнее и не обвинять Продовольственный комитет, который делает все возможное.

Масса единодушно награждает оратора криками «долой!», «буржуй!» и руганью. Оратор, не смущаясь и не пасуя перед толпой, продолжает успокаивать и говорить свое»[172]. Этим оратором был лидер Совета рабочих и солдатских депутатов Константин Бакрадзе. Когда его узнали, возмущение собравшихся стихло. Советы пользовались уважением и доверием. Бакрадзе подкреплял слова делами и ввел военное патрулирование города. Первой была разблокирована работа трамвая. Через сутки выступления стали стихать.

Вскоре волнения сохранились только на Форпосте, где власти прибегли к арбитражу и работники добились некоторого повышения зарплаты.

23 августа забастовали рабочие кожевенных предприятий, требуя повышения зарплаты на 30–40 %, а 8 сентября – фармацевты[173].

Выборы в городскую Думу и Совет РСД

15 апреля Временное правительство приняло решение провести досрочные выборы в городские Думы.

В июне 1917 года состоялись выборы в астраханскую городскую Думу.

Эсеры, социал-демократы и Совет рабочих и солдатских депутатов выдвинули единый список. Ведущую роль играли социалисты-революционеры, что отразилось при формировании списка. Первую тройку составляли Олег Михайлов (ср), Дионисий Чернобаев (с-р) и Федор Кругликов (с-д). Среди известных людей стоит упомянуть Бакрадзе (с-р, № 7), Шабалина (с-р, № 8), Сарабьянова (с-д, № 9), Абдушели (с-д, № 12), Рафеса (№ 18, с-д), Трусова (№ 24, с-д ленинец), Аствацатурова (№ 30, с-д), Терещенко (с-р, № 32), Хигера (№ 60, с-д ленинец), Непряхина (№ 61, с-д), Парфенова-Перфильева (№ 94, с-р)[174].

Основными соперниками социалистов стали кадеты.

В выборах приняли участие 40 920 астраханцев, явка составила 52 %. Напомним, что во времена царизма местную власть выбирало всего 400–500 человек.

Выборы закончились триумфальной победой объединенных социалистов. Они получили 68 % голосов и 72 мандата. Еще двух депутатов провели шедшие отдельно трудовики, и столько же – в общем и целом социалистически настроенные еврейские организации. Второе место с 14 % голосов и 15 мандатами занял мусульманский список, в котором также были представлены левые. Кадеты потерпели сокрушительное поражение, заручившись всего 13 % бюллетеней и 14 мандатами. По два места получили еврейский и общественный списки. За казаков голосовало всего 216 человек, что, впрочем, при абсолютно пропорциональной системе дало им одного депутата[175]. Председателем городской Думы стал меньшевик Кругликов. Меньшевик Аствацатуров возглавил губисполком, что означало в определенной степени переход власти в губернии от казачьих генералов к социалистам.

Но социалисты в основном прошли умеренные. Левое крыло только набирало обороты. Ни среди социал-демократов, ни среди эсеров не было еще и следа размежевания. Но жизнь выдвигала на первые роли людей с более левыми взглядами.

И если при выборах в Думу их оказалось немного, то в Советах происходили динамичные перемены.

В конце мая объединенный Совет рабочих и солдатских депутатов (СРСД) направил на I Всероссийский съезд Советов в Москву двух делегатов. Оба они были эсерами, но стоявшими на левых, интернациональных позициях, близких к ленинцам. Ими стали Константин Бакрадзе и Александр Парфенов-Перфильев[176], причем Парфенов-Перфильев был избран членом ЦИК.

А 17 июля в Совете рабочих депутатов произошло принципиально важное изменение. Предыдущий председатель Совета меньшевик Кругликов показал свое несоответствие должности во время шварцкопфовских погромов, и встал вопрос о его замене. Была назначена конференция.

На пост председателя Совета выдвинулись левый эсер Константин Бакрадзе, лидер местных эсеров Дмитрий Чернобаева и большевик Рцхеладзе. Победил Бакрадзе, получив 106 голосов из 162.

53-летний Константин Бакрадзе был легендарной личностью. Он родился в Тбилиси в семье дворянина, надворного советника. Работал учителем Тифлисской гимназии, женился на русской. Во время первой русской революции Константин Иванович и две его сестры – Александра и Елена – вступили в партию социалистов-революционеров. Более того, они вошли в руководство Военного союза партии эсеров на Кавказе. В 1907 году их арестовали. Елена смогла бежать, а Александру приговорили к шести годам каторги в Нерченске.

Сам Константин Иванович был заключен на несколько месяцев в тюрьму, а в августе 1907 года выслан в Астрахань, где попытался провести собрание членов партии, но вместе с товарищами был арестован. После этого его отправили еще дальше – в уездный город Черный Яр, где Бакрадзе зарабатывал учительством вплоть до Февральской революции. Это был уважаемый в партии человек. Он стоял существенно левее руководства партии, и вовсе не случайно его соперником на пост председателя Совета выступал лично председатель партийного бюро эсеров Чернобаев.

Бакрадзе буквально по пунктам разложил, что Советы оказались куда более влиятельным и действенным органом, чем губисполком, Дума и земство: «когда наступили в Астрахани более-менее тревожные дни 23 апреля, то в чем выразилась сила губисполкома? – спрашивал Бакрадзе. – Губисполком отошел в сторону от этих событий, и власть оказалась в наших руках, Советов. Тогда мы взяли в свои руки и продовольственное дело, и другие, и если бы мы не приложили столько своих сил, то эксцессов было бы побольше… Итак, когда надо было проявить власть, у Губисполкома ее не было, потому что некому было ее поддерживать. И когда 18 июня началось маленькое движение, то пришлось для наведения порядка организовать военно-гражданский комитет. Значит, и в этот раз у губисполкома не было власти. Если нужно создать какой-либо иной орган власти, как предлагает губернский комиссар Склабинский, то его надо создавать при Совете рабочих и солдатских депутатов, куда, конечно, могут войти и представители других демократических организаций»[177].

Среди четырех заместителей Бакрадзе оказался один ленинец – Хумарьян. В состав Совета вошли девять социал-демократов и всего трое эсеров. Солдатская квота оказалась заполнена беспартийными, в том числе два места заняли казаки: Забурунов и Зверев[178].

Подобное положение дел не устраивало партийное начальство, и 22 августа эсеры требуют от Бакрадзе сложить полномочия председателя Совета. Конфликт оборачивается для них унижением. Бакрадзе публично заявляет, что, «оставаясь вообще членом партии СР, находит невозможным оставаться членом астраханской группы этой партии и просит считать себя выбывшим с 1 августа»[179].

Большевики

В марте 1917 года социал-демократическая организация в целом имела меньшевистский характер. Число большевиков не превышало 10–12.

В начале июня число эсдеков, стоящих на ленинской платформе, достигло ста. Было проведено общее собрание и избран президиум в составе Хигера, Рцхеладзе и Белова. Однако было принято решение не создавать отдельной организации и использовать ресурсы меньшевиков, включая общепартийную газету «Луч», в которой печатались и большевистские материалы. Ввиду недостатка в местных кадрах из Центра запросили лектора, которого, впрочем, Ленин так и не прислал[180].

Осторожность астраханских левых проявилась на общем собрании социал-демократов 9 июня. Когда из аудитории раздался вопрос о разногласиях между меньшевиками и ленинцами, большевик Хигер ответил, что это рано обсуждать, поскольку у членов партии слишком слабая теоретическая подготовка[181].

Надо сказать, что сами астраханские большевики относились к очень умеренному крылу, и антивоенные лозунги Ленина были для них неудобны. «Я большевик, – рассказывал Рцхеладзе, – и уже 13 лет назад был таковым. Я против войны. Но когда войска брошены вперед, я говорю: идите туда, куда вас зовет долг перед Свободной Россией»[182].

Сам Рцхеладзе, как и остальные агитаторы «революционной обороны», конечно, никуда идти не собирался.

В конце июля по инициативе ленинцев прошло несколько собраний по выявлению разногласий между двумя социал-демократическими течениями. Собрания были многолюдными, на первом, например, присутствовало 110 человек. Основным докладчиком был Трусов, по праву считавшийся интеллектуалом и образованным человеком[183].

Среди тех, кто вступил в РСДРП и примкнул к большевистскому направлению, оказались такие знаковые для астраханской истории люди, как казак Аристов, лидеры профсоюзов Липатов и Лемисов, бондарь Чугунов.

Но размежевание шло крайне сложно и медленно.

В августе в столице проходит два съезда – ленинцев и меньшевиков-оборонцев. От Астраханской объединенной организации РСДРП делегат направляется только на съезд к меньшевикам. И этим делегатом становится… Трусов.

Лишь 1 (14) августа стало в Астрахани днем раскола. Общее собрание членов РСДРП поддержало позицию Ленина. Меньшевики хлопнули дверью и ушли с заседания. Оставшееся большинство приняло решение создать организацию РСДРП(б), избрав в состав Бюро известных людей, возглавляющих профсоюзное рабочее движение, – Вейнмарна, Трусова, Хумарьяна и др. Председателем Бюро становится Трусов, возглавивший, таким образом, местных большевиков.

Уже 7 (20) августа вышел первый номер крайне левой газеты «Астраханский рабочий», редактором которой стал Александр Трусов. Газета была маленькой, уступая «Лучу» по объему вдвое, и в основном размещала материалы по общероссийской повестке, в первую очередь статьи Ленина.

Редакция не спешила признавать себя большевиками. Поначалу издание выходило как «общественно-литературная социал-демократическая газета», в сентябре обозначила себя как «орган РСДРП (интернационалистов)», и только в середине октября появился подзаголовок – «газета РСДРП(б)».

Сама редакция расположилась в доме № 38 по ул. Набережная реки Кутум, рядом с Сапожниковским мостом.

Газета быстро приобрела известность и стала пользоваться спросом на заводах и в гарнизоне. За первую неделю было собрано 363 рубля взносов на издание[184].

Внутри ленинской партии астраханцы относились к более мягкому, компромиссному течению.

Трусов хотел не раскола, а контроля над местной организацией социал-демократов. В первом же выпуске «Астраханского рабочего» он писал: «до сих пор у нас в Астрахани, слава богу, существовала объединенная социал-демократическая организация. Хороша ли, плоха ли была эта организация, но она существовала для всех, дисциплина обязательна»[185].

11 (24) августа проходит еще одно собрание социал-демократов, на этот раз в магазине Зингера на Татарском базаре. И вновь в повестке дня – вопрос о самоопределении партии. И хотя реальное размежевание уже произошло, левая часть явно пытается получить официальную поддержку большинства членов РСДРП и поглотить меньшевиков в рамках упомянутой дисциплины.

Численное преобладание ленинцев признал оборонец Федор Кругликов. «В настоящее время местная организация социал-демократов состоит в значительной степени из большевиков и представляет собой большевистский орган», – отмечал он еще в июле[186].

15 (28) августа меньшевики решаются на раскол. Но на их собрание приходит всего десять человек, включая Шебалина и Рафеса. Председателем меньшевистской организации становится А. Иванов[187]. Никакой поддержкой в обществе им заручиться не удается. Уже в сентябре меньшевистский «Луч» прекратил выпуск, так как лишился подписки со стороны коллективов. Иванов решил взять качеством и с октября начал издавать журнал «Мысль», в чем, впрочем, тоже не преуспел.

Но успешная астраханская тактика Трусова, завоевавшего социал-демократическую организацию, предполагала отказ от многих установок самого большевистского центра.

В сентябре в Петрограде по инициативе правых социалистов проходит «Демократическое совещание», смысл которого состоял в обсуждении отношения к кадетам и создании некоего органа, которому было бы подотчетно Временное правительство. Ленин высказался резко против участия в этом мероприятии, назвав его «презренной говорильней». Однако Трусов поехал на Демократическое совещание, официально будучи избран от Совета рабочих депутатов. От Совета солдатских депутатов делегатом стал прапорщик 156-го полка Александр Перфильев, левый эсер[188].

Об этом человеке следует сказать отдельно. Александр Семенович Перфильев родился 15 августа 1889 года в Уфе, закончил семинарию по специальности «учитель ручного труда», но уже в 17-летнем возрасте окунулся в вихрь первой русской революции. Он вступил в боевую организацию эсеров, примкнув к максималистскому крылу, вел агитацию на горных заводах и после разгрома организации был сослан в степной Тургай. Здесь Александр работал преподавателем в городском училище. В 1908 году Перфильев стал членом Златоустовского комитета партии эсеров, семьей так и не обзавелся и в 1914 году был призван в армию. В 1917 году он был переведен в Астрахань, став начальником 156-го полка по хозяйственной части. После революции имевший политический опыт 28-летний Александр Перфильев предложил сослуживцам создать полковой Совет и вскоре встал в его главе[189].

Пройдет всего несколько месяцев – и Перфильев станет главой автономного астраханского правительства.

Корниловское выступление

В середине августа 1917 года Совет Союза казачьих войск «заявил Временному правительству и народу, что снимает с себя возложенную на него ответственность за поведение казачьих войск на фронте и в тылу и заявляет громко и твердо о подчинении своему вождю-герою генералу Лавру Корнилову»[190]. Астраханское казачье войско в лице Правления присоединилось к этой декларации. Смысл бумаги сводился к прямому шантажу России угрозой военного путча в случае замены Корнилова на должности Верховного главнокомандующего.

Попытка правого государственного переворота, предпринятая спустя неделю Лавром Корниловым, как известно, провалилась, но изменила политическую ситуацию в целом. Стало очевидно, что во Временном правительстве эсеры и меньшевики играют второстепенную роль, между тем как не имеющая поддержки в народе партия кадетов вместе с генералитетом ведет страну к диктатуре. Единственной силой, способной остановить сползание России к реставрации правого режима, могли быть только последовательно левые. В центральных городах эту роль играли большевики. В Астрахани жизнь стала выводить на переднюю линию левых эсеров.

Поражение корниловщины дало им возможность укрепить свои позиции и потребовать от правых социалистов полного разрыва с кадетами.

2 сентября в Совете рабочих и солдатских депутатов состоялось общее собрание, на которое были выдвинуты две резолюции. Одну из них предложили большевики Трусов и Гольдберг, другую – член партии эсеров прапорщик Парфенов-Перфильев. В обоих текстах осуждалась корниловщина и содержался призыв к немедленному миру. Но большевики требовали перехода всей власти к Советам, а Перфильев – к Учредительному собранию. Большевики ставили вопросы о всеобщей трудовой повинности, конфискации капиталов, реквизиции хлеба у крупных землевладельцев и даже прекращения выпуска бумажных денег. Перфильев так далеко не заходил. Большевики уступили незначительно: 43 голоса против 50[191]. По сравнению с началом лета, их поддержка среди солдат возросла, а среди рабочих они доминировали. Но левые эсеры были их союзниками, а не противниками.

Это подтвердилось буквально через пару дней, когда на конференции фабрично-заводских комитетов было поддержано совместное предложение Перфильева, Гольдберга и Трусова о рабочем контроле на производстве, отмене коммерческой тайны и передаче власти Советам[192].

Казачество пребывало в состоянии неопределенности. Верхушка симпатизировала Корнилову. Фронтовики были резко против. 25 сентября прошел Второй большой войсковой круг. Среди делегатов преобладали представители станичных правлений. Председательствовал Ляхов. Его заместителями были Иван Бирюков и его сын Владимир Бирюков.

Круг поддержал инициативу донского атамана Каледина о создании Союза казачьих войск Юга России, объединяющего Дон, Кубань, Терек и Астрахань. После этого собравшиеся погрузились в обсуждение калмыцкого вопроса.

Главным инициатором вступления калмыков в Астраханское Казачье войско был 28-летний нойон (князь) Данзан Тундутов. Уроженец Малодербетовского улуса, он представлял один из самых богатых калмыцких родов. Тундутов был человек с амбициями, закончил Пажеский корпус. Со времени начала мировой войны пытался получить фактический мандат на управление калмыцким народом через признание всех мужчин-калмыков казаками и на этой основе утвердить свое руководство калмыцкой частью войска.

Его чаяния были удовлетворены, и Тундутов приступил к формированию военных подразделений.

Чтобы князь и его окружение не воображали лишнего, круг указал, что «войсковой атаман избирается только из коренного русского казачьего населения, имелся в своем распоряжении казаков из калмыков»[193].

Вместо поддержавшего Временное правительство Соколова атаманом Казачьего войска был избран сторонник Корнилова атаман Бирюков.

Сентябрьские волнения

В губернии назревал финансовый кризис. Вкладчики изымали деньги из банков, а сами банки, интегрированные с заграничными штаб-квартирами, очевидно, вкладывали средства в зарубежные проекты.

В Астрахани со свойственной рыбному краю сезонностью экономики кризис приобрел особенно острый характер. Работники перестали получать зарплату. Вместо денег им выдавали муку, по 16 кг в месяц, или по фунту в день. Состав семьи при выдаче пайков не учитывался, и люди требовали за свой труд деньги.

Первыми заявили о готовности к забастовке деревообработчики. Они сообщили, что помимо требований повышения зарплаты выступают за Советы. В той же резолюции работники язвительно заметили, что считают необходимым также поддержать предложение генерала Корнилова о введении смертной казни, применить такую к самому Корнилову, после чего положить конец всем смертным казням[194].

К инициативе в губисполкоме отнеслись со сдержанным спокойствием, запросив Временное правительство срочно прислать в казначейство деньги.

4 сентября прекратили работать фармацевты. Для экстренных случаев две аптеки, впрочем, были открыты[195].

Но 11 сентября забастовала транспортная компания «Кавказ и Меркурий», прервав на два дня поставки военных и прочих грузов. К докерам и судовым рабочим присоединились другие предприятия. Громадные толпы народа стали собираться в порту, останавливая работы на предприятиях. К стачке присоединились извозчики. Прибыло несколько сот человек с Форпоста, требовавших увеличения пайков и введения свободной торговли хлебом[196].

12 сентября три тысячи человек прошли к зданию Продовольственной управы на Московской улице. Митингующие выдвинули из своего состава делегацию для озвучивания требований к губернскому комиссару Склабинскому. Разговор не получился, и Склабинский выставил делегацию за дверь. Это он сделал напрасно. Толпа ворвалась в комиссариат, жестоко избила Склабинского и, вытащив его на улицу, заставила его отвечать на вопросы. Это продолжалось четыре часа, пока прибывшим нарядом милиции толпа не была несколько оттеснена. Склабинского увели домой. Толпа рассыпалась по главным улицам, предполагая собраться в том же месте наутро.

13 сентября несколько тысяч человек прошли мимо крепости к зданию Продовольственного комитета. Служащие комитета сбежали. Вошедшие в здание делегаты обнаружили оставленные клерками чай, сахар и муку и продемонстрировали все эти блага в окна. У остановленных около здания мелких служительниц толпа стала спрашивать домашние адреса начальников Комитета, но выяснить что-либо оказалось невозможно. Намерения собравшихся не отличались дружелюбием. На Больших Исадах был растерзан человек, которого по ошибке признали за члена Продовольственного комитета[197].

Другая часть рабочих, среди которых также было много солдат, вышла к зданию губисполкома и Совета РСД[198], где начался стихийный митинг. Собравшиеся требовали разрешить обыски квартир и домов граждан для обнаружения запасов продовольствия. Никакой власти в городе не было. Склабинский отлеживался в больнице. Его заместитель Коханов подал в отставку. Военное руководство ждало решение от штаба Казанского военного округа.

Из всех руководителей проявил смелость и выступил перед многотысячным митингом только председатель Совета рабочих и солдатских депутатов Константин Бакрадзе, призвавший всех держаться спокойнее, но его слова повлияли мало.

Для смягчения напряжения председатель СРСД Бакрадзе согласился с требованием многотысячного митинга об обысках, поставив условием обязательное присутствие членов Совета. Разумеется, запрет на самозахваты был проигнорирован.

Горожане принялись взламывать склады с припасами пароходных обществ. Заодно был разгромлен винный склад. Начальник милиции сбежал. Вечером Совет РСД отменил разрешение на обыски и реквизиции[199]. Совет оставался единственным организованным органом власти в городе, как отмечал в своем последующем отчете председатель Биржевого комитета Склянин[200].

Была объявлена мобилизация рабочих дружин, впрочем, не имевших оружия и малоэффективных против бунтовавших солдат. О своей готовности выполнять распоряжения Совета заявила мусульманская рота. Из гражданских учреждений были готовы обеспечивать порядок пожарные. Подключились казаки.

Утром 14 сентября к зданию губернского комиссариата, где в то время происходило заседание Совета рабочих и солдатских депутатов, подошла большая толпа народа, делегатами которой было предъявлено требование отменить постановление о запрещении производства обысков. Когда Совет в этом отказал, толпа потребовала, чтобы председатель совета Бакрадзе вышел для объяснения на улицу. Так как из толпы раздавались угрозы по адресу Бакрадзе и всего Совета рабочих и солдатских депутатов, то Бакрадзе отказался выйти к толпе, после чего значительное количество лиц ворвалось в помещение комиссариата, но Бакрадзе и остальные члены Совета покинули здание через черный вход.

Между тем к помещению комиссариата начальником гарнизона был приведен отряд солдат, которые, не применяя оружия, рассеяли толпу. Небольшие, но агрессивные группы разбрелись по городу, разыскивая членов продовольственной управы, но разыскать их не удалось, так как все они скрылись.

Лишь в одном месте, возле городской лавки, толпа случайно опознала члена продовольственной управы Королева, и ему были нанесены жестокие побои. К вечеру 14 сентября в городе наступило успокоение[201].

Порядок в городе удалось восстановить только усилиями рабочих дружин, мусульманской роты, пожарной бригады и казачьих разъездов.

14 сентября Мусульманский военный комитет провел на Гоголевской площади митинг, подчеркнув, что татары и другие мусульмане не участвовали в беспорядках и, напротив, пресекали их, и на этом основании потребовали представительства в Губисполкоме, Совете рабочих и солдатских депутатов, а также в Продовольственном комитете[202].

Совет тоже извлек свои выводы из происшедших событий. В течение месяца он дважды брал власть в городе, прекращая стихийные беспорядки, после чего возвращал полномочия тем, кто явно не справлялся с управлением.

20 сентября прошло массовое объединенное собрание Совета рабочих, солдатских депутатов и профсоюзов. Присутствовало более 450 человек. Исходя из полученного опыта, большинство в две трети приняло решение:

– нужно немедленное вооружение рабочих дружин (Красная гвардия);

– власть в губернии должна перейти к СРСД;

– власть в стране должна перейти к Всероссийскому центральному комитету Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов[203].

Это решение было незамедлительно поддержано общими собраниями бондарей, пекарей, портных и других работников. Низовые собрания пошли дальше и потребовали «заменить менее революционных работников более революционными, а также и переизбрать состав Исполкома СРСД»[204].

Правые эсеры теряют Совет и приобретают Губисполком

Революция развивалась столь быстро, что сами революционеры не успевали за ней. В сентябре подал в отставку председатель Совета рабочих и солдатских депутатов Константин Бакрадзе.

История была такова: на фоне развивающегося политического кризиса возникла идея собрать воедино всех астраханских левых, то есть Совет рабочих депутатов, социалистическую фракцию в городской Думе и профсоюзы. Собрание оказалось массовым: пришло более четырехсот человек, каждый из которых представлял группу рабочих, солдат или был депутатом.

Правые эсеры, меньшевики и бунд сформировали объединенную коалицию, предлагавшую подождать выборов в Учредительное собрание. Им противостояли большевики и левые эсеры. Прапорщик Перфильев, за которым стоял весь гарнизон, предложил резолюцию, зачитанную большевиком Вейнмарном. Они требовали подчинения Временного правительства Советам, немедленной организации Красной гвардии, отмены смертной казни и передачи власти в Астрахани объединенной коалиции Советов, профсоюзов и городской Думы, то есть собравшимся в зале.

Голосовали по американской модели: выходя в разные двери и считая число вышедших. Левых эсеров и большевиков поддержали 276 делегатов, правые социалисты набрали 175 голосов.

Для Бакрадзе такие стремительные изменения оказались немыслимы. Он подал в отставку с поста председателя Совета[205] и сосредоточился на организации «Народной гимназии» для рабочих, проще говоря, вечерней школе, которую Бакрадзе открыл в 1-м Высшем городском училище на Московской улице[206]. На курсы записалось 250 человек[207].

30 сентября проходят выборы нового руководства Совета. Теперь Исполком Совета возглавляет левый эсер прапорщик Перфильев, член партии социалистов-революционеров с 1905 года[208]. За него голосует 90 делегатов, против нет никого. От рабочей секции в руководство входят большевики Гольдберг (товарищ председателя), Иконицкий (секретарь), Мазухин, Хумарьян, а также левые эсеры Бакрадзе, Войцехович и Четин. От солдат – беспартийные Волков, Иванов и Зигмунд. Меньшевики и правые эсеры отказались от руководящих постов, полностью утратив влияние на Советы рабочих и солдат[209]. При этом самому Совету присутствовавшие на заседании эсер Якиманский и меньшевик Абдушели пообещали всяческую поддержку, но дистанционно[210].

«Советы не вся демократия и не весь народ, – объясняет этот поступок эсеровская печать. – При их выборах не было такой строгой организации, как при выборах в городскую Думу. Советы – это часть демократии, ее авангард, но авангард не должен отрываться от армии»[211].

Рассуждая подобным образом, сами эсеры быстро отрывались и от авангарда, и от армии.

Левые эсеры и большевики сформировали единое ядро, в котором ленинцы обозначали перспективные задачи, а их стремительно левевшие товарищи по коалиции призывали к некоторой осмотрительности. 19 октября на общем собрании Совета рабочих и солдатских депутатов рассматривался вопрос о борьбе с контрреволюцией. Трусов говорил о необходимости создания Красной гвардии и передаче власти непосредственно Советам[212]. Перфильев предложил резолюцию, определившую необходимость «борьбы с разрухой и энергичную поддержку избранных демократией продовольственных и иных органов». При этом «всякое сепаратное выступление отдельных отрядов демократии признавалось в настоящий момент (!) гибельным для революции, пролетариат обязан проявлять сугубую осторожность, пользуясь при этом директивами своих органов – Советов»[213].

Иначе говоря, пролетариат должен был проявлять тактическую сдержанность, но готовиться к выступлению и взятию власти, как только избранное им руководство Советов сочтет это возможным.

Фактический раскол в эсеровской организации становится невозможно скрыть. Местный партийный официоз «Голос революции» перепечатывает из центральных газет многочисленные статьи, направленные против левой части партии, а в начале октября проходит партконференция, требующая «очистки партии от случайных элементов и открытой, честной борьбы с большевизмом»[214]. Судя по отсутствию возражавших и избранию весьма консервативного состава Исполкома, левое крыло просто проигнорировало это мероприятие.

Тем временем губернский комиссар Склабинский подал в отставку. Хороший журналист, он был совершенно не способен руководить бурлящим краем. 4 октября настало время выбирать нового губернского комиссара. Меньшевик Кругликов и бывший городской голова казак Ляхов категорически отказались занимать эту должность. В результате был избран меньшевик Аствацатуров. Примечательно, что присутствовавшие на заседании губисполкома большевики заметили, что ничего не имеют против данного кандидата и чуть ранее даже голосовали за его избрание на должность председателя Совета рабочих и солдатских депутатов.

Аствацатуров не имел ни программы действий, ни реальной организационной опоры. Как представитель партии меньшевиков, не обладавшей поддержкой ни в селе, ни в городе, он откладывал все принципиальные решения на потом, дожидаясь выборов в Учредительное собрание. Между тем ни рабочие, ни крестьяне, ни казаки, ни солдаты ждать не собирались. Им была нужна ясность здесь и сейчас, и они сами брали ту власть, которую могли.

Селяне требовали твердых мер по решению продовольственной проблемы. Состоявшийся 22 октября в Царевском уезде крестьянский съезд, призвав голосовать за список эсеров на выборах в Учредительное собрание, высказался за «твердые цены на предметы первой необходимости для крестьян, усиление борьбы со спекуляцией и немедленную реквизицию излишков зерновых запасов, не останавливаясь ни перед какими решительными мерами»[215].

Для нового губернского комиссара Аствацатурова подобная народная активность означало одно – анархию. 14 октября он отправляет в уезды жалобную телеграмму, в которой предлагает собрать общественность и организовать милицию[216].

Осенью органы власти начали подводить итоги своей деятельности. Они были не утешительны. Городская управа и уездные исполкомы, что называется, тянули лямку, но без всякого энтузиазма. Служащие прогуливали работу, а те, которые ее все же посещали, сосредоточились на решении собственных проблем[217]. В городской Думе заседания пропускали до 75 % депутатов, и львиная доля решений принималась без соблюдения кворума[218].

Но, вместо того чтобы активно вовлекать в управление тех, кто хотел этим заниматься, – активистов Советов, – эсеры предпочитали союз с партией, которая была враждебна их политической программе и саботировала любые социалистические мероприятия: с кадетами.

Наглядным образом это подтвердилось 24 октября на заседании городской Думы. Ссылаясь на то, что «принцип коалиции социалистов с кадетами теперь проводится во всех больших городах», эсеры предложили кадетам войти в Управу, то есть в постоянно действующий исполнительный орган власти. Выглядело все это довольно унизительно, поскольку кадеты отказались. Их лидер депутат Моисей Дайхес заявил, что Партия народной свободы вернется к вопросу о вхождении в руководство гордумы только после выборов в Учредительное собрание.

Нарастал кризис. Выстроились многочасовые очереди за керосином. По-прежнему не хватало наличных денег, и долги по зарплате нарастали. Возникли перебои с продовольствием. «Вот уже 5–6 дней, как в город нет никакого поступления хлеба», – безвольно отмечали участники очередного пустопорожнего совещания в губисполкоме[219].

Крестьяне не ждут

Проведение земельной реформы в губернии взял в свои руки председатель местной организации эсеров Чернобаев. Он стал председателем Земельного комитета. Вся деятельность комитета, впрочем, сводилась к попытке обмера и учета земельных участков, поскольку последние работы по землеустройству производились аж в 1837 году. Ничего большего комитет не предпринимал, полагая, что надо дождаться выборов парламента.

II Крестьянский съезд, собранный эсерами в начале октября, показал их абсолютную беспомощность.

«Истекших трех месяцев едва хватило, – рассказывала секретарь губисполкома Совета крестьянских депутатов А. Султанова, – чтобы обсудить положение о земельных комитетах и провести в жизнь соответствующие мероприятия. С глубокой горестью приходится отмечать, что население России творит страшное дело. Подавляющее большинство слишком неправильно воспринимает завоевания революции. Всех охватывает стремление как можно меньше делать и как можно больше получать»[220].

В селах, конечно, поддерживали эсеров, но ждать Учредительного собрания и решений демократических органов не собирались.

В селе Барановка Черноярского уезда крестьяне поделили между собой землю купца Калашникова. Кроме земли, они также захватили здания, амбары, скот, невода, сети и иное имущество.

В селе Заплавное Царевского уезда селяне разогнали волостной комитет, после чего арестовали начальника милиции и отобрали муку у проезжих торговцев. «Сходы буйные, – отмечала эсеровская пресса, – сколь-либо передовых, сознательных людей, стоящих за проведение распоряжений Временного правительства, со схода гонят. Им за последнее время стало просто опасно появляться на сходах. За призывы принять земство или поддержать продовольственный комитет грозят со схода вытолкнуть и поколотить. На сходе, бывшем 15 октября, председателю волостного продовольственного комитета пришлось спасаться бегством. Скрывшись от озверевшей толпы, он до вечера просидел под лестницей волостного правления»[221]. В Киргизской степи прошли столкновения между русскими арендаторами и казахами. «На киргизских землях есть много посевов, но киргизы намерены реквизировать местные мельницы и перемолоть весь урожай для своих надобностей, – сообщали из окрестностей Джанибека, – они травят скотом посевы русских арендаторов, загоняют в свои базы русский скот и гонят арендаторов из степи, говоря: “Убирайтесь, это не ваша, а наша земля”»[222]. Прибывший по распоряжению местного Совета рабочих и солдатских депутатов отряд из 50 солдат стал свидетелем потравы посевов киргизами. При задержании один из нарушителей открыл огонь по экспедиции. Солдаты «не удержались от применения в дело прикладов и избили 11 киргизов, двоих тяжело»[223].

Столкновения прошли также севернее. В районе Александрового Гая кулаки привлекли к работе на полях киргизов, которые согласились работать дешевле, чем русские. Оказавшиеся под угрозой потери работы русские избили их, обвинив в штрейкбрехерстве[224].

Нападали друг на друга и жители соседних русских сел. Так, 22 августа губернский земельный отдел передал часть водных угодий от села Княжино (совр. Вольное) к Хошеутово. Спустя четыре дня пятнадцать хошеутовцев пошли ловить рыбу.

«При начале лова вдруг подъехали верхом крестьяне Княжино в количестве сорока человек, вооруженных вилами, кольями и лопатами». Они захватили рыбаков и погнали их с собой в Княжино, где собралась внушительная агрессивная толпа в несколько сот человек. Бедных хошеутовцев поставили на колени и только после просьб со слезами на глазах отпустили, пообещав в следующий раз убить[225].

В селе Быково был устроен самосуд над председателем и членом правления общества потребителей, выразившийся в том, что найденный у председателя товар был на него повешен, и в таком виде толпа водила арестованных по селу, нанося побои. Оба были помещены в больницу[226].

В Солодниках и Цаце местные жители захватили казенные леса, сместив казенную стражу.

В Бирючьей Косе собрание ловцов постановило изъять у рыбопромышленника Новикова его промысловый участок. Что хуже, крестьяне повышали цены на хлеб для города, придерживая его запасы. В условиях распада транспортной системы, не выдержавшей военной перегрузки, власти не могли организовать конкурентный завоз.

«Приходится ехать к своему же брату-крестьянину, – рассказывала Султанова, – разъясняя ему, что вздуванием цен на хлеб он играет только на руку богачам, продавая за несколько лишних денежных знаков все блага, завоеванные для него революцией»[227].

Уговоры не работали. Газетчики описывали настоящую вакханалию обогащения: «Царевский уезд сделался ареной деятельности спекулянтов, дерзость которых превосходит всякие границы. Скупленная у крестьян мука тут же перепродается на пристанях и железнодорожной станции приехавшим по двойной и тройной цене»[228].

Аналогичная ситуация творилась и с поставками рыбы. Кузьма Терещенко с горечью отмечал, что после введения твердых цен на сельдь «спекулянты очень быстро подняли цены на 50–100 % выше твердых, и весь товар стал уходить в их руки»[229].

Помогать эсерам спасать города (и страну, поскольку без городов страны не бывает) селяне не собирались. Все избранные на 1-м Крестьянском съезде члены Исполкома спустя три месяца, на 2-м съезде, сложили с себя полномочия, дав понять, что заниматься организацией государственной системы они не станут.

Очередной разгром винных складов

С началом мировой войны на продажу водки был введен запрет, и исчезла важнейшая составляющая доходов Российской империи. Причем данный запрет работал весьма своеобразно: торговля спиртным сохранялась в ресторанах первой категории, то есть высшего класса ограничения не коснулись. Пить от этого, впрочем, в стране меньше не стали. В селах перешли на брагу, пережигая зерно, а в городах получили распространение кокаин и морфий.

Разумеется, излишества, которым предавался правящий класс (придумавший сухой закон для простонародья), не могли не вызывать возмущения. Местами оно приобретало характер крайнего пуритантизма, и в этом контексте интересно, например, решение созванного эсерами Крестьянского съезда «закрыть на это тяжелое время все открытые сцены, тайные притоны, качели, карусели, так как все эти способы увеселения публики лишь способствуют ее нравственному разложению, в то время как нужно крайнее напряжение всех нравственных и физических сил населения»[230].

Но демонстрировать стоицизм и воздержание четвертый год подряд горожане были не готовы.

В конце сентября в Астрахани вспыхнули новые волнения вокруг винных складов, приобретшие еще более масштабный характер, чем было в августе.

Все началось с того, что в гарнизон проник слух, что караул готов за некоторое вознаграждение выносить спиртное со склада. Вслед за этим «некоторые части войск и отдельные солдаты явились к складу с требованием водки. Во избежание кровопролития пришлось вывести со склада караул, толпа хлынула туда, и пошел гром от разбиваемых стекол, окон, дверей. Пошло повальное пьянство»[231].

Командование попробовало навести порядок, направив на склад отряд из 10-й роты. Находившиеся на складе солдаты из 4-й роты залегли за импровизированной баррикадой и стали окапываться. 10-я рота была более трезвой и добилась успеха. 4-я рота отступила, потеряв одного человека убитым и четырех ранеными[232].

«Несколько дней идет пьяная вакханалия, – писал Трусов, – солдаты, бабы, дети обступают винный склад, и каждый жаждет похитить хоть частичку отравы, и, несмотря на беспрерывный обстрел охраны – солдат и рабочих дружин, несмотря на случаи раненых и убитых, позорная эпопея продолжается, и нет ей конца»[233].

Однако пьянством дело не ограничилось. Начался пожар. «Хулиганье, бродя в темноте в поисках спирта, чиркало спичками, курило и подожгло склад. Большое здание погибло в огне. Боясь взрыва цистерны с 24 000 ведрами спирта, которую все же удалось спасти, жители стали выезжать из близлежащих к складу домов. Пожар продолжался более суток. Расхищена масса спирта. Торговля им шла бойко. Казаки тоже многие действовали заодно с толпой, расхищали и напивались»[234]. «Несколько солдат и казаков были задавлены кадками с вином, в то время как они брали вино из подвалов»[235]. Волнения продолжались почти неделю и были остановлены – нет, не милицией. Отчасти они угасли сами по причине исчерпания запасов спиртного, а отчасти были подавлены удивительной коалицией рабочих дружин, мусульманского отряда и части казачества.

Рост низового насилия

Активизация преступного сообщества и ответные самосуды, развернувшиеся с весны 1917 года, приобретали все более угрожающий характер.

Пресса практически ежедневно сообщала о грабежах, разбоях и убийствах.

19 июля была совершена попытка ограбления дома В. М. Догадина. Проникшие в дом злоумышленники задушили экономку, но затем их что-то спугнуло, и имущество они не вынесли[236]. 20 июля на Набережной Кутума трое налетчиков с револьверами напали на возвращавшихся домой приказчиков, желая их ограбить. Двое приказчиков были убиты наповал, третий получил ранение, но сумел бежать[237].

21 июля на дороге в пригородное село Три Протока были найдены убитыми скотовладелец Ниязов и сопровождавший его русский мальчик. Ниязову разрубили голову, а мальчик был зарезан. «Убийство было совершено днем на бойкой дороге», – отмечали репортеры[238].

Осенью ситуация окончательно вышла из-под контроля.

Обыденным явлением стали перестрелки.

7 ноября шестеро злоумышленников, одетых в солдатскую форму, ворвались в дом владельца бондарной мастерской Федичкина. Они связали двух охранников-лезгин, после чего выпустили в поднявших шум владельцев дома десять патронов. Было украдено 7000 руб.[239]

В тот же вечер на углу 2-й Бакалдинской улицы получил огнестрельное ранение милиционер.

Спустя два дня на той же 2-й Бакалдинской улице ефрейтор 156-го полка Федосеев с целью грабежа схватил за горло извозчика, другой рукой наставив на того револьвер. Проходивший мимо милиционер поспешил извозчику на выручку и открыл огонь по преступнику. Федосеев получил ранение и был схвачен[240].

15 ноября в Семиковке несколько неизвестных, назвавшихся военным патрулем, напали на контору нефтяного предприятия Орлова. Сотрудники заперлись, после чего по окнам был открыт огонь из винтовок. Только прибывшие милиционеры спугнули налетчиков[241].

Население, при случае, рассчитывалось с преступниками самостоятельно и полной мерой.

В селах ввели телесные наказания. Так, в Зеленге решением схода по 15 ударов розгами получили несколько воров[242].

Но порки были мелочью. Грабителей начали линчевать.

В конце ноября в Покрово-Болдинском поселке была схвачена длительное время орудовавшая здесь банда. За ней числились многочисленные грабежи и убийства. Преступников поймали с поличным на попытке силой захватить груз красной рыбы с промысла. На каждого из бандитов нацепили по севрюге и плакат «Покрово-Болдинский грабитель». В поселок прибыла большая группа солдат 14-й роты, взбешенных тем, что банда совершала свои нападения, переодеваясь в гимнастерки и шинели. Избитых в кровь налетчиков повели в центр города в сопровождении многолюдной толпы. Шествие сопровождали барабанщики и трубачи. Спустя полтора часа колонна добралась до самого центра города, и прямо у здания Совета рабочих и солдатских депутатов был устроен митинг. Аплодисментами было встречено предложение повесить бандитов прямо на ул. Московской, однако солдаты настояли на том, чтобы отправить арестованных в расположение 14-й роты, стоявшей на Селенах, чтобы расправиться уже там. Впрочем, до Селен бандитов не довели, расстреляв у Пешеходного моста[243].

Не прошло и недели, как аналогичные события произошли в Зацаревском ауле. Татарская самооборона схватила банду из шести человек, скорее всего, каком-нибудь сарае. Прослышав об этом, к «острогу» стянулись сотни жителей. Бандитов вытащили из камеры на улицу, избили, связали по двое, после чего расстреляли на соседнем острове[244].

25 октября

В ночь на 25 октября в Петрограде моряки, солдаты и рабочие дружины, поддерживающие большевиков, взяли Зимний дворец, арестовали Временное правительство и заняли все основные административные здания столицы. II съезд Советов, который проходил в эти дни в Смольном, поддержал переворот: среди делегатов доминировали большевики, которых поддержала левая часть партии эсеров. Меньшевики и правые эсеры покинули заседание, хлопнув дверью и исключив таким образом всякую возможность формирования большого социалистического правительства.

Благодаря телеграфу до Астрахани информация дошла через считанные часы. Но оценить происходящее было крайне сложно. Пришли, например, сообщения, что красногвардейцы покинули телеграф и почту. Поэтому ответ на вопрос, кто реально контролирует Петроград и чем это закончится, был неочевиден.

Городская дума, то есть эсеры, меньшевики и кадеты, незамедлительно заявила о поддержке Временного правительства (которое на тот момент уже пало) и призвала «со всей энергией, не останавливаясь в случае необходимости перед противопоставлением силы силе, пресечь все дезорганизационные попытки большевиков»[245].

В Совете рабочих и солдатских депутатов состоялось экстренное собрание. Вел его эсер Перфильев. К этому времени его политический опыт вырос, а взгляды существенно сдвинулись влево. Перфильев, впрочем, проявлял осторожность. Он призвал к спокойствию, выдержке, воздержанию от эксцессов и послушанию Советам.

Следующим взял слово Трусов. Ему было сложно. Трусов знал о событиях не больше, чем остальные, и никаких ясных директив не имел. Трусов говорил долго – три четверти часа, – в основном подчеркивая необходимость сохранения в Астрахани спокойствия и организованности. Зато прибывший из Саратова большевик Рапопорт, не скованный местной повесткой, в духе статей «Правды» прошелся по буржуазии и правой части демократии. Ему оппонировал меньшевик и профсоюзник Сарабьянов, обвинивший большевиков в авантюризме и узурпации власти.

Перфильев сумел вывести Совет рабочих и солдатских депутатов (СРСД) на ровное русло, предложил проголосовать за то, чтобы «организованные солдаты и рабочие держались выжидательной тактики, приняли меры к сохранению порядка и не принимали никаких выступлений без директив революционного центра»[246].

Что очень важно, к СРСД присоединилось Мусульманское бюро, в котором важную роль играл левый эсер Касым Туйбахтин. Бюро контролировало мусульманскую роту, представлявшую собой в тот период единственное боеспособное подразделение гарнизона. Красная гвардия была предметом только разговоров, и реальными военными силами Советы не располагали. Конечно, имелась возможность парализовать город забастовкой, но для взятия власти этого было недостаточно.

В целом большевикам приходилось сложно. Их организация в Астрахани не могла быть отнесена к сильным. Кроме того, астраханская культура торгового города предполагала поиск договоренностей и компромиссов.

Поэтому астраханские большевики, отклоняясь от твердой линии Ленина и Троцкого, заявили о поддержке Всероссийского профсоюза железнодорожников (ВИКЖЕЛЬ), предложившего создать единое социалистическое правительство в составе эсеров, большевиков и меньшевиков[247]. Тактически это решение было превосходным. Если в Петрограде оно означало потерю абсолютной власти левыми радикалами, то в Астрахани, напротив, вело за собой вхождение большевиков во власть и устранение из нее кадетов.

С этой идеей широкой левой коалиции не были согласны эсеры.

31 октября местное собрание ПСР осудило захват власти ленинцами и призвало к «созданию однородного социалистического правительства без большевиков и цензовых элементов». Иначе говоря, эсеры заявили о том, что будут вступать в коалицию только с меньшевиками[248].

В действительности ни с какими кадетами порывать они не собирались. Напротив, кадеты пригласили на свое собрание ставшего депутатом Учредительного собрания эсера Кузьму Терещенко, который произнес гневную речь по адресу большевиков, собравшихся сдаться на милость немцам[249].

Еще ярче правый крен эсеров и меньшевиков проявился во время совещания Губисполкома. Большевики, левые эсеры и мусульмане отказались на него приходить, после чего совещание было перенесено… в здание Казачьего правления[250]! В поисках путей выхода из политического кризиса контролируемая правыми социалистами и кадетами городская Дума предложила поручить соответствующую работу губернскому комиссару меньшевику Аствацатурову. Депутаты предложили включить в состав формируемого коллективного органа себя, представителей земства, губисполкома, Совета рабочих и солдатских депутатов, Совета крестьянских депутатов, профсоюзов, казачества, мусульман, начальника гарнизона и начальника милиции[251].

Между тем сама партия социалистов-революционеров переживала раскол. В Петрограде значительная часть эсеровской делегации II съезда Советов отказалась покидать зал заседаний, осталась с большевиками и была исключена из партии. Исключенных было много, и вполне естественно, что они решили создать собственную организацию, не отказываясь от исторического названия. В конце октября возник оргкомитет партии левых социалистов-революционеров, который возглавила Мария Спиридонова.

В Астрахани тоже быстро намечался раскол[252]. Левую линию, направленную на сотрудничество с большевиками и размежевание с кадетами, поддержали такие влиятельные и авторитетные партийные лидеры, как директор народной гимназии Бакрадзе, специалист по земельным отношениям Митенев, командир мусульманского отряда Туйбахтин и, самое главное, председатель Совета рабочих и солдатских депутатов Перфильев.

Было очевидно, что события вышли далеко за пределы Петрограда. К 1 ноября большевики взяли власть в Саратове, Воронеже, Уфе, Нижнем Новгороде, Казани, Ярославле, Минске, Таллинне и многих других городах. Все это наряду с позицией армии выглядело не как верхушечный переворот, а как сильное массовое движение с большим будущим.

Первые декреты новой власти – о выходе из войны, о социализации земли, о рабочем контроле – не могли быть оспорены с левой точки зрения. Напротив, в непримиримую оппозицию к новой власти встали силы реставрации, желавшие восстановления монархии, защищавшие право помещиков на латифундии, а фабрикантов на расправу с забастовщиками.

В подобных обстоятельствах выступление меньшевиков и руководства эсеров против взятия власти Советами выглядело как откровенная работа на контрреволюцию.

Вслед за расколом у социал-демократов организационно оформился раскол и у народников: 5 ноября в «Астраханском листке» появляется первое сообщение о группе эсеров-интернационалистов.

На пути к самостоятельной краевой власти

Шаг к разрядке напряженности сделали левые. 30 октября они пригласили на заседание Исполкома СРСД правых эсеров и меньшевиков. Основной задачей было убедить гостей в миролюбии Совета и ненужности чрезвычайных мер, попутно пригрозив забастовкой. «Совет лоялен и меры, по существу, бесполезны и только нервируют и раздражают рабочую и солдатскую массу», – заявили лидеры СРСД. Попутно выяснилось, что соглашение всех партий, не исключая большевиков, возможно на почве, предложенной в резолюции Союза железнодорожников.[253]

Напомним, что Всероссийский профсоюз железнодорожников предлагал сформировать однородное социалистическое правительство.

Результаты не заставили себя ждать. 1 ноября партийное собрание эсеров, осудив в очередной раз переворот в Петрограде, отметило, что с местной организацией большевиков можно сотрудничать. Спустя несколько дней прошло совещание эсеров с левыми эсерами[254]. Примирительную позицию заняли и меньшевики. Отвечая на недвусмысленное предложение Перфильева создать единый социалистический фронт, один из меньшевистских лидеров Иванов ответил, что его организация, в принципе, с этим согласна.

Игнорировать стремительно происходившие перемены было невозможно. 31 октября у правой части демократии происходит принципиально важный сдвиг в ее позиции. Изначально эсеры и меньшевики предлагали сформировать новую губернскую власть на коалиционной основе под руководством комиссара, назначенного Временным правительством, то есть Аствацатурова.

Но Керенский бежал в неизвестном направлении, и апелляция к нему была нелепа. Поэтому городская Дума во главе с меньшевиком Кругликовым предложила: пусть астраханский коалиционный орган власти сам выбирает себе руководителя[255].

Предложения эсеров и меньшевиков были следующими: три представителя городской Думы, по одному от уездов, пять от Совета рабочих и солдатских депутатов, пять от Совета крестьянских депутатов, по одному от профсоюзов, социалистических партий, пехотного полка, казаков и казачьей батареи[256]. Понятно, что при таком принципе формирования коалиции эсеры сохраняли всю полноту власти.

Семеро кадетов во главе с Моисеем Дайхесом проголосовали против. Видя, как ускользает от них власть, кадеты не нашли ничего умнее, чем обвинить эсеровского лидера Кузьму Терещенко в махинациях с рыбными поставками[257].

Трусов, Хигер и примкнувшие к ним двое депутатов (доктор Розенберг-Шишло и Султанов) дипломатично воздержались от голосования в городской Думе. В целом же ветер перемен дул в их паруса. Истерическая реакция кадетского руководства во главе с Дайхесом, обрушившегося с обвинениями против эсеров в своей прессе, очень помогала руководству Советов в формировании широкой социалистической коалиции. На левом фланге были проблемы с собственными радикалами в лице пришлого саратовского большевика Рапопорта и пекаря Липатова, которые требовали немедленного провозглашения советской власти. Оба они только что вернулись со II съезда Советов в Петрограде и были очень воодушевлены. Но Трусов, Перфильев и другие лидеры легко смогли удержать ситуацию, проведя в СРСД очередную успокаивающую резолюцию: «Не допускать в Астрахани неорганизованных выступлений, так как это ведет к совершенно напрасному пролитию крови и не делает политики для всей страны»[258].

Создание Комитета народной власти

Принципиальное решение о создании широкой правящей коалиции стало объединяющим для правых и левых социалистов.

Начались сложные многодневные переговоры о нормах представительства.

Каждый день усиливал позиции левых. В начале ноября под контроль большевиков перешла Москва, попытка Краснова овладеть Петроградом завершилась фиаско, о своей поддержке переворота все активнее заявляли фронтовые Советы. 4 ноября советская власть была провозглашена в Царицыне, а 13 ноября – в Баку.

В Астрахани рабочий-активист, 38-летний пекарь Иван Липатов[259] стал создавать Красную гвардию. К концу месяца в нее записалось триста добровольцев, в массе своей, впрочем, совсем не вооруженных[260]. Преобладающее большинство бойцов в Красную гвардию дали следующие союзы: пекари, портные, бондари, сапожники и часть грузчиков[261].

Красногвардейцы группами по 10–12 человек начали осуществлять патрулирование города. Они проверяли милицейские посты, иногда забирая у постовых оружие. Милиция не спорила. В частности, таким образом был разоружен пост у здания окружного суда. В квартал Махалле красногвардейцы не входили, так как татарская самооборона этого не приветствовала[262].

На фоне возрастающих долгов по зарплате в середине ноября на многих предприятиях была объявлена предзабастовочная готовность. А 17 ноября под политическим руководством большевиков был создан Центральный стачечный комитет.

Все это вынуждало правых социалистов не откладывать более вопрос о создании нового органа власти, а согласиться с его учреждением и попробовать за счет разных маневров удержать организационный контроль.

17 ноября меньшевик Стариков на заседании городской Думы предложил объявить о создании Комитета народной власти, объяснив свое предложение следующим образом:

«я сторонник старого Временного правительства, но я вижу, что страсти кипят, что их подогревают искусственно, и посему взываю взглянуть на данный проект как на компромисс»[263].

Проект меньшевиков предусматривал создание полновластного органа, которому бы принадлежали все полномочия в крае вплоть до создания общепризнанного правительства в центре. В Комитет народной власти (далее КНВ) включались представители Думы, Совета рабочих и солдатских депутатов, Совета крестьянских депутатов, профсоюзов, левых политических партий и казачьих низов. Желательным было названо вхождение в КНВ представителей Казачьего войскового правительства. Кадеты с их резко правыми лозунгами оставались за порогом соглашения. По-другому и быть не могло в условиях создания широкой левой коалиции.

Предложение Старикова вызвало у кадетов очередной приступ бессильного озлобления. «Партия народной свободы уполномочила меня, – заявил Моисей Дайхес, – выразить категорический протест. Совершенно неприличным является невключение представителя от Партии народной свободы. Впрочем, если бы нам и предоставили место, мы бы предложение отвергли, поскольку усматриваем в нем соглашательство с Советом рабочих и солдатских депутатов, соглашение с большевиками»[264].

Эта филиппика производит странное впечатление. Желание потерпевших фиаско на летних выборах кадетов (не участвовать в КНВ) совпало с возможностями парламентского большинства (не включать кадетов в КНВ). Сочетание желания кадетов с возможностями их противников вызвало у кадетов возмущение. На него никто не отреагировал.

За вычетом «партии народной свободы» всем остальным политическим силам место в КНВ нашлось.

Было определено следующее представительство: три представителя от городской Думы, по одному делегату от уездов, пять человек от Совета рабочих и солдатских депутатов, еще пятеро от Совета крестьянских депутатов, два делегата от 3-го Казачьего полка и казачьей батареи, один от Войскового правления, один от 156-го пехотного полка и по одному от каждой социалистической партии.

Принятие компромиссного решения резко обострило внутрипартийную борьбу в партии эсеров. По числу мест широкое представительство в КНВ от уездов, крестьянских Советов и городской Думы должно было дать эсерам преимущество. Но внутри партии быстро приобретали популярность левые взгляды. Эсеровское руководство опасалось, что левым уклоном могут проникнуться потенциальные члены КНВ.

Передовицы эсеровского официоза требовали «раз и навсегда покончить с той недопустимой позицией крайней снисходительности по отношению к тем элементам, которые» и так далее. Назвав левых эсеров «прихвостнями большевиков», редакция настаивала на «изгнании их из партии раз и навсегда не только как идейных, но и как физических врагов»[265].

19 ноября была срочно созвана 4-я губернская конференция партии с-р. Выступивший с основным докладом Чернобаев заявил, что «авантюра большевиков и примкнувших к ним левых эсеров есть предательство», «до созыва Учредительного собрания необходимо создать однородное социалистическое правительство и не исполнять все распоряжения большевистского правительства» и вообще «может настать момент, когда на террор и насилие большевиков мы вынуждены будем отвечать так же, как отвечали царскому режиму»[266].

20 ноября по инициативе эсеров открылся I-й Ловецкий съезд. С основным докладом выступил победивший на выборах в Учредительное собрание Кузьма Терещенко, ранее работавший в сфере ихтиологии. «Свобода для промышленников есть свобода грабежа. Пора умерить их аппетиты», – заявил он под овации собравшихся. Вопреки сопротивлению присутствовавших на съезде купцов и зажиточных промысловиков, съезд принял резолюцию о социализации промыслов, то есть изъятии их у частных фирм Беззубикова, Губиных, Сапожниковых и др. в пользу жителей рыбачьих сел. Во избежание наплыва иногородних был предложен пятилетний ценз оседлости. Устанавливалась прогрессивная шкала налогообложения. Кузьма Кириллович, беспокоившийся о сохранении производства, убедил ловцов, что промыслы надо передавать не единоличникам, а артелям, своего рода колхозам[267].

Но если Терещенко обсуждал только социальные и управленческие вопросы, то его товарищи использовали съезд для политических решений. По результатам доклада эсера Сухорукова съезд принял резолюцию, осуждавшую «насильников» и «грабительские планы», и призвал население к сплочению вокруг Учредительного собрания.

В свою очередь, большевики предоставили страницы «Астраханского рабочего» для публикаций левых эсеров. Еще одной трибуной для левых эсеров стали «Известия Совета рабочих и солдатских депутатов».

Вся эта борьба шла безотносительно выборов в Учредительное собрание, так как списки кандидатов были сформированы ранее, и левое крыло эсеров в них представлено не было. Борьба шла за влияние в формируемом местном правительстве: Комитете народной власти. Вопреки категорическим резолюциям, правым социалистам предстояло работать в нем и с большевиками, и с левыми эсерами.

Выборы в Учредительное собрание

Избирательная кампания в Учредительное собрание выявила всю противоречивость политической картины в губернии.

Явного успеха добились большевики. Хотя их результаты (19 %) были не столь выразительны, как в других губерниях, в городе партия получила более 27 %, а в гарнизоне более половины – 53 % голосов. Еще 10 000 избирателей поддержали большевиков в наиболее развитом Царевском уезде, по своим географическим и экономическим характеристикам более близком к Саратову, чем к Астрахани. В Царевском, Черноярском и Астраханском уездах партия вышла на второе место.

Александр Трусов стал депутатом Всероссийского Учредительного собрания. Его проводы в Петроград превратились в масштабную демонстрацию: колонна рабочих под красными знаменами прошла от Кремля до железнодорожного вокзала[268]. Эсеры вышли с весьма левыми лозунгами, адресованными, впрочем, преимущественно для села. Рабочим они обещали только «законодательную защиту труда», не очень вдаваясь в детали, что какие-то куцые законы существовали и при царе. Зато селянам было обещано равное разделение земли. Оно предполагало фактическую экспроприацию церковных, помещичьих, казачьих земель, было совершенно понятно по механизмам и крайне ожидаемо. Также эсеры предлагали распустить армию и заменить ее народным ополчением[269].

Результаты партии оказались тем выше, чем более удаленным и оторванным от цивилизации был избирательный участок. В городе эсеры получили всего 12 % голосов. Лучше обстояли дела в гарнизоне (19 %), но данное обстоятельство, скорее, было заслугой левых эсеров во главе с избранным в Совет от солдатской секции прапорщиком А. Перфильевым, который полностью порвал с партийным комитетом и был настроен к нему резко отрицательно. В Красном Яру эсеров потеснили большевики (32 % и 40 % соответственно), а в Красноярском уезде – список мусульман. Зато в остальных уездах результаты были триумфальны. Кузьма Терещенко, Иван Неженцев[270], Григорий Волосов[271] и кооптированная центральными органами в астраханский округ Вера Фигнер были избраны депутатами первого российского демократического парламента.

Абсолютным разгромом закончились выборы для меньшевиков.

Зато нарастили поддержку кадеты. В Астрахани они удвоили свой результат, по сравнению с июньскими выборами в Гордуму. Состоятельные люди, проигнорировавшие летнее голосование, теперь были крайне обеспокоены своим будущим и пришли на избирательные участки более активно. Скорее всего, кадеты получили часть голосов меньшевиков и эсеров. Но за пределами города их результаты представляли астрономически ничтожную величину. Партия народной свободы осталась без представителя в Учредительном собрании.

У казаков были свои причины расстраиваться. Они неожиданно выяснили, что принцип «один человек – один голос» означает, что никакого отдельного представительства у казачества нет, и атаманам надо не собирать голоса в подведомственных станицах, а бороться за симпатии рабочих и крестьян, к чему они были совершенно непривычны[272].

Зато своего депутата – Фатиха Усманова – провел Мусульманский комитет.

Результаты выборов[273]:

Профсоюзы

Профсоюзное движение быстро набирало оборот. К концу 1917 года в крае действовало 12 профессиональных союзов, объединявших до 50 000 человек. Для своей работы они заняли особняки в разных районах города.

Общество приказчиков расположилось на пер. Театральный, дом Агамова.

Союз судоходных служащих – в доме Суторихина на Продольно-Волжской улице[274].

Союз металлистов – в доме Кононова на ул. Перевозной[275]. Профсоюзы пекарей, конопатчиков, портных и сапожников – в доме Мусиной на 2-й Бакалдинской.

Очень влиятельный союз ловцов – в доме Банниковой на ул. Горшечной[276].

Союз деревообработчиков – в доме Мейстрик на ул. Биржевой[277].

Наконец, печатники, каменщики и чернорабочие расположились в доме Федорова на Больших Исадах[278].

Ведущую роль в организации профсоюзного движения играли социалисты: большевики (Трусов, Трофимов, Унгер), меньшевики (Сарабьянов) и эсеры (Сигалов).

Комитет народной власти: организация

27 ноября прошло организационное заседание КНВ. Председательствовал городской голова Зенченко. Присутствовало 10 человек, включая левого эсера Перфильева, большевика Гольдберга, эсеров Сигалова и Якиманского, профсоюзников Трофимова и Федосова и др.

Левые сразу же нарастали свое влияние. Назревала общегородская забастовка, и они провели увеличение профсоюзной квоты в КНВ с одного до пяти человек. Представительство от Казачьего Войскового правительства было «признано нежелательным»[279].

На следующий день, обретя большинство, левые провели в руководство КНВ своих товарищей. Председателем Комитета был избран эсер-интернационалист А. Перфильев, его заместителями – эсеры-центристы Семенов и Якиманский, а секретарем – эсер Сигалов, симпатизировавший левым. В состав канцелярии вошли тот же Сигалов, большевик Трусов и меньшевик Аствацатуров, чье недавнее руководство губернией оказалось весьма непродолжительным.

Крайне показательно, что сам Комитет народной власти разместился в здании Совета рабочих и солдатских депутатов[280].

Состав Комитета не был постоянным. Квоты отдельных групп расширялись, и Совет крестьянских депутатов, например, добился увеличения своего представительства с пяти до 11 человек. Затем такого же увеличения квоты добились Дума и профсоюзы. Трусов выехал в Петроград и не принимал участия ни в одном заседании. Кворума не было почти никогда. Из 40–45 членов КНВ на заседаниях обычно присутствовало 15–17 человек. Фактически Комитет управлялся пластичным ядром, менявшимся в зависимости от ситуации. Далеко не весь состав КНВ можно установить, так как многие фамилии в протоколах неразборчивы или представляют собой просто подписи.

Из партий были представлены большевики (Хигер), эсеры (Сигалов), левые эсеры (Четин), меньшевики (Кругликов), Бунд (Моисей Карезинский), еврейская рабочая партия «Поалей-Цион» (Вениамин Цирлин). Ближе к середине декабря появляется фамилия эсера-максималиста Григория Цыпина, которому предстоит сыграть яркую роль в истории Астрахани. На заседаниях Комитета в качестве его членов появлялись такие известные люди, как большевики Самуил Гольдберг и Алексей Демидов (по квоте СРСД), Федор Трофимов (от профсоюзов), Михаил Шебалин (от Думы), эсер Олег Михайлов, меньшевик Шалва Абдушели[281].

Как писал Сигалов, «соотношение левых социалистов к остальным социалистическим партиям таково, что они составляют приблизительно равные части, но левые ни в коем случае не имеют большинства»[282].

Ноябрьская забастовка

В наследство от эсеров и меньшевиков новой власти досталась финансовая проблема. Денег в банках не было. Пришедшее к власти в Петрограде правительство Ленина, естественно, не собиралось направлять деньги в Астраханский край, пока в нем не была признана власть Советов.

30 ноября в городе началась всеобщая забастовка. Рабочие требовали в трехдневный срок погасить долги по зарплате и проиндексировать ее в связи с ростом цен.

Требования были очень детализированы. Так, у пекарей речь шла о повышении заработков на 50–71 %, у плотников – на 58 %, у металлистов – на 47–120 %, у конопатчиков – на 53 %, у кожевников – на 59–62 %[283].

Бастовали судовые служащие, рабочие судоремонтных предприятий и мастерских, конопатчики, деревообработчики, работники трамвайной компании.

1 декабря встали все остальные предприятия. Работу продолжали только коммунальщики и службы жизнеобеспечения (пекари, пожарные, аптеки, извозчики, ночные караулы, городской продовольственный комитет)[284].

Не бастовали еще работники рыбопромысловых участков, которые добились своего просто угрозой стачки. Работодатели были вынуждены поднять зарплату, причем ощутимо, до 150 %. Управляющие отнеслись к этому с пониманием, поскольку настояли на повышении собственных заработков на 40 %, более чем до 4000 рублей[285].

К всеобщей стачке привели серьезные причины. Правительственные служащие, например, имели зарплату всего в 50–100 рублей, а некоторые и менее. Между тем со времени последней надбавки «цены выросли в 15–20 раз, и только на поддержание биологической жизни, то есть продовольствие, на взрослого человека требуется 200 рублей, а на ребенка – сто»[286].

Между тем в 6-м астраханском высшем мужском училище, например, долг по зарплате достиг двух месяцев[287]. Многие служащие задолжали изрядные суммы, другие продали часть имущества и одежды для пропитания. Требования были достаточно умеренными. Более того, речь шла о временном характере надбавок до рассмотрения проблемы Центром[288].

«Служащие вынуждены влачить нищенское существование и обречены на буквальное голодание. Терпеть дальше нельзя. Неминуемы крайне нежелательные последствия», – заявили делегаты Аствацатурову[289].

В резолюции общего собрания Волго-Каспийского Союза судослужащих и судорабочих отмечалось, что со времени заключения последнего коллективного договора «дороговизна продуктов первой необходимости возросла на 200–300 %, и нормы коллективного договора в данное время не удовлетворяют даже самых насущных требований жизни». Работники, объединенные в профсоюз, требовали для членов союза надбавку к первым ста рублям зарплаты в размере 120 %, ко вторым – 50 % и ко всем последующим – 20 %.

В сфере условий труда требования были более жесткими: 8-часовой рабочий день, проведение зимовки на навигационных окладах для всех желающих остаться на работе, прием, увольнения и сокращения только с согласия (а не т. н. «ведома») Комитетов пристанских, затонских и судовых старост, а в случае их отсутствия – по постановлению профсоюза[290].

О намерении присоединиться к забастовке заявил союз служащих Астраханской губернской продовольственной управы, еще 18 ноября потребовавший надбавки в размере 50–100 % для различных категорий сотрудников. Забастовка продовольственной управы оставила бы город без хлеба и могла привести к совершенно непредсказуемым результатам.

В первый же день забастовки, когда Перфильев и Якиманский сели писать воззвание к народу[291], профсоюзник большевик Трофимов и левый эсер Четин от имени КНВ явились к председателю Продовольственного комитета Михаилу Непряхину[292], который по причине болезни временно устранился от дел. Непряхину было 30 лет, и он был меньшевиком. Трофимов и Четин заявили, что для снижения напряженности КНВ решил отменить акциз и торговую монополию на сахар, и хотели узнать, как изменятся цены. Названную Непряхиным цену газеты опубликовали немедленно – 50 коп. песок и 45 коп. рафинад за фунт. Цены снижались втрое[293]!

Спустя несколько дней Непряхин предложил назначить его «городским продовольственным диктатором» с правом проводить реквизиции, назначать сверхурочные часы для работающих и привлекать горожан к принудительному труду. В свое распоряжение он потребовал отряд Красной гвардии[294]. Комитет отказал Непряхину[295], зато принял решение увеличить жалованье служащим губернской продовольственной управы и пообещал рассмотреть петиции пожарников[296]. Поскольку после телеграммы наркома финансов Менжинского о недопустимости передачи денежных средств в регионы, не признавшие советское правительство, надеяться на Петроград было сомнительно, хотя и не бесполезно[297], члены КНВ сформировали специальную комиссию в составе городского головы Зенченко, большевика Гольдберга и эсера Сухорукова. Они должны были разработать серию мер для нормализации финансового положения в регионе. Комиссаром финансов назначили ленинца Гольдберга, чтобы СНК был посговорчивее[298].

В условиях политической нестабильности население запаниковало и стало снимать деньги с банковских счетов, что, как отметил Сигалов, «грозило полным финансовым крахом»[299]. Поэтому КНВ ограничил выдачу в одни руки наличных денег суммой 2000 руб. в течение двух недель. В дальнейшем сумму снизили до 1000, а затем и до 500 руб. Исключение составляли изъятия со счетов для выплаты зарплаты, но они лимитировались суммой в 500 руб. в неделю с обязательным предоставлением списка работников в особый комитет[300].

5 декабря КНВ под председательством Перфильева постановил увеличить денежное содержание работников правительственных учреждений (школ, семинарий, инспекторов, инженеров) и военнослужащих. Было принято решение установить контроль над отделениями Госбанка. Предприятиям начали выдавать ссуды под залог недвижимости[301].

Забастовка способствовала укреплению власти КНВ. Еще 1 декабря находящийся под влиянием большевиков профсоюз судоходных служащих предложил Комитету учредить должность Водного комиссара, выдвинув на нее «лицо, вполне компетентное в деле судоходства и пользующееся общественным доверием», – члена РСДРП(б) А. Демидова[302]. 5 декабря большевик Демидов был назначен[303].

7 декабря забастовка закончилась. Выяснилось, что, оказывается, работодатели могут рассчитаться с долгами по зарплате и даже повысить ее.

Позиция КНВ, фактически поддержавшего стачкомы, вызвала озлобление у состоятельных кругов. Известен случай, когда рыбопромышленник Пимштейн, нанявший в период забастовки штрейкбрехеров, на решение профсоюза наложить штраф ответил, что «никаких большевиков он не признает и никакой народной власти для него не существует». Возмущенные рабочие, написавшие о случившемся в Исполком СРСД, потребовали оштрафовать купца не только за производство работ в забастовочное время, но и «за оскорбление как партии большевиков, а этим самым и всего рабочего класса, так и выбранного из рабочего класса КНВ»[304].

Многие, не разобравшись в политических деталях, думали о Комитете едва ли не как о советском органе, тем более что и тот, и другой возглавлялись одним человеком – Перфильевым. Прошедшее 31 декабря общее собрание Союза городских речных и морских ловцов единогласно постановило «признать власть в Астраханском крае, единственную народную власть», направив постановление в «Совет народной власти»[305].

Земельный вопрос

Земельный комитет КНВ возглавили Перфильев и Сигалов – ключевые фигуры в Комитете[306].

Предыдущие полгода власти эсеров прошли впустую. Созданные по их инициативе земельные комитеты погрузились в кадастровые планы и бесконечный разбор конфликтов между отдельными землевладельцами и арендаторами[307]. Никаких решений по предоставлению им земли селяне не видели.

Зато 26 октября взявшие в Петрограде власть большевики приняли Декрет о земле, просто переписав в него эсеровскую программу. Игнорировать эти веяния было невозможно, а астраханские левые и не собирались ждать Учредительного собрания.

9 декабря КНВ принял постановление о земельной реформе. Оно отличалось от Декрета о земле в слабую сторону.

Все земли сельскохозяйственного назначения – удельные, церковные, монастырские, частновладельческие, все имения с живым и мертвым инвентарем передавались в ведение земельных комитетов. Вопрос о государственных и общинных землях комитетчики обошли стороной. Между тем в Декрете Совнаркома вся земля обращалась во всенародное достояние. Калмыцкие и киргизские земли определялись губернскими властями по соглашению с центральным земельным комитетом, то есть вопрос о них был отложен.

Было признано необходимым «немедленно взять на учет все частновладельческие и прочие земли, сведения о постройках, живом и мертвом инвентаре, скоте, хлебе и кормах». Все данные должны были предоставлять не переписчики, а сами владельцы, но земельные комитеты и волостные земства получили право контрольных проверок.

КНВ призвал население «охранять все народные богатства, взятые на учет и распоряжение земельных комитетов, не допускать никаких грабежей, погромов, никаких самочинных захватов»[308].

Самочинные захваты, особенно на севере губернии, процветали. Крестьяне не были уверены ни в чем, и как вполне реальную воспринимали перспективу принуждения их к выкупу земли у помещиков и церкви[309].

21 декабря КНВ рассмотрел «водный вопрос», поручив заниматься им местным земельным комитетам. Была создана специальная Водная комиссия в составе максималиста Цыпина, эсера Сухорукова и городского главы Зинченко. Итоги ее работы остались неизвестны[310].

Активизация правой демократии

Если профсоюзы рабочих поддерживали большевиков, то профсоюзы служащих были к ним в оппозиции.

7 декабря общее собрание служащих Астраханского отделения Госбанка единогласно постановило «не признавать власти комиссара финансов в лице большевика». Руководствовались они «не только соображениями политического характера, но и практическими, так как появление большевика в роли комиссара усилит панику среди клиентов и тем самым сделает невозможной дальнейшую работу банков»[311]. Спустя два дня на новом собрании банковские служащие предложили заменить Гольдберга присяжным поверенным беспартийным Павлом Кохановым[312].

9 декабря Союз служащих почты, телеграфа и телефона заявил, что «признает власть и распоряжения исключительно Почтового министерства. Власть Комитета народной власти признает по городу Астрахани и Астраханской губернии, тем более что губернский комиссар Аствацатуров и председатель КНВ Перфильев заявили, что Комитет не признает власти народных комиссаров и создан стоять на страже законности и порядка». «Но если КНВ сойдет с этого пути, – предупреждали связисты, – мы оставляем за собой свободу действий. Кроме того, власть КНВ существует только до правительства, которое будет создано Учредительным собранием»[313].

С аналогичным заявлением выступил Союз служащих учреждений и коллектив работников внутренних дел.

После завершения всеобщей забастовки правые попробовали перехватить управление КНВ. Декларации профсоюзов служащих ободрили их, а продолжавшийся продовольственный кризис подтолкнул к более решительным действиям.

К тому же большевики Трусов и Дубович вышли из КНВ ввиду отсутствия в городе, левый эсер Войцехович выехал в столицу, а многие просоветски настроенные члены Комитета просто самоустранились от работы.

8 декабря на заседании КНВ правый блок добился важных кадровых перестановок. Меньшевик Роман Аствацатуров был назначен комиссаром по Министерству внутренних дел с правами губернского комиссара. Был удовлетворен протест банковских служащих. Вместо большевика Гольдберга комиссаром финансов стал беспартийный Коханов[314].

«Исключительно с целью информации», как определил атаман Бирюков, в КНВ был включен представитель Войскового правления. С пяти до 11 увеличилась квота проэсеровского Совета крестьянских депутатов, еще двух представителей направила Дума. От Советов же добавилось только два представителя. 6 декабря эсеры, а 10 декабря кадеты провели многочисленные митинги в поддержку Учредительного собрания. Попытка большевиков через КНВ закрыть кадетскую газету «Астраханский вестник» была отклонена[315]. Было решено ограничиться предупреждением за заведомо лживые публикации о падении Совнаркома и переходе Петрограда в руки сторонников Временного правительства.

Уже 12 декабря экстренный Казачий круг под председательством Ляхова заявил о выходе из КНВ. Основанием было присутствие в Комитете большевиков. При этом сами «большевистские методы» Ляхов нисколько не отвергал, и круг высказался за реквизицию хлеба в интересах станиц у крестьян и перекупщиков[316].

13 декабря состоялось общее собрание пятисот рабочих и служащих общества «Кама», оказавшееся крайне неприятным для большевиков. Собрание констатировало факт «давления СРСД на КНВ, чтобы последний признал власть народных комиссаров, иначе Госбанк не получит денег из Петрограда».

«Обсудив это критическое положение, грозящее рабочему классу, собрание вынесло резолюцию: вся власть Учредительному собранию! Делегировать двух человек в КНВ для выяснения положения о переводе денег из Петрограда»[317].

16 декабря в поддержку Учредительного собрания высказался избранный атаманом Калмыцкого казачьего войска яростный противник большевизма князь Тундутов[318]. У него были личные причины ненавидеть революцию. Еще в апреле безземельные черноярские крестьяне начали захват и распашку принадлежащих ему земель. Приход к власти ленинцев грозил изъятием оставшихся латифундий.

В тот же день Войсковое правительство, сославшись на возможные беспорядки со стороны станичников, потребовало от КНВ немедленно выделить полмиллиона рублей[319]. При этом в войсковом печатном официозе содержался вполне антигосударственный призыв не платить подоходный налог, а вместо этого отдавать деньги Правительству Казачьего войска[320].

Вдобавок выяснилось, что со снижением цены на сахар КНВ поторопился. Расчеты начальника продовольственной управы Непряхина оказались неверными. Цена могла быть снижена вдвое, но не втрое. Теперь она оказалась существенно ниже себестоимости, и запутавшая все дело продовольственная управа заявила, что «не может брать на себя дефицит, имеющий быть при продаже сахара по ценам, установленным КНВ»[321]. Сам Непряхин сложил с себя полномочия, сославшись на то, что городской продовольственный комитет не получил ни мешка муки и «город живет изо дня в день той мукой, которая случайно прибывает в Астрахань. Достаточно случайности повернуться один раз в неблагоприятную сторону, и население города совершенно не получит хлеба»[322].

Забастовка портных и судослужащих

Хотя всеобщая стачка завершилась 7 декабря, два профсоюза – портных и судоходных служащих – продолжали забастовку.

Портные требовали введения минимальной зарплаты, 8-часового рабочего дня и устройства общественных мастерских. Две согласительные комиссии, созданные Думой и Комиссариатом труда, не дали результатов. Предприниматели не хотели платить за забастовочные дни и уклонялись от повышения зарплаты. Портные всерьез угрожали, что если до 15 декабря им не будет выплачена заработная плата, они «пустят в ход Красную гвардию»[323]. Это серьезно обеспокоило Торгово-промышленную палату, и ее управляющий делами написал в КНВ, что стачка может перерасти в «погромы»[324].

КНВ выступил в роли арбитра. Было принято решение оплатить дни простоя только за период общей забастовки (с 30 ноября по 6 декабря), обязать предпринимателей оборудовать до 8 января за свой счет мастерские и оплачивать работы до 8 января с 25 %-ной надбавкой, что предполагало заработок в размере 450 рублей[325].

Подобное решение не устраивало ни рабочих, ни предпринимателей.

Параллельно развивалась забастовка речников. Они требовали восьмичасового рабочего дня, единых тарифных ставок независимо от сезона года, надбавок к зарплате и проведения кадровых решений о приеме на работу и увольнениях только с разрешения профсоюза[326].

Согласительная комиссия, созданная КНВ, целиком поддержала требования работников, но вместо принятия решения передала дело на рассмотрение центральной организации судовладельцев и судослужащих в Нижний Новгород[327]. После такого иезуитского вердикта комиссара судоходства большевик Демидов подал в отставку[328].

Никто не был готов к уступкам.

Портные и речники упорно добивались своего и на работу не выходили. Демидов забрал заявление об отставке обратно. 21 декабря КНВ поддержал требование работников о полноценной оплате периода забастовки, на что Торгово-Промышленный комитет заявил, что выполнять такое решение он не будет, поскольку оно «развращающим образом повлияет на рабочую массу»[329]. В ответ на это Центральный Совет профсоюзов сообщил, что «снимает с себя всякую ответственность за могущие возникнуть последствия и оставляет за собой свободу действий»[330].

Борьба левых за КНВ

Уже в декабре в деятельности КНВ наметился глубокий кризис.

19 декабря состоялись довыборы в городскую Думу. Большевики их проигнорировали, а у левых эсеров как партии, находящейся в стадии становления, были проблемы с кадрами. Перфильев выставил свою кандидатуру и победил, но остальные депутаты прошли по спискам правых: двое кадетов, двое эсеров и четверо меньшевиков. Практического значения, впрочем, эти выборы не имели.

Нарастал хаос.

Жители Камызяка реквизировали свыше двухсот мешков муки, предназначенной для промысла Таргулова. Из города пришлось отправить солдат.

На станцию Владимировка прибыли 52 красноармейца из Саратова, которые реквизировали двести вагонов с рыбой (50 тыс. пудов). Местный Совет не возражал, поскольку рассчитывал получить в обмен саратовскую мануфактуру[331]. Рыба, разумеется, принадлежала не ему, а астраханским рыбопромысловикам.

Астраханский городской продовольственный комитет не отставал. Он реквизировал 222 мешка муки, получателем которых числилось интендантство[332].

В банках не было денег, и руководитель астраханского отделения «Мазута» Моисей Френкель для расчета с работниками опустшил даже личный счет. После этого он попросил КНВ… нет, не кредита. Он попросил прислать агитаторов для разъяснения рабочим ситуации[333].

Еще хуже обстояло дело на селе. На просьбу председателя Зеленгинской волостной земельной управы Т. Михайлова выделить ему десять красноармейцев (!) для борьбы с браконьерами КНВ посоветовал ему «наблюдать за исполнением законов вообще и, в частности, за ограничением улова рыбы», сообщив, что «для этого управа имеет возможности и права привлекать к себе местную милицию, а если таковая недостаточна, организовать народную милицию»[334].

На этом фоне резко усиливалось влияние Советов и профсоюзов. «В целях продуктивности» КНВ переподчинил Совету благотворительные учреждения, включая «Красный Крест»[335]. Просьбы предпринимателей защитить их от погромов передавались в Союз Союзов, то есть в объединение профсоюзов[336]. Председатель продовольственного Комитета Михаил Непряхин запросил у Совета сто красногвардейцев для охраны складов и проведения реквизиций[337].

21 декабря в связи с «неурядицами, царящими в городе», меньшевик Роман Аствацатуров подал в отставку с должности комиссара внутренних дел, то есть начальника милиции. Левые эсеры и большевики отставку не приняли и решили его поддержать, предложив «упразднить самочинные организации и передать всю полноту власти одному лицу, Аствацатурову»[338]. Под самочинными организациями подразумевалось военизированное общество «Сокол», сформированное из гимназистов старших классов, организация «Спасение революции» и иные военизированные формирования, настроенные явно антисоветски. Теперь их средства передавались «в распоряжение демократических организаций», то есть к Советам и Красной гвардии[339].

В тот же день КНВ принял решения поддержать требования продолжавших бастовать портных, ввести налог с торговцев в местный бюджет и установить «тюремное заключение в отношении всех лиц, не внесших причитающиеся с них налоги (военный, подоходный, судебный, городской, земельный и т. д.)»[340]. Для преодоления финансового кризиса требовались самые срочные меры. Были задействованы самые экзотичные способы получения средств, вплоть до освобождения под залог в 55 000 руб. арестованных еще при Временном правительстве восьми казахов[341]. Конечно, такого рода источники наполнить казну не могли. Но и Совет рабочих и солдатских депутатов не мог, хоть к нему КНВ неоднократно обращался, просить Совнарком перечислить средства в не подконтрольную Совнаркому Астрахань. В столице знали, что декабре 1917 года астраханское казачество получило из местной казны полмиллиона рублей, явно направляемых на подготовку мятежа, и финансировать подобные мероприятия советская власть логично не собиралась. Тонкие ручейки дензнаков из Петрограда все же поступали, но они скорее были элементом советского давления на КНВ, чем реальным подспорьем для городского хозяйства. Совнарком был готов перевести в Астрахань пять миллионов рублей в случае, если комиссара финансов назначит местный Совет рабочих депутатов[342].

Ища выход, по предложению максималиста Григория Цыпина КНВ постановил начать выпуск собственных астраханских денег[343]. 10 января вышли первые пробные астраханские боны, которые, впрочем, не успели разойтись.

В условиях углубляющегося кризиса среди рабочих росло число сторонников провозглашения власти Советов. 22 декабря в трудовых коллективах прошла серия собраний с идентичными резолюциями.

Служащие Волго-Каспийского канала и работники ремонтного завода официально высказались в поддержку Совнаркома, который борется против буржуазии и поэтому не может «отправлять деньги туда, где эта власть не признается, зная, что посланные суммы зачастую служат для целей контрреволюции, но ни в коем случае для бедноты города и деревни»[344]. Рабочие потребовали «немедленного признания власти народных комиссаров», которая, по крайней мере, могла разрешить финансовый и продовольственный кризисы, не говоря уже о конфликтах с предпринимателями.

Заявило о поддержке Совнаркома общее собрание работников завода «Океан». Более того, рабочие начали перечислять 2 % от своей зарплаты в пользу Совета РСД[345].

К этому решению присоединилось собрание работников земляного каравана[346], а Совет Николаевской слободы Царевского уезда сообщил, что не признает КНВ, если только под данной аббревиатурой «не имеется в виду Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»[347].

Общее собрание работников завода Макарова приняло весьма недвусмысленную резолюцию: «Мы, рабочие и служащие, протестуем против буржуазии и наших товарищей справа, и той позиции, которую они заняли по отношению к Совету народных комиссаров. Благодаря этой политике рабочие голодают. Мы предупреждаем вас, господа, пока еще не поздно, оставить политику саботажа и признать власть народных комиссаров, иначе голод может отнять разум у рабочих, и тогда (берегитесь!). Мы обращаемся к Исполнительному комитету, чтобы он довел до сведения Комитета народной власти, что мы требуем признания центральной власти»[348].

Наконец, изменилась позиция работников завода «Кама», еще недавно осудивших Совнарком и Советы РСД и потребовавших передачи всей власти Учредительному собранию. Сама логика борьбы наемных работников и предпринимателей сдвигала рабочих влево. 22 декабря в условиях растущей демократии на других предприятиях и повальных хищений на своем, они постановили сформировать рабочий контроль (проверка кассы, утверждение приходно-расходных документов контролерами и т. п.). В случае отказа со стороны управляющего предприятием инженера Н. Киселева «камцы» постановили его арестовать[349]. Киселев, естественно, в удовлетворении требования работников отказал, сославшись на телеграмму центрального правления – «в случае организации контрольной комиссии правление закроет предприятие»[350]. Рабочие ничуть не испугались и отправили делегацию в КНВ, которую возглавил 30-летний большевик Николай Мосин. Союз союзов, естественно, поддержал коллектив «Камы»[351].

Опираясь на явно выраженную поддержку рабочей Астрахани, левые могли вести себя более решительно. 23 декабря, угрожая отставками, большевики и левые эсеры потребовали впредь обязательного присутствия на заседаниях КНВ представителей профсоюзов и Совета РСД. Уже на следующий день представители Совета, придя на заседание, поставили вопрос о назначении во все органы власти советских комиссаров. Соглашательская часть КНВ была настолько измотана предшествующими событиями, что фактически приняла ультиматум. КНВ «предложил Совету внести резолюцию в письменном виде и предъявить список необходимых комиссаров, а также положение об их основных функциях»[352].

Происходит политический сдвиг влево.

В пользу рабочих решаются все накопившиеся конфликты. Увольняется управляющий заводом «Кама» инженер Киселев. Владельцы портняжных мастерских приняли все требования забастовщиков. Началась кампания реквизиций, которыми было поручено заниматься максималисту Цыпину. Под продовольственный комитет была реквизирована гостиница «Россия», под редакцию «Известий Совета РСД» – типография Могилева-Жлобина, под нужды органов власти – различные особняки[353].

Очевидно, несколько смягчается финансовый вопрос, так как в этот период принимаются многочисленные постановления о выдаче кредитов – 400 тысяч рублей для выплаты зарплаты инспектору судоходства Приморского округа[354], 396 тысяч рублей городской Думе по расквартированию войск, 640 тысяч рублей продовольственному комитету[355], 500 тысяч рублей Торгово-Промышленному банку под товары «Вокалеса»[356] и т. д. Нашлись средства даже на благоустройство Волго-Каспийского канала[357].

Забирая власть у старого аппарата, КНВ переводит большую часть дел из губернского присутствия в канцелярию комиссара внутренних дел.

Проблемы, однако, сохранялись, особенно с хлебом. Стоимость мешка подскочила с 70 до ста рублей[358]. В отдельные дни отоваривать карточки было просто нечем. 30 декабря КНВ принял решение по продовольственному вопросу, которое есть смысл процитировать целиком: «Вследствие отсутствия хлеба на завтра предложить комиссару милиции произвести облаву в районе спекуляции хлебом милицией совместно с солдатской секцией»[359].

Со стороны рабочих давление на КНВ, столь нужное левым, продолжалось. Оно проявлялось как в новых «признаниях высшей властью Совнаркома» (соляная пристань)[360], так и в новых требованиях своевременной выплаты заработной платы – «рабочие придут организованной массой к КНВ и потребуют денег» (общество «Мазут», товарищество «Ахтубинское пароходство»)[361].

Такой напор облегчал принятие необходимых политических решений.

30 декабря на заседании КНВ было принято решение о принятии программы Комитета. Разработка программы КНВ была поручена… максималисту Цыпину[362]! Для ясности, максималисты считались радикалами даже по меркам того времени и настаивали на незамедлительной социализации экономики, расказачивании и изъятии частной собственности. Позиция большевиков, по сравнению с максималистами, была весьма умеренной, и это не преувеличение.

Григорий Цыпин был не рядовым членом партии эсеров-максималистов, а одним из ее идеологов и лидеров национального уровня.

Благодаря ему Астрахань стала одним из немногих городов, где заметную роль в политике играла партия эсеров-максималистов.

Настоящая фамилия этого человека – Нестроев. Псевдоним Цыпин он взял по фамилии своей жены, зубного доктора. Григорий Абрамович родился в 1877 году в состоятельной купеческой семье в Полтавской губернии. В 1899 году он присоединился к революционному движению, возмутившись расправой над 183 студентами Киевского университета, которых призвали в солдаты за нелояльность к местным властям. Нестроев познакомился со знаменитым руководителем боевой организации эсером Григорием Гершуни, участвовал в революционной деятельности в Одессе, Харькове и Екатеринославле (совр. Днепр), а во время первой русской революции был одним из организаторов вооруженного выступления железнодорожников в Гомеле. Здесь же, в Гомеле, Нестроев проникся идеями максимализма, то есть социализации не только земли, но и предприятий.

В 1907 году Нестроев был арестован, сослан в Якутию, откуда бежал за границу. Начало мировой войны он встретил в Берлине. Столкнувшись с немецким патриотическим подъемом, носившим откровенно антирусский характер, Нестроев через нейтральную Швейцарию выехал в Париж, после чего вступил во Французский Иностранный легион.

Инженер по образованию, Григорий Абрамович вначале служил в саперных войсках, затем был переведен в боевые части, воевал на Сомме, а с 1917 года добился перевода в русский Экспедиционный корпус во Фландрии. Впрочем, служил в нем он недолго и вскоре смог покинуть действующую армию и добраться до России. Судьба забросила его в Астрахань. Скорее всего, он приехал к жене, которая практиковала в Астрахани как стоматолог.

Цыпин был подготовленным теоретиком и стал одним из лидеров партии на всероссийском уровне. Он характеризовал свои разногласия с ленинцами так: «Большевизм признает первый вид коммунизма – коммунизм государственный, – максимализм признает коммунизм децентрализованный, свободный от государственных пут, осуществляющий во всей полноте право на существование свободных людей в свободном коммунистическом общежитии»[363].

Но во время работы КНВ разногласия между максималистами и ленинцами были совершенно неважны.

Когда 4 января губернский комиссар меньшевик Роман Аствацатуров попросил Комитет разрешить 14 января съезд земств и городского самоуправления, ему было отказано в связи с проведением 15 января губернского съезда Советов[364]. Фактически Комитет народной власти признал неизбежность провозглашения советской власти, более того, он блокировал попытки правых социалистов препятствовать этому.

5 января на фоне угроз Правительства Казачьего войска взять власть вооруженным путем левые – представители Совета РСД, профсоюзов, большевиков и левых эсеров – заявили, что собираются работать в КНВ только до 15 января, то есть до дня Краевого съезда Советов[365].

Более того, Перфильев сообщил, что снимает с себя полномочия председателя КНВ, хотя в порядке компромисса готов оставаться одним из рядовых членов.

Правые социалисты, пытаясь угрожать кризисом «безвластия», тоже подали в отставку: соответствующие заявления написали и.о. председателя КНВ эсер Якиманский, комиссар милиции меньшевик Аствацатуров, секретарь КНВ эсер Сигалов.

Это никого не испугало. Лидеры КНВ из числа левых эсеров и большевиков больше не видели необходимости в сохранении этой конструкции. Их вожди в Петрограде договорились о создании единого советского правительства. В этих условиях поддержание особой астраханской формы управления лишалось всякого смысла и, более того, препятствовало получению денег из Центра. Вопрос был не в том, провозглашать власть Советов или нет, а в том, есть ли возможность подавить военное выступление противников такого решения.

Казаки и 156-й пехотный полк

Назревал вооруженный конфликт, сторонами которого становились Правительство Астраханского Казачьего войска и Совет рабочих и солдатских депутатов. Обе стороны располагали военными силами.

В подчинение Войскового правительства входили:

– 3-й казачий полк полковника Стрелкова;

– 1-я особая Астраханская сотня (150 человек);

– 1-я, и она же и последняя, батарея из четырех орудий.

Казачий Совет начал планировать восстание еще 20 декабря[366]. Проводились совещания, а имевшиеся орудия были переброшены подальше от контролировавшегося Советами гарнизона – на Казачий бугор.

Оружия, впрочем, было не очень много. На войсковом складе и на руках у казаков находились 1142 винтовки, 34 револьвера, 776 шашек и 620 пик, а также 104 000 патронов. Еще личное оружие было у пехотных офицеров, которые могли поддержать выступление[367]. Что важно – имелось до 30 пулеметов[368] и четыре упомянутых орудия.

Любопытно, что батарею обслуживали 176 человек! Столь высокое число орудийной прислуги свидетельствовало об одном: идти на фронт у астраханского казачества желания не было, а начальство предпочитало иметь пусть даже такие резервы в Астрахани.

С включением калмыков в состав Астраханского казачьего войска и формированием офицерского ополчения силы, подчиненные АКВ, выросли. По оценкам одного из офицеров штаба АКВ Бальзанова, к середине января 1918 года эти силы насчитывали 1200 человек, в том числе 450 казаков, 400 офицеров, 240 калмыков (в трех сотнях), а также 150 человек в артиллерийском отряде[369].

Боевая ценность калмыков при столкновении с опытным противником была невысока, так как с 1812 года они не призывались в армию и им было запрещено владеть оружием. Командование не очень им доверяло и выдало на три калмыцкие сотни только 85 винтовок[370].

Из числа офицеров сформировали две роты под общим командованием полковника Сахарова, специально прибывшего в Астрахань.

Чуть позже было вооружено 200 студентов и гимназистов и еще столько же горожан, преимущественно мещан. Их назвали «вольным казачеством». Решение о создании «вольного казачества» было принято Войсковым правительством 26 ноября, после чего по городу были расклеены призывные объявления[371]. Станичники к инициативе отнеслись отрицательно, и «вольные казаки» в Войско приняты не были. Хотя им выдали оружие, боеспособность подобного ополчения оказалась невелика. Однако иных резервов у противников Советов не имелось.

В сентябре 1917 года атаман Бирюков отзывает с фронта оба казачьих полка для… создания Астраханской казачьей бригады! То есть нет еще никакого большевистского переворота, нет демобилизации, нет Брестского мира, а Бирюков выводит с фронта две полноценные части и отправляет их в глубокий тыл, в Камышин. После корниловского мятежа такой поступок означал одно: казачья верхушка собирала резервы для захвата власти.

Но с фронтовиками вышла накладка. Они устали воевать и не видели в этом смысла. После Февральской революции командование использовало их на фронте как конную жандармерию для подавления солдатских волнений. Это вызвало среди ветеранов еще большее недовольство. Поэтому в Камышин тысяча двести астраханских казаков, отозванных с фронта, прибыли, а вот в Астрахань в подчинение атамана они двигаться уже не стали. Бригада погрузилась в митинги. Командир бригады полковник Аратовский явно не справлялся с ситуацией. Некоторую опору для него представляли только две относительно лояльные сотни 1-го полка с одним орудием, выдвинутые на железнодорожную станцию Кайсацкая.

В то время как Войсковое правительство испытывало кадровые проблемы, на левом поле среди казаков выявились два ярких народных лидера. Ими стали хорунжий[372] 1-го полка Сергей Буров и командир второй сотни 2-го полка Мина Аристов. 26-летний Буров вступил в партию левых эсеров, 30-летний Аристов был большевиком. Буров возглавил Казачий Совет кавбригады, а Аристов отправился в Астрахань.

Об этих людях есть смысл рассказать чуть подробнее. Сергей Буров родился в станице Александровской Царевского уезда. До мировой войны он работал учителем в Копановке. После мобилизации Буров ускоренным образом закончил Оренбургское казачье училище и в звании хорунжего был отправлен в действующую армию. После революции Буров был выбран в дивизионный комитет и активно вошел в политическую жизнь.

Мина Аристов родился в Красном Яру в 1887 году, обучался в Астраханской мужской гимназии, затем в Киевском университете, который, впрочем, не завершил и поступил в Оренбургское казачье юнкерское училище. Призер стрельб из винтовки и револьвера, с началом мировой войны он был мобилизован. Командуя сотней, Аристов отличился в боях, получив пять орденов за проявленную храбрость и отвагу. Ордена он пожертвовал на нужды войны, а после Февральской революции был избран офицерами дивизии делегатом на съезд частей Западного фронта. С этого момента революционный водоворот полностью поглотил его[373].

Возвращение Аристова в Астрахань приобрело огромное значение.

В начале декабря 1917 года полковое собрание 156-го пехотного полка избрало Аристова своим командиром. Полк был настроен просоциалистически, но совершенно небоеспособен, и нуждался в решительном и опытном руководителе.

На бумаге, в 156-м запасном полку числилось более 3500 человек. Но, как показали летне-осенние события, полк находился в стадии глубокого разложения. Наиболее боеспособным подразделением была мусульманская рота. Состояние прочих подразделений зависело от командного состава и было весьма различным.

Аристов вспоминал: «батальон, расположенный на Косе, представлял из себя скопище людей, бывших на содержании в лучшем случае и в худшем занимавшихся мародерством, в особенности первая рота (основная), расположенная на Косе в нашем тылу, которая в большинстве своем состояла из косинских хулиганов, против которых приходилось высылать специальные отряды красноармейцев и других сознательных товарищей солдат, с тем чтобы силой пресекать их грабежи»[374]. Значительная часть 156-го полка была призвана из других губерний, и вопросы борьбы за власть в Астрахани для этих людей были чужды.

В дополнение ко всем неприятностям предыдущий командир полка Алексеев делал все возможное, чтобы передать имущество 156-го сп интендантам Казачьего войска. Он смог перебросить в Покровский монастырь даже две пушки[375]. Юридически Алексеев совершал должностное преступление (хищение), а политически готовил военный переворот.

Аристов приказал арестовать Алексеева. Затем, опираясь на поддержку полкового комитета, он отменил отпуска (вне города), установил связь с городским Стачечным комитетом и начал инвентаризацию имущества.

Выяснилось, что полк располагает всего четырьмя пулеметами, двумя бомбометами с шестью бомбами (по другой версии, бомб было сорок) и двумя тысячами разношерстных винтовок французского, японского и русского образца. Пятьсот из них были неисправны[376]. Патронов в наличии оказалось совершенно недостаточно[377].

Большевики и левые эсеры с лихорадочной энергией занялись ремонтом техники и поставкой с удаленных складов пулеметов и патронов. Ряд контрреволюционно настроенных офицеров был арестован.

Еще 4 декабря председатель Исполкома СРСД левый эсер Перфильев обращается в Казанский военно-окружной комитет с просьбой отпустить Астраханскому Совету 1500 винтовок, 50 револьверов и два пулемета, а также и соответствующее число патронов к вышеозначенному оружию. «В Астрахани организовалась Красная гвардия, – пишет Перфильев, – и с каждым днем записывается в оную большое количество людей, а обучаться нечем, и в гарнизоне чувствуется большой недостаток оружия. Пулеметов же совсем не имеется»[378]. Просьба была удовлетворена. Оружие привез Долганов, сопровождаемый отрядом из двадцати мусульман. Он доставил в Астрахань три пулемета «Кольт» и триста тысяч патронов к ним[379].

Пулеметы были распределены между 12-й, 14-й и мусульманской ротами.

Аристов выдвинул наиболее надежные части 156-го сп за пределы крепости: 4-ю роту в здание Персидского подворья на Московской улице, 14-ю роту в парк Аркадия, роту правопорядка в здание Водопровода, а мусульманскую роту – на Косу, для прикрытия коммуникации между Крепостью и портом, через который могла при необходимости подтянуться помощь от рабочих, ловцов и крестьян. 7-я и 1-я (литерная) роты стояли в Кремле.

Часть Красной гвардии охраняла Пречистенские ворота Кремля и прилегающие к нему здания на ул. Московская. Всего в ней насчитывалось около 300 человек, но в основном красногвардейцы не были отмобилизованы и жили у себя по домам, собираясь время от времени для учебных стрельб. Запас винтовок они пополняли за счет разоружения милиционеров, которые особого сопротивления не оказывали[380]. Еще сто человек имелось в боевой дружине левых эсеров[381]. Впрочем, как и вооруженные большевики, левые эсеры почти наверняка входили в Красную гвардию.

Провозглашение Советской власти в уездах

Никто не собирался ждать никакого Учредительного собрания.

За пределами Астрахани Советы стали приходить к власти еще с конца 1917 года. Ведущую роль играли демобилизованные солдаты.

2 декабря в Ханской ставке – столице Букеевской орды – по инициативе местного Совета собирается массовый митинг. Он принимает решение распустить старые органы власти и сформировать местное советское правительство, которое гордо именуется «Советом народных комиссаров». Во избежание сопротивления прежнее руководство Букеевской орды арестовано[382].

11 декабря в селе Цветном Астраханского уезда демобилизованные солдаты Колчин и Иванов стали организаторами массового волостного схода. Сотни собравшихся ловцов упразднили земскую управу, избрали Военно-революционный комитет во главе с левым эсером Колчиным и передали ему всю власть[383].

20 декабря по итогам двух массовых сходов крестьян Капустиного Яра, требовавших немедленного распределения земли, местная земская управа передала власть избранному на сходе Совету.

23 декабря заявил о взятии власти рабочий Совет станции Ахтуба – небольшого полустанка на железной дороге Астрахань – Саратов. Вместе с вернувшимися с фронта солдатами железнодорожники обезоружили местную милицию[384].

2 января «революционный комитет» взял власть в Большом Могое, распустив волостное управление и запретив самовольную порубку леса.

4 января в Болхунах местный Совет распорядился объявить собственностью общества все казенные земли, луга Войскового казачьего округа и угодия казахских латифундистов Авлюта и Чекая.

7 января власть Советов была провозглашена в Харабалях.

В этот же день проходит съезд Советов Царевского уезда, берущий всю полноту власти.

10 января решение о переходе власти к Советам принимается на уровне сразу двух уездов.

В Енотаевск съезжаются делегаты из 22 волостей уезда, избранные на местных сходах. Съезд – 47 делегатов со всего уезда – избирает Крестьянский исполком, который по решению делегатов объединяется с местным Советом рабочих и солдатских депутатов. Съезд провозглашает изъятие всех казенных, частных, калмыцких и киргизских земель и их уравнительное распределение между ближайшими селами. У крупных хозяйств также изымается инвентарь[385]. Более того, делегаты приняли решение выделить из мирских денег 3000 руб. на формирование Красной гвардии[386].

Одновременно проходит чрезвычайный съезд Советов Черноярского уезда. На нем присутствует 41 делегат от 17 сел. Руководят съездом доктор Шварц (председатель) и большевик Борисов (секретарь). Съезд упраздняет должность уездного комиссара, принимает на себя всю власть в уезде и обязует волостные Советы сформировать вместо старой милиции Красную гвардию.

Советское движение носило массовый низовой характер. К началу 1918 года вся большевистская организация в Астраханском крае насчитывала 175 человек[387], большинство из которых проживало и работало в Астрахани. Абсолютное большинство тех, кто создавал Советы и брал власть, было беспартийными крестьянами, рабочими и солдатами, которые таким образом стремились решить стоявшие перед ними и их земляками важнейшие социальные вопросы.

К середине января советская власть была установлена в Царевском, Черноярском и Енотаевском уездах, а также в Букеевской орде. Просоветски было настроено большинство крестьян и особенно ловцов в Астраханском уезде. 5 января Совет рабочих и солдатских депутатов принял решение провести спустя десять дней губернский съезд и провозгласить на нем советскую власть.

Организация I съезда Советов проходила под столь заметным влиянием левых эсеров, что «Астраханский листок» вообще написал, что съезд «собирают левые эсеры», не упоминая никаких большевиков. Правые эсеры тоже не остались в стороне. Их лидер Олег Михайлов, возглавлявший Совет крестьянских депутатов, взял на себя помощь по организации работы в уездах и направлению оттуда делегатов[388].

На съезде предполагалось провозгласить переход власти от КНВ к Советам, которые объединяли весь социалистический спектр.

Глава 3. Год второй: 1918

Гражданская война

Повод к войне

События января 1918 года в Астрахани получили название «Война». Именно так они именуются в воспоминаниях, и, очевидно, именно такой термин прижился в разговорах населения.

Война началась 12 января и шла две недели.

Ей предшествовала описанная выше практически открытая подготовка Казачьего войска к вооруженному выступлению.

Еще в середине декабря состоялся очередной Войсковой круг, на котором Бирюков поднял вопрос: «Утверждает ли круг решение Войскового правительства принять на себя всю полноту власти впредь до образования законного правительства из недр Учредительного собрания?» Это был совершенно откровенный призыв к захвату власти сословием, представляющим 4 % населения. Казаки, впрочем, так далеко не пошли. Дело ограничилось выходом из КНВ. «Вестник Астраханского казачьего войска» разъяснил позицию: «Мы никого не трогаем, и пусть нас никто не трогает»[389].

Такие заявления, впрочем, не соответствовали действительности. В начале января в Ростов-на-Дону к Корнилову отбывает делегация от купечества и «Астраханского соединенного с калмыками войска». Она приглашает Корнилова, завязшего в боях на Дону с Советами, в Астрахань.

Обо всех этих движениях знают в СРСД. В 3-м казачьем полку формируется подпольная большевистская группа в составе десяти человек, и в других соединениях тоже хватает людей, выступающих против развязывания войны[390].

Непосредственным поводом к войне со стороны казачьей верхушки был выбран факт ареста банковских счетов Войскового правления. Как отмечалось выше, в Астрахани возникло колоссальное напряжение с деньгами. Их просто не было, и зарплата выдавалась с задержками. Поэтому КНВ ограничил все банковские операции, особенно кредитные. У Войскового правления лежало в банке 700 000 руб., которые оно трогать не стало, а оформило кредит в казначействе на полмиллиона рублей. Понятно, что деньги были ему нужны на вооруженное выступление, но столь же понятно, что такая операция шла в разрез с политикой финансового дирижизма. 30 декабря КНВ объявил кредитную операцию незаконной и арестовал полумиллионный депозит казаков в банке в счет погашения кредита[391].

5 января Бирюков отреагировал заявлением, полным угроз: «видя в происшедшем оскорбление, нанесенное Астраханскому казачьему войску, Войсковое правительство требует немедленной отмены постановления Комитета народной власти о наложении ареста на капиталы войска и сообщает, что в случае неисполнения этих требований НЕМЕДЛЕННО войско вынуждено будет принять самые решительные меры к защите своих прав и интересов»[392].

Перфильев воспринял угрозы Бирюкова совершенно серьезно. В тот же день состоялось чрезвычайное заседание Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов, Исполкома Совета крестьянских депутатов и представителей социалистических партий. Председательствовал Перфильев. В плане переговорном было решено «предложить КНВ составить мотивированный отрицательный ответ на требования Войскового казачьего круга». А в плане военном – участники совещания избрали Временный революционный комитет, выработали план самозащиты и созвали Центральный Стачечный комитет[393]. Временный ревком возглавили большевики: казачий сотник Мина Аристов и командир Красной гвардии Иван Лемисов[394]. Председателем стачкома был избран большевик Вейнмарн.

6–8 января прошли заседания Совета Войскового казачьего круга. По их результатам Совет круга обратился с воззванием к станичникам о мобилизации. В воззвании осуждался «грабеж казачьих денег» и содержался недвусмысленный призыв к вооруженному отделению юга страны от России: «Казаки Дона, Терека, Кубани, Кавказские племена, наше Астраханское казачье войско вместе с калмыками, Оренбургом и Уралом не желают за грехи гнилого Севера, проигравшего войну, расплачиваться своим зерном, скотом, наделами земли и благосостоянием станиц и сел. Добровольцы могут явиться пешими с оружием, какое найдется на местах, не имеющие его получат в Штабе Астраханского казачьего войска»[395].

Основная масса казачества отнеслась к этому призыву прохладно. Камышинский II отдел Астраханского казачьего войска отказался от мобилизации, а сформированные в Саратове и Царицыне 1-я и 3-я сотни 3-го казачьего полка вопреки приказам Бирюкова отбыли к себе домой. Станичники II отдела были настроены просоветски и в первых числах января направили 93 делегата на созванный большевиками местный съезд крестьян в Царицыне[396].

Но Войсковое правительство рассчитывало на активное участие южных станиц.

Ожидалось прибытие 400–500 добровольцев.

Воззвание было встречено с энтузиазмом преимущественно старшими возрастами. Приходили даже 70-летние старики. Из прибывавших в Астрахань станичников был сформирован особый пеший батальон под командованием войскового старшины В. Г. Сенягина. В помощь ему откомандировали несколько офицеров из 3-го полка.

Наблюдая все это, Перфильев и Аристов начали проводить аресты офицеров, что вызвало возмущение у меньшевиков и правых эсеров[397].

10 января, прямо днем, без всякой конспирации, в здании Войскового правления прошло собрание казачьих делегатов. Это здание украшает город и сегодня и находится буквально в двухстах метрах от Кремля[398]. Как рассказывали участники совещания позже на суде, в ходе собрания «была обрисована ситуация и цели вызова»[399].

Понятно, что в течение часа содержание дискуссии стало известно в противоположном лагере.

Комитет народной власти попробовал провести переговоры и снять надвигающийся кризис. 10 января в 16.00 в здании КНВ прошло расширенное совещание, в котором приняли участие руководители Совета рабочих и солдатских депутатов, Исполкома Совета крестьянских депутатов, Мусульманского бюро, городской Думы, Губернского земства, Астраханского Казачьего войска, 156-го пехотного полка и мусульманской дружины. Пресса отмечала: «По тону и характеру речей было видно, что подлинная демократия была далека от гражданской войны и не хотела ее. Ни представители Советов, ни представители рядового казачества не отрицали возможного соглашения, и видно было искреннее стремление найти общий язык»[400]. Обсуждение заняло три часа, после чего участники совещания договорились встретиться на следующий день.

В знак примирения КНВ снял арест с банковского счета Казачьего войска и открыл кредит Войсковому правительству «на призрение семей мобилизованных и суточное довольствие» в 96 022 руб.[401] Тем самым все формальные основания для недовольства казачества были сняты. Но дело было вовсе не в деньгах.

Уйдя из здания КНВ, казачья делегация отправилась в здание Правления. Здесь собралась Военная комиссия Казачьего войска. Улица перед зданием Правления освещалась фонарями, пробивавшими туман. Несмотря на пасмурную мглу, в стороне отчетливо различались контуры Астраханского Кремля, где расположился потенциальный враг – солдаты и командиры 156-го полка.

В совещании приняли участие начальник войскового штаба Сережников, подполковник Иван Бирюков, помощник войскового атамана калмыцкий князь Тундутов, вахмистр Ветлянской станицы Михаил Пономарев, начальники строевых частей полковники Водопьянов, Кузнецов, Орлов, Сотенков, командир пешего батальона Сенягин, командир запасной сотни Ежов и советник Войскового правления с неразборчиво написанной в протоколе фамилией.

Поздним вечером 10 января участниками собрания был согласован план операции, разработанный 40-летним подполковником Генштаба Петром Бирюковым. Петр Иванович был не только казачьим офицером, но и сыном войскового атамана Ивана Алексеевича Бирюкова. Его папа в это время болел. Болезнь, скорее всего, носила дипломатический характер, так как атаман делал вид, что ничего не знает о военных приготовлениях своего Войска и планах собственного сына.

Сам Бирюков, по образованию бухгалтер, был вдовцом и содержал двух малолетних детей. Особенности семейного положения подталкивали его к осторожности и непубличности. Но план захвата спящего города он составил.

В 04.00 две сотни – 2-я и 4-я – должны были покинуть Белые казармы, расположенные на Набережной Кутума[402]. Сотням предстояло пройти 400 метров до ул. Московской, к дому Усейнова. Здесь в двухэтажном особняке стояла 4-я рота 156-го пехотного полка. Казакам предстояло разоружить ее[403].

В это же время запасная сотня, усиленная добровольцами-офицерами и импровизированным пешим батальоном Сенягина, должна была выйти с заднего двора Белых казарм[404] и, сделав длинный изгиб протяженностью в километр, выдвинуться к парку «Аркадия». В парке стоял роскошный деревянный театр, где размещались 14-я рота гарнизона и иные части 4-го батальона, которые было нужно взять в плен[405].

Орудия, ранее заботливо вывезенные офицерами на Казачий бугор, предстояло выкатить на Армянское кладбище[406]. Эта часть плана осталась неясной. От Армянского кладбища до центра города минимум три километра, и вести сколь-либо эффективную стрельбу оттуда в условиях городской застройки было совершенно невозможно.

После нейтрализации 4-й и 14-й рот Петр Бирюков был намерен отправить в крепость парламентеров с ультиматумом. План был выставлен на демократическое тайное голосование и получил поддержку девяти из 11 участников собрания. Против проголосовал сам Петр Бирюков. Он заявил, что без разведки выступать опасно и вообще стоит подтянуть силы.

Дополнительным аргументом прозвучала… необходимость проинформировать его отца, атамана Ивана Бирюкова!

Следующий день прошел в приготовлениях.

Но пополудни, как и было обговорено, прошли вторые переговоры советских и казачьих представителей в здании КНВ. Перфильев и Трусов заявили, что не собираются вмешиваться в дела казачества и признают за ним право на самоуправление.

Казаки ответили, что их это полностью устраивает и ни о каком конфликте не может быть и речи. После этого Перфильев и Трусов заметили, что в Покровском монастыре происходят какие-то военные приготовления, и предложили сформировать общую делегацию, чтобы съездить туда и выяснить, что же там происходит.

От такого предложения казаки наотрез отказались, но попросили время подумать. Совещание было прервано с полной уверенностью его советских, земских и мусульманских участников, что на следующий день переговоры продолжатся[407].

Однако планы Войскового правления состояли не в предотвращении, а в развязывании войны в городе. Переговоры они вели лишь для того, чтобы обмануть Советы и усыпить их внимание.

Вечером казачьи начальники опять собрались в здании Правления. Вновь прошло голосование, на этот раз открытое. Против вооруженного выступления проголосовали двое, но среди них оказался… исполняющий обязанности Войскового атамана полковник Востриков. Востриков категорически заявил, что лично сам он никакого восстания возглавлять не будет.

Вслед за Востриковым отказались от руководства Петр Бирюков и князь Тундутов. Последний заметил, что если кем и готов руководить, то только собственными калмыками. Калмыков было немного, человек двести. В итоге после долгих уговоров казачество согласился возглавить подъесаул Н. К. Сережников. Его чин соответствовал званию армейского штабс-капитана и был чем-то средним между старшим лейтенантом и капитаном в современной армии.

Таким образом, при наличии генералов, полковников и подполковников руководство восстанием оказалось в руках практически младшего офицера.

В ходе совещания поступила информация, что, оказывается, в городе работает подпольная организация пехотных офицеров. Подпольщики собирались провести свою конференцию через пару дней в Покровском монастыре. В это тайное сообщество было записано порядка двухсот человек[408]. Впрочем, скорее всего, в списки попали все, кого только смогли вспомнить их составители. После завершения боев красные следователи смогли установить причастность к выступлению только трех пехотных офицеров из двухсот поименованных в списке.

Офицеры с энтузиазмом присоединились к организации мятежа.

Для распознания своих нижним чинам и командирам были розданы белые повязки.

Выступление начато и остановлено

Выступление началось через несколько часов и сразу оказалось несогласованным, хотя все казачьи и офицерские отряды выступали из одной и той же точки – Белых казарм[409]. 12 января в 3.30 утра (учитывая зимнее время, на дворе стояла глухая ночь) казармы покинула 2-я сотня 3-го казачьего полка. Через десять минут она атаковала 4-ю роту гарнизона, занимавшую дом Усейнова.

Наступление 2-й сотни успеха не имело. Дом Усейнова, где стояли красные солдаты, представлял из себя небольшую крепость. Сегодня он более известен как Персидское подворье. Его корпус образовывает замкнутый внутренний двор, просто предназначенный для обороны против легковооруженного противника. Красноармейцы активно применили гранаты. Казаки понесли потери и закрепились в соседних зданиях.

По дороге небольшой отряд, отделившийся от 2-й сотни, занял здание почты, устроив там на всякий случай засаду и выгнав местных сторожей. Последующие две недели почта неоднократно переходила из рук в руки. После окончания боевых действий была выявлена картина полного разорения. Книги и документы были порваны в клочья, абажуры и лампочки разбиты, а провода срезаны. Деньги, почтовые марки и зеленое сукно со столов просто исчезли[410].

Пока 2-я сотня вела перестрелку у Персидского подворья, в Белых казармах формировали новую боевую группу. В ее состав вошли прибывшие из сел добровольцы, и построение новичков затянулось. Впрочем, эта группа как раз добилась успеха. Примерно в 5 утра она добралась окольными дорогами до парка Аркадия, где разоружила спящую 14-ю роту гарнизона, захватив при этом два пулемета.

Еще один отряд выдвигался к Волге вдоль Кутума. В здании горводопровода располагалась рота порядка 156-го полка, которой командовал Рубан. Повстанцы подошли к зданию, вызвали Рубана на улицу и прямо у входа изрубили его шашками[411]. После этого они разоружили солдат роты. Дальше казаки спустились вниз вдоль русла Кутума, имея целью занять квартал Коса и окружить крепость с юга.

Неожиданно для казаков у Коммерческого моста им преградили путь солдаты мусульманской роты под командованием Хаджаева. Эта рота дала белоказакам решительный отпор. Основные силы роты были размещены в бывшей Догадинской гостинице. «В окне гостиницы стоял пулемет, – вспоминал позднее боец Фатхулин, – пулеметчик – крестьянский парень из села Яксатово, по имени Мавлют, подпустив поближе белоказаков, спустившихся с Коммерческого моста, расстрелял их в упор. Атака белоказаков захлебнулась. Выскочившие из казармы мусульманские солдаты добили отступавших белоказаков»[412].

Мавлют погиб в этом бою. Вместо него за пулемет взялся ефрейтор Хамзин, который смело вышел прямо на середину улицы и занял там позицию. Попытка мятежников отрезать Крепость от Волги была сорвана.

Сама Крепость также не была взята. Мятежников подвела склонность к эффектному жесту. Вместо того чтобы скрытно подойти к Кремлю и обезоружить немногочисленную охрану Пречистенских ворот, они начали артобстрел, разбудив гарнизон.

«Тишина, часовые на местах, – описывал Липатов. – Через две минуты раздается над Советом треск. Первый разрыв шрапнельного снаряда, другой и третий. Отдал распоряжения помощнику, бегу в крепость. Снаряды рвутся у колокольни, ударяясь в нее. Крепость на ногах. Тов. Аристов сам несет пулемет, другие несут бомбомет… Дело прошлое, но скажу своим бывшим врагам, если таковые и сейчас есть здесь в живых, свое рабочее спасибо. Вы подумаете – за что? А за то, что они нас утром 12-го января орудийным выстрелом поставили на ноги. Не сделай они этого, а пойди тихо без выстрела на крепость, и они ее заняли бы без трудов»[413].

Аристов распорядился немедленно выставить пулемет в воротах, поднял по тревоге 1-ю литерную и 7-ю роты и отправил связных. На двести бойцов имелось только 70 винтовок.

«Очутившись в крепости, мы узнали, что защитников в ней не так много, – вспоминал боец-мусульманин М. Х. Айдаров, – кое-где по стенам у бойниц стояли вооруженные люди, в большинстве своем солдаты. Единственный пулемет был установлен в глубине ворот и направлен вдоль улицы»[414]. Неподалеку от Житной башни Кремля были установлены деревянная и веревочная лестницы, через которые подходили добровольцы.

К рассвету повстанцы заняли линию Войсковое правление – Армянский мост – Ямгурчеев мост. На этих и других мостах, расположенных в направлении Больших Исадов, были выставлены патрули. Дом Усейнова также удалось занять, так как 4-я рота, чтобы не быть блокированной, частью сил ушла по ул. Знаменской в крепость, а частью отошла к зданию Управления калмыцким народом и Облупинской площади[415]. Потери казаков и офицеров были значительными – 54 человека убитыми и 117 ранеными. Начальство объяснило это тем, что красные поставили за пулеметы немцев и венгров. «Наши атаки всегда отбивались красными, благодаря тому что у них было много пулемётов с отличными хладнокровными пулемётчиками немцами», – записывал Бальзанов[416].

Зато мятежники располагали артиллерией.

Одну пушку они установили у Армянского собора на Московской ул., другую – на Воздвиженском мосту и две – на вокзале[417]. Так как казаки – 160 человек персонала казачьей батареи – отказались стрелять по городу, расчеты были укомплектованы офицерами. Огонь велся по Кремлю, при этом пострадали Пречистенская колокольня, Архиерейский дом и Успенский собор. Оказавшийся в плену солдат 14-й роты Мальцев насчитал за три часа 113 орудийных выстрелов[418].

Положение Советов оказалось крайне неблагоприятным. Они имели всего два пулемета и шесть бомб для миномета, четыре роты (1-ю литерную, 4-ю, 7-ю и мусульманские) и триста человек в Красной гвардии. Причем из числа красногвардейцев в крепости оказалось только сто бойцов[419]. Остальные ночевали дома и были отсечены от Кремля противником. Продуктов в крепости не было.

Многие советские лидеры, включая Перфильева, оказались арестованы. Многие, включая Трусова и Липатова, находились за пределами губернии.

Война в условиях города

С рассветом белые предприняли попытку штурма крепости. Прямой наводкой по воротам был открыт огонь из орудия. Разрывом снаряда сбило пулемет, убило помощника пулеметчика моряка Зайцева, а самого пулеметчика отбросило в сторону. Перебежками от здания к зданию мятежники атаковали Пречистенские ворота, охрана которых разбежалась. Ситуацию спас один человек, тот самый уцелевший пулеметчик, Дмитрий Чулков. Он снова установил свой пулемет, подавил цепь противника и метким огнем заставил убрать стоявшее на другой стороне Московской улицы орудие. В производстве работ по устройству импровизированной баррикады и установке пулемета горячее участие и самоотверженность проявил 14-летний мальчик. Он погиб в бою.

По воспоминаниям А. Столыпина, какое-то время огонь из пулемета вел лично Аристов[420].

Вскоре подошло подкрепление из 7-й роты и мусульманской роты, которое заняло бойницы на стенах и огнем сверху заставило казаков и офицеров отступить.

Служивший при штабе мятежников Бальзанов записал, что при попытке штурма Кремля атакующие потеряли каждого третьего бойца. Студенты и гимназисты начали дезертировать[421].

Красногвардейцы подтягивались к Кремлю, вступая по дороге в перестрелки с белоказаками.

Астраханский татарин Орловский, демобилизовавшийся солдат, пробивался к своим. На Ивановском мосту[422] он был задержан гимназистами, однако гимназический патруль был неожиданно обстрелян из соседнего здания и разбежался. Захватив брошенную винтовку, Орловский прибился к отряду, в котором оказались его знакомые. Отряд был небольшой, всего 11 человек, и занял Ивановский мост. Вскоре они были выбиты оттуда превосходящими силами белых и стали отходить в центр города. Проходя мимо Купеческого клуба, отряд потерял одного бойца, убитого выстрелами из окна.

В районе кафе «Шарлау» группа Орловского была встречена сильным ружейным огнем казаков через окна почты. Красногвардейцы заняли второй этаж кафе, а Орловский отправился в крепость за патронами и подкреплением. Назад он вернулся с группой поддержки в 20 человек, после чего казаки были выбиты из почты[423].

На юге города просоветски настроенные татары заняли казарму конной казачей батареи, расположенную между «Луна-парком» и Ликеро-водочным заводом. «Казарма была взята, – вспоминал участник боя М. Х. Айдаров, – причем три казака были убиты, остальные бежали. Нам досталось несколько винтовок с патронами»[424].

Однако командование мятежников было настроено оптимистично. Им удалось овладеть значительной частью города, а также захватить семь автомобилей, включая пять грузовиков. Бирюков почему-то решил, что от этих машин зависит все снабжение крепости[425]. Отряд добровольцев из 2-го казачьего полка во главе с есаулом Кукушкиным занял железнодорожный вокзал и станцию Астрахань-II.

По городу расклеиваются плакаты, в которых Войсковое правительство, нисколько не стесняясь, сообщало, что целью выступления является защита… плодов завоеваний Великой Русской революции[426].

Днем 12 января в здание Казачьего правления прибыл городской голова Зенченко. Он искал компромисс и предлагал перемирие. Вдохновленные ночным выступлением казаки отказались его слушать[427].

Днем к восставшим примкнули некоторые студенты. Одним из них оказался некий Сергей Желудков. Двумя месяцами ранее Сергей принимал участие в мятеже против советской власти в Москве, поднятом юнкерами. Он попал в плен и был отпущен под честное слово больше так не поступать. Сергей не был намерен исполнять какие-то клятвы и теперь стоял с винтовкой у Сапожниковского моста[428].

На соседнем мосту, еще глубже в тыл, в белой повязке стоял гимназист А. Юштин. Винтовка за спиной давала ему ощущение господства над окружающими. Астраханец Асикаанен пытался заговорить с молодым человеком и убедить его в неправильности происходящего. Юштин ответил, что большевиков надо убивать, и выстрелил в безоружного человека. Асикаанен не погиб, но получил серьезное ранение[429].

О составе участников выступления в какой-то степени говорят сведения по раненым. Спустя почти три месяца – 4 апреля – в лазаретах еще лежали 38 астраханцев, выступивших с оружием в руках по призыву Войскового правительства. В их числе было 27 казаков, а также пять прапорщиков, пять офицеров и один гимназист[430]. Учитывая, что прапорщики тоже принадлежали к казачьему полку, доля офицеров среди восставших не превышала 15 %, а участие в боях гимназистов и вовсе было символическим.

13 января повстанцы получили подкрепление. Из Камышина прибыл 1-й Астраханский казачий полк. Чтобы добраться до Астрахани, казаки захватили поезд в районе ст. Кайсацкая, высадив пассажиров на мороз и взорвав на всякий случай железнодорожный мост между Кайсацкой и Палласовкой[431].

Численный состав прибывших в лучшем случае соответствовал батальону, зато восстание обрело командиров. Вместе с полком в городе оказались штабисты Астраханской казачьей бригады во главе с полковником Н. И. Аратовским. Он возглавил руководство вооруженной борьбой белых, назначив своим начштаба капитана Рябова-Решетина, ранее служившего в Генштабе армии. Осторожного Петра Бирюкова это вполне устраивало, и тот быстро и с радостью отодвинулся на вторые роли. По всей линии была дана телеграмма, что Астрахань занята восставшими. «В городе спокойно, город взят офицерской организацией, добровольцами и казаками», – сообщал Иван Бирюков[432]. Это была откровенная ложь, рассчитанная на деморализацию сторонников Советов в уездах и приток обманутых белых добровольцев.

Телеграмма сработала. В станицах прошла небольшая мобилизация. Отряд в 35 человек из Ветлянки занял железнодорожную станцию Верблюжья, копановцы – Чапчачи, а грачевцы – Верхний Баскунчак. Однако никаких активных действий против местных Советов станичники не предпринимали. Более того, ветлянцы сместили своего офицера и создали что-то наподобие революционного комитета[433].

Общее число мятежников можно оценить примерно в 1500–1700 человек.

Утром 13 января белоказаки и гимназисты снова овладели Почтой и кафе «Шарлау». Днем они вновь были оттуда выбиты группой красногвардейцев и мусульман, просочившихся по Знаменской и Белогородской улицам[434].

В лазарете быв. Дворянского собрания доктора Дайхес (брат кадетского лидера) и Комаровский оказывали помощь раненым, невзирая на их принадлежность к противоборствующим сторонам. К вечеру в госпитале лежало уже 50 красногвардейцев. Белые, учитывая близость крепости, старались в госпитале не задерживаться. В их тылу была превосходная Александровско-Мариинская больница, а в тылу красных – больница на Паробичевом бугре.

Потери белых за два дня боев составили 118 человек убитыми и 250 ранеными, то есть треть всех сил. В строю оставалось в пределах 1200 человек. Из станиц добровольцев больше не было. Калмыки дали дополнительно всего 60 человек[435].

Наступила пауза.

15 января повстанцы перешли в новое наступление. Они в третий раз овладели зданием почты, заняли район Знаменской церкви, взяли под контроль электростанцию на левом берегу Кутума и, самое главное, смогли захватить комплекс зданий на Московской улице, непосредственно примыкавший к Кремлю. Эти здания – 1-я мужская гимназия, магазин Гентшера, Гостиный двор и другие – возвышались над крепостными стенами. Винтовочным и пулеметным огнем мятежники взяли под огневой контроль значительную часть площади Кремля. Прицельная стрельба вела к большим жертвам среди солдат и рабочих, а также медперсонала.

По Кремлю также велся активный артиллерийский огонь. Было выпущено свыше ста снарядов[436]. На Пречистенской колокольне были разбиты часы. Пострадало Архиерейское подворье. Погибло и было ранено несколько десятков человек. Открыто передвигаться по территории Кремля оказалось невозможно. Пришлось рыть траншеи.

С целью лишить крепость воды казаки взорвали машинное отделение водопровода. Просто перекрыть ведущие к Кремлю вентили они оказались неспособны ввиду отсутствия квалификации. Заодно без воды на полмесяца оказался весь центр города[437].

Попытки выбить белых из здания гимназии и других домов на Московской улице закончились для красных значительными потерями.

После того как все мины из бомбомета были расстреляны, и это не принесло никакого результата, Аристов приказал поджечь здания.

Однако группа солдат 12-й роты во главе с унтер-офицером Савчуком успеха не добилась. Местность была легко простреливаемая, и половина бойцов погибла, а остальные повернули назад.

Тогда было принято решение вызвать бандитов с Косы. Председатель стачкома водников Алексей Демидов описывал:

«жалея бойцов, решили использовать преступный элемент, заявив им, что с поджогом они в магазине Гантшера могут взять все, что им захочется. И вот эти находчивые фрукты налили керосин в бочку и, кативши ее впереди себя, сами ползком добрались до магазина Гантшера и подожгли его, а потом, забравшись внутрь, надели по две-три дорогие шубы, прихватив другие ценные вещи, ушли»[438].

Первым, впрочем, загорелся не магазин Гантшера, а дом Смирнова на углу Крепостной и Никольской улиц. Никакого военного смысла для Советов в этом поджоге не было, поскольку здание находилось у крепости в тылу. Зато на первом этаже располагались магазины золотых и серебряных изделий, а также церковной утвари[439].

Видимо, организаторы этого поджога были наказаны красными, поскольку последующие пожары были направлены строго вглубь обороны белых.

Огонь бушевал два дня. Тушить его в условиях перестрелки не было никакой возможности. В первый день сгорели здание мужской гимназии[440], Гостиный двор, дом Гантшера, здание Совета и ряд домов в начале Знаменской улицы. На второй день пожар дошел до Полицейской улицы, уничтожив торговые ряды с товаром восьмидесяти персидских купцов, писчебумажные лавки и магазин «Граммофон», распространился на гимназию Шавердовой[441], персидский магазин и Старо-Горянский ряд.

Рядовые бойцы с обеих сторон, разумеется не все, объявили неофициальное перемирие и пошли грабить магазины. 18 января два командования вступили в переговоры. Посредниками выступали власти Красного Яра во главе с доктором Поташником. Было выбрано помещение 5-го городского участка на 3-й Кремлевской улице, то есть в нейтральной зоне за Кутумом, где стояли мусульманские отряды[442]. От Советов участвовали большевики Иванов и Чечин, а также каралатовец Никишин. От белых – Сережников и Анохин. Стороны договорились прекратить огонь, чтобы продолжить переговоры на следующий день.

Однако утром 19 января белые подвергли обстрелу крепость, ранив несколько человек, включая медсестру. Иванов и Никишин добрались до баррикады противника, передав записку с недоуменными вопросами, но ответа не последовало. Белые решили продолжить войну, и в этом заключалась их ошибка[443].

Красные усиливались за счет лучшей организации, в основе которой оказалась неоспоримая массовая народная поддержка.

Правоэсеровский «Голос революции» отмечал: «Крепость сделалась центром народного движения. Насколько мертво было в казачьем районе, настолько оживленно в районе крепости»[444].

В крепости работал военный и политический штаб. Ведущую роль в нем играли левые эсеры и большевики, но все свои ресурсы привлекли и другие леворадикальные организации – эсеры-максималисты, анархисты, профсоюзы и различные активистские группы.

На заводе «Норен»[445] приступают к производству бомб, а на ряде мелких мастерских – к производству патронов. Впрочем, патроны не отличались высоким качеством, давали осечки и клинили затворы винтовок.

Еще 12 января рабочий-металлист Григорий Липатов прибыл в крепость и попросил поручить ему организацию партизанских отрядов. Разумеется, Мина Аристов дал ему такое поручение.

В районе Криуши[446] возникла боевая дружина профсоюза конопатчиков, обстреливавшая патрули белых у рынка Большие Исады. Отряд Липатова взял под контроль Пороховые погреба.

На Селениях бондарями и кузнецами был сформирован партизанский отряд, который возглавил 23-летний Евгений Савушкин. Первоначально отряд Красной гвардии из 17 рабочих возник еще в ноябре и располагал десятью винтовками, двумя дробовиками и одним пулеметом[447]. До войны Савушкин ловил рыбу и подрабатывал плотником. В 1915 году он был мобилизован, получил звание унтер-офицера и был направлен в военную разведку. За доблесть на фронте Савушкина наградили двумя Георгиевскими крестами.

Была организована и медицинская служба. 12 января в 06.00 к Аристову прибыли доктора Гузиков и Розентул, высказавшие свои просоветские настроения еще до начала боев и пообещавшие в случае конфликта помощь. Вскоре к ним присоединились доктора Цейтлин, Милованов, группа сестер милосердия, и был создан госпиталь, а также сформированы санитарные отряды[448]. Рахиль Вассерман организовала скорую помощь[449].

Священник церкви св. Владимира служил молебны за дарование победы Советам[450].

Экипаж ледокола «Каспий» по просьбе большевика Демидова (который в КНВ занимал пост комиссара судоходства) вышел на Волгу, ежедневно взламывая лед и препятствуя переброске к мятежникам подкреплений из правобережных станиц. Мусульманская дружина, сформированная правыми лидерами уммы, держалась нейтрально, но с каждым последующим днем все более склонялась на сторону крепости. В татарский квартал Махалле вход белоказакам был запрещен. Уже в первый день белые артиллеристы, пытавшиеся перебросить орудие через мосты на южную сторону Канавы, были остановлены вооруженной татарской самообороной[451]. В двухэтажном доме № 82 по Набережной Канала расположился татарский штаб, и отсюда выдавалось оружие добровольцам[452].

На выручку горожанам стало подтягиваться село, снабдив своих добровольцев охотничьими ружьями.

Из Астраханского уезда в крепость вступали партизанские отряды численностью по 70–100 человек.

Крупный отряд под командой Михаила Бессонова пришел из центральных дельтовых сел Трехизбинки, Тузуклея, Уваров, Раздора, Каралата. При дружине было до 40 подвод с продовольствием. На передней подводе был размещен большой красный плакат: «Вся власть Советам!» В отряде было до 500 человек, не считая отдела снабжения численностью в 200 человек[453]. Частью сил ловцы заняли консервную фабрику, заодно обеспечив консервами себя и весь гарнизон до конца боев. Аристов назвал дружину Бессонова «1-м революционным отрядом».

Еще одно большое соединение вооруженных селян, названное «2-м революционным отрядом», из расположенных в восточной части дельты Маково, Зеленги, Марфино, Цветного и Разино, привели 35-летний Матвей Колчин и 32-летний Николай Кандауров. Первый, уроженец Цветного, был простым ловцом, примкнувшим к левым эсерам, а второй, родом из Разино, прошел мировую войну в звании унтер-офицера. С Колчиным пришли 500 человек, с Кандауровым еще 41.

Из Тузуклея прибыли 73 добровольца во главе с Пряхиным[454]. Большой отряд подошел от мусульман Царева и Тияка[455]. Еще 41 человек пришел с отрядом Кандаурова.

В казахских аулах проявили инициативу активисты Рахметов Тулеген, Ирмуратов Хайдар, Иржанов Жумагазы. Они производили сбор добровольных пожертвований среди населения, на собранные деньги покупали мясо, замороженную рыбу и доставляли их в город для защитников крепости. Только из аулов Сахма и Яблонка лично Ирмуратовым было погружено мяса и рыбы на три подводы и доставлено в крепость[456]. Все мужское население Икряного в возрасте от 18 до 50 лет записалось в Красную гвардию. Аристов поблагодарил за эту помощь, но ответил, что гарнизон нуждается больше не в людях, а в продовольствии. После этого жители Икряного, Боркино и Маячного отправили в Астрахань 36 мешков печеного хлеба[457]. Местная Красная гвардия, впрочем, не осталась без дела и провела обыски с целью изъятия оружия у калмыков, которых подозревали в симпатиях к белым[458].

Прибывали делегации и из станиц. Группа казачебугоринцев во главе со Зверевым и красноярцев во главе с Бесшапошниковым пришла в крепость и заявила, что 2-я и 4-я сотни Казачьего войска отказываются воевать против Советов. Красногвардейцы устроили им торжественную встречу с красными флагами[459]. Форпостинец Нумцев, возглавлявший местный Совет, описывал, как через Волгу к ним перешло несколько десятков казаков, оставивших позиции и решивших разъехаться по домам. Совет тепло принял их, накормил и отправил подальше от города[460].

Отряд казаков из Ветлянки, занимавший железнодорожную станцию Верблюжья, также вернулся по домам. На общем собрании станицы было решено выйти из войны, и 19 января в адрес атамана Бирюкова было отправлена телеграмма с требованием прекращения боевых действий[461].

Неблагоприятно для мятежников обстояли дела и в Калмыцкой степи. Когда группа стражников во главе с атаманом Ордашем Босхомджиевым прибыла в Шарнутовский аймак для проведения мобилизации, бедняк Бова Манджиев во главе с группой единомышленников напал на казаков, избил их и обезоружил. В Хошеутовском аймаке двести мобилизованных калмыков взбунтовались и убили двух казачьих командиров, после чего разошлись по домам[462].

Неудачей закончилась попытка белых обзавестись броневиком. Бронемашину было решено изготовить путем обшивки металлическими листами грузовика. При этом атаман Бирюков потребовал от рабочих завода «Океан»[463] сделать броневик за один день (21 января), угрожая им законами военного времени. Рабочие согласились, но – удивительное дело – не смогли справиться с заданием. Не вышло у них! Хотя люди и старались, и рассказывали о стараниях раздраженным казачьим офицерам[464].

Сделав очень большой переход через степь, мятежники смогли переправить один отряд с орудием севернее Калмбазара[465] на правый берег Волги и ввели его в ст. Атаманская[466]. Войсковое правление приказало объявить, что «батарея будет бить из всех орудий по г. Астрахани по бандам, сеющим насилие и террор над мирным населением»[467].

Начался артобстрел Кремля и жилых массивов Косы. Стачком расположенного рядом пос. Форпост официально предупредил станичников, что если огонь не будет прекращен, то станица будет сожжена. Это возымело действие, и отряд с орудием вернулся обратно на левый берег. Более того, форпостинский Совет потребовал полного разоружения станицы и добился этого. Было сдано сто винтовок. До этого Совет обладал всего дюжиной ружей, отобранных ранее у поселковой милиции. Вооружив целую роту добровольцев, форпостинцы отправили ее на выручку в город[468].

В это же время сильный казачий отряд, пытавшийся проникнуть в южную часть города, был окружен и уничтожен красногвардейцами и татарами в районе Пороховых складов[469]. Борьба в самом городе приобрела подвижный характер.

Правоэсеровская газета «Голос революции» отмечала: «Движение носило характер настоящей партизанской войны с вылазками, внезапными нападениями, засадами и уличными перестрелками»[470].

17 января к Бирюкову прибыло подкрепление. Поезд из Баскунчака привез пятьдесят казаков. Среди них был прапорщик Андрей Скляров, уроженец Казачьебугоринской станицы. Скляров, похоже, и был организатором этого отряда, так как сразу же получил назначение на должность командира караула[471].

18–19 января, глубокой ночью белогвардейские части повели удачное наступление. Им вновь удалось занять почту, отбросив красных к Знаменской церкви и Александровскому саду[472], и создать угрозу для Косы в районе здания Биржи. Ударная офицерская рота выдвинулась по ул. Московская к Пречистенским воротам.

Аристов собирает в Александровском саду красногвардейцев и ловцов, которые переходят в контратаку на правом фланге и гонят белых вдоль по Белогородской и Знаменской улицам[473].

На Пречистенской колокольне включается установленный там накануне прожектор, который ярко освещает площадь у центральных ворот Кремля с наступающими по ней офицерами. Усиленный пулеметный огонь и ружейный огонь со стен буквально выкашивают передние ряды наступающих.

«Это было что-то ужасное, – описывал командир отряда ловцов Бессонов. – Не прошло и 2 минут, как с наступающей стороны получилось смятение, а за ним пошло и бегство. Всех убитых и раненых белых насчитывалось, по моему мнению, до 100 человек. Между прочим, один гимназист лет 18 пролетел в ворота крепости и запутался в проволочном заграждении… Казачий штабскапитан и два офицера также были убиты в воротах крепости»[474].

Бессонов не ошибся в оценке потерь противника. Штабной офицер Казачьего войска Бальзанов написал: «Нам пришлось отступить, потеряв около ста человек»[475].

Осознав, что через Знаменскую улицу им создана угроза с тыла, уцелевшие офицеры ушли к Войсковому правлению и дому губернатора, оставив не только убитых, но и пленных. Наутро красногвардейцы отбили городской водопровод, восстановив подачу воды в крепость и на Косу. 20 января ими была занята Московская улица и казаки изгнаны из Большой Московской гостиницы, оставив при поспешном отступлении много оружия[476].

20 января уставшее от бесперспективного стояния Войсковое правительство решило отправить делегатов на Дон, за помощью. Впрочем, этот план так и не был реализован.

Помощь извне, конечно, запрашивали обе стороны.

19 января Аристов получил сообщение, что двумя днями ранее из Саратова на выручку астраханцам выступила «Восточная армия». В действительности речь шла не об армии, конечно, а об отряде в 2000 штыков, но хорошо оснащенном: ему были приданы 40 пулеметов и шесть орудий. Отряд продвигался вдоль железной дороги, пополняясь по пути сотнями добровольцев из числа рабочих и селян. За неделю его численность выросла вдвое[477].

Экспедиция в Саратове сформировалась не случайно. В этом городе застряли Трусов, Хумарьянц, Гольдберг, Иван Липатов и другие большевики, которые отъезжали в столицу по поручению ЦК. Они и убедили Саратовский Совет к выступлению[478].

Казаки тоже получили поддержку. В это время с фронта домой пробирался 1-й Оренбургский казачий артиллерийский дивизион войскового старшины Пискунова. Его численность Владимир Бирюков оценивал в 70 сабель[479], а современные исследователи называют цифру в 160 штыков[480]. Но все источники сходятся на том, что отряд располагал четырьмя пулеметами и восьмью орудиями с боезапасом. Среди орудий было шесть гаубиц, способных вести навесной огонь[481]. К этому времени батарея мятежников бездействовала ввиду отсутствия снарядов, и огневая поддержка была как нельзя кстати.

Оренбуржцы избегали городов и переправились через Волгу в районе Каменного Яра.

Атаман Бирюков лично выехал к ним навстречу на поезде. 19 января поезд прибыл на станцию Ахтуба, где стороны и увиделись. Бирюков пригласил Толстова, Пискунова и других офицеров к себе в штабной вагон. Он рассказал про обстановку в Астрахани и попросил о помощи. Согласие было получено.

Утром 20 января на станцию были поданы два эшелона, и отряд отправился в Астрахань.

В рамках информационной войны по городу был распространен слух, что прибывает целых четыреста штыков!

21 января в 21.00 поезда с оренбуржцами добрались до Астрахани, где их встретил духовой оркестр и члены Войскового правительства. Затем последовал торжественный ужин. На нем Бирюков рассказал гостям города, что большевиков насчитывается… 15 тысяч человек, не считая примкнувших к ним «австрийских пулеметчиков»[482]!

22–23 января повстанцы предприняли очередную попытку штурма города. Оренбуржцы пошли не все, а выделили отряд ст. урядника Сивожелезова, придав ему одно орудие. Отряд продвигался по правому флангу, через рабочий квартал Селены.

Именно с ним случился конфуз, который, собственно, и послужил катализатором массового дезертирства среди повстанцев и поражения мятежа.

В то время Селены представляли собой своего рода городские джунгли с хаотичной деревянной застройкой и отсутствием всякой сколь-либо продуманной планировки. Жили здесь преимущественно рабочие, что нашло отражение в названии местных улиц – Бондарные, Кузнечные, Колесные и др.

Вполне естественно, что рабочие кварталы единодушно поддерживали Советы. Еще в самом начале боев здесь действовал небольшой – менее двадцати человек – отряд красногвардейцев, преимущественно сформированный из числа бондарей. Отряд возглавил беспартийный прапорщик Евгений Савушкин, который быстро смог умножить ряды за счет массового притока добровольцев. Оружие для них поступало через Кутум от гарнизона. На улицах из бочек были построены баррикады, а местные «гавроши» старались всячески преувеличить численность селенских партизан, запугивая казаков рассказами про двести бойцов.

На этом направлении мятежники контролировали только Ефимовский съезд[483]. Район ул. Грязной и Пристанской[484] был для них закрыт.

В этих опасных местах 23 января и оказались посланные в незнакомый чуждый город оренбуржцы. Уже вечером они остались без своего орудия и пулеметов.

Получив информацию о продвижении противника, партизаны Савушкина прошли дворами и атаковали пришлых казаков из-за угла, забросав противника гранатами с расстояния 15–20 шагов. После этого дружинники бросились в рукопашную, а оренбуржцы, напротив, не вступая в бой, побежали.

По некоторым источникам, в тот же день оренбуржцы потеряли еще одно орудие[485].

Одновременно через Кутум перешли в наступление 2-й революционный отряд ловцов Колчина и 7-я рота Мельникова. Гости города бежали в панике к вокзалу, срывая погоны и даже срезая на одежде ленты, свидетельствующие о принадлежности к войску.

К месту событий прибыл сохранивший хладнокровие подполковник Рябов-Решетин. Непосредственно у здания вокзала он смог организовать сопротивление и, используя огонь картечью из орудий, остановить стремительный бросок красных. Красные залегли за штабелями дров и ограничились обстрелом противника.

Другая белая колонна при поддержке орудия пробовала пробиться к Кремлю по Белогородской улице[486]. Весь ее успех свелся к тому, что на Облупинской площади был сожжен городской цирк[487].

Вечером того же дня оренбуржцы и уральцы покинули Астрахань. Полная победа советских отрядов была омрачена только гибелью Савушкина, убитого по пути в крепость выстрелом из окна дома.

В станицах начались массовые собрания казаков, требовавших прекратить забуксовавшую авантюру. 23 января на Казачьем бугре прошло собрание, в котором приняли участие 253 казака. Участники этого массового митинга прямо обвинили в кровопролитии Бирюкова и Войсковое правительство и выразили поддержу Советам[488].

24 января красные начали наступление. Сигналом к нему послужили заводские гудки и колокольный звон (!). Отбитое у белых орудие было установлено на Петропавловской площади[489], поддерживая своим огнем наступающие части.

У Аристова был разработан целый план освобождения города. Он предусматривал бросок левым флангом через Селены к железнодорожному мосту на р. Болда с целью отсечения путей отхода противника на север. После этого предполагалось широким охватом прервать коммуникацию белых с Казачьим бугром и окружить противника, принудив к сдаче.

Наступление намечалось тремя колоннами: от Селен на вокзал, от крепости на Девичий монастырь и Белые казармы и от Пороховых складов в тыл к противнику.

Несмотря на то что слаженного наступления не получилось и отдельные красные части атаковали вразнобой, впрочем, они добивались повсеместного успеха. Противник был деморализован и отступал почти без боя, оставляя в заслоне стрелков-калмыков и пулеметчиков[490].

На Полицейской улице казаки установили баррикаду. Находчивые астраханские рабочие ее смыли в буквальном смысле слова. Они открыли водопроводные краны, и ледяная вода вынудила промокших казаков покинуть позиции. Сильные перестрелки шли на Селенах и у Ямгурчеевского моста. Примерно час ушел на взятие железнодорожного вокзала[491].

«По сигналу колокольного звона, ровно в 12 часов дня, – описывал командир 1-го революционного отряда ловцов Бессонов, – мы перешли в наступление, перешли Кутум, подошли к валу, заняли школу глухонемых, сетную фабрику, а отдельная часть отряда подошла к стенам Ивановского монастыря. И вот, лежа за валом, увидели начавшееся бегство белых. Покатили автомобили белых и верховые казаки по два человека на лошади. Путь они держали по направлению к Казачьему бугру. Это было не отступление, а беспорядочное бегство. Рабочие, которые были присоединены к нам в количестве 700 человек, видя такое бегство белых, бросились в наступление густыми колоннами, держа в руках пики и с криком “ура”, дошли до нас и пошли дальше. Большое усилие нужно было, чтобы удержать рабочих, но бесполезно. Колонны их пошли дальше и увлекли наши части. План был нарушен»[492].

С Ивановского монастыря, где у белых был лазарет и висел флаг Красного Креста, по отряду Бессонова был открыт сильный пулеметный огонь. Колонна рабочих сильно была сильно потрепана. Из строя выбыли ротный и взводный командиры, жители сел Раздор и Каралат. Была ранена сестра милосердия, убито до 18 рядовых солдат и рабочих.

Но это была уже агония сопротивления. 1-й казачий полк и офицерская организация ушли по железнодорожным путям на 2-ю Астрахань.

Последний арьергард мятежников у Красного моста отстреливался до утра следующего дня. Здесь, у Белых казарм, удерживались в плену солдаты 14-й роты и советские активисты. Они не пострадали и были освобождены утром 25 января. Победителям достались трофеи и запасы противника – мука, сахар, полуфабрикаты, три орудия и 300 лошадей. В расположенном неподалеку женском Епархиальном училище было найдено много пик[493].

Руководство мятежа во главе с Бирюковыми бежало на Казачий бугор. Однако местные станичники, не желая ссориться с горожанами ради каких-то неудачников, отказали беглецам в убежище. Часть из потерпевших поражение повстанцев разошлась по домам, а небольшая группа, включая Бирюковых, в три часа ночи 25 января покинула негостеприимную станицу и через Волгу ушла к станице Дурной (ныне Рассвет). С собой по льду и снегу они увезли два орудия.

Беглецы хотели уйти через Замьяны в степь и оттуда добраться за станицы Грачи на севере губернии.

Станица Грачи действительно симпатизировала мятежникам. 5 марта жители этого поселка числом около 80 человек напишут письмо в Астрахань с просьбой отдать им Бирюковых на поруки. Но на поруки им Бирюковых никто, конечно, не отдал, и до Грачей Бирюковы не добрались[494]. Вначале в категорической форме их попросили покинуть свое село казаки Дурного. А замьянцы поступили еще решительнее. 31 января станичники задержали организаторов мятежа и спустя три дня передали их в руки не очень спешившей Красной гвардии.

Севернее станичники Ветлянки вновь выдвинули отряд на железную дорогу, но уже с целью поддержки Советов. Отряд обезоружил отступающую от Пассаловки сотню, отобрав одно орудие и два пулемета и арестовав офицеров – Сережникова, Скворцова и Сапожникова, которые были сданы в Астрахань[495].

Тем временем с севера прибыла саратовская «Восточная армия». Ее бойцы вылавливали разбегавшихся повстанцев и изымали оружие. Только в Копановке было реквизировано 900 винтовок и одно орудие[496].

Небольшие группы бежавших из Астрахани мятежников пытались прибиться в калмыцкие улусы вблизи Хошеутово. Князь Тюмень старался быстрее от них избавиться, снабжая, впрочем, лошадьми и предоставляя проводников. Одна из таких групп во главе с прапорщиком Скляровым попробовала пробиться на запад, к Дону. После нескольких стычек с красными группа распалась, а Скляров вместе с несколькими товарищами был пленен в донских степях местными крестьянами, которые передали его Советам. Судя по тому, что все его вооружение сводилось к револьверу «Бульдог», беглецы ресурсами для сопротивления не обладали[497].

Еще одну группу в районе Ремонтного окружили и пленили крестьяне. Пленению предшествовало целое сражение, в ходе которого было убито 35 казаков. Крестьяне действовали осознанно, понимая, что имеют дело не с беглецами, а с партией, которая собирается погрузить страну в войну[498].

Остальные мятежники с приключениями пробирались на Дон. Князь Тундутов дважды попадал в плен к красным, оба раза бежал, после чего добрался до субтропического Батуми, где уже стояли немцы. Шла мировая война. На европейских и азиатских фронтах Четверной союз сражался с Антантой. Еще месяцем ранее Тундутов клял большевиков как немецких агентов. Теперь же, когда рейхсвер оккупировал половину европейской части страны, он попросил об аудиенции у кайзера. Немцев заинтересовал экзотический буддистский народ, живущий между Доном и Волгой, и аудиенция состоялась!

Кроме казачьих офицеров, из города поспешили скрыться меньшевики Кругликов и Сарабьянов, а также городской голова Зенченко. Их волнение было напрасно, никто их не преследовал, и Зенченко успел по возвращении назад даже какое-то время поруководить городской Думой[499].

Война дорого обошлась Астрахани. Сгорела значительная часть города. Было утрачено товара и имущества на несколько десятков миллионов рублей. В здании Управления калмыцким народом пропало наличных денег в сумме пятьсот тысяч рублей, предназначенных для закупок хлеба[500].

2 февраля при массовом скоплении народа прошли похороны героев революции. У Вейнеровского склада выставили 180 гробов. После отпевания прозвучал салют. Часть собравшихся с непривычки приняла звук салюта за начало перестрелки и запаниковала, но волнение быстро улеглось. После этого тела были пронесены мимо сгоревших домов в губернаторский сад, где торжественно захоронены. Прозвучали прощальные речи представителей рабочих, солдат, военнопленных, а от крестьянского съезда Советов слово было дано правому эсеру А. Семенову[501].

В общей сложности сторонники Советов потеряли 300 человек убитыми и до 1500 ранеными[502]. Потери белоказаков были несколько меньше, но сопоставимы.

Первое советское правительство

К власти в Астраханской губернии пришла левая коалиция. На совместном заседании Совета рабочих и солдатских депутатов, левых партий и профсоюзов было решено сформировать Совет народных комиссаров в составе девяти комиссариатов.

Левые эсеры возглавили три ведомства: Перфильев – комиссариат внутренних дел (при этом он возглавлял Губернский Совет депутатов), Войцехович – продовольствие, а директор народной гимназии Бакрадзе – народное просвещение.

Большевики также обрели три командные высоты, сравнимые по влиянию: Аристов возглавил военный комиссариат, Вейнмарн – юстицию, Демидов – водно-ловецкие дела.

Максималист Цыпин теперь руководил комиссариатом труда и редактировал официальную советскую газету «Известия Совета рабочих и крестьянских депутатов».

Финансы поручили народному социалисту Рушевскому, который по профессии был экономистом-плановиком и возглавлял профсоюз конторщиков и бухгалтеров.

Здравоохранение возглавил беспартийный доктор Гузиков, организовавший медицинскую помощь раненым красноармейцам и рабочим во время январских боев.

Как видим, возник широкий общественный фронт, в котором нашлось место и умеренным социалистам и в котором отсутствовала одна доминирующая политическая сила.

Первый съезд Советов

15 февраля в здании коммерческого училища Воробьева[503] открылся первый съезд Советов. В первый день он собрал 400 делегатов, из которых почти две трети составляли мусульмане. Съезд продлился целых двенадцать дней, продемонстрировав широкую палитру взглядов, обнажил конфликт между левыми и правыми социалистами и показал готовность левых к созданию большой – но управляемой, разумеется, ими коалиции.

Съезд представлял весь социалистический спектр. Здесь были левые эсеры, эсеры-максималисты и правые эсеры, большевики и меньшевики, народные социалисты, анархисты и представители Рабочей еврейской партии «Бунд». Делегатов прислали профсоюзы, солдаты, ловцы, крестьяне, воины-инвалиды и представители военнопленных австрийцев, южных славян и турок. Присутствовали киргизы (то есть казахи) и калмыки. Отдельно были представлены многочисленные мусульманские организации.

Но большинство составляли обычные селяне, далекие от тонкостей политики и мыслившие категорией интересов своего подворья. Съезд открыл как раз один из них – ловец Баданов, – заявивший, что «боится социализации промыслов и поддерживает свободную хлебную торговлю»[504].

Журналист из «Астраханского листка» так красочно описал свои впечатления от делегатов съезда: «Все бородачи, загорелые. Молодых немного. В одежде преобладают пиджаки, куцые на делегатах из ловецких сел, длинные широкие землеробов царевчан и черноярцев. Выделяются бекеши и поддевки. Характерная особенность уездных представителей: нет шинелей. Многие из них солдаты, есть только что вернувшиеся с фронта, и ни одного в солдатской экипировке»[505].

Войну советские делегаты ненавидели от всей души.

По предложению профсоюзного активиста Александра Трусова в Президиум был избран левый коалиционный список: от левых эсеров Перфильев, Туйбахтин и Колчин, от большевиков Гольдберг и Липатов, от мусульман Ахмат Умеров. Перфильев и председательствовал большинство дней.

Правые социалисты были малочисленны, но активны. Из соображений демократии им давали слово, однако пользовались они им в основном, чтобы высказать свое превосходство над левым большинством, что вызывало понятное раздражение. С первого же дня, получив слово, правые говорили, что никакого мира с Германией не будет, что все разрушится и погибнет. Да, именно в таких тонах, как свидетельствовал эсеровский рупор «Голос революции».

Большевики отвечали не менее эмоционально. Бывший член КНВ Самуил Гольберг, например, предложил «всем скорпионам и дальше сулить нашим Советам самое ужасное», после чего продолжил: «пусть льется кровь, мы в ней не повинны, мы не боимся тиранов и эксплуататоров, мы объявляем им бой на смерть и жаждем их гибели».

Выступление Гольдберга было усилено эстетически. На сцену поднялись красноармейцы, встав сзади оратора с примкнутыми штыками.

В тот же день подавляющим большинством голосов был принят «Декрет о передаче власти в губернии Советам депутатов». В нем говорилось о необходимости «немедленно образовать на местах в селах, поселках, уездных городах Советы депутатов, а также волостные и уездные Советы».

Впрочем, правых пустили на съезд не всех. Возможности выступить были лишены их сильные лидеры – депутат Учредительного собрания Кузьма Терещенко и специалист в области земледелия Олег Михайлов. Перед Михайловым демонстративно закрыли дверь, а Терещенко преградил путь лично комиссар юстиции большевик Вейнмарн. Скорее всего, эсеровские вожди не сочли нужным оформить представительство от какого-нибудь крестьянского схода, а их делегирование от партии никем, кроме них самих, не признавалось.

Сложности возникли не с малочисленными правыми, а с ловцами. На четвертый день съезда разговор дошел до продовольственной проблемы. Совнарком был крайне заинтересован в централизации продажи рыбы за пределы края. Это позволяло столь же централизованно закупать хлеб и мануфактуру и сдерживать рост цен. Ловцы, понятно, приветствовали свободу торговли.

Эмоциональный Перфильев в «горячей речи предостерег ловцов, настаивающих на частной продаже, от заражения торгашескими и кулаческими наклонностями». Из зала раздались крики: «Нас оскорбляют! Мы уйдем!» Возникла угроза реального раскола.

В ответ на это пять комиссаров – левые эсеры Перфильев и Войцехович, максималист Цыпин, народный социалист Рушевский и беспартийный доктор Гузиков – заявили об отставке и покинули зал. Их поддержал, никуда, впрочем, не уходя, правый эсер Семенов.

Холодный душ сработал. Никакого плана делегаты из приморских сел не имели и иметь не могли. После короткого перерыва съезд продолжил работу и стал обсуждать резолюцию, предложенную Совнаркомом. В ней говорилось о введении предельных закупочных цен, централизации продажи рыбы через артели и праве уездов самостоятельно распоряжаться выделенными квотами. В качестве премии ловцам была обещана бесплатная раздача снастей и прочих орудий лова из национализированных складов и магазинов.

Еще одним камнем преткновения стала социализация земли, на которой настаивали эсеры. Отношения между русскими селянами и представителями кочевых народов были непростыми. Кочевники обладали правом на большие земельные ресурсы, и крестьяне зачастую были вынуждены арендовать у них землю. Поэтому на I краевом съезде Советов в феврале 1918 года была принята резолюция о социализации земли. Против нее голосовали почти все калмыки и киргизы, а также значительная часть казачества: 347 делегатов против 425[506].

Резолюция предусматривала, что все земли – церковные, частные, казенные, киргизские, калмыцкие, казачьи и т. д. – отныне составляют общенародный фонд. Право на владение землей имеют только те, кто на ней трудится. В случае болезни или военного призыва можно было нанимать батраков, но не более чем на 30 человеко-дней в полевой сезон. При местных Советах предстояло создать земельные отделы, которые были должны перераспределить землю, как пашенную, так и выпасную. Земля под выпас распределялась пропорционально поголовью скота.

Дальше съезд пошел по более ровной колее. Александр Трусов рассказал о перспективах трудовой реформы. Он предложил создать конфликтные комиссии на предприятиях, организовать страхование от несчастных случаев и на случай заболевания, а также создать отдел по развитию промышленности. С Трусовым никто спорить не стал. Для селян это было далеко, а рабочие его всецело поддерживали.

Съезд принял решения, оправдавшие многие надежды работников на приход Советов к власти: найм и увольнение проходили впредь лишь по согласованию с профсоюзами, представители работников вводились в органы управления предприятиями, был запрещен детский труд.

Также без особых дискуссий был заслушан доклад наркомфина Рушевского. Рушевский был народным социалистом, то есть в политической палитре стоял как бы правее меньшевиков и эсеров. Но он искренне хотел перемен, считал себя нужным для революции и, будучи специалистом в банковском секторе, разработал целую программу действий. Вступив в полномочия двумя неделями ранее, он обнаружил, что в казне имелось всего шесть миллионов рублей. При этом только задолженность перед горожанами составляла 4 млн руб. Вдобавок та часть населения, что имела вклады в банках, торопилась их оттуда изъять.

Отдельной – и чувствительной – точкой стали долги перед солдатами и рабочими за дни январских боев. Те требовали в соответствии с решениями стачкомов и Советов оплатить им это время исходя из расчета 23 рубля за день, то есть в повышенном размере (средняя зарплата в этот период была примерно 15 руб. в день).

Делегаты съезда понимали серьезность финансового положения края, но рекомендовали искать деньги где-то в иных местах, но не у них. «В прениях много говорилось, у кого есть деньги, – отмечал Рушевский. – Ловцы говорят, что деньги у крестьян, крестьяне – что у рабочих, рабочие говорят о ловцах и буржуазии». Сам Рушевский считал нужным ввести местную валюту и учредить Народный краевой банк с отделениями на местах.

После этого съезд погрузился в дискуссию о власти, войне и мире. Ситуация на фронте была драматической. Германия и ее союзники вышли из переговоров. 18 февраля возобновились боевые действия. За несколько дней пали Полоцк, Минск, и только возле Пскова продвижение рейхсвера было остановлено.

Внутри правящей коалиции в Москве возник кризис. Если Ленин считал, что страна не располагает возможностями сопротивления агрессии и нужен мир, то «левые коммунисты» вместе с левыми эсерами настаивали на открытой войне, рассчитывая на революцию в Германии.

Надо сказать, что все астраханские большевики стояли на точке зрения «левых коммунистов». Трусов заявил, что «нужно отвергнуть мир и объединенными усилиями единого социалистического фронта оказать сопротивление врагу, так как подписание мира есть подписание себе смертного приговора». Ему вторил Гольдберг, отметивший: «принятие германских условий мира есть гибель революции, поскольку с заключением мира германский пролетариат будет усыплен и наша революция погибнет»[507].

Плана войны, разумеется, ни у кого не было, и это обстоятельство наиболее ярко проявилось в выступлении председателя съезда левого эсера Перфильева, предложившего использовать… террористические методы: «мы должны идти воевать маленькими отрядами, нам нужны террористы, единицы, которые могли бы справиться с германским империализмом так же, как террористы справились с самодержавием». И далее:

«Задача момента – война во что бы то ни стало».

Правые социалисты решили воспользоваться моментом. Семенов и Носков под аплодисменты части собравшихся внесли резолюцию с призывом к объединению всей российской трудовой демократии для защиты Родины и революции. В резолюции содержалась здравица Учредительному собранию.

Большевики, а конкретно Гольдберг, внесли свой проект. В нем говорилось, что «астраханский губернский съезд с негодованием отметает мир, предложенный германскими разбойниками, и считает необходимым бороться до последней капли крови с разбойниками и империалистами всего мира». Текст большевиков был поддержан другими левыми и принят съездом.

На фоне царившего хаоса напомнили о себе ловцы. На восьмой день съезда они провели резолюцию о свободе торговли рыбой, тем самым перечеркнув коалиционные усилия всех социалистических партий.

В целом повестка была исчерпана, и последние три дня Съезд посвятил избранию руководящих органов. Их было два. Первым был Губисполком Совета, то есть сформированный квотным образом орган, представлявший краевой съезд, своего рода малый постоянно действующий парламент. Вторым руководящим органом было собственно правительство – Совнарком.

Пекарь Липатов, большевик, предложил следующее распределение мест в Губисполкоме: 15 мест – рабочим, 21 место – уездам в зависимости от численности населения, 4 места – калмыкам, 7 – Киргизской степи, 5 – мусульманскому революционному комитету и еще 8 – социалистическим партиям. Последнее оказалось самым интересным. Большевики и левые эсеры предложили предоставить по два места не только себе, но также меньшевикам и правым эсерам.

Условие было одно – признание Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа. Проще говоря, меньшевикам и правым эсерам было предложено признать советскую власть и войти в ее состав на равных условиях с правящей коалицией.

Правые наотрез отказались. 28-летний меньшевик Шалва Абдушели произнес речь о том, что его партия считает невозможным немедленное введение социализма и требует немедленного созыва Учредительного собрания. Он также выразил глубокую скорбь по поводу раскола в революционных рядах. После этого слово получил правый эсер Семенов. Начитанный Семенов взял на вооружение письмо Ленина швейцарским рабочим, написанное год назад, в январе 1917 года. В этом письме Владимир Ильич выражал сомнение в любой революции в России, особенно социалистической. Теперь Семенов говорил о непоследовательности лидеров большевиков и недопустимости проведения опытов над страной.

И Абдушели, и Семенов заявили, что советской власти не признают и ни на какие ответственные посты их партии предлагать никого не станут. Применительно к Астраханскому краю они выступили с совершенно утопическим предложением избрать местное Учредительное собрание.

Правым оппонировали не большевики. Их раскритиковали левые эсеры и максималист Цыпин. В том же духе высказались представители крестьян, ловцов, казахов, калмыков, солдат и еврейской рабочей партии.

Голосование показало расстановку сил. Резолюция эсеров и меньшевиков про Учредительное собрание получила всего шесть голосов «за». Еще 20 человек воздержались.

В результате сотни делегатов съезда избрали Губисполком. Правых в нем не было, а доля уездов была увеличена до 28 мест. Во главе Губисполкома встал большевик Липатов.

После этого было избрано новое правительство края в составе 16 комиссаров. Шесть мест в нем досталось большевикам, пять – левым эсерам, по одному – максималистам и народным социалистам, и три – беспартийным. Правительство возглавил левый эсер Войцехович.

Совнарком и партии левой коалиции

Новые власти развернули работу и для начала начали ведомственное обустройство. Здание, где раньше располагался Совет, пострадало от огня, а Кремль был не очень приспособлен для размещения административных органов, исключая разве что военное ведомство.

Совет рабочих, крестьянских, солдатских и ловецких депутатов и его губисполком (большевик Липатов) выбрал себе дом Сергеева у Полицейского моста[508]. Здесь же пара кабинетов была отведена комиссариату по печати (большевик Хумарьянц).

Военный комиссариат (большевик Аристов) решил остаться в доме архиерея в Кремле.

Сразу три ведомства – комиссариаты юстиции (большевик Вейнмарн), труда (большевик Трусов) и образования (левый эсер Бакрадзе) – остановились на доме Печенкина прямо напротив Архиерейской башни[509].

Комиссариат внутренних дел (левый эсер Перфильев) разместился в доме губернатора[510].

Комиссариат продовольствия (левый эсер Войцехович) выбрал помещения бывшего губернского продовольственного комитета[511]. Комитет располагался в огромном правительственном корпусе, и понятно, что в нем было много и иных учреждений, включая, например, городские органы власти.

Комиссариат торговли и промышленности (максималист Цыпин) расположился на Косе, в доме Солиной против пристани общества «Самолет».

Комиссар земледелия левый эсер Митенев и его сотрудники работали в доме Лианозова на Канаве[512].

Комиссариат судоходства (большевик Демидов) занял здание Биржи[513].

Здание бывшего дворянского собрания[514] перешло к комиссариату здравоохранения (беспартийный доктор Гузиков).

Главпочтамт вполне естественно стал местом работы комиссариата почт и телеграфов (большевик Чиркин, работавший ранее телеграфистом).

В одном из домов на Облупинской площади соседствовали комиссариат рыбных дел (беспартийного ловца Иванова скоро сменил большевик Крупнов) и комиссариат театра и искусств (беспартийный Кунышев, впрочем, этот комиссариат долго не проработал и был подчинен комиссариату образования).

За финансы отвечал народный социалист Рушевский, за железную дорогу – левый эсер Лабунский.

С комфортом обустроились и социалистические партии.

В апреле левые эсеры получили отдельный особняк для партийного штаба в доме рыбопромышленника Казбинцева[515]. Для охраны здания был выделен отряд мусульманской роты, чьи командиры симпатизировали левым эсерам[516]. Большевики въехали в дом Воробьева на ул. Почтовой. Мусульманский ревком расположился в доме Мирманова на Канаве. Максималисты предпочитали собираться в Думском зале, но получили и офис в доме Яковлева/Миллера на Канаве[517]. В реквизированных типографиях выпускались газеты: «Астраханский рабочий» у большевиков, «Молот» у максималистов, было свое издание и у левых эсеров.

Все комиссары лично ежедневно принимали посетителей. Аристов, например, вел прием на протяжении полутора часов, а некоторые комиссары – и двух.

Большевики и левые эсеры проводили собрания и лекции. Некоторые из них были платными, например у Трусова. Сборы от таких лекций шли в фонд помощи безработным и раненым красногвардейцам.

Перестройка власти

«Отношения у нас с большевиками хорошие, – рассказывал Спиридоновой и другим делегатам II съезда ПЛСР астраханец Жучков, – у нас идет вполне налаженная работа с ними.

У нас комиссары из левых с-р идут плечом к плечу во всем с большевиками»[518].

Нельзя сказать, что между большевиками и левыми эсерами весной 1918 года шла какая-то борьба за власть. В основном все вопросы решались общим согласием, а там, где имелись разные позиции, они определялись не столько партийной принадлежностью, сколько личными мнениями.

Ярким примером является судьба городской Думы. После провозглашения советской власти было не понятно, каким образом надо с ней поступить. К тому же Дума была избрана летом 1917 года и совершенно не отражала изменений в настроении астраханцев. Меньшевик Абдушели, сам бывший думским депутатом, риторически вопрошал на заседании:

«Разве кто-нибудь из нас убежден, что население нам доверяет? Думаю, что нет. Мы слышим плевки по нашему адресу, мы перестали подходить населению. В эти грозные дни население шло не за нами, а за теми, кто сражался»[519].

Возник вопрос о перевыборах Думы. Поразмышляв некоторое время, 17 февраля депутаты согласились[520].

Однако возник вопрос, зачем вообще проводить новые выборы, раз есть Советы и при Советах возникли органы исполнительной власти. 18 марта Совнарком разделился по этому вопросу.

Эсер-максималист Цыпин предложил сохранить городскую Управу, усилив ее несколькими энергичными работниками. Левый эсер Перфильев предложил Управу, наоборот, распустить, создав городской комиссариат на базе советских кадров.

Цыпина поддержали левые эсеры Войцехович, Лабунский и большевик Хумарьянц. Перфильева – большевики Крупнов и Чиркин, а также левые эсеры Бакрадзе и Митенев. Большевик Липатов воздержался[521]. В общем, значение имела не партийность, а личные отношения.

Левый эсер Пасхин рассказывал: «Большевики относились к нам очень хорошо и давали нам все те места, которые мы только попросим, и вот можно посмотреть, что комиссар земледелия, комиссар юстиции, комиссар продовольствия, комиссар тюремного ведомства, в общем, все важные политические места занимали левые эсеры»[522].

Кризис развернулся оттуда, откуда и не ждали.

18 марта народный комиссар внутренних дел Александр Перфильев прямо у себя в офисе застрелил посетителя[523]. Посетителем был некто Фролкин, а история была связана с харрасментом. Перфильев вовсю пользовался служебным положением, рассказывая машинисткам комиссариата о преимуществах социализации женщин. Особенный его интерес вызывала Т. Егорова, которой он предложил задержаться на работе. Девушка попросила сослуживицу сходить за солдатом Фролкиным, который приходился ей двоюродным братом и, кстати, входил в полковой комитет. Вскоре появился и Фролкин. Он был возбужден, выкрикивал ругательства и с револьвером в руке ворвался в кабинет комиссара.

В результате Фролкин получил огнестрельное ранение и спустя семь часов скончался. Напуганные Егорова и ее подруга объясняли происшествие самоубийством. Однако входное отверстие от пули было у Фролкина в спине, что делало подобную версию сомнительной. Наутро сотрудники и особенно сотрудницы комиссариата потребовали строгого расследования, угрожая забастовкой[524].

Спустя неделю о расследовании дела членам правительства доложил железнодорожный комиссар Лабунский. По его мнению, стрелявший открыл огонь из телефонной будки, причем стоя на коленях. Пуля пробила стул, Фролкина, оставила след на стене, но так и не была найдена. Скорее всего, кто-то забрал ее на сувенир. Лабунский пытался опросить Перфильева, но участвовавший в производстве по делу комиссар юстиции большевик Вейнмарн не дал ему закончить допрос. Вейнмарн был крайне расстроен, взволнован, вынужден признать факт убийства, после чего уединился и перестал отвечать на звонки коллег.

Перфильев был отстранен от должности 19 марта, а Вейнмарн ввиду отсутствия отправлен в отставку. Вместо них наркоматы внутренних дел и юстиции возглавили соответственно большевик Хумарьян и максималист Цыпин.

Ашот Хумарьян был интересной личностью. 43-летний уроженец Тбилиси, вел революционную работу с 1905 года, работал наборщиком в Бакинской подпольной типографии, печатавшей ленинскую «Искру», неоднократно подвергался аресту, был в ссылке и оказался в Астрахани в результате очередного конвоирования, где и был поставлен на жандармский учет.

Перфильев исчез, покинув город в неизвестном направлении. Чуть позже его фамилия окажется в списках комсостава 21-й стрелковой дивизии РККА, в которой он станет начальником по снабжению[525].

Как видим, конфликтов по собственно партийной линии в краевом правительстве не было. Основной проблемой Совнаркома стала текучесть кадров. Многие люди поняли, что эта работа им не по плечу. Что показательно, они не держались за должности, передавая их своим более подготовленным товарищам.

18 марта покинул должность комиссар судоходства Баланин. Его выдвигал профсоюз работников верфей, то есть Баланин, скорее всего, принадлежал к большевикам или сочувствующим. 28 марта ушел в отставку нарком финансов Рушевский, 2 апреля сдали дела нарком здравоохранения Гузиков и железнодорожный комиссар Лабунский. Еще в середине марта были сменены комиссар труда и комиссар призрения (это ведомство стало прообразом современных органов соцзащиты).

6 апреля в отставку подал председатель Продовольственного комитета меньшевик Михаил Непряхин. Впрочем, собрание служащих упросило его остаться[526].

28 марта Цыпин отбыл на съезд эсеров-максималистов. По возвращении он фактически стал вторым человеком в губернском правительстве, очень часто заменяя главу кабинета. Подпись Цыпина стоит под множеством решений Совнаркома того времени.

В тот же день город покинул Мина Аристов с отрядом в 330 человек, включая 80 конников. Он выдвинулся на фронт, в направлении Тамбова.

Еще один отряд – экспедиционный корпус из 1000 человек – во главе с левым эсером Сергеем Буровым отправился в Порт-Петровск (совр. Махачкалу). Астраханцы вместе с бакинскими рабочими рассеяли банды местных националистов, но 27 апреля Буров погиб в бою. Его тело было перевезено в Астрахань, а Александровский сад в память о герое переименован в Буровский.

Краем по-прежнему управляла коалиция большевиков, левых эсеров и максималистов. Особняком стояли анархисты. Они захватили под свои нужды какой-то административный объект, и Совнарком спешно подыскивал им другие помещения.

Между тем возглавивший правительство левый эсер Войцехович тяжело заболел. Нервные перегрузки привели к анемии мозга. Так в тот период называли заболевание, вызванное уменьшением притока крови в головной мозг и сопровождающееся полуобморочным состоянием, а также проблемами с сердцем. Войцехович сдал пост и отправился на лечение[527].

28 апреля председателем Совнаркома стал Ашот Хумарьян, что завершило трехмесячное левоэсеровское управление краем. Однако Хумарьян явно не был руководителем вождистского типа, и принцип трипартизма сохранялся.

Более того, еще 25 апреля сам Хумарьянц… вышел из местной большевистской организации. Вместе с ним ее покинули Трусов, Трофимов, Унгер, Батов, Дианов, Попова, Негодов и Колясов. Все это были старые партийные работники, в основном вступившие в РСДРП еще до Февральской революции и прошедшие подполье. За их плечами стояли профсоюзы. Идеологом и организатором раскольников, естественно, стал Трусов.

Приют им дал комиссар образования левый эсер Бакрадзе, расположившийся в доме Печенкина. Теперь в этом здании находились еще и старые большевики.

«С занятием господствующего положения нашей партии, – писала группа отколовшихся, – в нее потянулись лица, совершенно ничего не имеющие ни с партией, ни с идеей партии, ни с программой, ни с задачами, целями и тактикой, и полезли в организацию занять места во власти. Есть и такие, которые мыслят и помешались на этом, чтобы быть большевиком, нужно делать одно – бей, стреляй, режь и дави всех, кто не хочет так думать и так делать, как они думают и делают. Видя безответственное поведение местной организации, мы, группа старых партийных работников (коммунистов-большевиков), не желая нести нравственной ответственности за действия безответственных “большевиков”, выходим из местной организации “большевиков”, чтобы создать новую, сознательную и здоровую организацию»[528].

После этого Трусов отправил в Москву списки лиц, кого он предлагает немедленно исключить из партии.

Большинство астраханской парторганизации, охарактеризовавшее бунтарей как «отколовшихся интеллигентов», напрасно рассчитывало на Центр. Попытка Москвы надавить на Трусова и принудить его к примирению ничего не принесла: своевольный профсоюзник, не стесняясь в выражениях, высказал в адрес высокого начальства все, что по этому поводу думает: «передайте тов. Свердлову, что как бы он плохо не думал о провинции и провинциалах, все же не всякий “ваш” – сиречь, столичный – рядовой годится к нам в генералы»[529].

Разногласия достигли такого уровня, что «большевики-коммунисты» выдвинули своего кандидата на пост председателя горисполкома. Противостояла им коалиция из новых большевиков, левых эсеров и максималистов, которая, естественно, и одержала верх. Председателем горисполкома стал коммунист Батов, а заместителем – левый эсер Фомин[530].

После этого раскольники – Хигер, Дианов и Чернов – покинули городской Продовольственный комитет, в состав которого они входили[531].

Лишь к концу июня конфликт удалось сгладить.

Зато по межпартийной линии царило полное взаимопонимание. Очередной иллюстрацией этого сотрудничества стала передача власти от городской Думы к Советам, окончательно состоявшаяся в конце весны. 14 мая городской Совет депутатов рабочих и солдатских депутатов избирал своего руководителя. Баллотировались большевик Трусов и максималист Цыпин. Трусов занимал умеренную позицию и по-прежнему полагал возможным сохранение городской Думы. Цыпин теперь был настроен более решительно и настаивал на передаче всей власти Советам. В результате Трусов снял свою кандидатуру, руководителем городского Совета был избран Цыпин, который предложил взять на работу старый аппарат Думы и занять ответственные посты в городе меньшевикам и правым эсерам[532].

Не менее примечательно, что в мае Цыпин предложил издавать единую советскую газету, отказавшись от отдельных партийных изданий. Предложение не было поддержано, но сам факт его говорит о многом.

В целом к лету большевики обрели некоторое преимущество в Советах, о чем свидетельствует состав астраханской делегации на V Всероссийский съезд Советов. В ней было восемь ленинцев и шесть левых эсеров[533]. Обсуждая наказ делегатам, губисполком десятью голосами против шести поручил поддержать заключение Брестского мира[534].

Парадоксальным образом преимущество большевиков было сформировано за счет сел. В столице края преобладали левые эсеры. Городской Совет Астрахани призвал к войне с немцами, потребовал ускоренной социализации промышленности (вместо «рабочего контроля») и делегировал на съезд двух левых эсеров (Якубчика и Краснова) и внепартийного профсоюзника Бурлакова из союза металлистов. Протесты Трусова были проигнорированы. Из числа депутатов Горсовета большевиков было всего 17, левых эсеров и максималистов 22–25, а беспартийных около 30. Руководил горсоветом максималист Цыпин[535].

Анархия – мать порядка

Практически все сведения о работе анархистов Астрахани в данное время нам известны из воспоминаний Нестора Махно. В марте 1918 года он был вынужден покинуть оккупированную немцами Украину. Товарищи поручили Махно выяснить положение дел с анархистским движением в России, побывав в Ростове-на-Дону, Саратове, Царицыне, Тамбове, Москве и Астрахани.

В конце апреля Нестор Иванович прибыл в Астрахань. Посмотрев на развалины в центре города и немало изумившись им, он попробовал получить временную работу в местном исполкоме. Принявший его максималист Авдеев предложил Махно потрудиться в агитотделе.

«За те дни, что я числился в агитотделе, – вспоминал Махно, – я разыскал астраханскую группу анархистов-коммунистов. Она издавала газету “Мысли самых свободных людей”.

Товарищи из этой группы показались мне очень славными работниками; но они не могли развернуть своей работы: они были связаны чекой. Им нельзя уже было свободно выступать с идейной критикой против всех ужасов, творившихся чекой»[536]. Никаких «ужасов чеки» в Астрахани в это время не творилось, и вообще ЧК была сформирована в крае только в июне 1918 года. В Центре у анархистов действительно были проблемы. В Москве и Петрограде их организации оказались насыщены бандитами, которые занимались грабежами, похищали, пытали людей для получения выкупа и в итоге были разоружены ЧК.

В Астрахани в это время анархисты свободно заняли контору братьев Сапожниковых. Над ней теперь развивалось черное знамя с надписью «Трепещите, буржуи!». Рядом были подняты еще два флага: один черный с классическим лозунгом «Анархия – мать порядка» и кумачовый с призывом «Да здравствует Красная армия». Эту красочную инсталляцию дополняли два огромных штандарта у входа: «Клуб анархистов» и «Штаб черной гвардии»[537].

Надо отметить, что анархисты пользовались определенной популярностью на предприятиях. На заводе «Кавказ и Меркурий» ярким лидером фабзавкома стал Иван Зазнобин, а на Болдинских промыслах бр. Сапожниковых – 25-летний Алексей Краснобаев. Летом 1918 года несколько анархистов были избраны делегатами II Краевого съезда Советов[538].

Все неприятности анархистов в Астрахани ограничились тем, что 28 июня местный Совет народных комиссаров отказал им в предоставлении десяти пудов бумаги для дальнейшего выпуска газеты «ввиду декрета центральной власти о расформировании анархистских организаций»[539]. Сам Махно этого события уже не застал, поскольку еще в мае отбыл в Саратов.

Правые социалисты в оппозиции к Советам

Правые социалисты поначалу действовали довольно свободно. Они выпускали свои газеты: эсеры – «Голос революции», меньшевики – «Свободную мысль», – в которых значительное место уделялось бесчинствам большевиков в Петрограде и Москве.

Меньшевики были организационно слабы. Их единственным успешным мероприятием стало создание Грузинского общества. Подобное направление усилий оказалось связано с чисто субъективным фактором – одним из лидеров меньшевиков был Шалва Абдушели, а на Грузию наступали турецкие войска. В результате было избрано Национальное бюро и начался призыв добровольцев для защиты Грузии от османов[540]. Заодно грузины потребовали от губисполкома полмиллиона рублей в качестве компенсации за разрушения январских боев. Левые эсеры и большевики не собирались оплачивать вооружение конкурирующей партии и в качестве условия высказали неприемлемое предложение выставить вооруженный отряд грузин на Ростовский фронт[541].

Вскоре было принято решение вообще закрыть Грузинское общество, что резко ограничило возможности его руководителя и переключило Абдушели на другие интересы. Носивший пышные усы Шалва Зиновьевич был человек колоритный и удостоившийся отдельных фельетонов в советской прессе, которая описывала его как «красивого, статного мужчину, имеющего крупный успех среди особ женского пола из союза рыбной секции»[542].

Актив партии был ограничен редакцией газеты «Свободная мысль». Главным редактором был А. Иванов, а в коллегию входили Ш. Абдушели, А. Абилов, Р. Аствацатуров, А. Левханьянц, П. Ситкин и М. Цетлин.

В этом списке не случайно нет профсоюзного лидера Владимира Сарабьянова. Тот, поработав недолго начальником юротдела Комиссариата торговли, покинул Астрахань, переехал в Москву, где вступил в РКП(б) и мирно стал работать вначале экономистом, а затем перешел на работу в «Правду». Также заметным членом партии был державшийся особняком председатель продовольственного комитета Михаил Непряхин.

Гораздо больше преуспели правые социалисты-революционеры. Их штаб располагался в здании банка на Эспланадной улице, вместе с офисом общества потребителей. Эсеры проводили собрания, получая для этого лучшие залы в городе, причем выбирая самые острые темы.

Эсеры сохраняли влияние на селе. В последних числах марта в Астрахани открылся съезд уездных сельских делегатов. Его председателем стал Олег Семенов, произнесший речь про «новое рабство», идущее от немцев. В качестве почетного гостя и важного докладчика был приглашен Кузьма Терещенко, резко осудивший социализацию промыслов, за которую он выступал еще осенью 1917 года. В основном мероприятие было посвящено чисто техническим вопросам – учету земли, порядку разрешения споров, полномочиям земельных комитетов, но было выставлено и требование провести внеочередной съезд Советов Астраханского края, чтобы принять решение о свободе торговли[543].

13 апреля в Большом думском зале правые эсеры провели дебаты по вопросу свободной торговли. Впрочем, дебаты шли недолго. Прибывшие представители власти закрыли их сразу после выступления Кузьмы Терещенко[544].

Но пресечь мероприятия правых эсеров у советских начальников получалось не всегда. На собрания к эсерам приходили сотни людей. Одно из наиболее крупных мероприятий состоялось в Верхнем Баскунчаке, где 250 человек пришли на лекцию о программе эсеров. Идея свободного рынка здесь была воспринята на «ура». Рядом находились огромные солепромыслы, а чуть севернее, под Саратовым, в изобилии имелся хлеб. Спорить с эсерами по вопросам торговли местным большевикам было трудно[545].

Правые социалисты отказались занимать командные высоты, но некоторые из них вошли в новые органы власти. Одним из руководителей краевого комиссариата труда стал правый эсер Сигалов, который от имени наркомата участвовал в профсоюзных собраниях и выступал перед коллективами. Меньшевик Аствацатуров трудоустроился в Комиссариат юстиции на должность общественного заступника[546]. Эсер Семенов стал членом коллегии наркомата земледелия[547]. Меньшевики Иванов, Цетлин, Сарабьянов и правый эсер Беляев трудоустроились в городской Совет народного хозяйства[548].

Надо сказать, что эсеры преуспевали больше меньшевиков даже в городе. Отчасти это было связано с тем, что их организация еще не успела организационно расслоиться и жена максималиста Цыпина, например, была казначеем местной партийной организации правых эсеров.

Ячейки сторонников партии существовали на железнодорожном узле Астрахань-II, на заводе Нобиль, Верхнем Баскунчаке и т. п.[549] Съезд железнодорожников, объединивший представителей коллективов от Астрахани до Урбаха, избрал главой Исполкома Совета эсера Воробьева, а в сам Исполком, состоявший из девяти человек, – пятерых эсеров[550].

Была выпущена эсеровская «Памятка рабочему». На Форпосте эсеры вовсю пользовались возможностями дискуссии в Социалистическом клубе. Здесь, в доме Гулиной, советский сотрудник Сигалов рассказывал, что сам он, конечно, горячий сторонник Советов, но власти у Советов быть не должно. Это не анекдот, а почти дословный пересказ его речи из эсеровской прессы[551].

Партия вышла в решительную оппозицию новому правительству. Она критиковала его за непрофессионализм, требовала полной свободы торговли, настаивала на уравнительном землепользовании (то есть скорейшем изъятии земли у казаков). Партия призывала к сдержанности при национализации крупных хозяйств с целью сохранения управляемости ими, и очень невнятно декларировала необходимость рабочего контроля. Главной ее опорой, очевидно, были крепкие крестьяне и ловцы, а также торговые люди.

В Астраханском уезде правые эсеры вообще предприняли попытку перехватить власть. В начале апреля под председательством Терещенко и Сигалова они собрали делегатов из сел, провозгласив этот сход уездным съездом Советов. Представители губисполкома приглашены не были, а когда они все же пришли, их просто не пустили в зал. Съезд принял решение поручить уездным властям самостоятельно, без вмешательства из города, распределять продовольствие, осуществляя поставки рыбы за пределы губернии в обмен на хлеб. Речь шла о промышленных масштабах. Один из делегатов, например, таким образом пригнал из Саратова девять вагонов с мукой и был возмущен, что теперь у него их конфискуют по твердой цене[552].

На подобные действия власти Совнарком реагировал болезненно. Еще в феврале был закрыт кадетский «Астраханский вестник».

2 марта обнародуются «Правила о порядке издания периодической прессы», в которых говорится, что издания, «сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов», подлежат закрытию[553]. В этот же день была закрыта меньшевистская газета «Свободная мысль»[554]. Впрочем, меньшевики просто переименовали свое издание и вплоть до лета выпускали «Живую мысль».

7 марта левый эсер Перфильев и большевик Хумарьянц, отвечавшие за милицию и печать соответственно, принимают решение конфисковать очередной выпуск эсеровского «Голоса революции». Одновременно в Царевском уезде пресекается дальнейшее издание эсеровского «Листка для народа». Заодно там же были арестованы руководители уездной земской Управы, по случаю состоявшие в партии эсеров. Это вызвало протесты. За коллег вступились служащие земства, пригрозившие забастовкой солидарности. Арестованных пришлось выпустить[555].

21 марта был конфискован тираж «Астраханских епархиальных ведомостей». Владыка Митрофан регулярно размещал в «Ведомостях» статьи с разоблачениями социализма, причем любого, так что конфискация была связана с размещением очередной критической статьи, которая, по мнению Хумарьянца, вызывала ненужный раскол в обществе.

27 марта последовало предостережение «Астраханскому листку».

14 апреля вышел последний номер эсеровского «Голоса революции». Всего с начала года вышло 18 номеров газеты. Решение о закрытии газеты принимал лично максималист Цыпин, который, угрожая ревтрибуналом, потребовал от владельцев типографий прекратить печатать любую правоэсеровскую продукцию[556].

4 мая была закрыта правомусульманская газета «Сарай», а типографию, выпускавшую эсеровскую литературу, реквизировали под печать советских «Известий»[557].

В мае эсеры попробовали выпускать газету под другим названием – «Борьба за право». Успели выйти два номера. В них эсеры сообщили, что ходят слухи о приближении к Астрахани немцев (!), призвав народных комиссаров «рассказать всю правду народу». После этого эсеры обклеили город плакатами о своем отказе участвовать в первомайской демонстрации. Власти приказали плакаты сорвать, а на квартиру к Сигалову пришли красноармейцы, командир которых провел с Сигаловым небольшую дискуссию, впрочем, без всяких угроз[558].

Споря с бывшими товарищами по партии, максималист Цыпин писал: «в данный момент борьбы за экономическую власть существует насилие во всех областях жизни, как экономических, так и политических, и мы – авторы этих насилий над личностью, над словом, над печатью. Но все эти меры временные, вызванные непримиримостью классовых противоречий трудового народа и буржуазии, непримиримостью позиций левой и правой частью демократии»[559].

Нельзя, впрочем, сказать, что правые социалисты были объявлены под запретом. Применительно к упомянутой первомайской демонстрации их даже официально пригласили участвовать в шествии своими колоннами. Первыми должны были идти губернские комиссары, затем большевики и левые эсеры, после них меньшевики и правые эсеры, далее еврейские партии Поалей-Цион и Бунд, а замыкали движение профсоюзы[560].

Несмотря на бойкот со стороны правых социалистов, в демонстрации приняли участие более 3000 человек, что, учитывая добровольный характер и протяженный маршрут – от Татарского моста через крепость и Московскую улицу к вокзалу, – было довольно внушительно.

Правые продолжали выступления перед рабочими. 10 мая большое собрание состоялось на «Нобеле». Пришло до 800 человек. Перед ними выступил эсер Семенов, убедивший рабочих поддержать единство социалистических сил и созыв Учредительного собрания. Против проголосовало всего 38 человек, еще 18 воздержались.

Спустя три дня аналогичное собрание состоялось на заводе Седова[561].

Эра милосердия

Комиссар юстиции большевик Вейнмарн писал в феврале 1918 года: «Революционный трибунал ни в коем случае не может приговаривать к смертной казни кого бы то ни было, как бы ни было велико совершенное преступление»[562].

Таких же принципов придерживалась и центральная власть. ВЦИК принял декрет, запрещавший отмену оправдательных приговоров и ужесточение наказания в кассационной инстанции. Проще говоря, принятое судом мягкое решение нельзя было ужесточить.

Молодая власть излучала оптимизм и уверенность. Самым явным образом это отразилось в ее отношении с потерпевшими поражение мятежниками.

15 марта было решено освободить из мест заключения и отдать на поруки лиц, лишь подозреваемых в контрреволюционном выступлении. Выезд из города им был запрещен, хотя ясно, что проследить за соблюдением этого ограничения представлялось немыслимым.

В апреле прошли выборы местных судей. Всего было избрано 82 судьи, в том числе 20 в Астрахани, и остальные по уездам. К кандидатам предъявлялись квалификационные требования. Они должны были быть не моложе 25 лет, иметь среднее или высшее образование, или три года юридической практики. Судимые по уголовным статьям в судьи баллотироваться не могли.

Сказать, что все шло ровно и хорошо, нельзя. Многие люди, получив мандат и раздобыв к нему маузер, выполняли свои поручения так, что вышестоящее начальство брала оторопь.

Предприимчивый агент продовольственного комитета, включенный туда по предложению еврейской рабочей партии «Бунд», Зиновий Авербух ограбил целый поезд. Нет, он не присвоил деньги, а честно сдал их в кассу. Но пассажиры, следовавшие в дружелюбную Астрахань, 2 апреля 1918 года лишились целых 411 тысяч рублей. Это были большие деньги. Комиссар получал в месяц, для сравнения, примерно 400 рублей, то есть была изъята сумма, соответствующая зарплате целой тысячи губернских комиссаров.

Деньги пассажирам вернули. В прессе были опубликованы извинения. Сам Авербух, как выяснилось, страдал расстройством психики, проходил курс лечения и спустя несколько месяцев покончил с собой[563].

Но из происшествия были сделаны выводы.

7 апреля Цыпин добивается особых полномочий. Отныне все реквизиции производятся только на основании решения возглавленного им Комиссариата юстиции. Милиция сохраняет право проводить задержания и обыски без уведомления юстиции, но только в экстренных случаях и с обязательным протоколированием. Конфискация имущества допускается лишь на основании решения Исполкома. Более того, любой гражданин вправе сам арестовать производящих самовольные акты представителей советской власти и доставить их в милицию[564].

26 марта Астрахань ненадолго была объявлена на военном положении. Председателем военно-революционного комитета стал левый эсер Митенев. Еще один левый эсер – Туйбахтин – являлся председателем Астраханского мусульманского комиссариата.

Трудно судить, были ли для этого объективные предпосылки. Гражданская война в стране еще только тлела, хотя получивший немецкую поддержку генерал Краснов активно расширял свою власть на Дону и, наверное, мог представлять какую-то гипотетическую угрозу для Нижней Волги.

Совет народных комиссаров, скорее всего, просто решил облегчить себе работу. Вся власть в городе передавалась Военно-Революционному комитету под председательством представителя Совнаркома. Сам ВРК был сформирован из представителей краевого Исполкома, Военного Совета, Совета моряков и Союза демобилизованных.

Обоснование к введению военного положения выглядело так: «По улицам собираются толпы, не позволяя ни пройти, ни проехать мирным жителям. Открытой агитацией возбуждаются рабочие, ловцы, осаждающие Исполком, отдельные комиссариаты, народным избранникам угрожают насилием. В связи с этими обстоятельствами воспрещаются всякие уличные сборища где бы то ни было. Закрытые собрания разрешаются Военно-революционным комитетом каждый раз по особому заявлению. Воспрещаются всякие массовые делегации в Исполком, банки, Комиссариаты, Совнарком. С 21.00 вводится комендантский час. Все виновные в открытой агитации против власти Советов, все спекулянты и занимающиеся саботажем лица будут выселяться из пределов города, предаваться народному суду и назначаться на принудительные общественные работы»[565].

Как видим, нарушители правил о собраниях и комендантского часа, несмотря на все грозные заявления комиссаров, ничем особым не рисковали. Выселять из города их было некуда, и максимум, чем они рисковали, – так это быть привлеченными к уборке центра Астрахани от завалов, оставшихся после январских боев.

Кстати, о январских боях. В мае состоялся суд над мятежниками. Он шел со свидетелями защиты и адвокатами, которые рассказывали, что подсудимые вышли из низов и всегда были друзьями народа[566].

Из сорока обвиняемых:

– четверо бежали;

– семь были оправданы;

– 15 были приговорены к лишению политических прав, общественным работам, публичному порицанию или обязанности регулярно отмечаться в милиции.

Полковник Суздальцев рассказал суду фантастическую историю, что «он не по своему желанию попал в Белые казармы, а был взят на автомобиле как сторонник советской власти и заклятый враг полковника Алексеева, который его, Суздальцева, очень опасался». Суздальцев был оправдан[567]!

Вдохновившись этим примером, член офицерской организации Сумароков сообщил, что с ученической скамьи был социалистом и даже участвовал в революции 1905 года, а в период январских событий мирно вел частные уроки. Сумарокова обязали к шести месяцам общественных работ[568].

Участвовавшего в выступлении с оружием в руках гимназиста Б. Наводчикова просто отдали на поруки родителям[569]. 14 человек приговорили к тюремным срокам, из них восьмерых – от полугода до двух лет, а шестерых – от трех до 20 лет. Самое большое наказание выпало на долю Бирюковых. Петр Иванович как начштаба мятежа получил восемь лет лишения свободы, а его отец-атаман – двадцать пять. Не повезло и осужденному на десять лет прапорщику Склярову – тому самому, что командовал караулом у Белых казарм, а потом пытался найти убежище у князя Тюменя.

Часть осужденных к лишению свободы была освобождена по амнистии прямо в зале заседания суда. Среди них оказался Григорий Алексеенко, приговоренный к пяти годам тюрьмы[570]. Иван Алексеевич Бирюков вскоре тоже получил снисхождение. Нет, его не выпустили. Но в марте 1919 года, когда колчаковцы взяли Уфу, а деникинцы рвались к Царицыну, в Советской России прошла очередная амнистия. Бирюков попал под нее. Его срок решением Астраханского ревтрибунала был сокращен вдвое. Летом 1919 года срок сокращается до 2,5 лет[571]. И опять решением Астраханского ревтрибунала. Но Ивану Алексеевичу не повезло – его перевели в Саратов, где он и был расстрелян тамошним ЧК. Основанием для расстрела Бирюкова и других заключенных, признанных заложниками, послужил террористический акт, осуществленный в это время в Москве.

Надо сказать, что амнистия не была оценена значительной частью тех, кто ее получил. Историк Борис Пугачев приводит биографии 23 участников январского мятежа. Из них девять пошли служить в Красную армию. Остальные 14 – нет, не пошли работать в сельское хозяйство и не эмигрировали спокойно в Персию. Эти 14 амнистированных, давших честное слово не воевать против Советов, поехали к Краснову, Деникину и Толстову.

Например, командир 1-го полка Иван Востриков, приговоренный к двум годам лишения свободы и отпущенный на поруки, поехал в Гурьев, чтобы дальше воевать. Его брат Максим, урядник, был приговорен к десяти годам, освобожден, но, вместо того чтобы поехать в собственную станицу, направился к деникинцам. Командир пулеметчиков Владимир Горбунков: мятеж – арест – амнистия – Гурьевская армия. Прапорщик 3-го полка Василий Ляхов: мятеж – год общественных работ – Гурьев. Прапорщик 3-го полка Федор Пономарев: мятеж – освобождение по амнистии в октябре 1918 года – Гурьев. Прапорщик Диомид Соколов: мятеж – 5 лет лишения свободы – амнистия в январе 1919 (!) года – Гурьев. Юнкер-артиллерист Василий Шкадин: мятеж – два с половиной года тюрьмы – амнистия – Гурьев[572].

Возникает вопрос: насколько разумно выпускали на свободу людей, которые использовали ее только для того, чтобы убивать других людей?

История астраханских денег

Решение печатать местную валюту принимал еще Комитет народной власти, столкнувшийся с дефицитом наличности. Причина дефицита была простой: правительство Ленина не собиралось снабжать деньгами местные власти, его не признававшие. В принципе, такой подход был вполне логичным. Хотя после победы Советов в Астрахани политические препятствия оказались сняты, проблема дефицита наличных денег так и не была урегулирована. У центрального правительства хватало своих сложностей, поэтому астраханские власти вернулись к идее выпустить местные деньги. Идею внес комиссар финансов Рушевский. 2 марта Совнарком поддержал его.

Вместе с собственными дензнаками появился и Народный банк, в который влили частные банки.

Была учреждена «Экспедиция заготовления Краевых знаков», и типография Дементьева на синей, салатной и светло-желтой бумаге начала печатать местные деньги.

Было решено выпустить боны достоинством в 1, 3, 5, 10, 25 и 100 рублей.

Сторублевая купюра представляла собой прямоугольник, вверху которого старым шрифтом с «ятем» было написано «Временный кредитный билет Астраханского казначейства». Справа размещалась надпись «Сто рублей», удостоверенная подписями комиссара финансов и губернского казначея. Слева полулежала пейзанка, одетая в древнегреческий хитон. Рядом с ней стоял мужчина в брюках и рубашке с длинным рукавом, который показывал на приближающийся пароход. Неподалеку от главных героев были заботливо уложены дыни, арбузы, персики, помидоры и виноград. Все это закрепляла звезда Давида. Внутри звезды были цифры: «1918».

Купюры меньшего достоинства были попроще.

Всего было напечатано бон на 78 767 000 рублей, что представляло собой весьма значительную сумму[573]. Старые деньги предлагалось сдать, если у граждан их было более двух тысяч[574]. Дензнаки выпускал Астраханский Народный банк, учрежденный 25 марта.

Астраханцы восприняли боны неодобрительно. Они предпочитали казначейские билеты центрального банка, а в идеале серебряные дореволюционные рубли.

Первыми выступили рабочие компаний «Кавказ и Меркурий», «Русь» и «По Волге». Они отказались принимать в качестве зарплаты неожиданные деньги. В ответ Совнарком заявил, что будет привлекать виновных к суду: штрафу в размере 1000 рублей или трем месяцам тюрьмы[575].

Понятно, что к суду никого не привлекли, однако пример речников оказался заразителен, и ему последовали железнодорожники. Их сопротивление было сломлено в апреле. Но когда матросы и проводники пришли на рынок, торговцы отказались продавать за эти деньги товар. На Большие Исады пришлось посылать вооруженный пулеметом автомобиль.

Боны отдавались дешевле номинала. Комиссар финансов Семен Жадаев связывал это с разгульной жизнью гарнизона.

«Не моя вина, – докладывал он делегатам II съезда Советов, – что в первую очередь крепость оставила большое количество выданных им бонами денег в притонах на Косе, уронив тем самым их стоимость до трех рублей за 100 рублей»[576].

Жадаев был не прав. Дело было не в гарнизоне, составлявшем менее процента населения губернии, а в экономике. Девальвировались и керенки. Обесценивание банкнот было очень удобно для оплаты правительственных долгов, но создавало масштабные социальные проблемы.

Впрочем, уже в конце апреля астраханский Совнарком сумел отладить работу с правительством Ленина, и в край пришли «настоящие деньги». Уже 9 мая было принято решение изъять из оборота сторублевые местные купюры, а с 10 июля власти приступили к уничтожению бон.

Трехрублевую купюру сегодня можно купить на нумизматическим рынке примерно за $50.

Несмотря на успех с выпуском местных денег и последующим получением казначейских билетов центрального правительства, край испытывал серьезный финансовый голод.

За первое полугодие 1918 года было собрано 26 млн. руб. налогов, в то время как недоимка составила 35 млн руб. Денег не платили ни предприниматели, ни граждане. В Енотаевском уезде, например, не удалось собрать земский сбор за 1917 год, что парализовало волостные управления и слабенькую местную систему образования[577]. При этом собрание села Княжино (ныне Вольное) постановило не платить налоги и в 1918 году[578]. Красноярское земство объявило себя несостоятельным, предложив учителям самим искать себе работу[579]. На апрельском съезде уездных советских делегатов заметная часть депутатов открыто заявляла, что считает затраты на агрономов лишними[580].

Селяне открытым текстом говорили, что не считают нужным содержать ни школы, ни больницы, ни землеустроителей. У них есть свой мир, и если губернским властям нужны все эти странные причуды, то пусть сами и платят.

Между тем деньги у губернских властей уходили стремительно. К июлю было отпущено из банков 58 млн руб., в том числе 16 млн руб. на субсидии водному транспорту, который ввиду военных действий оказался блокирован за Симбирском. Еще 10 млн руб. было решено отпустить на систему образования, а в июле эту сумму увеличили до 15 млн руб.[581] Финансировались здравоохранение, приобретение мануфактуры, пенсии инвалидам мировой войны и вдовам Георгиевских кавалеров.

Весной отдельные проблемы составила оплата участникам январских боев. Солдаты требовали жалованье, а рабочие – оплаты забастовочных дней. Сумма была одинаковая – по 414 руб. на человека. «Надо было удовлетворить требования 4500 вооруженных человек, собравшихся в крепости и нередко грозивших оттуда советской власти», – рассказывал Жадаев[582].

Не забыли и про семьи погибших. Родственникам павших и раненых борцов за советскую власть выплатили компенсацию в 5773 рубля, а близким случайно погибших гражданских – в 1515 рублей[583].

Рабочий вопрос и промышленность

Профсоюзное движение, ведомое такими яркими людьми, как Трусов и Трофимов, переживало период своего стремительного роста. Возникли союзы строителей, домашней прислуги, кожевников и многие другие. Число членов профсоюзов достигло 52 000 человек, включая, впрочем, безработных[584].

21 февраля прошло первое объединенное собрание профсоюзов. Присутствовало 147 делегатов от 31 организации.

Требование восьмичасового рабочего дня было достигнуто, хотя чуть позже Советам и профсоюзам придется убедиться, что в ряде случаев от данного правила надо отходить.

Было принято положение о рабочем контроле. Фабзавкомы получили право определять минимальную выработку, получать информацию о формировании себестоимости продукции и обрели доступ ко всей деловой переписке. Эти правила ликвидировали коммерческую тайну, но зато позволяли проверить, действительно ли у предприятия нет возможности повышения зарплаты.

Между тем на рынке труда ситуация обострялась. С января 1918 года закрылось 35 предприятий, и без работы осталось полторы тысячи человек. Число беженцев уже к июлю достигло 28 000 человек и постоянно росло. Среди них было как минимум 7000 армян, спасавшихся от вторжения турецкой армии в Закавказье[585]. Многие беженцы осели в селах. Например, в Астраханском уезде теперь проживало 2700 беженцев, не считая 2000 австрийских военнопленных и 950 высланных туда же германских подданных. Еще 2500 беженцев и иноподданных, а также 850 пленных было в Енотаевском уезде, свыше 7000 в Черноярском и 8100 в Царевском уездах. Помощь им оказывалась датским и шведским консульствами[586].

Помощь была недостаточной. Пленные ходили с мешками по улицам и выпрашивали хлеб[587].

Комиссар труда Фролов (большевик) пробовал централизовать движение трудовых ресурсов, то есть выявить наличие вакансий и направить туда работников. 10 апреля им была открыта Биржа труда. Ежедневно на нее приходило по 140 человек. К середине лета удалось трудоустроить 2800 человек[588].

Были открыты доступные столовые. К концу лета их было четыре[589]. Обед в них стоил всего 50 копеек, а для членов профсоюзов существовала половинная скидка.

Совнарком пытался поддерживать производство субсидиями, а рынок труда – общественными работами.

Например, машиностроительному заводу бр. Седовых был сделан заказ на строительство понтона.

Относительно уверенно чувствовали себя секторы, ориентированные на личное потребление и имевшие запасы сырья. На Солянке, например, выдавал продукцию кирпичный завод «Прогресс», считавшийся по местным меркам крупным предприятием с сотней занятых сотрудников. До восьмиста человек трудились в швейных мастерских, часть из которых разместилась в самом центре города – на углу Табачного ряда и Ахматовской улиц в бывшем магазине Ильина. В мае ими был открыт швейный магазин.

Зато мыловаренная промышленность переживала кризис. Она и так была представлена в основном мелкими предприятиями, а отсутствие привозного сырья вынудило власти централизовать производство. Весной продолжали работать только два завода – быв. Рыбкина и быв. Ботэ. Они произвели соответственно 15 тонн и одну тонну мыла, что для нужд быстро разраставшегося городского населения было явно недостаточно. На предприятиях работало всего 24 сотрудника. Власти предприняли попытку восстановить стеклозавод Софийского в Татарской Башмакове. Это было единственное предприятие такого типа в губернии. Ему выдали кредит. Несмотря на помощь, к лету завод так и не открылся.

Был предпринят ряд попыток переустроить экономику губернии.

Национализированным баскунчакским солепромыслам предоставили кредит в 2,6 млн руб. на вывоз соли. У берегов озера лежали старые запасы, примерно 800 тыс. тонн, которые начали размалывать и отправлять на речную станцию во Владимировку. Число работников здесь тоже сократилось, что привело к утроению зарплаты оставшихся. В общей сложности Баскунчак давал работу 3000 грузчиков и 150 служащим, включая мельников и машинистов.

Сложнее обстояло дело с деревопереработкой, без которой невозможна была работа ни бондарных, ни судоремонтных мастерских. Поставки леса из Центральной России почти прекратились, а имеющихся запасов могло хватить только до середины осени. Работники требовали повышения зарплаты.

Нельзя сказать, что зарплата не росла. За полгода она увеличилась примерно на треть[590]:

Для сравнения, зарплата краевого комиссара составляла 500 рублей на протяжении первого полугодия 1918 года и была повышена в июле до 800 рублей. То есть зарплата рабочих и руководителей края была вполне сравнима, и заработки росли. Однако цены росли еще быстрее, и денег у людей не хватало.

Кроме того, ряд профсоюзов откровенно злоупотреблял своим влиянием. В июне профсоюз металлистов постановил поднять заработок на 50 %. Отвечавший за городские предприятия левый эсер Шечков объяснил, что в результате механик будет получать 1260 руб., а инженер 900 руб. В итоге горсовнархоз заблокировал решение[591].

Но пресечь все перекосы было невозможно. Среди ловцов заработок достиг 100 рублей, на холодильном заводе – 150 рублей в день[592]!

В августе о намерении бастовать заявил профсоюз конопатчиков. Действия конопатчиков нравились не всем рабочим активистам[593]. Конопатчики занимались приписками. Они занижали нормы выработки в два-три раза и за счет этого выписывали себе большие премии[594].

Лидер Союза Союзов 30-летний Павел Унгер вынес вопрос на конфликтную комиссию и предложил установить межотраслевые ставки, чтобы избежать перекосов в зарплате по одинаковым профессиям в разных отраслях. Его предложение прошло незначительным большинством (28 против 25).

Пока шли споры вокруг конопатчиков, решение в 2,5 раза поднять зарплату принял профсоюз грузчиков[595].

Наконец, пекари избрали председателем фабзавкома пьяницу, устанавливали себе без всякой нужды сверхурочные работы для повышения зарплаты, уносили домой хлеб и муку и на четверть сократили нормы выработки. Уставший с этим бороться начальник городского комиссариата продовольствия Михаил Непряхин в очередной раз подал в отставку[596]. Это предупреждение сработало, и пекари по требованию объединенного профсоюза были вынуждены пойти на уступки.

Продовольственная проблема

Астрахань – рыбный край, но зимой уловы не могли прокормить миллионное население губернии. Хлеб поступал с перебоями, и с 30 января нормы его выдачи были сокращены до символических 1/2 фунта (примерно 220 граммов), которые старались выдавать равными долями белым и черным хлебом[597]. Вместо хлеба можно было взять десяток яиц[598].

Проблемы усиливались еще и тем, что прибывало городское население. Проку от беженцев из северных городов и охваченного войной Дона не было. Профессиональными качествами ловцов они не обладали, но, естественно, претендовали на довольствие.

Совнаркому приходилось импровизировать.

Первым делом были решено отпугнуть от Астрахани жителей других губерний, собиравшихся бежать на юг в поисках еды. Уже 15 марта на заседании советского правительства было решено «телеграфировать всем Советам Российских республик о безработице и отсутствии хлеба в Астрахани, дабы этим предотвратить наплыв рабочей массы»[599]. Безработных было решено бесплатно отправлять по железной дороге в северные губернии[600].

Астраханские власти не возражали против свободы торговли, если, конечно, дело не затрагивало интересы региона. Поэтому, разумеется, еще 7 апреля был запрещен вывоз хлеба за пределы губернии.

Развивались торговые связи с другими губерниями, приобретавшие самые неожиданные формы.

Был, например, заключен договор с далеким Архангельском о своеобразном бартере: обмене шхуны «Бр. Редькины» на шаланду и баржу в Астрахани[601].

Проблемы возникли с Саратовом. Местные власти действовали на манер баронов-разбойников эпохи Средневековья. Они перехватывали и присваивали астраханские грузы, не платя ни рубля. В слободе Покровской было реквизировано 60 вагонов с рыбой. Рыбу продали, деньги присвоил местный Совет. На станции Палласовка было задержано 17 вагонов с мукой для Астрахани. Аристову пришлось выслать туда отряд вооруженных мусульман, чтобы хлеб дошел до места назначения[602].

В апреле в Саратов было отправлено 62 вагона баскунчакской соли в обмен на состав с железом и гвоздями. Этот состав и так должен был приехать в Астрахань, но саратовцы задержали его у себя. Груз пришлось выручать отправкой соли, которой южане располагали с избытком. Два губернских советских правительства долго выясняли по телеграфу взаимоотношения, пока не вышли на пошаговый режим товарообмена – и астраханцы, и саратовцы очень опасались обмана. В Саратов поставляли и рыбу, выловленную национализированными промыслами. Госпредприятия были обязаны отдать 10 % выручки в казну, остальная выручка шла на зарплату сотрудникам и текущую деятельность.

Активная торговля шла не только с Саратовом. Из Енотаевского и Астраханского уездов в Ставрополье шли целые караваны с рыбой, запряженные лошадьми и верблюдами. Назад они везли хлеб. В Дагестан были отправлены шхуны за хлебом, в Баку – за сахаром, а персы поставляли фрукты, которые Астрахань продавала вверх по реке. Часть товаров шла в Иваново-Вознесенск, откуда взамен поступало мануфактуры на 4 млн руб. В Москву для закупки двух тонн чая отправились артельщики. Купленный астраханцами чай пытались по дороге перехватить власти Уфы и Самары, и продовольственному комитету пришлось вмешаться[603].

Весьма своеобразно шли переговоры с Царицыном. Там тоже выпускали свои деньги. Комиссарам пришлось вырабатывать нормы обменного курса: астраханских бон на царицынские.

Проблемы пришли, как обычно, из Москвы. 11 апреля нарком продовольствия Советской России Александр Цурюпа, ставя главной задачей снабжение столиц и армии, запретил производящим хлеб губерниям самостоятельно его продавать. После этого он запретил без особого личного одобрения любые торговые связи с заграницей, что сразу же остановило транзит фруктов через Астрахань из Персии. В результате на Нижней Волге обострилась продовольственная проблема.

Хотя на картах Астрахань соединялась с остальной Советской республикой, на деле экономическая связь с Центром была весьма условной. В июне 1918 года пришло всего три вагона с 48 тоннами груза. С едой в рыбном и скотоводческом крае был относительный порядок, хотя хлеба, конечно, не хватало. Астраханцев выручали рыба, овощи и фрукты[604].

В целях преодоления дефицита Совнарком шел на самые неординарные шаги. 9 мая наркомфин Рушевский лично, с двумя миллионами рублей, отправился в Москву закупать мануфактуру[605]. И Рушевский купил мануфактуру и привез ее в Астрахань!

Но кофе, масло, чай, мануфактура могли доставляться только из Центра. С января по август 1918 года прибыло всего 40 тонн мыла, что в расчете на население означало всего лишь триста граммов на каждого из горожан. Испытывался недостаток и в воинских грузах[606].

Нарушая установки Центра, астраханское правительство само отправило коммивояжеров в Ставрополь и Самару. К лету по свободным ценам они привезли 216 тысяч пудов хлеба, что составляло 5 % от годовых потребностей. Попытка перейти к закупкам по твердым ценам обернулась ожидаемым фиаско – закупки упали вчетверо[607].

Из Астрахани пришлось вывозить для обмена припрятанные ранее запасы. Только в Царицын в обмен на хлеб ушло 50 тонн мазута, 150 тонн железа, 100 кип мануфактуры, а также керосин, гвозди и чай.

Кроме того, хлеба хватало на свободном рынке. Он был недорог – всего 24 рубля за пуд, то есть 1,5 руб. за килограмм при средней зарплате в 400–500 руб.[608] Торговая цена мало отличалась от твердой (20–22 рубля), то есть маржа продавцов была весьма невысока. Это объяснялось хорошими поставками из Кубани и Терской области.

Краевой Совнарком также осуществлял закупки мяса. К июлю для горожан было приобретено 7680 голов КРС и 135 овец. Мясо реализовывалось через кооперативные лавки, число которых увеличилось. Крестьяне охотно шли на забой скота. Паводок в 1918 году выдался скудный, и сено не уродилось, кормить скотину было нечем. Цена за фунт упала с 4 руб. до 1,40 руб., из которых селянину доставалось только 80–90 копеек[609].

Ловецкий вопрос

Нарастали трудности с добычей рыбы. Исчезли работники. Изменения в отрасли наглядно видны из небольшой таблицы[610]:

Причины падения числа ловцов были простыми. В основном этим трудом занимались иногородние крестьяне. Труд был не просто тяжелым, но и опасным. Промысел в море на небольших судах в условиях отсутствия радиосвязи часто сопровождался бесследным исчезновением целых экипажей. Иногда их следы потом обнаруживали на безлюдных берегах Кавказа и Мангышлака. Зимовка в этих краях, без топлива и еды, была смертельно опасной, а кочевники могли разве что продать рыбаков в рабство. Процветало и пиратство[611].

В 1917 году жизнь в верховьях Волги изменилась. После падения царизма сельские сходы стали активно делить помещичьи и церковные наделы. Размеры крестьянских хозяйств увеличились. Люди обрели возможность прокормить свои семьи, не ища опасных заработков за сотни километров от своего дома.

Роль иногородних работников была определяющей. Астраханцы ловили рыбу для себя, но не испытывали стремления выходить в опасное море. Лишь 20 тысяч ловцов постоянно жили в Астраханском крае, основная масса была приезжей[612].

«С промыслов часто снимаются целыми группами, – отмечал Трусов, – станешь проверять: оказывается, снимаются не наши работники, а казанцы, рязанцы и т. п.»[613].

Оставшиеся на заработках вовсю пользовались преимуществами снижения конкуренции на рынке труда. Для начала были отменены все ранее действовавшие ограничения. Пользуясь своим влиянием на I краевом съезде Советов, ловцы провели разрешение ловли в нерестовый период, провоза мокрых сетей через запретную морскую зону (проще говоря, права ставить сети в запретной зоне), сняли ограничения по разрешенным орудиям лова и допуску выпаса скота в запретной зоне, а также ликвидировали губернскую рыбохрану, передав ее полномочия сельсоветам, то есть самим себе[614]. Началось хищническое истребление рыбы. 30 марта комиссар по водно-ловецким делам Андрей Крупнов заявил, что в Красноярском уезде дело дошло до добычи рыбы на зимовальных ямах, и попросил местные власти это пресечь. Сам комиссариат явно не обладал никакими возможностями для противодействия браконьерству. Все его ресурсы ограничивались двумя пароходами, которые были должны патрулировать авандельту протяженностью в 200 км[615].

Социализация компаний в основном сводилась к тому, что имущество фирм присваивалось ловецкими хозяйствами, причем нельзя сказать, что они за ним особенно следили. Поэтому многие ловцы требовали национализировать орудия лова, то есть передать промыслы и суда в государственное управление, чтобы спрашивать за организацию работы с властей. Социализация же охватила только 17 промыслов из 744[616].

Ловцы пытались остановить социализацию. 23 марта в Мочаговской гостинице собрались делегаты от 24 сел. Подошли и промышленники. Фабриканты заявили, что если им не вернут реквизированную ранее рыбу, они останутся без оборотных средств и не смогут обеспечить путину. Ловцы их поддержали. Также они потребовали свободы торговли и частного предпринимательства. Ставилось и условие ликвидации пунктов учета выловленной рыбы. Присутствовавшие на мероприятии комиссары максималист Цыпин и левый эсер Войцехович отказали по всем позициям, особенно подчеркнув, что не станут сворачивать программу обобществления частной собственности[617].

На этом рыбопромышленники не остановились, заявив, что нуждаются в кредите в размере 250–280 млн руб. Комиссары резонно возразили им, что, будь в их распоряжении такие средства, они обошлись бы и без рыбопромышленников[618]. Наконец, участники собрания сообщили (по поручению своих сел), что не собираются платить налоги, а именно 10 %-ный сбор с продажи рыбы[619].

На следующий день ловцы с рыбопромышленниками перенесли свой съезд в здание Биржи.

Игнорируя требования ловцов, 25 марта Совнарком края принял решение о национализации промыслов. За вычетом тех хозяйств, которые уже принадлежали артелям и кооперативам, все промыслы, конторы, склады, холодильники и бондарные мастерские переходили в собственность края. Был национализирован и весь товар. Конторским служащим предписывалось немедленно приступить к найму рабочей силы. Вывоз рыбы за пределы края разрешался только юридическим лицам с уплатой 10 %-го налога. Разрешался свободный обмен рыбы на хлеб по коммерческим ценам со Ставропольской губернией[620]. В общей сложности было национализировано 11 фирм, включая крупные хозяйства Сапожниковых, Беззубикова, Сигаловых и др. Часть предприятий ушла в ведение местных Советов, которым были переданы 117 паровых и моторных судов и 41 парусник.

Но национализация не принесла ожидаемых плодов. Избранное из местного населения руководство госкомпаний не обладало навыками управления, зато вовсю использовало его преимущества. Возникли громоздкие и неэффективные канцелярии, запрашивавшие многомиллионные кредиты из казны, но не способные организовать производство.

К июлю ловецким и пароходным компаниям было выдано 30,5 млн руб. кредитов, из которых вернулось назад в Народный банк только 2,7 млн руб.[621]

Ловцов вполне устраивал единоличный характер их работы, и заниматься организацией производства они не испытывали желания. В ряде случаев работники оставили управление в руках прежних хозяев. Так, фабзавком быв. фирмы Сигаловых возглавили сами братья Сигаловы, которым помогали их жены. Такой случай был не единичен.

Лидер профсоюза рыбных служащих Гяуцкий отмечал, что надо не изгонять старые кадры, а заставить их работать, поскольку сама новая власть организовать производство не может: «работа на промыслах производится грязно, рыба гниет, ее ест червяк, нужен рабочий контроль, но в комиссариате сидят люди, не сведущие в своей специальности»[622].

Резкое сокращение числа иногородних работников сформировало дефицит на рынке труда. Зарплата выросла до 30 руб. в день, что вдвое превышало оплату квалифицированных работников в городе.

Окончательно подорвал путину 8-часовой рабочий день, некритично введенный на сезонной работе: «промыслы оказались буквально завалены рыбой, благодаря чему целые массы ценной рыбы пришлось выкинуть в воду, вываливали до 10 000 воблы и целыми лодками выбрасывали крупную сельдь», – констатировали советские лидеры[623].

По случаю Пасхи, приходящейся на разгар путины, ловцы объявили праздничную пятидневку, приостановив работу вообще.

Возникли сложности и с заготовками, вызванные все тем же распадом производственной дисциплины. Лидер профсоюза бондарей Фролов рассказывал, что рабочие «смотрят на государство как на дойную корову», а переход от сдельной системе к твердым окладам привел к уменьшению выработки[624].

В апреле комиссар Крупнов единолично отменил решение 1-го краевого съезда Советов, разрешившего ловцам солить рыбу на дому без ограничений. Он заботился о качестве продукции. Крупнов решил, что такой посол возможен исключительно для личных нужд, а сбыт рыбы возможен только через артели и фирмы. Это решение было не очень популярно и подрывало частный вылов.

Вдобавок общий государственный кризис обострил проблему пиратства, особенно развитого на пустынных берегах восточного Каспия.

Положение в уездах

Трудности со снабжением, возникшие в период Первой мировой войны, после заключения Брестского мира никуда не исчезли. Более того, потеря хлебородной Украины и начало ползучей Гражданской войны вызвали перебои со всеми товарами, особенно серьезные в глубинке.

Углублялся хозяйственный упадок. Не выполнялись даже минимальные работы по поддержанию инфраструктуры. В Никольском утонул паром, на Ахтубе понтонный мост был вначале занесен песком, а впоследствии разбит паводком. Рассыпалась система управления. Апрельский съезд крестьянских Советов Енотаевского уезда постановил ликвидировать уездный продовольственный комитет и предложил выкручиваться каждой волости самостоятельно[625].

Неудивительно, что в отдельных селах Енотаевского уезда хлеба не было по семь месяцев, и цены на него взлетели до 50 руб. за пуд[626].

В Киргизской степи, например, с мая норма выдачи мануфактуры на человека сократилась до 2 1/2 вершка, а чая – до 50 граммов в месяц.

Даже в селах, имевших хороший достаток, население требовало, чтобы продовольствие ему покупала губернская власть, то есть город. Формально это облекалось в просьбы о кредитах на приобретение хлеба, но кредиты в ту эпоху не возвращались или отдавались уже многократно обесцененные инфляцией. Так, в марте запросила кредит в 75 000 руб. Зеленга и в 100 000 руб. – Соленое Займище[627].

Енотаевский и Черноярский уезды активно осуществляли товарооборот со Ставропольем, отправляя туда караваны с рыбой и получая взамен хлеб. Впрочем, хлеб часто отбирали отряды Красной армии и многочисленных губернских служб, что приводило к срыву торговли и неблагоприятно отражалось на селе.

Политически в сельской местности было спокойно. Население активно решало земельный вопрос, выясняя отношения между собой. В Енотаевском уезде крестьяне разделили между собой казачьи угодья, которые ранее им приходилось арендовать. На левом берегу Черноярского уезда пастбища захватывали киргизы. Вспыхивали массовые драки. Разногласия исчезали, когда заходил разговор об обобществлении скота. Эту идею левого эсера Митенева, работавшего комиссаром земледелия, не поддерживал никто[628].

Но селяне были не прочь отнять скот у вчерашних господ. В Подах волостной Совет, фактически взяв власть в свои руки, принимает решение изъять крупный рогатый скот у помещиков Панкулова и Хаджаша и разделить коров между населением. Такое же решение проводится в соседнем Ступино[629].

На севере губернии был отмечен сепаратизм. В Черноярском Совете поставили вопрос об отделении уезда от Астрахани и переподчинении Царицыну. Впрочем, «за» голосовали только 15 делегатов из 57.

Зато калмыкам была дана автономия. Решение о ней было и справедливым, и политически оправданным в условиях разгорающейся в степи гражданской войны. На II краевом съезде Советов в июле 1918 года вместо «калмыцкой секции» был создан Калмыцкий исполком на правах уезда из восьми человек. Калмыкам квотировалось место в губисполкоме и во всех коллегиях.

Одним из первых вопросов, который стали рассматривать калмыцкие власти, стал вопрос о реквизиции лошадей для нужд РККА. Лошадей реквизировали преимущественно в Калмыцком Базаре и в других прилегающих к Астрахани поселках, и Калмыцкий исполком настаивал на большей равномерности и плановости в этом вопросе.

Советы и церковь

Православное духовенство в целом относилось к Советам весьма отрицательно. Первые же осложнения возникли по поводу декрета об отделении церкви от государства. Он предусматривал отказ от преподавания «закона Божьего» в школах и от выплаты государственных зарплат священникам.

Представители церкви не стеснялись в выражениях. Они предвещали Апокалипсис: «Им, не имеющим благословения божьего через носителей веры православной, им, этим лиходеям, вручены судьбы православного народа. Они отнимают земли и всякое имущество святых монастырей и скоро разлучат вас с церковью Христовой, и лишат вас духовного общения с Богом. Ваши дети будут некрещены, мертвые не отпеты, муж и жена не венчаны, и пойдут по свету мор, глад и болезни»[630]. Паства была напряжена. В один из февральских дней по зову набата к Иоанно-Златоустовской церкви собралось несколько сот прихожан, бросивших свои дела. Им было объявлено, что священник этой церкви отец Василий арестован. Народ пошел его выручать, направившись к 6-му участку с намерением штурмовать здание. С некоторым трудом собравшимся удалось объяснить, что отец Василий не арестован, а просто отвезен солдатами для обручения одного из их товарищей[631].

Весьма конфликтное собрание произошло в Троицкой церкви, находящейся прямо в центре Кремля. Оно было посвящено декрету об отделении церкви от государства. На собрание пришел один из комиссаров, пытавшийся объяснить, что новая власть не собирается вмешиваться в церковные вопросы, но требует взаимности, то есть невмешательства церкви в политику. Его перебивали: «Долой! Не хотим слушать!» Батюшка успокаивать паству не стал[632].

Советская печать отвечала клирикам той же монетой и, приводя многочисленные примеры сотрудничества РПЦ с царем и другими угнетателями, подчеркивала: «Духовенство не борется за учение Христа и не может за него бороться»[633].

Однако и в самой церкви не было единодушия.

47-летний астраханский епископ Митрофан отнесся к революции отрицательно. Причем еще к Февральской. Он был монархист и не скрывал своих взглядов. В Астрахань Митрофан прибыл совсем недавно – в 1916 году. Это был энергичный человек. За короткий период он обустроил лазарет, школу для детей беженцев, курсы миссионеров и вплотную занялся канонизацией митрополита Иосифа, убитого во время взятия города Степаном Разиным в 1671 году. На фоне революционных ветров такая активность выглядела как демонстрация иной точки зрения. Вдобавок владыка погрузился в публичную политику. Летом 1917 года редактируемая им церковная газета вовсю призывала голосовать против социалистов.

Победа большевиков в Москве и левой коалиции в Астрахани стала для архиепископа большим ударом. Впрочем, его энергичный характер не предполагал бездействия.

Уже 12 февраля 1918 года Митрофан решил провести Крестный ход. Эта идея вызвала большое напряжение в обществе. По городу поползли слухи о еврейском погроме (которых в Астрахани не было даже в самые худшие времена), и комиссар Перфильев объявил чрезвычайное положение[634]. Но Митрофан, как человек умный, решил поступить дипломатично и по-христиански человеколюбиво провел служение на братской могиле павших красногвардейцев в бывшем губернаторском саду.

Основную проблему для архиепископа Митрофана, впрочем, представляли не советские комиссары. Его проблемой стал 44-летний викарный епископ Леонтий. Леонтий был абсолютный бессребреник и аскет. Он пошел в монашество добровольно, хотя происходил из знатного рода фон-Вимпфен и мог рассчитывать на карьеру при дворе. Но Леонтий предпочел другую жизнь. По совершеннолетию молодой человек перешел из лютеранства в православную веру и благодаря своим талантам и искренности быстро продвигался вверх по церковной иерархии. В 33 года он стал архимандритом Русской православной церкви в Афинах, после чего получил назначение епископом в Чебоксарах и Ереване. Леонтий горячо поддержал Февральскую революцию, с которой связал ожидания милосердных социальных перемен. Его начальникам это не понравилось, и они отправили Леонтия в Астрахань. Здесь он занял должность викария, то есть епископа без епископата.

После Октябрьской революции Леонтий приветствовал ужаснувший его коллег Декрет об отделении церкви от государства. Он сказал дословно следующее: «Декрет этот является осуществлением и удовлетворением давно назревших и самых больных вопросов во взаимоотношениях государства и Церкви, требующих полного раскрепощения религиозной совести народа и освобождения Церкви и её священнослужителей от ложного положения»[635].

Разумеется, архиепископу Митрофану подобные речи не могли понравиться.

В результате январских боев архиепископ потерял свою резиденцию в Кремле. Викарий Леонтий, который в это время пребывал в Иоанно-Предтеченском монастыре, открыл двери для своего руководителя и оппонента. В монастыре и без того было многолюдно. Он стал пристанищем для несчастных беженцев, которым Леонтий отвел личную комнату. Сам викарий перебрался в большое общее помещение. Его столом служил подоконник[636].

Разногласия во взглядах между Леонтием и Митрофаном никуда не исчезли.

12 марта в зале Епархиальной библиотеки на собрании делегатов от разных приходов возник спор. Делегаты хотели работать и дальше, для чего им было нужно сотрудничать с Советами. Архиепископ выступал категорически против всякого контакта с Совнаркомом. Будучи абсолютно внутренне убежден в своей правоте, он прибег к административному ресурсу и при подготовке к следующему июньскому собранию устранил из числа делегатов всех диссидентов, включая епископа Леонтия.

Владыка Митрофан был чужд дипломатии и считал правильным исключительно свое мнение. На упомянутом июньском съезде, когда дошло дело до выборов в Епархиальный совет, он произнес дословно следующее: «в числе кандидатов я вижу лиц, с которыми я не в состоянии буду работать, а потому, даже если они и пройдут, я не утвержу их избрания все равно»[637].

Среди неудобных Митрофану лиц оказался даже тишайший отец Саввинский, интеллектуал, член Духовной консистории, проповедовавший с кафедры Успенского собора и исследовавший историю епархии.

Гонения на известных духовников вызвали недовольство паствы. Ряд приходов – Троицкий, Ильинский, Михаило-Архангельский и Введенский – вообще предложил отправить Митрофана в отставку и избрать вместо него Леонтия. Свободомыслящий викарий такие инициативы не комментировал, но выступал с проповедями в храмах, посетив, в частности, церковь св. Пантелеймона на курорте Тинаки[638].

В ответ архиепископ Митрофан обратился к патриарху Тихону. Патриарх знал астраханского владыку и во многом был ему обязан во время собственного избрания. В итоге в начале октября епископ Леонтий был отстранен от викариатства. Более того, ему было запрещено служить.

Астраханцы были возмущены. Вначале они пошли к Митрофану. Но «на просьбы многих прихожан, обратившихся к епископу Митрофану, последний ответил, что “его дело сторона”». В свою очередь, Леонтий публично, в открытом письме через прессу простил своих недоброжелателей, то есть Тихона и Митрофана, напомнив слова Евангелия: «отпусти им Господи, ибо они не ведают, что творят»[639].

20 октября 1918 года четыре тысячи человек собрались у Ивановского монастыря, чтобы поддержать своего любимого владыку Леонтия. Они выражали любовь и симпатию к принципиальному викарию, упрекая Митрофана: «Епископ Леонтий является полной противоположностью Митрофану, он всегда пребывал среди народа и стоит всегда за народ». Была сформирована делегация из четырех человек, которым предстояло поехать в Москву, чтобы встретиться с Тихоном. В дорогу им прямо на митинге собрали несколько тысяч рублей.

К митингу присоединился Совет храма Ильи Пророка, написавший открытое письмо в поддержку Леонтия[640].

Леонтий, однако, не стал раздувать страсти и призвал всех к миру и мягкосердечию. Митинг принес свои плоды. Хотя Леонтий не был восстановлен в звании викария, ему было разрешено вести службу в церкви, и напряжение спало. Викарий вышел из него явным моральным победителем.

Длительное время особых конфликтов между новой властью и епархией удавалось избежать.

Более того, органы власти относились к церкви довольно комплиментарно. Большинство рабочих, безусловно поддерживая Советы и защищая их с оружием в руках, не собиралось отказываться от религиозных традиций, и астраханские большевики относились к этому с пониманием. Общее собрание профсоюзов, состоявшееся уже в январе 1919 года, определило девять праздничных дней, из которых восемь оказались православными: Рождество (два дня), Крещение, Страстная суббота, Пасха, Троица, Благовещенье и Воздвижение. Единственным нерелигиозным событием был определен день памяти героев январских боев, определенный по новому стилю на 7 февраля[641]. Это решение было подтверждено губернским отделом труда[642].

Не происходило и захвата церквей. Впрочем, некоторые из них закрылись ввиду отсутствия госфинансирования. В первую очередь речь идет о тюремной церкви и храмах при приютах и больницах. Власти предложили финансировать их за счет епархии. Епархия наотрез отказалась[643].

Для нужд армии и образования было изъято несколько зданий, в первую очередь Духовное училище и семинария. Однако особых конфликтов это не породило. В условиях отсутствия дотаций из бюджета церковь не была в состоянии содержать все это имущество[644]. Сами студенты не возражали. В предшествующем 1917 году из числа семинаристов, завершивших обучение, путь священнослужения выбрало двое или трое[645]. Остальные пошли в мирские профессии. Семинария им была нужна лишь постольку, поскольку образование при царизме было вообще малодоступным и годилось любое.

Ситуация между властью и церковью обострилась в конце мая, когда в Астраханском крае начал проповедовать уроженец Курской губернии Лев Кунцевич. Кунцевич относился к революции крайне отрицательно, причем к любой. Он решил посвятить себя борьбе с социализмом и подвергался аресту за политические выступления еще годом ранее, в Саратове, во времена Временного правительства князя Львова.

26 мая Кунцевич произнес речь на пороге Черноярской церкви Петра и Павла. Он обвинил советскую власть в притеснениях православных, резко раскритиковал переход школы на светские основы и заявил, что во всем виноваты жиды. Взглядам Кунцевича на еврейский вопрос была посвящена значительная часть выступления, что, учитывая происхождение если не Христа, то апостолов, выглядело у дверей христианского храма двусмысленно. После этого Кунцевич скрылся, рассчитывая добраться до Краснова[646]. Через два месяца Кунцевич был арестован, а в октябре его расстреляли решением уездной ЧК[647]. Вместе с ним расстреляли советского работника, укравшего из кассы 360 000 рублей[648].

Неприятности сопровождали также отца Сенилова, ранее изгнанного населением Ханской Ставки. Новым местом его служения было определено село Цветное. Уже в июне 1918 года Сенилов был арестован местным Советом, поскольку пообещал председателю Совета неприятности после «смены власти», а также активно спорил с прихожанами относительно лозунга «Смерть буржуям!» и прочих. Новую власть он характеризовал как «разбойников, грабителей и воров». В результате местный суд приговорил Сенилова к четырем годам лишения свободы[649]. Почти наверняка Сенилов попал бы под амнистию, но его жизнь сложилась трагичнее. В августе во время мятежа Сенилов бежал из тюрьмы, но неудачно, и был расстрелян среди других пойманных заключенных[650].

В августе 1918 года в Пришибе Царевского уезда был арестован священник Михаил Быстролетов. Ему инкриминировали замысловатую речь, в которой Быстролетов заявил, что учение, которое не исповедует Христа, есть учение Антихриста. Оказавшись в уездной тюрьме, Быстролетов сообщил, что его выступление было искажено, к Красной армии отношения не имеет, и в ноябре после некоторого разбирательства был освобожден[651].

Аналогичным образом после кратковременных арестов были освобождены Петр Кулаков из Капустина Яра, Петр Смеловский из Пришиба Черноярского уезда, Николай Племянников из Колобовки и Петр Степанов из Средне-Ахтубинского, Дмитрий Фаворский из Владимировки, Илья Юштин и Афанасий Кузнецов с женой из Астрахани, а также редактор «Астраханских Епархиальных ведомостей» Кирилл Перевозников.

Трагикомичный случай произошел в Зеленге. Местный гражданин некто Еронин потребовал арестовать отца Николая Ситкина, поскольку священник отказался расторгать брак еронинского приятеля. Отца Николая задержали, но практически сразу отпустили с извинениями, признав дело чисто внутрицерковным.

Похожая история случилась и в Марфино. Председатель местного исполкома Кашин потребовал от настоятеля обвенчать его вторым браком. Выручая марфинского отца Петра Зиновьева, епархия апеллировала к… Декрету об отделении церкви от государства[652]!

Наконец, стоит привести историю протоирея Успенского кафедрального собора отца Иоанна Саввинского. Когда в августе 1918 года в городе произошел мятеж военного гарнизона, с соборной колокольни прозвучал набат, что послужило мотивом для ареста отца Иоанна. Саввинский был человек очень образованный, он даже писал книги, и культурно объяснил, что звонить с колокольни мог кто угодно. Его, разумеется, освободили.

Впрочем, были и жертвы. В Болхунах священник Михаил Кархалев произнес проповедь, в которой предрек скорое закрытие всех церквей. Попытка местных большевиков его прервать переросла в массовые беспорядки, завершившиеся захватом сельсовета. Прибывший из соседней Владимировки отряд взял село под контроль, а отца Михаила расстрелял вместе с другими задержанными.

Трагично развернулись события в далекой Цаце, в Калмыцкой степи. В сентябре здесь был расстрелян священник, а в октябре кавалеристы Жлобы зарубили еще одного священника, а также дьякона и служителя. Те собирали хлеб, а конники посчитали, что зерно предназначено для находившихся неподалеку белых. В «Коммунисте» – местной газете РКП(б) – по этому случаю содержится совершенно циничная запись: «этот прискорбный эпизод послужит на пользу революции, меньше у нас будет тунеядцев»[653].

Некоторые священники прямо заявляли о симпатиях к новой власти. В селе Троицком священник Владимир Воробьев даже вступил в компартию[654].

Как мы можем наблюдать, на протяжении всего 1918 года говорить о гонениях на церковь не приходится. Аресты среди священников проходили не в связи с христианской проповедью, а в связи с политической деятельностью. Всех довольно скоро освободили. Исключение составлял Кунцевич, но, как мы видим, приговор по нему был вынесен не потому, что он был православным, а также погибшие во время чрезвычайных ситуаций Кархалев и Сенилов. Отдельно стоит упомянуть бесчинства казаков Жлобы.

Протестантские общины восприняли революцию в целом положительно, быстро вписавшись в новую жизнь. При лютеранской кирхе был открыт немецкий детсад, а баптисты написали письмо в губисполком, требуя считать их трудящимися коммунистами[655].

В октябре, впрочем, проблемы возникли у католиков. Из-за доноса двух пленных настоятель костела был арестован. Вся его вина заключалась в осуждении «солдат, которые не остались верны своему флагу». Фраза была произнесена по-немецки и явно относилась к австрийской и германской армиям. Пастор просидел в тюремном замке пару месяцев, после чего был выпущен[656].

Также без особых конфликтов строились отношения между советской властью и мусульманским духовенством. Отчасти это было связано с тем, что значительная часть уммы во главе с имамами активно выступила на стороне Советов.

Но сказать о том, что в умме не было разногласий, нельзя. Татарское общество, выразителем интересов которого было объединение «Меджлис Шура и Ислам» и газета «Бургани Таракки», было, как и любое другое общество, социально неоднородным, и поэтому его реакция на революцию оказалась разнообразна.

Еще в 1917 году состоятельные круги и религиозные лидеры создали Национальное управление мусульман (Милли Идарэ), во главе которого встали литераторы и журналисты Фатих Шаймаси и Наджиб Гасри, а также имам Абдурахман Умеров. Это были уважаемые и авторитетные люди, и Умеров даже оказался избран мутасибом (руководителем) астраханского мусульманского духовенства. Милли Идарэ установил контакт с Османской империей, сформировал боевую дружину и пытался мобилизовать татар в Казачье войско, впрочем, без всякого успеха.

Но другое крыло «Меджлис Шура и Ислам» выбрало путь социалистического движения. Вдохновителем этого, гораздо более массового движения стал левый эсер Касим Туйбахтин, возглавивший Мусульманский военно-революционный комитет. Его ударной силой стали мусульманская рота 156-го пехотного полка и боевая дружина грузчиков, основу которой составляли персы во главе с Ходоет Эмиль Бекле[657]. Штаб мусульман-эсеров расположился в доме Конышева на углу Татаро-Базарной[658] и 2-й Бакалдинской улиц[659].

Курбан-байрам 1917 года был ознаменован массовой мусульманской демонстрацией под звуки «Марсельезы». Из квартала Махалле в центр города направилась громадная толпа мусульманской интеллигенции и молодежи. Впереди под красными флагами шли офицеры и муллы, за ними стройными рядами маршировала татарская рота. Играл духовой оркестр. В образцовом порядке внушительная колонна вышла к зданию Совета рабочих и солдатских депутатов. Раздались призывы: «Да здравствует Совет! Да здравствуют свободные астраханские мусульмане!», которые потонули в криках «Ура!». Делегация мусульман приветствовала советских лидеров, после чего колонна прошла до Черной мечети, где мусульманское бюро провело массовое собрание. Собрания прошли и в татарских кварталах[660].

14 декабря 1917 года Мусульманский военно-революционный комитет объявил «День солдата». В этот день мусульманская рота 156-го пехотного полка с красным знаменем и оркестром прошла по центральным улицам и татарским районам города и по улицам татарского волостного центра Зацаревье.

После установления советской власти правоориентированный Милли Идэре был распущен, а его боевая дружина разоружена. Мусульманский революционный комитет преобразован в Мусульманский революционный совет депутатов и постоянно действующий Мусульманский комиссариат. Обе организации возглавлял тот же Туйбахтин[661].

В Мусульманском комиссариате было создано несколько подразделений. Ахмет Умеров стал руководителем военного отдела и отвечал за мобилизацию татар, киргизов и персов в Красную армию, Каюн Губайдуллтин выпускал татарские газеты, а Шамьенов возглавил отдел народного просвещения, изъяв медресе у центральной Ваххаб-мечети для образовательных нужд.

Было открыто 25 татарских народных библиотек, 50 постоянно действующих курсов по обучению взрослых грамоте. Для татарского населения на Цареве был организован клуб «Красный Восток».

Открылись учительские мусульманские курсы. Они были непродолжительными – всего 3–4 месяца, – но привлекли значительное число слушателей. На курсы записалось 160 мусульман, которые проходили занятия по математике, географии, русскому и татарскому языкам, русской и татарской литературе, истории, естествознанию и рисованию[662].

Следует отметить, что значительная часть духовенства поддерживала Туйбахтина и его товарищей, что подтверждается многочисленными фотодокументами.

4 июля 1918 года по случаю праздника «Ураза-Байрам», совпавшего с открытием II краевого съезда Советов, Туйбахтин провел зрелищную военную демонстрацию. На рассвете, в 04.00, он построил своих бойцов у Пороховых складов. Последовал молебен, отслуженный муллой центральной мечети. В шеренги построились пехотинцы, кавалеристы, а также артиллеристы при двух орудиях. После этого со знаменами и музыкой колонна в синих фесках прошла по Царевской и Бакалдинской улице на Большие Исады, салютом приветствовала делегатов съезда Советов, проследовала к штабам партий левых эсеров и большевиков и вернулась в казармы[663].

Воодушевленные зрелищным парадом, лидеры Мусульманского комиссариата в начале августа ввели особую униформу для мусульманской роты: гимнастерка с воротом на трех пуговицах, нагрудные карманы кавказского образца с 10 ячейками для патронов и белым кантом на рукавах, зеленый пояс, круглые татарские шапочки с турецкой кисточкой. У командиров на рукаве вышивались полумесяц и звезда[664].

Туйбахтин погиб во время августовского мятежа. Его ближайший заместитель большевик Ахмед Умеров был сильно избит и отправился на лечение в Москву. Возмущенные мятежом мусульмане провели митинг с требованием покарать убийц, приняли решение сформировать «1-й Мусульманский полк им. Туйбахтина» и взять в заложники представителей татарской и турецко-персидской буржуазии[665]. Довольны таким решением были не все, и в начале сентября Мусульманский комиссариат был умышленно подожжен. Впрочем, возгорание не нанесло сильного ущерба зданию[666].

Поздней осенью 1918 года в Астрахань прибыл замечательный просветитель и член большевистской партии Нариман Нариманов. В отличие от других «бакинцев», он с охотой вступил в диалог с астраханцами и в конце декабря провел массовую встречу с муллами и учителями татарских школ, открытых при мечетях.

Нариманов произносит сильнейшую речь, обращаясь к истокам ислама и призывая хотя бы не мешать советской власти. Он начинает разговор с жизни Мохаммеда, который, женившись в 40 лет на богатой Айше, раздал богатство жены беднякам. «Ему ни деньги, ни золото не нужны были, – говорит Нариманов, – а была нужна искренняя вера своих соотечественников. Что значит отделить церковь от государства? – да это просто значит освободить церковь и веру от влияния государства, чтобы духовенство – священники и муллы – проповедовали то учение, которое хотят. Подчинить церковь государству – значит заставить священников, мулл за деньги, за золото, за чины и должности говорить то, что нужно государству, а не то, что требует чистое учение».

«Вместо того чтобы, например, действовать по учению Христа, не убий, – продолжал Нариманов, – все европейские государства начали кровавую войну, а христианское и мусульманское духовенство только молчало, но в церквях и мечетях проповедовали братоубийственную войну. Видите, до чего может дойти развращенное духовенство, подавленное государством? Можем ли мы поручить духовное воспитание детей такому духовенству?»[667]

Обращаясь к международной солидарности уммы, Нариманов заодно напомнил, что именно правительство Ленина признало новую кемалистскую Турцию и разорвало тайные договоры с Антантой по оккупации Турции и Персии. Речь имела большой успех. Разумеется, одним выступлением дело не ограничилось.

Несмотря на все политические перемены, большевики сохранили автономный Мусульманский комиссариат, через который шло целенаправленное финансирование школ и системы здравоохранения. Существовал отдельный мусульманский судебный отдел. Выпускались специальные газеты на тюркских языках. Была создана организация ленинцев «Гуммет» («Энергия»), которая работала максимально деликатно. При мечетях продолжали открываться курсы для взрослых.

К февралю 1919 года в Астрахани работали шесть вечерних курсов для мужчин (при Черной мечети, школах Дар-Тахсиль и Гайрат на Цареве, у Ивановского моста на Больших Исадах, в Паробичебугоринской школе, при Мухтариате на Староконной улице[668]) и пять женских (при Черной мечети, мечети на 2-й Бакалдинской ул., при Мухтариате на Цареве, при школе Избаль на Цареве, а также Мухтариате на Староконной ул.).

Двенадцать курсов открыли в пригородных селах: Линейном, Яксатово, Солянке, Новой Солянке, Старо-Кучергановке, Новой Кучергановке, Осыпном Бугре, Средних и Нижних Килинчах, Верхнем и Нижнем Фунтово, Форпосте.

Учили русской и татарской грамоте, географии, арифметике, истории, естествознанию и т. д.[669]

Все это принесло свои плоды. Советская власть в Астрахани никогда не имела осложнений с мусульманским духовенством, более того, Мусульманский полк стал одной из наиболее дисциплинированных и идеологически сплоченных частей гарнизона, на который командование могло всегда положиться.

Еще проще обстояло дело с киргизами. Их отношение к религии отличалось абсолютным равнодушием. В Красном Яру, например, мусульмане разобрали на дрова мечеть, чтобы… топить школу. А в Ханской Ставке мулла сам оставил свой духовный чин и стал учителем[670].

Напротив, буддистские ламы в целом были настроены антибольшевистски. Их глава Чимид Балданов открыто перешел на сторону белого движения, назвав Антона Деникина «спасителем калмыцкого народа» и потребовав «от верных гелюнгов действий не в проповедях, а в борьбе». Впрочем, в замысловатой борьбе за влияние Деникин поддержал не Балданова, а более близкого к Дону ламу Манычского улуса Бову Кармакова, назначив того «Верховным ламой калмыцкого народа». Ничем хорошим для Кармакова это не закончилось. Когда в 1920 году красные разгромили Добровольческую армию, деникинский назначенец был арестован и расстрелян[671].

Однако были и буддистские лидеры, относившиеся к Советам с симпатией. Самым ярким их представителем стал бурят Агва Доржие, который еще до революции открыл высшие учебные духовные заведения и стал олицетворением буддистского обновленчества[672].

Национализация

Левоэсеровско-большевистский кабинет проводил политику изъятия частных предприятий довольно размеренно. Понятно, что о размеренности мы говорим, исходя из ритмов того времени, проявлявшихся в других регионах.

Но в Астраханском крае национализация шла неспешно. Региональная власть проводила ее довольно прагматично, исходя из потребностей момента, зачастую пренебрегая декретами из Центра.

Поначалу настроение было самым оптимистическим.

В середине марта 1918 года новая власть выступила с Декларацией о производственном вопросе. Декларация была пронизана романтизмом.

Провозглашалась социализация земли, но при этом подчеркивалось, что процесс должен проистекать без спешки, осторожно, и вообще нужно сохранить крупные хозяйства. Явной уступкой общественному мнению выглядело обещание в ускоренном режиме социализировать крупные садоводческие хозяйства.

Провозглашалась ценность активного участия работников в управлении производством. При этом, чтобы избежать стихии, правительство прямым текстом заявило о полезности принудительного синдицирования (организации в профсоюз) рабочего класса. С индивидуальными работниками Совнарком просто отказался иметь дело, предложив им организовывать профсоюзы и выбирать делегатов.

Провозглашалась великая программа индустриализации. В ее рамках намечалось открыть предприятия по производству шерстяной одежды, кожи, стекла, сельхозооборудования, консервные и кирпичные заводы, мельницы, строить железные дороги, дамбы и мосты, углублять рыбоходные каналы[673], развернуть добычу соли, извести и алебастра, а также добычу каменного угля на Мангышлаке. Туда была отправлена геологическая экспедиция. Свыше ста тысяч рублей было ассигновано для создания химической лаборатории, которой была поставлена задача замены дефицитных видов сырья иными продуктами. В Германию отбыли коммивояжеры для приобретения тракторов и другой сельхозтехники. На эту задачу зарезервировали 10 млн руб. Больше того, в Астрахани предполагалось построить завод сельхозмашиностроения. Из Москвы обещали прислать станки и материалы[674].

В Центр пошло ходатайство о строительстве железной дороги, соединяющей Нижнюю Волгу со Ставропольем[675].

Отдельное внимание было уделили водоснабжению. Ни Астрахань, ни уездные города, ни села не имели водопроводных сетей, если не считать небольших участков на Форпосте и в центре столицы губернии. Был дан заказ на разработку проекта строительства водопровода от Калмыцкого Базара и Карантинного на курорт Тинаки. Отдельное решение разрабатывалось по баскунчакским солепромыслам. 1,7 млн руб. Совнарком ассигновал на работы по созданию городской канализации. На первых порах закупили ассенизационную машину. Думали и о досуге: началось строительство общественной купальни из двух бассейнов по десять мест в каждом.

Масштабные планы экономического переустройства в условиях падения налоговых сборов подсказывали путь к национализации экономики.

Первым делом было решено национализировать торговый флот. Это было правильное решение, так как хозяева, опасаясь новой власти, могли перегнать его в Баку или Иран. Решение приветствовали даже осторожные меньшевики[676]. Декрет о национализации флота был принят в первый день победы левых сил, 25 января 1918 года. Суда были не просто взяты в собственность, но приведены в порядок перед навигацией. Несмотря на дефицит денег и материалов, власти организовали необходимые технические работы.

После этого была взята пауза. Власти пытались договориться с промышленными кругами. Для начала возник вопрос о налогах. Предприниматели сообщили, что платить налоги не собираются ввиду общего кризиса и отсутствия выручки.

Тогда власти решили прибегнуть к реквизиции. Попытка носила анекдотический характер.

Для начала 22 февраля Трусов и Рушевский прибыли на собрание в Торгово-промышленную палату. Большевик и народный социалист предложили местным состоятельным кругам выплатить разовый сбор в размере 80 млн руб. на восстановление разрушенной во время боев Астрахани. От имени купцов и промышленников выступил некто Захаров, который сообщил, что он и его коллеги в войне не участвовали, поэтому ничего платить не будут. Более того, они сами понесли убытки, размер которых оценивают в 12 млн руб.[677] Только персидскоподданные во главе с Аджи Гусейновым насчитали убытка на 6,6 млн руб.[678] Встреча переросла в перебранку и закончилась ничем.

За дело взялся более решительный Перфильев. 26 февраля он пригласил к себе в комиссариат внутренних дел членов Биржевого комитета. Прибыло более 50 человек. Сам Перфильев к ним не вышел, а направил сотрудников. Сотрудники вновь предложили биржевикам внести средства на восстановление города, а когда те отказались, заявили, что все арестованы. После этого лучших людей города под конвоем направили в расположенный неподалеку дом Сергеева, то есть в здание Совета. Потом туда довезли купцов, уклонившихся от приглашения Перфильева, но не столь догадливых, чтобы переночевать где-нибудь в гостинице. Так собралось до 70 арестантов, включая самого Сергеева. Начался персональный допрос, смысл которого заключался в попытке выяснить, у кого сколько имеется денег. Предприниматели в один голос сообщали, что давно разорены и живут в кредит. Наиболее наглые просились на госслужбу. В результате всех под утро отпустили под подписку о невыезде[679].

Вплоть до мая в губисполкоме обсуждали способы наложения на буржуазию контрибуции, угрожая в противном случае принудительным привлечением на общественные работы. Проку от этих угроз не было, и Трусов предложил коллегам перестать веселить город[680].

Деньги у фабрикантов и купцов, разумеется, имелись. Буквально в тот же день в Красном Яру на складах некоего Юренича был конфискован 421 мешок муки. Между тем жители уезда не видели хлеба с января. Юренич свои запасы не продавал, а ждал дальнейшего роста цен[681].

Такие факты вызывали всеобщее возмущение, а отсутствие ресурсов подталкивало Совнарком к национализации. Впрочем, комиссары не торопились.

Следующие решения об экспроприации предприятий и учреждений были приняты только 18 марта. В этот день было решено:

– муниципализировать (то есть передать под управление местных органов власти) бани, аптеки, театры и кинотеатры;

– передать под контроль продовольственного комиссара пекарни и мельницы;

– социализировать 31 крупный сад, принадлежащий Покровскому монастырю, купцу Беззубикову, братьям Казаровым и другим местным землевладельцам.

Социализация предполагала переход садов в управление артелей, созданных арендаторами и наемными работниками. Одно из таких мест хорошо знакомо астраханцам и сегодня – это частный сектор на ул. Зеленая, где когда-то был монастырский сад. Работникам так понравилась идея самоуправления, что они обустроили там свои дома, сформировав целый жилой массив.

Совнарком подумал и о прежних хозяевах. Им разрешалось сохранить свои угодья при готовности лично заниматься физическим трудом и возместить прежним арендаторам сумму понесенных теми затрат на посадку деревьев, удобрения и т. п. Более того, если прежний владелец работать не мог и не имел средств к существованию, ему выплачивалась пенсия в размере солдатского пайка.

28 марта настала очередь национализации рыбных промыслов, включая многочисленные бондарные мастерские и склады. Что любопытно, они были объявлены собственностью края, а не республики. Хотя в декрете о национализации и говорилось о рабочем контроле и фабзавкомах, Совнарком принял решение не давать работникам лишних прав и приложить максимальные усилия к сохранению управляемости. Служащим фирм вменялось в обязанность обеспечить организацию производства, включая найм работников. Директоров назначал исполком краевого Совета, а не коллективы. Наконец, в выборах фабзавкомов не могли участвовать сезонные работники и поденщики, составлявшие до 80 % персонала[682].

4 апреля были национализированы частные банки. Решению предшествовали долгие размышления. Если в Центре государство было должно банкам деньги и национализация избавляла власть от проблемы долгов, то в Астраханском крае, наоборот, банки были в долгах у местного Казначейства и частных лиц на 100 млн руб.[683] Но поскольку отдавать долги банки не собирались, ссылаясь на всякие форс-мажорные обстоятельства, астраханский Совнарком поддержал сторонников национализации.

Служащие банков от такого решения только выиграли. Чтобы избежать бегства кадров, правительство подняло зарплату банковским работникам. Рост составил от 35 % до 125 %. Больше всего выиграл, понятно, младший персонал. Повышения окладов избежали только топ-менеджеры, получавшие в месяц более 775 руб. (для сравнения, зарплата губернских комиссаров не превышала 450 руб.).

14 апреля национализировали лесопилки.

18 апреля настала очередь солепромыслов. Это был правильный шаг не только в связи с необходимостью получить твердый источник для бюджета. Хозяева частных предприятий на озере Баскунчак, где добывалась львиная доля российской соли, бросили своих работников, и те остались без питьевой воды посреди пустыни. Воду пришлось доставлять усилиями Советов, правда, почему-то не из Ахтубы, а из озера Карасу. Кроме того, было построено 14 бетонированных колодцев.

Сложности доставляло отсутствие хины, а также проникновение в управление солепромыслами (Деловой совет) уголовников, которые обирали рабочих и арестовывали сопротивляющихся[684].

18 апреля также было принято решение национализировать типографии, а заодно закрыть все газеты. Удар наносился по правым социалистам. Максималист Цыпин писал: «правые эсеры науськивают голодную толпу на советскую власть, смыкаясь с контрреволюцией».

9 мая был национализирован томатный завод Казаринова, а 26 мая – развлекательные Луна-парк и парк Аркадия. Буквально в апреле их хозяевам разрешили открыть аттракционы, а теперь индустрия развлечений переходила под контроль государства. В парках было решено обустроить детские площадки.

18 мая настал черед бондарных мастерских. Их было девяносто, и они располагались в Астрахани, Форпосте, Красном Яру и Енотаевском уезде. Совнархоз всерьез рассчитывал уменьшить издержки производства за счет его централизации и сокращения бюрократической надстройки[685].

4 июня Совнарком принял пакетное решение о национализации пяти промыслов бр. Сапожниковых, включая Оранжереи и Тумак. На национализированных промыслах трудились до тысячи человек, которые теперь стали работниками госучреждения.

Национализация набирала обороты по мере роста проблем со снабжением. Так, в июне 1918 года работники крупнейшего рыбопромышленника Агабабова сообщили, что фирма располагает тремя сотнями рыбопромысловых судов и огромными запасами рыболовных товаров[686]. Фирму национализировали. Интересно, что национализированные компании работали вполне на коммерческих началах. Комиссары официально определили норму прибыли государственных предприятий в 15 %[687].

В целом, однако, к лету сложилась тревожная ситуация. Быстрое огосударствление экономики не сопровождалось успешным созданием планового хозяйства. «В настоящее время предприятия отбираются, а рыбные, которых в Астрахани подавляющее большинство, уже отобраны. Займы аннулированы, и оборотных средств нет. Добыча финансов идет путем разрушения торгово-промышленного аппарата, противного всем государственным принципам», – с тревогой отмечали в июле 1918 года народные комиссары[688].

Наиболее дальновидные предприниматели просто бросали фабрики. Так, владелец консервного завода Холчин предоставил на сто тысяч рублей акций в пользу народного Университета, после чего отбыл в Москву и в городе больше не появлялся, общаясь через телеграф. Рабочие попытались сами организовать производство, но не преуспели, и фабрика встала[689]. С иностранцами при национализации обходились деликатнее.

К примеру, городской трамвай, принадлежавший бельгийцам, было решено выкупить. Управление предприятием взял на себя фабзавком.

Целых три недели Совнарком размышлял о социализации садов, принадлежавших персидским подданным. Впрочем, 14 апреля решение было принято. Оно вызвало протест персидского консула Зайналабдина Сафарова. Протест не сработал. Зато консул добился возврата персидскому подданному Арзуманову ста двадцати пудов семечек подсолнечника, которые были конфискованы комиссариатом продовольствия под горячую руку.

К слову, в Астрахани в это время действовал целый дипломатический корпус. По большей части, дипломатические функции осуществляли обычные предприниматели, волею судьбы занесенные в южный город. Помимо персидского консула, местным властям приходилось иметь дело с британским вице-консулом, а также консулами Дании и Швеции. Последний в основном представлял интересы военнопленных – немцев, австрийцев, венгров и турок. Пленных было много. Только в Астрахани их число оценивалось в 7000 человек, а всего по территории губернии – в 20 000.

Представительство интересов пленных было делом нелегким и конфликтным. 30-летний датский консул доктор Отто Рендорф даже подрался с одним наиболее задиристым солдатским представителем. Победил врач[690].

Реквизиции и конфискации

Практика принудительного изъятия собственности была привнесена не большевиками. Весной 1917 года под руководством губернатора-атамана Бирюкова власти вовсю реквизировали фрукты, муку[691], липу[692] и особенно вино. Продукты питания продавали населению по твердым ценам, промтовары по твердым ценам шли на предприятия, а вино в рамках сухого закона выливали в реки. В ходе масштабной конфискации в середине апреля 1917 года было конфисковано 15 000 ведер качественного напитка, который безжалостно уничтожили. У дома Казбинцева на Канаве, например, вода окрасилась в бордовый цвет на протяжении ста метров[693]. Осенью 1917 года астраханская продовольственная управа вовсю перехватывала транзитные грузы, по сути, просто грабя предпринимателей, перевозивших товары через Астрахань[694].

Знакомым явлением до революции стала и разверстка, представлявшая собой принудительное изъятие скота и хлеба по твердым ценам. Только калмыки Большедербетовского улуса в 1916 году сдали 6800 голов скота, так и не выполнив план[695]. Беда с реквизициями после прихода к власти Советов заключалась в том, что их проводили теперь все. Многочисленные попытки наладить какую-то системность имели кратковременный результат. Изначально проблем добавляли подчеркнутая демократичность власти и отсутствие централизации.

Еще в феврале 1918 года член губисполкома от крестьян Буданов провел самовольные конфискации, после чего скрылся. Как член высшего советского органа, он был подконтролен только очередному съезду Советов. В результате губисполком обратился к выборщикам Буданова – марфинским крестьянам, – чтобы они же его и отозвали[696].

Люди в форме вообще не признавали ограничений. В июне, например, сотрудники милиции не только изъяли 14 мешков муки, предназначенных для курорта Тинаки, но заодно арестовали торговца, поставлявшего на курорт мясо[697].

Был случай, когда никем не уполномоченное лицо, имевшее, впрочем, всякие внешние атрибуты власти и в первую очередь внутреннюю самоуверенность, потребовало немедленно очистить многоквартирный дом ввиду его реквизиции. «Когда до властей дошел этот случай и стало известно, что выселяется 29 человек, они всплеснули руками», – написано в источнике[698]. В результате людей оставили в покое. Вполне естественно, что реквизиции сопровождались, как бы сказали десятилетием спустя, перегибами на местах. Мест с перегибами было в избытке. Были случаи, когда контрибуции накладывались на бедняков, когда сумма контрибуции в 1400 руб. самовольно увеличивалась непосредственным исполнителем до 50 000 руб., когда под видом пресечения правонарушений шел обычный грабеж.

После реквизиций на Форпосте и в Атаманской станице на личном дворе у начальника местного гарнизона оказался 51 баран! К моменту, когда история всплыла, часть баранов уже успели зарезать. Начальника гарнизона, естественно, уволили[699].

В городе доходило до похищения людей с целью вымогательства. В апреле три человека были похищены и зверски убиты на Форпосте[700]. Осенью 1918 года были обнародованы случаи, когда красноармейцы арестовывали людей, забирали их в крепость и предлагали родственникам выкуп за 500–600 рублей[701].

Подчас конфискации у «спекулянтов» означали формирование конфликта с целым селом. Торговцы часто выступали не как частные предприниматели, а как представители всей общины. В селе Поды Черноярского уезда, например, для закупки хлеба скидывались всем миром[702]. Этот хлеб тоже мог быть конфискован, и на разрешения от местных Советов внимания не обращалось[703].

Ловец Канавин рассказывал на мартовском съезде историю своего села: «мы разъехались на лов и затратились на это. Наловили, свезли, но соли нет, денег нет, сбыта нет, и рыба киснет. Вытащили из чулков последние гроши. Купили 115 мешков муки для себя и товарищей покалеченных солдат, пришедших с фронта. А у нас их реквизировали»[704].

Конкуренцию астраханским закупочным группам создавали москвичи. Московский продовольственный комитет, например, закупал у местных ловцов рыбу, повышая на рынке цены. Когда объем сделок достиг 1,5 млн руб., комиссар продовольствия максималист Шведов распорядился арестовать москвичей и изъять у них бухгалтерские книги. У части ловцов возникли трудности с получением заработанных денег[705].

Неудивительно, что в уездах конфискации сопровождались столкновениями, подчас приводившими к человеческим жертвам. В апреле три красноармейца, изымавших сено, были жестоко убиты в Красном Яру. Для восстановления порядка в городке туда был переброшен отряд добровольцев во главе с представителем еврейской рабочей партии «Бунд» Зиновием Авербухом. По прибытии в Красный Яр Авербух наложил на город штраф в 5000 руб. и арестовал 27 состоятельных граждан, которым предложил заплатить выкуп в 700 000 рублей. Столь крупную сумму арестованные не потянули, но 245 000 рублей им все же пришлось заплатить[706].

Суммы контрибуций в других уездах были еще выше. В Енотаевском они составили 1,2 млн руб., а в Царевском – три миллиона. Деньги в основном расходовали на приобретение продовольствия[707].

В июле жители села Басы напали на продотряд, приехавший изымать хлеб. Отряд был с правобережного пригорода Астрахани – Форпоста. Басинцы весьма энергично вели торговлю со Ставропольем, выступая посредниками между хлеборобами Северного Кавказа и ловцами Астраханской губернии. Красноармейцы наведались к селянам, уже заплатившим налог, и потребовали внести дополнительный. Их убивали с особой зверской жестокостью: камнями, кольями, а затем раненых закопали заживо. Погибли 16 форпостинцев.

В Басы с вооруженным отрядом и двумя пулеметами отправился Чугунов, форпостинец, известный лидер профсоюза бондарей и член партии большевиков. Подойдя к селу, он заметил дозоры, а на старой церкви, в которой бывал еще Лев Толстой, обнаружил наблюдателя. Басинцы обстреляли отряд Чугунова. Тот нисколько не испугался, запретил открывать ответный огонь и вызвал к себе представителей сельчан. Через 15 минут те сдали все оружие: 25 винтовок, 11 шашек и два револьвера. На вопросы Чугунова об обстоятельствах трагедии басинцы рассказывали, что ничего не помнят «ввиду возбуждения толпы»[708].

Про какие-то репрессии в отношении басинцев неизвестно. Форпостинский Совет потребовал с села заплатить миллион рублей в пользу семей погибших[709]. Красноармейцы были торжественно похоронены в родном поселке напротив церкви Спаса Преображения, и спустя несколько лет в их честь была воздвигнута выразительная стела.

К конфискациям активно прибегали и сами селяне. К примеру, жители Цветного постановили выселить всех киргизов за тридцать километров, отобрав у них всю землю[710]. Это вообще было активное село. Спустя неделю после выселения киргизов цветновцы устроили массовую драку – сто человек – с соседними маковцами по вопросу распределения закупленной муки. Из города для успокоения страстей пришлось прислать 15 вооруженных красноармейцев[711].

Создание народной милиции

26 февраля комиссар внутренних дел Перфильев принял решение о создании народной милиции. Постовых предполагалось вооружить винтовками, а конные патрули – револьверами и шашками.

Милиции было чем заняться. Процветали пьянство, сбыт фальсифицированных продуктов, проституция, активно проявляли себя вооруженные банды. В конце июня, например, семь вооруженных револьверами уголовников ограбили продовольственный комиссариат на 6-м участке (Эллинг), вслед за этим в три часа ночи на посту у Троицкого моста был убит милиционер, еще у одного была отнята винтовка, причем сам сотрудник получил ранение.

Погиб начальник городской милиции Титуз, пытавшийся проверить документы у двух подозрительных всадников[712].

Было ограблено персидское консульство.

В городе орудовала шайка, грабившая врачей. Вооруженные револьверами, они заходили в кабинет прямо во время приема, блокировали вход и изымали имущество. Только доктора Комаровский, Винник и Вайнштейн понесли убытков на 10 000 рублей[713].

«В ночь на 3 октября матросами морского контроля был произведен самовольный обыск в квартире Евстратова на Старо-Кузнечной улице[714], где производилась картежная игра. Ворвавшись в квартиру, матросы скомандовали „Руки вверх!“ и обобрали игроков на 3785 рублей». Матросов, изобразивших из себя гангстеров, вскоре задержала милиция. Но силы милиции были ограничены. Ей не хватало формы, шашек, револьверов. Проще говоря, работниками милиции были невооруженные люди, одетые в штатское. Понятно, что их деятельность была не очень эффективна[715].

Милиционеров было не так много – к лету 1919 года всего 500 человек. Но они учились работать и старались делать это хорошо. Например, бандиты, ограбившие персидское консульство, в результате были пойманы[716]. Милиция ловила преступников не всегда живыми. Поскольку смертная казнь была отменена, а народные суды нередко принимали решения об амнистии или символических сроках, грабители часто погибали «при попытке к бегству»[717].

Красное казачество

Первый краевой съезд Советов принял решение о ликвидации астраханского казачества[718]. В первую очередь это означало ликвидацию отдельных казачьих воинских частей, которые, впрочем, к этому времени существовали лишь на бумаге.

Конечно, среди казачества были разные настроения. Часть представителей сословия давно интегрировалась в обычное общество и весьма тяготилась сословными ограничениями. Поэтому, к примеру, представители Казачебугоринской станицы заявили на заседании губисполкома, что слагают с себя казачьи звания. Заявление прозвучало еще 8 февраля, когда ни о каком принудительном расказачивании не было и речи[719]. Такое же решение приняли казаки станицы Дурной[720].

Но так, как казачебугоринцы, рассуждали не все. И желание сохранить сословие проистекало не из пристрастия к желтым лампасам, а из стремления сохранить землю.

У казаков были проблемы не столько с советской властью, сколько с крестьянами. Отталкиваясь от декрета о земле, селяне требовали передела земельных участков, то есть изъятия их в свою пользу за счет церкви, помещиков и казачества. Такая ситуация требовала организованного ответа, то есть воссоздания казачьего войска. Поскольку большевики на данном этапе сдерживали крестьянские желания, казачье войско могло быть создано на советской платформе.

Как обычно, астраханцы использовали личные контакты в Центре. И в этом им помог открывшийся в начале весны в Москве IV съезд Советов. Среди делегатов съезда оказался урядник Попов.

18 марта Попов подошел к председателю ВЦИК Якову Свердлову и вручил тому письмо с просьбой о согласовании съезда Астраханского казачества. В письме хитрый Попов написал, что на съезде намечено разобраться с организаторами январского мятежа, привести в порядок реестры по войсковому имуществу и определить порядок сотрудничества казачества с местными Советами. Свердлов не только согласился, но и выдал уряднику официальное разрешение.

8 мая в Саратове открылся I съезд советского Астраханского войска. Председательствовал энергичный Попов. Присутствовали все станицы, кроме Михайловской, которая отписалась, что у нее нет денег на проезд делегата, но она полностью разделяет повестку съезда и его решения.

Съезд размежевался с Бирюковым и другими мятежниками, хотя и ходатайствовал об их амнистии, избрал Войсковой совет, направил двух делегатов в Астраханский губисполком и принял решение в каждой станице избрать Совет совместно с обычными крестьянами[721]. Председателем Совета трудового казачества стал Н. Терпугов.

Красное казачество не было послушным партнером комиссаров. Оно, например, выразило резкий протест в связи с закрытием правоэсеровского вестника «Голос революции»[722].

Переломив ожесточенное сопротивление рабочих-форпостинцев, Терпугов настоял на создании отдельного местного Совета в станице Атаманской[723].

В целом выиграли все. Советская власть избежала лишнего политического напряжения, а астраханское казачество увидело, что ему идут навстречу. Буквально через месяц Совнарком принял декрет «Об организации управления казачьими областями», закрепив за казаками широкую автономию, дав им право вместе с местными крестьянами распределять на равных условиях землю и даже установив выплаты для ветеранов мировой войны.

Астраханское казачество восприняло такой подход с радостью. Более того, оно активно выступило против организаторов гражданской войны, подчас более жестко, чем советские органы власти. Так, царицынский ревтрибунал решил амнистировать священника Казанцева и казака Расстригина из станицы Александровской, которые дважды в течение полугода организовывали вооруженные выступления против Советов. Станичники рассудили иначе и постановили виновных лиц навечно изгнать из станицы.

Проблемы у казаков возникли не с большевиками, а с крестьянами. Пользующиеся авторитетом среди селян крепкие хозяйственники стремились разделить казачьи земли, и общины их поддерживали. Возникали множественные конфликты. II Астраханский краевой съезд Советов, на котором очень весомым было представительство зажиточных крестьян, постановил не исполнять рекомендаций Москвы о моратории на использование казачьих земель, а допустить селян на казачьи сенокосы «до выяснения обстоятельств»[724].

Большевики старались держать баланс и поддерживали право казаков сохранить прикрепленные к станицам земли. Позицию крестьян активно защищали левые эсеры и максималисты. «Декрет о восстановлении казачества и возвращении им земли непременно вызовет в Астрахани бойню, – заявлял входивший в губисполком левый эсер Пасхин, – землю уже поделили крестьяне, а теперь ее надо опять отдавать казакам»[725]. Однако после июльских событий 1918 года влияние партии левых эсеров резко упало. Это позволило казачеству сделать в защите своих интересов сильный шаг вперед. Поэтому станичники в значительной своей части поддержали советскую власть.

Разумеется, часть казаков подалась к белым. Какой была их доля? – Борис Пугачев, посвятивший десять лет своей жизни исследованию жизненного пути астраханских казаков, приводит биографии 130 человек, из которых 86 воевали на стороне белых, а 36 – на стороне красных. Причем следует иметь в виду, что в поле зрения исследователя оказались представители командного звена, то есть людей более состоятельных[726]. Соответственно, в целом среди казачества число сражавшихся за красных было вполне сопоставимо с числом сражавшихся на другой стороне баррикад.

Самыми известными среди красных казаков были большевик Мина Аристов и левый эсер Сергей Буров. Но не менее интересен путь бывшего командира Астраханской казачьей бригады генерал-майора Василия Сарычева, который отказался участвовать в январском мятеже, пошел служить в РККА, стал инспектором кавалерии и создал кавалерийские части X Красной армии.

Другим заметным казачьим командиром в Красной армии стал Василий Водопьянов, бывший помощником командира 3-го полка. Он участвовал в январском мятеже, но после амнистии был призван в РККА, мобилизовывал калмыков и стал начштаба 7-й кавдивизии красных, в основном сформированной из астраханского казачества. После победы на Нижней Волге этот офицер стал инспектором кавалерии Туркестанского фронта и был награжден орденом Красного Знамени.

Среди красных казаков стоит также упомянуть военного инженера Ивана Яценкова, инструктора пехотных курсов РККА Петра Аратовского, помощника командира калмыцкого кавполка, сотника 2-го казачьего полка Василия Бирюлькина, инструктора кавалерийских курсов хорунжего Петра Болдырева, делопроизводителя губисполкома сотника Ивана Ежова, летчика астраханского авиаотряда Евгения Полетаева.

Кроме упомянутой 7-й кавдивизии, были сформированы и другие красные отряды. Четыре сотни пополнили ряды X армии, защищавшей Царицын, другие сотни вошли в состав 1-й Черноярской Степной советской бригады.

В целом число астраханских казаков, вызвавшихся добровольцами защищать власть Советов, вполне сравнимо с числом казаков, призванных четырьмя годами ранее воевать с немцами.

Образование

Левому эсеру Бакрадзе, возглавившему комиссариат образования, досталось сложное наследство.

Образовательных учреждений было много, они отличались крайним разнообразием, и большинство из них не работало ввиду многомесячной невыплаты зарплаты преподавателям. Школы финансировались на уровне волостей, а денег у тех давно уже не было. Вдобавок наступила весна с ее обычными ледоходом и распутицей, и она на несколько недель отрезала многие села от Астрахани.

В губернии имелось 33 высших начальных училища и 1111 обычных начальных училищ. В «высших училищах» обучение шло четыре года, а в остальных и того меньше. Обучение сводилось к умению читать и писать, вести простые арифметические расчеты и знать основы православия, буддизма или ислама в зависимости от вероисповедения.

Среди начальных училищ имелось 45 станичных, 30 калмыцких, 50 киргизских (казахских) и сто татарских. Они были разбросаны по всей территории губернии, и только, к примеру, в Черноярском уезде их было 170[727].

Содержать все это селяне не были намерены. Про скромный заработок учителя в триста рублей «крестьяне заявляли – “агромное жалованье!”, и на этой почве были попытки закрыть школы или посадить туда своего учителя подешевле, конечно, дочку или малограмотного сынка какого-нибудь жителя». Эту позицию разделяли и избранные крестьянами уездные власти. В Николаевской слободе население прямым текстом сказало: «Нам ваша гимназия не нужна». В Красноярском уезде власти хотели оставить на 400 учеников всего одного учителя[728].

Константину Бакрадзе предстояло преодолеть не только хаос, но и откровенное противодействие населения.

Уже к марту со всеми училищами была установлена связь. Долги по зарплате перед учителями погашались в первоочередном порядке. В отдельные села были направлены учебные пособия и литература. Учительство, однако, в целом было недружественно к новой власти, а их профсоюз осудил октябрьский переворот[729]. Большинство школ существовало при приходах, и отмену религиозных занятий педагоги восприняли отрицательно.

В рамках демократизации школы при «высших начальных училищах» были созданы Родительские советы. Учителям старой культуры это, понятно, тоже не нравилось.

В Астрахани отмечались свои сложности. Во время боев сгорели 1-я мужская гимназия (это здание так и не было восстановлено) и гимназия Шавердовой (Московская, 8). В этой связи Бакрадзе изъял у церкви все три учебных заведения – семинарию, мужское и женское духовные училища. Сюда были переведены гимназические классы. Лишь 25 февраля удалось возобновить занятия, то есть было утрачено почти два учебных месяца.

Бакрадзе также хлопотал об улучшении условий для арестованных с оружием в руках гимназистов. По его просьбе их перевели в отдельные камеры, упростили порядок передачи продуктов и белья и вскоре освободили[730].

К слову, сегодня получило распространение частное письмо некоей С. Румянцевой, в которой та рассказывает про расстрелы и избиения гимназистов по итогам январских боев[731]. Возможно, речь идет о тех гимназистах, которые были схвачены астраханцами с оружием в руках. Вряд ли справедливо требовать от людей, чьи родные и друзья были убиты и искалечены этими гимназистами, дружелюбия. Что до остальных учащихся, то, судя по встрече Бакрадзе с директорами учебных заведений, все эксцессы свелись к двум событиям:

– руководитель частной гимназии Базерман сообщила, что на ее ученицу напали три солдата, толкнув, изорвав шляпу и разбросав книги по улице;

– представитель реального училища Ломан рассказал, что солдаты порвали пропуска у двух его учащихся.

По обоим эпизодам Бакрадзе направил письмо военному комиссару Аристову, потребовав объяснений[732].

Всего в крае имелось 24 гимназии, включая 13 частных. В них получали образование 8645 гимназистов и работали 350 преподавателей. Пятнадцать гимназий работали в Астрахани (из них 12 частных), две в Николаевской слободе[733] и по одной в Енотаевске, Черном Яру, Красном Яру и Цареве. Частные гимназии были взяты под управление комиссариатом.

Кроме начальных училищ и гимназий, имелся ряд специализированных учебных заведений: учительский институт, учительская семинария, Торговая школа, Мореходное училище, художественное училище, народная консерватория и школа глухонемых, школа садоводства, виноградарства и огородничества в 13 км от Астрахани. В Николаевской слободе и Красном Яру были ремесленные школы.

Эти учреждения также перешли под управление Бакрадзе. Их стремились использовать как вечерние школы для рабочих. Подобные курсы пользовались невероятной популярностью. Люди стремились познавать мир и, как губка, впитывали знания по самым разным направлениям человеческой мысли. На каждый курс записывалось по 250–300 человек. Вначале школа для взрослых была открыта при Реальном училище, где даже имелась обсерватория[734]. Затем вечерние курсы появились при 13-м начальном женском училище на Эллинге, 7-м начальном мужском училище на Селенах, 9-м начальном училище на Татар-базаре, при Епархиальном женском училище на Больших Исадах, на Форпосте, пос. Свободном и т. п.

Школа садоводства была преобразована в среднее сельскохозяйственное учебное заведение. Еще одно среднее училище планировалось создать на базе Ахматовской школы садоводства в селе Черепаха, где еще весной были открыты вечерние курсы[735]. В Замьянах была создана школа рыболовства, в Копановке – техническая школа, а в Александровке – сельскохозяйственная школа, а затем и высшее начальное училище. При женской гимназии был открыт 8-й класс, в котором готовили преподавателей для школ.

В доме Шелехова[736] была открыта народная консерватория, в которую перевезли семь конфискованных роялей и другие инструменты. Проходили занятия по классу виолончели, пения, духовых инструментов, скрипки, фортепьяно, хоровому пению и теории[737].

При самом комиссариате были открыты трехмесячные бухгалтерские курсы, столярная мастерская, классы переплетного и типографского мастерства.

Многие учебные заведения возникали снизу, и комиссариат узнавал о них только постфактум. Так, в середине марта студент Филиппов, договорившись с инженерами Фрейманом и Срединским, создал общество «Друзей детей Ямгурчевского района». Убедив церковь, Филиппов получил доступ в помещения Епархиального женского училища и вскоре развернул технические курсы для рабочих по алгебре, геометрии, химии, строительству, паровым котлам и электротехнике. К концу месяца на курсы записалось 116 человек[738].

На базе Учительского института и Семинарии решено было создать ускоренные курсы подготовки преподавателей. В августе намечалось открыть техникум с двумя отделениями.

Была поднята зарплата учителей. Теперь она составляла 150 руб. в неделю и превышала заработок комиссаров[739]. К осени зарплата учителей школы 1-й ступени достигла 800 руб., а директоров гимназий – 1200 руб. в месяц[740].

Констанин Бакрадзе разворачивал сеть передвижных кинотеатров и театров и даже задумался об идее «бродячих учителей».

В села выезжали лекторы, причем тематика их выступлений была связана с особенностями местности, чтобы отвечать практическим запросам скотоводов, ловцов и земледельцев.

Для детей создавались летние трудовые лагеря отдыха, еженедельно для учащихся ставили спектакли, организовывали походы в кино.

При комиссариате открылась библиотека, значительная часть которой была сформирована из книг, собранных в развалинах сгоревших во время боев зданий. В общей сложности было собрано более 5500 томов. Была дана заявка на получение книг из Москвы. Спросом пользовалось все – книги Толстого, Достоевского, работы по астрономии, физике, химии, истории и, конечно, беллетристика. Подростки зачитывались Жюль Верном и Фенимором Купером, погружаясь в мир прерий и невероятных приключений[741].

Открывались детские площадки. Они представляли собой не что иное, чем то, к чему мы привыкли сегодня. Это были центры, сочетавшие в себе разнообразные качели и прочие игры с обучением. Учили переплетать книги, плести корзины, лепить из глины посуду и делать многое другое. Поначалу площадок было пять – у церкви кн. Св. Владимира, во дворе Коммерческого училища[742], во дворе Торговой школы[743], во дворе дома Масловых на Ямгурчеевом мосту и во дворе Скворцовых на Криушах.

Площадки были приняты астраханцами с восторгом. Открывшись в начале мая, они сразу оказались заполнены детьми. В среднем в день на каждую площадку приходило по 150 человек. Родители с удовольствием приводили своих детей, а в отдаленных кварталах просили открыть такие же площадки.

Бакрадзе намечал строительство на Болде, в пос. Свободном и в уездах. Вдохновившись примером горожан, енотаевский Совет взял в банке кредит для обустройства своей, енотаевской детской площадки.

Комиссариат образования был намерен ввести трехступенчатую систему школьного обучения. Первая ступень охватывала учащихся в возрасте от 7 до 10 лет, вторая – в возрасте от 10 до 14 лет, и третья – от 14 до 16 лет. Фактически речь шла о рывке от слабенькой младшей школы к полноценному среднему образованию.

Летом 1918 года II краевой съезд Советов признал необходимым провести в жизнь всеобщее обязательное обучение и завершить переход к нему за три года[744]! Предусматривалось, что школы должны стремиться к пятилетнему обучению (таких школ до Октябрьской революции не было вообще), а образование должно сочетать в себе обучение трудовым навыкам, что, очевидно, было востребовано для семей рабочих и селян.

Достичь этой цели без подготовки учительских кадров не представлялось возможным.

Поэтому Бакрадзе сразу же начинает работать над созданием в крае системы высшего образования. Уже 15 марта при комиссариате создается отдел высшей школы.

Принимается решение с 1 сентября открыть Астраханский университет. В нем должны были работать три факультета: естественных наук, социально-экономический и историко-филологический. Чуть позже добавляется медицинский.

На работу Университета ассигнуется весьма приличная сумма в 1,85 млн руб. Разрабатываются учебные программы. Они отличаются глубиной изучения материала и широтой охватываемых направлений.

Так, на Горном отделении вводятся занятия по механике, счетоводству и статистике, гидрологии, горной разведке, иностранным языкам. Помимо предметов специализации, студентам предстояло пройти общие курсы высшей математики, физики, астрофизики (!), химии, зоологии, геологии и метеорологии[745].

Преподавателей искали по всей европейской части страны. Из Астрахани в Петроград, Москву и Киев выехали эмиссары, которые убеждали светил науки переехать в теплый южный город, где много красной рыбы и где их ждет благодарная аудитория. В целом поездки закончились успешно. В Астрахань прибыли профессоры М. О. Голубев (высшая математика), С. А. Усов (зоология), А. М. Скринников (минералогия) и В. В. Станкевич (физика).

В конце года открывается Историко-филологический университет. К сотрудничеству в нем удается привлечь ряд выдающихся ученых, приехавших в Астрахань. Кафедру русского права ведет профессор Ю. П. Новицкий, кафедру церковной истории – профессор А. А. Дмитриевский, философию – профессор А. Л. Сакетти, восточную историю – профессор В. Д. Смирнов. Введены курсы русской истории и социологии[746].

Ученые с всероссийским именем не стали ограничиваться преподавательской деятельностью. Они активно использовали открывшуюся возможность для исследования интересной и малоизученной астраханской природы и истории. В частности, орнитологами было собрано свыше двухсот образцов птиц, историками проведены экспедиции в древние ордынские города, ботаниками собирались подробные гербарии.

Здравоохранение

Первым народным комиссаром здравоохранения стал 32-летний Павел Гузиков. Павел Алексеевич вел акушерскую практику[747], придерживался левых взглядов, и когда в городе вспыхнули бои, организовал в крепости лазарет для раненых красноармейцев.

Впоследствии, уже в 30-е годы, переехав в Пермь и возглавив там кафедру гинекологии Государственного медицинского института, он столь же смело отстаивал собственное мнение и стал одним из ведущих критиков сталинской политики запрета абортов.

Павлу Гузикову досталось сложное дело. При государе-императоре Астраханская губерния была регионом с крайне слаборазвитым здравоохранением, и мировая война только усугубила эту ситуацию.

Селяне исходили из соображения, что проживут и без медицины, раз обходились без нее тысячелетиями. Платить налоги на какие-то больницы и фельдшерские пункты они считали излишним, и по весне 1918 года все уезды (кроме Царевского) заявили о том, что содержать лечебные организации не станут[748].

Черноярский доктор Шварц рассказывал об особенностях местного финансирования там, где оно еще уцелело:

«требуются врачу инструменты и лекарства, а хозяин дает ему корову и пару лошадей»[749].

Между тем территория губернии представляла собой природный очаг чумы и холеры, к которым добавлялись проказа и венерические заболевания.

Холера активно проявила себя летом. Только за одну июльскую неделю в Астрахани заболел 91 человек, из которых 14 умерли[750]. Особенно тяжелой поступью заболевание прошло по Форпосту, в котором к концу июля погибли 66 человек, или две трети заболевших[751].

Все это усугублялась невежеством и косностью населения. Во Владимировке[752] врачей обвинили в заражении колодцев холерой. Причем обвинение прозвучало на уровне избранного местным народом председателя Совета, который заявил, что всякие санитарные мероприятия есть контрреволюция, а прививки – «остаток царизма»[753]. Предложение кипятить воду население встречало со скепсисом, заявляя, что всю жизнь пило сырую воду и их желудки обладают исключительной крепостью, которой не страшны никакие бациллы.

На полуторамиллионную губернию имелось всего семьсот коек: 300 в Александровской больнице, 150 в губернской, 150 в больнице Красного Креста и в пределах ста в глазной, роддоме и детской. Еще несколько десятков коек имелось в уездах[754].

Первым делом народный комиссар доктор Павел Гузиков провел демобилизацию военных госпиталей. Россия вышла из мировой войны, армия разошлась по домам, и большая часть имущества госпиталей была передана в гражданские клиники. Отдельный спор вышел по больнице Красного Креста, которую еще в январе пытался забрать Союз демобилизованных. Павел Гузиков вернул больницу обратно, а военком Мина Аристов распустил сам Союз демобилизованных[755].

Под венерическую больницу на 40 мест был переведен благотворительный лазарет на Кутуме.

Грязелечебный курорт в Тинаках отвели для красноармейцев. Кроме того, оставили небольшую квоту для профсоюзов по особым медицинским направлениям.

Проводились прививки от оспы. За неделю охватывалось около 250 человек[756].

К середине года Павел Гузиков покинул должность комиссара здравоохранения. Он возглавил 1-ю Народную больницу на Паробичевом бугре и был избран астраханским медицинским сообществом председателем Союза врачей.

Военная обстановка

У военкома Мины Аристова были свои проблемы. По состоянию на февраль 1918 года красные военные силы представляли собой весьма разнообразные формирования: солдаты 156-го запасного полка, рабочие дружины, отряды бывших селенских партизан, боевые группы большевиков, левых эсеров и анархистов. В консистории на территории Кремля стояла мусульманская рота.

Вдобавок появились военные отряды у грузин и армян. Они предназначались для войны на Кавказе с турками, но кто мог ручаться за их дальнейшие действия?

Вооруженные люди в городе, не имеющие централизованного руководства, представляли собой очевидную проблему для безопасности астраханцев и устойчивости власти.

Все это было нужно каким-то образом привести к единообразию. Мина Львович пользовался колоссальным авторитетом. В меньшевистских газетах описывается, как после митингов солдаты гарнизона в буквальном смысле слова носили его на руках[757]. Доверие солдат и добровольцев позволило ему провести ряд непопулярных решений.

В конце февраля Трусов и Аристов проводят серию летучих митингов – в Народной аудитории, мореходном училище и на Форпосте. Они призывают к созданию на базе имеющихся сил Красной армии. На митинги приходят сотни людей. Как пишет оппозиционная пресса, «многим не хватает мест, и большое количество публики толпится в коридорах и даже на лестницах, пробраться в зал даже пришедшим во время нет никакой возможности»[758].

Затем Аристов распускает 156-й стрелковый полк. Солдатам, застрявшим в Астрахани, предлагается на выбор поехать в свои родные губернии, устроиться где-то на местном предприятии или вступить в Красную армию. Тех, кто осел в гостиницах, активно попросили выехать.

Отчасти Аристову помог вскрывшийся факт финансовых злоупотреблений в полковом комитете, по факту которого попали под следствие сразу 20 человек[759]. Это обстоятельство ослабило сторонников солдатской вольницы и позволило деятельному комиссару добиться необходимых решений.

Затем Аристов попробовал распустить Красную гвардию, в которой возникли вполне естественные проблемы с дисциплиной, поскольку это было добровольческое формирование. Начались протесты, в том числе и потому, что красногвардейцы не желали лишаться довольствия. Оно было небольшим – всего лишь 50 руб. в месяц, но вовсе не лишним[760].

Аристову пришлось отступить, однако чуть позже решение было принято, и Красная гвардия влилась в создаваемую Красную армию, став ее основой.

Особые проблемы создавал «Союз демобилизованных». В январе «Союз» предпринял попытку захвата больницы Красного Креста, а в конце марта дело почти дошло до вооруженных столкновений. Массы демобилизованных и вооруженных солдат толпами ходили по городу. В один из дней у здания Биржи они захватили автомобиль с пулеметом, избив экипаж красноармейцев. После этого толпа человек в сто вошла в Кремль, взяв ворота под караул[761].

В апреле Аристову удалось провести через Совнарком решение о роспуске и разоружении «Союза демобилизованных». У бывших солдат, которые не вступили в Красную армию, но пытались сохранить у себя оружие, было изъято 160 винтовок[762].

В мае разоружили «мусульманскую дружину» – военный отряд, сформированный годом ранее на средства татарских буржуа. Во время январских боев отряд придерживался вооруженного нейтралитета, но большинство его бойцов симпатизировали Советам и вступили в Красную армию. Одновременно запрещается военизированная грузинская организация, подконтрольная меньшевикам.

Теперь оружие оставалось только у красноармейцев, боевых дружин большевиков и левых эсеров, а также у профсоюзов.

II съезд Советов

4 июля 1918 года открылся II съезд Советов. Это было знаковое событие в истории Астраханского края. Съезд преодолел ряд поворотных пунктов, отразив своеобразие краевой политики и внеся в нее коренные изменения.

В первый день прибыло 614 человек. Для их работы был отведен зал Зимнего театра[763] на Московской улице. На галерке расположилась публика – ловцы, моряки, солдаты, причем места всем не хватило.

Состав делегатов II съезда[764]:

* К этому числу мандатная комиссия отнесла меньшевика-интернационалиста Давида Винокура и члена горсовета от еврейской с-д партии Поалей Цион – Исайю Рабиновича. См.: ГААО. Ф. 1. Оп. 14 л.с. Д. 11.

Состав делегатов вовсе не был большевистским. Даже включая сочувствующих, большевики набирали в первые дни голоса не более четверти, в лучшем случае трети делегатов. Но съезд не был и левоэсеровским. 270 делегатов в анкетах указали себя независимыми, а еще сто воздержались от заполнения анкеты вообще. Более того, из тех, кто заполнил анкету, сто восемь человек сообщили о поддержке Учредительного собрания[765]. Между тем был уже разгар лета 1918 года, Учредительное собрание разогнали полгода назад, и теперь оно оставалось лозунгом только правых социалистов, кадетов и какой-то части белого движения.

То есть каждый пятый сообщивший о себе сведения делегат съезда Советов сообщил, что власть Советов не поддерживает. Такое положение дел было вполне объяснимым. Численность обеих ведущих партий была небольшой. В большевистской организации числилось примерно 260 человек[766]. Чуть больше – триста – было у левых эсеров. Все они были прекрасно вооружены, как заметил левый эсер Пасхин, входивший в губисполком: «некоторые члены партии не имеют револьверов, а винтовки имеют все»[767].

Но вооруженные активисты – и партия, обладающая широкой сетью организаций и влиянием на своих сторонников, – не одно и то же. Почти все активисты партий жили в городах. Разве что в Харабалях существовало крупная – 37 членов – ячейка левых эсеров[768].

Уже первый день показал широкую палитру мнений, отраженных в среде делегатов. На должность председателя съезда выдвинулось семь кандидатов. Победил председатель Губисполкома Иван Липатов, набравший всего 142 голоса в свою поддержку, но воспользовавшийся раздробленностью соперников.

Затем последовали приветствия. От правительства выступил левый эсер Федор Митенев[769], от большевиков Александр Трусов, от левых эсеров Иванов, от профсоюзов большевик портной Павел Унгер, от горисполкома максималист Григорий Цыпин. В президиум избрали одиннадцать человек, представлявших профессиональные и этнические группы, а также три партии правящей коалиции.

Второй день заняло обсуждение регламента, а вот на третий день большевикам пришлось несладко. Настало время прений, и они начались с докладов представителей трех партий[770].

Первыми – и эта очередность показательна – выступали левые эсеры. От них слово держал нарком земледелия Митенев, гидротехник по образованию. Митенев начал с международной политики. Он говорил о том, что мира с Германией нет, мир существует только на бумаге, он не просто архипохабный, но он еще ничего и не дал. «Сбылось то, о чем говорили левые эсеры, – продолжал Митенев, – патентованные германские дипломаты обвели Ленина и в результате отторгли Финляндию и Украину, а советская власть там ликвидирована». Большевики хотели передышки? – Передышки нет. Вместо этого вся страна работает на немцев, вывозя туда бесплатно хлеб и мануфактуру. Не вернется и половина пленных, так как немцы согласны на обмен лишь равного числа оказавшихся в плену людей, в то время как русских попало в плен больше».

Закончив с международной политикой, Митенев перешел на продовольственную. К восторгу зала, он прошелся по продовольственной диктатуре, охарактеризовав ее как неверный шаг. Нельзя одинаково подходить к помещику и крестьянину, у которого оказалось пять пудов излишка хлеба, – говорил Митенев. – Хлеб надо брать по справедливой предельной цене и давать вместо него товары… «Полагаем, что, издавая декрет о продовольственной диктатуре, правит диктатура партии, а не народ», – подчеркнул докладчик, получив в ответ из зала овацию.

При этом левые эсеры не отрицали идеи продотрядов, предложив отправить под руководством одного из своих товарищей тысячу рабочих для принудительного обмена хлеба на товары по твердым ценам[771]. Причем у кулаков предусматривалось изымать хлеб по 6–8 рублей за пуд, то есть втрое дешевле, чем закупалось ранее[772]. Однако левые эсеры давали селу шанс на ограничение реквизиций.

В завершение Митинев раскритиковал декрет Ленина о восстановлении казачества. Этот декрет сильно встревожил крестьян с их малыми наделами. Ранее крестьяне арендовали у казаков землю, очень обрадовавшись возможностью ее перераспределения. Платить вновь арендную плату прежним владельцам они не хотели.

Речь Митенева была речью человека, выразившего мнение абсолютного большинства зала, представлявшего село. Это большинство не собиралось считаться ни с горожанами, ни с казаками, ни с кочевниками.

Вслед за Митеневым выступил Цыпин. На этот раз он говорил не как председатель горисполкома, а как максималист. Цыпин начал с того, что полностью поддерживает Митенева и добавлять ему практически нечего. Но он серьезно заострил акценты там, где левый эсер не успел этого сделать. Цыпин призвал к народному восстанию против Германии. Мы поддержали большевиков год назад, – заметил Цыпин, – но их антивоенная агитация сыграла плохую службу.

«Воевать было нельзя, подписывать мир – тем более. Один был исход: объявить всеобщее восстание народа. Со всеми селами немцы не справятся», – заявил ветеран Иностранного легиона, после чего потребовал немедленной социализации фабрик и заводов, приведя в качестве примера мелкие консервные и томатные предприятия. Нужна всеобщая национализация, трудовая повинность и равномерное распределение товаров и продуктов по карточкам, – подытожил Цыпин. Ему рукоплескали.

От большевиков слово взял наиболее подготовленный и авторитетный лидер – Александр Трусов. Его слушали отчужденно, но внимательно, не прерывая. Трусов сказал, что страна разделилась на две части – сторонников Советов и сторонников Учредительного собрания, причем лозунги последних подняла на свои знамена контрреволюция.

«Править должен народ, а не социалистические партии», – согласился Трусов с Митеневым. На этом, впрочем, согласие было исчерпано. Армия разложилась. Идти с голыми руками на немецкие пулеметы – безумие. Воевать – значит погибнуть, – рубил Трусов. После этого он отреагировал на максималиста Цыпина: «передышка – это не сладкие пироги. Теперь толкуют о всеобщей социализации, в то же время хуже всех работают социализированные промыслы и предприятия».

«У бедноты хлеб брать не будем, а у остальных будем по твердой цене, и реквизиция происходит в интересах бедноты же», – сказал Трусов. Здесь зал не выдержал, и поднялся шум. Дождавшись, когда волнение уляжется, Трусов заявил, что сталкиваются два подхода: увлекательно-красочный и практически-применимый. И что никакой Брестский мир не устоит, как только завоевания революции смогут закрепиться за счет решения хозяйственных вопросов и создания Красной армии.

Настало время прений, и неожиданно выяснилось, что значительная часть зала придерживается еще более критичного взгляда по отношению к большевистской политике, чем Митенев и Цыпин. Выступавшие с трибуны селяне резко протестовали против направления к ним вооруженных отрядов. Разве мы направляем вооруженные отряды на заводы за мануфактурой? – риторически спрашивали они. По вопросу об армии упрек был развернут против ленинцев, которых обвинили в ее развале и даже в агитации против затеянного год назад Керенским летнего наступления в Галиции. Больше того, несколько докладчиков представились от партии правых эсеров, включая Олега Михайлова и киргиз-кайсака Азербекова, которые призвали объединить всю демократию.

Трусов взял слово еще раз, чтобы ответить на упреки.

«Идея войны убита, и слава богу, – сказал он. – Этому надо радоваться, а не горевать». Но так как односторонний пацифизм равен поражению, нужно создавать Красную армию, – подчеркнул профсоюзный лидер.

Настало время принятия резолюций.

Цыпин зачитал совместный текст, внесенный левыми эсерами и максималистами. «Капитуляция перед германским империализмом открыла путь для захватнических стремлений других хищников: японских, французских, английских, – и неизбежно влечет трудовой народ к капитуляции и перед отечественной буржуазией», – заявил он. И продолжил: «Советская власть не является в настоящее время в полной мере выразительницей интересов и чаяний трудового народа, так как занимает соглашательскую позицию с буржуазией и иноземным империализмом. Нужно объединить все революционные силы, перешагнуть через ту роковую черту, к которой нас привела передышка, и твердо встать на путь трудового строительства с введением трудовой повинности, созданием армии – регулярной и повстанческой, и немедленной экспроприацией всего достояния промышленной, торговой и финансовой буржуазии».

Большевики поручили зачитать свой проект резолюции Федору Дайковскому. Дайковский представлял профсоюз артистов, до революции работал в цирке и к заданию подошел ответственно. Хорошо поставленным голосом, с паузами и выражением, он зачитал текст. Условия мира архиневыгодны, – соглашались коммунисты с оппонентами, – но внутри царит разруха, нет продовольствия, армия только воссоздается, и ей приходится воевать с внутренним врагом, взявшим в руки оружие. Большевики предложили всецело поддержать центральное правительство, признать подписание Брестского договора безусловно верным, призвали ограничить национализацию только крупными торговыми и промышленными предприятиями, использовать инструмент низовой коммуны и ввести монополию на торговлю продуктами питания.

Левые эсеры и максималисты были уверены в поддержке большинства зала, но тут выяснилось, что у селян есть своя, особая точка зрения.

С места поднялся делегат от крестьян Половков и предложил прекратить изъятие хлеба у трудового крестьянства и неуклонно держаться социализации земли. Последнее означало изъятие земли у казачества и неизбежное провоцирование вооруженных выступлений казаков. Германскому империализму делегат Половков тоже уделил внимание, осудив грабительские требования немецкого посла графа Мирбаха. После Половкова слово взял правый эсер Азербеков со своим вариантом резолюции, где прямым текстом было сказано: «Нужно заменить власть комиссаров народной властью. Да здравствует Учредительное собрание!»

Голосовали после очередного перерыва открытым способом. Голосование принесло следующие результаты: за резолюцию Половкова 187 голосов, за левоэсеровскую – 181, за большевистскую – 178.

Проект Азербекова получил всего 4 голоса. Ее автора в зале, впрочем, не было. Возможно, с ним пообщались в перерыве делегаты, относящиеся к Учредительному собранию критично, либо сработали какие-то иные мотивы.

Победа Половкова означала неизбежный кризис. Она означала рост цен и голод для Астрахани, и риски восстания среди казачества. В руководстве съезда результат голосования не устраивал никого. Цыпин и Трусов предложили считать резолюцию не принятой вообще, раз уж голоса разделились на три практически равные части, но воодушевленные неожиданным успехом сельские делегаты с ними не согласились. А городских делегатов было меньшинство.

В результате опытный президиум решил не торопиться. Съезду предстояло выслушать еще множество докладов по направлениям работы, между тем как не все сельские делегаты могли задержаться надолго в городе. Многие из них рассказывали про ограниченные командировочные – всего 8 руб. в день, – чего не хватало на еду и размещение.

Дальше последовали выступления из уездов и доклады комиссаров о проделанной работе. Мы уделили этому внимание в предыдущих главах, поэтому не будем повторяться. По итогам выступлений II Астраханский съезд Советов принял резолюцию о работе Краевого совнархоза. Ему предстояло выявить недостатки в использовании богатств региона и определить план мероприятий по развитию экономики. Особое внимание предполагалось уделить производству товаров, которые край мог бы обменять на предметы и продукты, здесь не производящиеся.

Трусов вернулся к вопросу о хлебной монополии. Он написал резолюцию, в которой формально такая монополия провозглашалась, но закупать хлеб предлагалось по рыночным ценам (устанавливаемым съездами волостных и сельских комиссаров), а принудительное изъятие хлеба требовалось согласовывать с местными Советами.

Были сделаны широкие уступки в пользу русских и украинских крестьян, захвативших землю у киргизов и калмыков. Эти самозахваты узаконивались через решения специальных комиссий. Пострадавшим было обещано возмещение убытков и даны гарантии от выселений.

Съезд ввел запрет на практику сдачи казаками свободной земли в аренду. Земля теперь принадлежала только тем, кто на ней работал.

Также было решено профинансировать мероприятия по закреплению песков.

Тем временем в Москве произошли события, словно громом поразившие партнеров по астраханской коалиции. 6 июля в здании германского представительства был застрелен граф фон Мирбах, официальный посол кайзера в Советской России. Ответственность за убийство взял на себя ЦК Партии левых эсеров, прямо объяснивший, что он хочет развязать с Германией революционную войну. Ленин, мобилизовав верных латышей, разоружил левоэсеровские дружины и приказал арестовать всех делегатов ПЛСР, прибывших на V съезд Советов.

10 июля в астраханских «Известиях», редактором которых в это время был большевик Иванов, был размещен разгромный материал против левых эсеров, в которых партия характеризовалась последними словами. Одновременно из Москвы поступила телеграмма за подписью наркома внутренних дел Григория Петровского с требованием немедленного удаления левых эсеров со всех руководящих постов.

Иван Липатов срочно собрал губисполком. Первым делом руководители астраханского исполкома… «осудили телеграмму комиссара внутренних дел, отметили отрицательное отношение фракции в губисполкоме и астраханской организации левых эсеров к вооруженному выступлению ЦК и заявили о намерении совместно работать в интересах народа»[773]. Спустя сутки было подчеркнуто, что «губисполком продолжает дружескую работу на благо трудового народа»[774].

По инициативе Цыпина было строго-настрого указано никаких критических материалов против левых эсеров в местной прессе не размещать.

Но вопрос о событиях в Москве неизбежно было нужно выносить на съезд.

На следующий день прибывший из столицы делегат V Всероссийского съезда Советов Морозов рассказал про убийство Мирбаха, арест Дзержинского, перестрелки на улицах и распад большой коалиции.

Положение астраханских левых эсеров становилось шатким. Константин Бакрадзе попробовал защитить свой ЦК и провести параллели. «Да, – говорил он, – Спиридонова критиковала продовольственную политику, но если заявляют, что левые эсеры заделались целью свергнуть советскую власть, то это абсурд, ибо левые эсеры и есть творцы этой власти, выступление было против отдельных комиссаров, но не более того, поскольку мы не соглашаемся с Брестским миром и комбедами».

Такой ответ, разумеется, не мог устраивать ленинцев. Они требовали извинений и размежевания местных левых эсеров с Центром.

Основная драматургия съезда развернулась вокруг резолюции о текущем моменте.

Основным докладчиком был непреклонный максималист Цыпин. Он всерьез предлагал проголосовать за следующую резолюцию: «Мирный договор с Германией нанес трудовой России ряд очевидных для всех поражений в международной политике и ее внутреннем строительстве новой жизни. Страна движется к провалу трудовой революции. Капитуляция перед германским империализмом открыла путь к захватническим стремлениям других хищников – японских, французских, английских и к капитуляции перед отечественной буржуазией. Нужно объединение всего революционного и трудового народа».

Цыпин предложил пакет мероприятий, перед которыми меркли самые смелые ожидания сторонников военного коммунизма:

– социализацию земли;

– обобществление всех фабрик и заводов;

– экспроприацию торговой, промышленной и финансовой буржуазии;

– планомерное распределение всех произведенных благ;

– трудовую повинность;

– отмену декрета о казачьих областях и раздел казачьей земли.

Цыпин также предложил отказаться от практики комбедов. От большевиков выступили трое: Хумарьян, Трусов и Унгер. Они подчеркивали миролюбие по отношению к левым эсерам, но предлагали внести ясность, признать Брестский мир и осудить московскую авантюру.

Большевики проиграли. Резолюцию Цыпина поддержали 209 делегатов, резолюцию большевиков – 181[775].

Тогда большевики поставили ультиматум и заявили о том, что не будут выдвигать своих представителей ни на должности комиссаров, ни в губисполком. На такой кризис левые эсеры пойти не могли. Цыпин и Шичков стали уговаривать ленинцев подождать пару дней, пока не возникнет ясность по московским событиям. Трусов резонно возражал, что краевой съезд Советов заканчивается (шел 14-й день) и ждать нечего: «Мы со всех сторон окружены контрреволюцией, Россия может лопнуть как мыльный пузырь, может погибнуть революция, все ее завоевания, а выступление в Москве есть измена и работа на благо англо-французского капитала».

Трусову долго аплодировали. Дебаты продолжились.

Интеллигентный Бакрадзе пытался объяснять, что нельзя российскую повестку автоматически переносить на регион.

«Один вопрос – работа в Центре, другой – в Астрахани. У нас работать легче. Мы применяемся к местным условиям, чтобы сохранить свою власть, и мы призываем товарищей работать совместно на благо народа».

Трусов оппонировал. Ведь еще несколькими днями ранее именно левые эсеры обрушились с критикой на него и его товарищей за Брестский мир. А теперь они говорят, что надо обсуждать чисто астраханские дела. Нет уж. В работе должна быть гармония. Вот, убили Мирбаха, и что? Немцы теперь вместо одного Мирбаха хотят разместить в Москве целый батальон для охраны посольства. Разве это не предмет для обсуждения?

Трусова активно поддержали делегаты с мест из числа бывших ветеранов. Они навоевались вдосталь и больше рисковать быть убитыми или стать калеками не хотели.

В результате на съезд вынесли две резолюции, отличавшиеся не столько содержательно, сколько в акцентах. Большевики требовали безоговорочно осудить безумную авантюру с убийством Мирбаха. Левые эсеры и максималисты осуждали выступление ЦК ПЛСР как недопустимое и предлагали всем сплотиться для общей работы по борьбе с империализмом всего мира.

Прошла, разумеется, большевистская резолюция. Съезд заканчивался.

Большевики внесли проект резолюции о новом составе краевого правительства. Они были готовы занять все руководящие должности, но левые эсеры им были нужны и для устойчивости власти, и с точки зрения профессиональной.

Трусов заявил, что если левые эсеры признают решение V съезда Советов и осудят выступление своего ЦК, то они могут войти во власть как партия, если нет – то как отдельные люди.

Митенев ответил, что если большевики хотят понять, поддерживают ли астраханские эсеры свой ЦК, то он объясняет – нет, не поддерживают.

После 10-минутного перерыва две партии вынесли объединенный список кандидатов в народные комиссары. Большевики претендовали на девять должностей, левые эсеры – только на четыре. Лишь по вопросу о комиссаре социального обеспечения согласие не было достигнуто. Большевики предложили Реснянского, левые эсеры – Мануйлова. В соотношении 193 к 113 победил большевик. Это голосование отразило перемены в съезде, и левым эсерам оставалось только согласиться. Сыграло роль и то, что почти половина делегатов уже разъехалась, и на съезде преобладали поддерживавшие коммунистов городские рабочие.

Голосование прошло почти без проблем, хотя, например, возглавить водно-ловецкий наркомат вызвалось 15 человек. Сложность возникла лишь с военным комиссаром. 23-летний большевик Соснин, недавно присланный из Центра, проиграл самовыдвиженцу Баринову. Но президиум пояснил, что эту должность надо согласовывать с Москвой, Москва поддержала Соснина, и предложил переголосовать. Зал отреагировал: «А если так, нечего нас и спрашивать. Делайте все по-своему». В результате избрали Соснина, закончив сессию в два часа ночи.

Теперь большевики контролировали девять комиссариатов: внутренних дел (Хумарьянц), военный (Соснин), финансов (Рушевский), телеграфа и почт (Чиркин), труда (Фролов), юстиции (Генералов), водно-ловецкий (Крупнов) и социального обеспечения (Реснянский). Губисполком вновь возглавил коммунист Липатов, в Совнархоз от съезда был делегирован Трусов.

Левым эсерам остались второстепенные комиссариаты образования (Бакрадзе), земельный (Митенев) и государственного контроля (Кулаков).

На 15-й день, наконец, избрали Губисполком – то есть фактический малый Совет, представлявший Советы в перерыве между съездами. Он был сформирован из 25 человек: 10 крестьян, 5 рабочих, два казака, по одному калмыку, татарину и киргиз-кайсаку, а также пять представителей партий (два большевика, два левых эсера и максималист Цыпин).

Раньше казаков было не двое, а пятеро. Поэтому казачьей секции пришлось самостоятельно определиться, кто будет представлять станичников в высшем советском органе. Остановились на Терпугове и Голубеве.

Последняя дискуссия изматывающего двухнедельного съезда была посвящена зарплате только что избранного руководства. Некоторые представители руководства предложили поднять зарплату – главе правительства до 1000 руб., комиссарам до 900 руб., членам коллегий до 850 руб.

Против выступил председательствующий на заседании Трусов. Он был возмущен. Он сказал, что, во-первых, все должны получать одинаково, а во-вторых, хватит и средней прожиточной зарплаты рабочего, то есть восьмиста рублей. Съезд абсолютным большинством голосов поддержал Трусова. Съезд, начинавшийся для большевиков крайне неблагоприятно, завершился их полной победой. Пройдет всего несколько месяцев, и от социалистической многопартийности не останется и следа. На место коалиции приходила монополия, которая окажется враждебна не только левым эсерам, но и большевикам, проработавшим в Астрахани долгие годы.

Экономическая политика

Слом левой политической коалиции и переход к монополии одной партии повлек за собой принятие быстрых и антиэффективных решений в области экономики.

Если в первую половину года национализация осуществлялась крайне осмотрительно и частный бизнес мог работать в целом спектре направлений, то теперь все шлюзы ускоренного огосударствления были открыты.

Проводником политики тотальной мобилизации стал присланный в Астрахань центральной властью Иван Бабкин. Он занял должность Чрезвычайного уполномоченного Совнаркома, возможностями которой стал чрезвычайно пользоваться. В августе 1918 года тов. Бабкин обнаружил, что в крае работает целых двадцать частных заводов, исправно поставляющих для нужд Красной армии рыбные и овощные консервы. Поставки обеспечивали ежедневные пайки для целой армии – десяти тысяч человек. Заводы были небольшими – в общей сложности на них трудилось триста человек. Бабкин добился национализации заводов. Через несколько месяцев они уменьшили выпуск продукции и перешли на сокращенный рабочий день[776].

Осенью национализировали частные прачечные[777].

В сентябре съезд фармацевтов постановил муниципализировать аптеки. Во избежание утечки товара у каждой аптеки был выставлен вооруженный патруль. Горожанам публично объяснили, что если раньше в известной аптеке Карла Оссе обеспечивалось особо высокое качество, то теперь очередей не будет, поскольку качество везде окажется одинаковым[778].

Публикации в прессе оказались пророческими. Через месяц отмечалось: «со всех сторон слышатся вопли, аптеки стали работать еще хуже, чем раньше»[779].

В октябре 1918 года были национализированы холодильники, принадлежавшие акционерному обществу «Унион» и акционерному обществу «Астраханский холодильник». Фактически это были английские предприятия. Тогда же был национализирован стекольный завод Бакунова – крупное по местным меркам предприятие с 230 работниками.

Под контроль фабзавкома перешел городской трамвай. Его директором стал бывший комиссар финансов Семен Жадаев[780].

Война: первые всполохи

В июне белоказаки, выдвинувшись со стороны Александров-Гая, создали угрозу в направлении на Новоузенск. Выдвинувшийся из Николаевской слободы отряд из 160 красноармейцев в бою 25 июля разбил казаков, потерявших убитыми и ранеными до 50 человек. Захватив винтовки и седла, отряд сжег казачий штаб и приступил к погрузке зерна[781].

Вновь ухудшилась ситуация в Дагестане. 28 июля из Астрахани на Кавказ было направлено 700 красноармейцев, а 30 июля еще триста[782]. Этого было недостаточно. 8 августа противник занял Дербент.

В августе отряд из ста белоказаков совершил налет на Красный Яр. Это были гурьевцы, в основном люди в возрасте с окладистыми бородами. Их удалось выбить, но восточная часть дельты оказалась под угрозой[783].

Пока в Астрахани открывали Университет и спорили о зарплате рабочих, князь Тундутов вместе с Криштафовичем, Рябовым-Решетиным и другими астрахацами, примкнувшими к белому движению, получил от немцев деньги и полную поддержку в деле организации гражданской войны. С деньгами проблем не было – проблемы были с добровольцами. К середине июля «Астраханская армия», сформированная в Сальске, состояла из 150 офицеров и примерно двухсот казаков[784]. В первом же бою была выбита половина ее немногочисленного состава, и «армия» отправилась в резерв. К осени благодаря дополнительному и отнюдь не астраханскому набору удалось довести численность соединения до 500 человек вместо обещанных немцам и Петру Краснову 60 000[785]. Пришлось мобилизовывать калмыков, что позволило выставить на фронт 1500 штыков и сабель при четырех орудиях и десятке пулеметов. Появился даже авиаотряд из шести самолетов, использовавшийся под Царицыным для бомбометания и разбрасывания листовок. Но политическим лидерам «армии» пришлось сменить патронов. Немцы прекратили финансировать Тундутова, и тот обратился… к киевским монархистам. Из города на Днепре прислали не только деньги, но и командующего. Теперь астраханскую армию возглавил киевлянин Павлов.

Создание Каспийской флотилии

Первым кораблем Красного флота на Нижней Волге стал ледокол «Каспий», который взломал лед на Волге во время январских боев, чтобы прервать связь между казачьими повстанцами и станицей Атаманская.

К июню 1918 года в Астрахани уже базировалась небольшая военная флотилия, в состав которой входили все тот же ледокол «Каспий», шесть вооруженных пароходов (один из них гордо звался «Крейсер»), шхуна «Аликбер», пара баркасов, бот № 11, дебаркадер и три моторные лодки.

Флотским командиром стал 25-летний Петр Коптев, военный моряк, собравший команду людей, имевших опыт службы на флоте. Под его руководством в общей сложности оказалось 450 моряков, не считая личного состава береговых служб[786].

Августовский мятеж: солдаты против профсоюзных активистов

Утром 15 августа в Кремле начался митинг мобилизованной молодежи. Его организовали сами власти для торжественных проводов пополнения на фронт. К этому времени в отделе мобилизации сменилось 15 начальников, и в управлении царил хаос[787].

Мобилизованных было две тысячи человек. Кроме них, в Кремль были вызваны и офицеры царской армии, добровольно и принудительно мобилизованные в РККА.

Митинг обрел характер, который явно не мог понравиться начальству. Мобилизованные выражали недовольство. Они спрашивали, почему им не выдали ни оружия, ни амуниции и сразу, без всякого обучения, отправляют на фронт. У вас в крепости стоит Красная армия, спрашивали они, почему бы не отправить на Кавказ ее?

Рассудительного диалога не вышло.

Выступавший перед новобранцами тов. Чайка так устал спорить, что вытащил револьвер, сказав: «если вы хотите убить меня, вот вам мой револьвер». Это была официальная версия. По мнению известного большевика Ивана Лемисова, тов. Чайка решил просто поразмахивать оружием[788]. Как бы то ни было, слова Чайки потонули в громком шуме, а жест был замечен всеми. В результате солдатская толпа напала на Чайку и растоптала его.

В течение считанных минут Кремль перешел под контроль взбунтовавшейся массы. Части Красной армии были разоружены. Офицеры, не симпатизировавшие Советам, очень обрадовались и решили воспользоваться хаосом. Им нужен был лидер. Они отправили делегацию на автомобиле за полковником Виктором Маркевичем, спокойно жившим на своей квартире.

53-летний Виктор Игнатьевич Маркевич был кадровым военным, окончившим Нижегородский кадетский корпус и Павловское военное училище. Он служил в армии всю жизнь, получив ранение на Русско-японской войне и приняв непродолжительное участие в Первой мировой войне. В Астрахань его перевели в январе 1915 года на должность командира 156-го запасного полка. Вскоре после Февральской революции он уволился из армии.

Маркевич возглавлять мятеж не хотел. У него были тревожные предчувствия. Поэтому офицеры буквально силой вытащили его из дома, дав попрощаться с близкими. В два часа пополудни полковник прибыл в крепость и сформировал импровизированный штаб[789].

В течение короткого времени отправленные им отряды взяли почту, комиссариаты и после небольшой перестрелки железнодорожный вокзал.

Двести человек окружили тюрьму, сломали ворота и освободили арестованных, в том числе немало казачьих и белых офицеров. Среди освобожденных оказались начштаба Астраханского казачьего войска Николай Сережников, его брат сотник Григорий Сережников, командир Астраханской казачьей батареи Евгений Федоров. Тюремная картотека была уничтожена[790].

Наиболее решительные из покинувших тюрьму офицеров пытались возглавить выступление.

Восставшие активно использовали преимущество положения для грабежей. В комиссариате по труду, например, ими было похищено 140 000 рублей. Шестеро солдат вошли в здание милиции, разоружив единственного охранника, обыскали помещения, захватили деньги и личные вещи (вплоть до ботинок) и, погрузив награбленное на извозчика, отбыли вглубь городских улиц[791].

На протяжении нескольких часов в крепости царил хаос. В отсутствие всякого начальства целые делегации с предприятий могли беспрепятственно проходить к арсеналу и забирать оттуда винтовки, патроны и даже пулеметы[792].

Удивительным образом в восстании приняли участие некоторые лидеры Советов, захваченные общим водоворотом. Спустя две недели на профсоюзной конференции некий Ефимов с трибуны рассказывал, что «сам был во временном штабе и спрашивал Маркевича, почему тот освобождает белогвардейцев»[793].

Боевое столкновение возникло только у дома Агабабова у Армянского моста[794]. Здесь 5–6 сотрудников Военного совета с пулеметом сдерживали на протяжении нескольких часов напор ста солдат, подтянувших с собой 4–5 пулеметов. В результате здание было взято штурмом, а все его защитники погибли. Сопротивлявшихся расстреливали. Среди погибших оказался председатель Мусульманского совета Касим Туйбахтин (левый эсер), имевший высокую популярность и авторитет среди татар. Получив утром сведения о волнениях в крепости, Туйбухтин распорядился спрятать находившуюся в здании комиссариата казну (почти триста тысяч рублей) и попробовал собрать профсоюзных лидеров. Ворвавшиеся в комиссариат солдаты обезоружили охрану, избили советских лидеров и расстреляли Туйбахтина[795].

Банды ходили по квартирам комиссаров и грабили их. Едва не погиб комиссар земледелия левый эсер Митенев. Царил хаос. Избранный в состав ревтрибунала профсоюзный активист Мухин позже рассказывал: «Арестовал меня рабочий-каменщик, а когда я его спросил, за что, он тоже не знал. Ему указал на меня какой-то студент».

За некоторых советских работников неожиданно заступились представители криминального мира. Астрахань – город с развитыми горизонтальными связями, и речь, скорее всего, шла о знакомых. Кроме того, во время январских боев часть преступного мира смогла нажиться на поджогах и разграблении магазинов. Чуть позже сидевший в «Бастилии» представитель этой среды Василий Бубнов, прося об амнистии, писал:

«во время выступления 15 августа Уголовным каноном были спасены от смерти некоторые советские работники». Его письмо было опубликовано в советской печати[796].

В общей сложности жертвами бунта пали 13 человек, не считая, видимо, жертв среди самих мятежников[797].

Военный комиссар Соснин, комиссар образования Бакрадзе, комиссар внутренних дел Хумарьян, комиссар финансов Жадаев, командир интернационального отряда Гавра, комиссар продовольствия Чернов, руководитель продовольственного комитета Непряхин, организатор Красной гвардии Иван Лемисов и еще человек десять руководителей края были арестованы.

Охрана, впрочем, проявляла рассеянность, и 23-летнему Соснину удалось бежать, пробравшись через чердак. По дороге он встретил отряд моряков под Андреевским флагом. Впереди отряда ехал броневик. После этого Соснин зашел к знакомому священнику, который пожертвовал ему в целях конспирации гражданскую одежду[798].

Тем временем на пристань общества «Мазут» прибыл чекистский отряд, вернувшийся из села Воскресеновки с юга губернии. Там отряд проводил обыски, по всей видимости, пытаясь обнаружить припрятанные винтовки. Успехи экспедиции отряда в Воскресеновку неизвестны. Зато здесь, в городе, чекисты сами быстро были обезоружены и пленены[799]. Часть краевых руководителей вместе с верными властям красноармейцами отошли к вокзалу и на двух эшелонах отбыли на Астрахань-2. Мост через Болду был занят повстанцами[800]. В селе Карантинное местные кулаки захватили пароход «Борис» с грузом оружия[801].

Сопротивление мятежу организовали астраханские рабочие. Лидер профсоюза металлистов 40-летний Федор Трофимов – солидный буржуазного вида мужчина с приподнятыми вверх пышными усами – незамедлительно отправился в свой штаб, расположенный в южной части города.

Уроженец пензенской деревни Трофимов с 11 лет батрачил на местных кулаков, а затем подался на заработки в рыбную Астрахань. Здесь он вначале поступил матросом на буксирное судно, освоил профессии слесаря и котельщика, успел пожить в Баку и во время первой русской революции вступил в социал-демократическую партию. Во время Первой мировой войны Федор Александрович был мобилизован, как механик попал в автороту и вместе с сослуживцами был переброшен в Петроград. Здесь Трофимова захлестнул водопровод событий, и он даже принял участие в штурме Зимнего дворца. В помещении профсоюза уже были его товарищи-металлисты. Наскоро был выбран боевой штаб, который Трофимов и возглавил. В течение часа-двух рабочие взяли под контроль район Пороховых погребов и выставили вооруженные патрули на Эллинге и Бакалде[802]. Из помещения союза в окна были выставлены пулеметы. Нашлись и пулеметчики.

Парадоксальным образом оружие рабочие доставали в Кремле, где, как отмечено выше, царила неразбериха.

Еще одним источником снабжения рабочих дружин оружием стали Пороховые погреба, расположенные на юге города и не охваченные мятежом[803].

Наконец, профсоюз металлистов обладал собственным арсеналом. В начале августа военком Соснин выдал для организации рабочих дружин дополнительно 200 винтовок[804].

К трем часам дня в профсоюз металлистов стали подходить избежавшие ареста комиссары губернского правительства, включая Соснина.

Дальнейшие события Трофимов описывает так: «Ночью нам стали доносить наши патрули, что хотят напасть на союз металлистов. И действительно, часов в одиннадцать ночи к союзу через Вейнеровскую площадь направлялась большая толпа вооруженных людей, но наши рабочие были рассыпаны по площади в цепи и разогнали их. Второй отряд, если можно так назвать толпу, шел к союзу под председательством правого социал-революционера Левшица. Этот отряд, человек в тридцать, был окружен нашими металлистами. Левшицу удалось бежать, а остальные, человек двадцать, были обезоружены и арестованы».

Ночью профсоюзу металлистов Трофимова удалось установить контакт с профсоюзом строителей Скрябина. На Бакалду подоспели активисты профсоюза чернорабочих. Рабочим удалось отбить у мятежников автомобиль, на котором был установлен пулемет, и взять в плен несколько отрядов восставших солдат. Винтовки, патроны и лошадей рабочие отбирали, а солдат отпускали по домам. Не забыли и разъяснительную работу, столь важную в атмосфере хаоса и неразберихи, – на ротаторе было напечатано 500 листовок с призывом к астраханцам противостоять угрозе контрреволюционного переворота[805].

Еще днем, в 17.00, в профсоюз металлистов пришел представитель моряков узнать, на какой платформе стоит профсоюз. Ответ его обрадовал. Моряки тоже поддерживали Советы, но сами активных действий по наведению в городе порядка не предпринимали. Коротко посоветовавшись, рабочие активисты отправили к морякам делегацию. Металлистов представляли Митенев и Мосин, строителей – Скрябин и еще один рабочий. Им было поручено выяснить настроение моряков и если можно, то объединить план действий.

«Наша делегация нашла сочувствие, – писал Трофимов, – и там же был установлен план действий. Решено было в четыре часа утра повести наступление на крепость. Моряки должны были с Эллинга подойти к Буровскому саду, металлисты через Татарский бетонный мост тоже туда, а строители по Почтовой улице тоже к крепости, что и было сделано»[806].

Про моряков стоит сказать отдельно. В день мятежа в город прибыло несколько кораблей, следовавших транзитом из Москвы в Баку. Корабли перевозили 1-й революционный полк им. Ленина в составе 500 добровольцев.

С кораблей был высажен десант в составе 1000 человек, как моряков, так и пехотинцев. Рабочие тремя колоннами прошли к центру города, разоружая деморализованные патрули мятежного гарнизона. Из частей гарнизона их поддерживали Мусульманский полк и 5-я рота, базировавшаяся на Эллинге и сохранившая верность Советам. Еще днем рота передислоцировалась ближе к центру города, в целях усыпления бдительности мятежников пройдя строем с песней «Взвейтесь, соколы, орлами!».

В три часа ночи без единого выстрела была взята крепость. На вопрос дежурного офицера «Кто идет?» прозвучал ответ: «Свои!» После чего пробравшиеся вдоль стены матросы смяли караул и захватили стоящие у входа пулеметы. Маркевич и члены штаба были расстреляны, а ожидавшие казни 50–70 арестованных партийных и советских работников, напротив, освобождены.

Соснин садится в кабинет «вместо Маркевича». С вокзала звонит штаб-ротмистр и просит сменить караул ввиду усталости. Соснин отвечает, что направляет сменщиков, а штаб-ротмистра вместе с караулом вызывает в Кремль. Утром в крепость приходит целая группа офицеров, просящаяся на прием к Маркевичу. Их ведут на гаупвахту, где демонстрируют Маркевича[807].

В течение пары часов город был взят под контроль. После этого советский штаб взялся за пригородное село Карантинное, где накануне население, воспользовавшись хаосом, захватило и разграбило пароход «Борис». В Карантинный были отправлены ледокол «Каспий» и корабль «Астрахань». Моряки начали переговоры с селянами, предложив по-хорошему вернуть украденное с парохода «Борис». Селяне задумались и вроде как бы даже оказались не против, но тут прибыл баркас «Кудеяр» с группой красноармейцев, которые не стали входить в переговоры, а сразу начали стрельбу. В результате с обеих сторон оказались пострадавшие, а верх, конечно, остался за красноармейцами[808].

Соснин успел вылететь на единственном имевшемся самолете навстречу гурьевским казакам, которые пробирались в неспокойную Астрахань. Двигаясь вдоль морского берега, он увидел пять небольших судов, шедших с востока на запад, к Астрахани. Самолет подвергся винтовочному обстрелу, и Соснин сбросил на корабли несколько имевшихся у него бомб.

Сентябрь-1918: боевое расписание

Основную вооруженную нагрузку по защите советской власти осенью 1918 года несли боевые дружины профсоюзов. Численность бойцов Красной армии в Астраханском крае к сентябрю была крайне незначительна и не превышала 2200 человек.

Основой гарнизона был Революционный полк им. Ленина, расквартированный в крепости (56 командиров и 1168 солдат).

Другим крупным соединением был 1-й Советский полк в составе трех рот, включая одну сербскую. Он насчитывал 29 командиров и 293 солдат, включая 80 сербов.

В Коммунистическом отряде было три командира и 98 рядовых.

Имелась также отдельная коммунистическая рота – 43 бойца.

В доме Сапожникова базировался Кавалерийский полк – 29 офицеров и 291 всадник, в основном красные казаки. В декабре в этом здании откроют пехотные курсы для молодых красных командиров, где занятия будут вести преимущественно бывшие казачьи офицеры.

«Республиканский летучий отряд» насчитывал 147 штыков. Отряд балтийских моряков состоял из 60 бойцов, включая семь командиров.

Небольшие отряды стояли в Самосделках (24 человека) и Ново-Тузуклее (34 человека)[809].

Спустя полтора месяца силы Красной армии существенно выросли. В городе они удвоились и превысили 4000 штыков и сабель. Этот результат оказался возможен за счет формирования новых частей из мусульман и пленных, а также создания специальных подразделений: авиасоединения, бронеавтомобильного отряда, батареи тяжелых орудий и т. п. Кроме того, качественно возросла численность ранее имевшихся подразделений.

Штатное расписание Астраханского гарнизона (октябрь 1918 года):

• Московский стрелковый полк – 1179 человек;

• Мусульманский полк – 1131 человек;

• Коммунистический боевой отряд Аристова – 502 человека;

• Интернациональный полк (немцы, венгры, чехи, румыны и др.) – 433 человека;

• Кавалерийский полк – 387 человек;

• Железнодорожный полк – 213 человек;

• Батарея тяжелых орудий – 192 человека;

• Сербская караульная рота – 149 человек;

• Бронепоезд № 1 – 71 человек;

• Авиаотряд – 65 человек;

• Автоброневой отряд – 32 человека;

• 28-й бронеотряд – 19 человек.

Вместо слабодисциплинированных отрядов дружинников основные направления за пределами губернского центра теперь тоже прикрывали армейские части.

В Форпосте расположились пехотный и инженерный батальоны общей численностью в 240 человек.

Станцию Ахтуба занимал батальон железнодорожного полка численностью в 178 человек, а другой батальон железнодорожников обосновался в селе Басы (еще 165 человек).

Пять частей прикрывали Енотаевск: пехотная рота (138 штыков), караульная рота (83 штыка), Конный летучий отряд (77 сабель), конный отряд ЧК (20 сабель) и пулеметный взвод ЧК (25 человек).

Четыре подразделения защищали Красный Яр: пехотная рота (133 человека), кавалерийская сотня (100 человек), артиллерийская батарея (50 человек) и пулеметная команда (35 человек).

В селах Енотаевского и Красноярского уездов были сформированы отряды самообороны, обычно в пределах 20–30 красноармейцев[810].

Боевые действия летом-осенью 1918 года

Летом 1918 года продолжались бои с горцами и белоказаками за Кавказ. Сформированные из астраханских добровольцев красные отряды в основном воевали в Дагестане.

В апреле отряд Бурова отбил нападения имама Гоцинского на Порт-Петровск, а уже в июне вспыхнули бои под Кизляром. Из Астрахани был выдвинут отряд Круглова, который вел бои на протяжении двух месяцев и потерял только убитыми 150 человек. Петровск опять пал. Пленных белые расстреливали.

Южнее возникла крайне сложная ситуация в политически многополярном Баку. Большевики, правые социалисты, армяне, турки и англичане боролись за власть, вступая в союзы и разрывая их. В конце июля возникла угроза вхождения в город турок и резни армянского населения. Правые социалисты пригласили на выручку англичан, которые не только ввели в Баку войска, но провели аресты и расстрелы в отношении советских активистов.

Против англичан были направлены силы Астраханского флота, представлявшие собой преимущественно вооруженные пароходы. Для их усиления Центр прислал весьма своеобразное подкрепление. По инициативе председателя Военного совета Северо-Кавказского военного округа Иосифа Сталина на Нижнюю Волгу были отправлены две небольшие подводные лодки: «Минога» и «Макрель». Логика в этом решении отсутствовала, так как северный Каспий мелководен, и субмарины были лишены возможности даже погрузиться. Но и в этих условиях астраханские моряки осуществляли дерзкие и результативные налеты на коммуникации противника. В октябре три корабля («Макаров», «Володарский» и «Вега») захватили шесть транспортных судов противника в бухте Старо-Теречная. В ноябре был совершен налет на Брянскую косу, где была уничтожена радиостанция. Чуть позже около острова Чечень астраханцы вступили в бой с британскими пароходами и потопили вражеское судно.

К началу ноября Астраханско-Каспийская флотилия насчитывала уже 50 вымпелов, ей также было придано десять самолетов.

Неспокойно было и на материке. Белые контролировали Гурьев, и восточнее Красного Яра регулярно вспыхивали стычки. На Кизлярском направлении линия соприкосновения установилась севернее Кизляра.

Нарком военных дел Лев Троцкий стремился поощрить астраханцев и попросил председателя ВЦИК Якова Свердлова «ускорить присылку почетных знамен, знаков отличия и подарков»[811].

Как и во многих других городах, в Астрахани были сформированы небольшие отряды из числа бывших военнопленных Центральных держав. Отдельные боевые коммунистические группы сформировали венгры, румыны и чехо-словаки. Колонисты Элисты, Ремонтного, Приютного и других русско-украинских сел, столкнувшись с проникновением в Калмыцкую степь белоказаков, создали отряды самообороны, в августе реорганизованные в 1-й Советский Элистинский полк.

В сентябре Донская армия генерала Краснова начал наступление на Царицын. Вместе с донцами шли и «астраханцы». Воодушевленный Данзан Тундутов взялся за послепобедное устройство и издал в войсковой типографии «Положение об управлении Астраханским краем». В нем Астраханский край объявлялся суверенным казачьим государством. Высшим органом власти становился Казачий круг. Тундутов был поддержан товарищами. Эта «программа» наглядно демонстрирует, за какую «единую и неделимую Россию» на немецкие деньги воевали в 18-м году белые повстанцы. Астраханское государство большинству жителей края никакой радости бы не принесло. Доля казаков в населении, напомним, составляла 4 %, а все остальные – русские, татары, украинцы и казахи – фактически объявлялись людьми второго сорта.

Русских, украинских и эстонских поселенцев, проживающих в Калмыцкой области, предполагалось просто вырезать. Наверное, не всех, но так, чтобы оставшиеся бежали. Олег Антропов, написавший фундаментальное исследование по истории астраханского казачества, приводит хранящуюся в РГВА переписку князя Тундутова. В ней корреспондент из числа близких к князю людей пишет дословно следующее:

«Надо освободиться от маленьких селений, вкрапленных между кочевьями. Как освобождаться, мы уже говорили, но сделать это нужно в первую пору. Ни одного русского ни в канцелярии Войскового правительства, ни в Войсковом правительстве не следовало допускать, берите подходящих калмыков, наших и донских. У нас много делается такого, что русским знать не следует»[812].

Вряд ли кто удивится, что в начале XXI века элистинский епископ Зосима решил причислить князя Тундутова к лику святых. Процесс остановился только по той причине, что не удалось найти документы о переходе князя в православие[813].

Между тем белые наступали. Отдельные дозоры доходили до Волги. Один из них занял село Солодники, где был зверски убит секретарь земельного отдела и член РКП(б) Сергеев. Его избили нагайками, а затем в полубессознательном состоянии повесили посреди села, разрешив родственникам снять тело только через два дня[814].

План победоносного похода белой армии сорвался ввиду… разлада среди большевиков. В шестистах километрах южнее, на Северном Кавказе экспрессивный командир Стальной дивизии Дмитрий Жлоба вступил в конфликт со своим непосредственным начальником – командиром 11-й армии Иваном Сорокиным. Жлоба увел дивизию на север, по дороге на Царицын смяв белую «астраханскую армию». С юго-запада, от Черного Яра, выдвинулся красноармейский отряд, замыкая кольцо. Вся операция заняла менее часа. Те, кто сумел бежать от Жлобы, попали в плен к черноярскому отряду.

От всей «астраханской армии» осталось 210 человек. Для донцов также возникла угроза окружения. Краснов потерпел неудачу и повернул обратно на запад.

В Сальске еще оставались резервные части «Астраханской армии», избежавшие гибели под Царицыным. Краснов решил больше не рисковать с ними, переименовал в «корпус» и переподчинил «Южной армии», создаваемой из мобилизованных воронежских и донских крестьян.

К зиме за счет мобилизации жителей Дона и Воронежской губернии «астраханский корпус» вырос до трех тысяч штыков и тысячи сабель. Корпусу были приданы 20 пулеметов, девять орудий и четыре самолета. Активных боевых действий не велось, а мобилизация продолжалась. Люди были не против записываться, поскольку в боях участвовать не приходилось, а с продуктами перебоев не было. Вскоре на довольствии числилось уже 9000 человек, в основном несуществующих душ, пайки и обмундирование которых присваивали интенданты и командиры.

4 ноября 1918 года Петр Краснов так характеризовал положение дел в корпусе: «Астраханские части, почти не бывши в боях, все уже растаяли и расходятся. Служить и воевать не желают, а стоят очень дорого и много делают грабежей и беспорядков»[815].

Корпус патрулировал пространство от Сальска до Котельниково.

Выступления дезертиров

Разумеется, идти на фронт стремились не все. Среди мобилизованных регулярно вспыхивали бунты. В декабре 1918 года волнения охватили Царевский уезд.

«Недавно в селе Средне-Паромном стали появляться беглецы с фронта с оружием и патронами, – отмечала пресса. – Местная партия коммунистов в контакте с председателем исполкома и военным комиссаром решила принять немедленные меры в целях их задержания и однажды ночью обезоружила 12 дезертиров. На следующее же утро дезертиры вместе со своими родственниками ответили определенным контрреволюционным выступлением на эту меру. Они заняли сначала здание Совета, а затем и военный комиссариат, в котором забрали патроны, оружие и прочее имущество. Там же, около комиссариата, они избили до полусмерти двух коммунистов, один из которых все же успел скрыться в Дубовку, где и заявил обо всем происшедшем Дубовскому чрезкому. Председатель партии коммунистов, которого дезертиры грозили убить, бежал в Царицын вместе с двумя красноармейцами. Три дезертира верхом гнались за ними, стреляя по ним из ружей, и только благодаря тому, что лед на Волге еще не держал лошадей, бежавшим удалось скрыться и прибыть в Царицын.

Между тем восставшие дезертиры собрались около здания Советов. Старый состав Совета был объявлен распущенным, и был избран новый, который немедленно образовал следственную комиссию для суда над захваченными десятью коммунистами. Уведомленные о восстании коммунисты соседних сел Верхне-Паромного и Рахинки в количестве сорока человек с оружием и пулеметом окружили в сумерках здание Совета и выстрелили залпом в воздух… Следственная комиссия, как и все остальные дезертиры, бросилась бежать кто через двери, кто через окна, а кто просто через забор со двора Совета. Было задержано около 50 человек, в том числе несколько зачинщиков мятежа.

Через час из Верхне-Ахтубы прибыл еще отряд коммунистов, из Средне-Ахтубы прибыла чрезвычайная комиссия. На другой день из Царицына прибыл конный отряд в 76 человек, который был послан по просьбе бежавшего в Царицын председателя партии коммунистов, еще не знавшего о ликвидации мятежа. В настоящее время порядок водворен и задержанные дезертиры отправлены в Дубовку, где производится дознание».

Мятеж мобилизованных произошел в селе Тундутово. Получив оружие, селяне свергли местный Совет. В соседнем Лучке (Светлый Яр) мобилизованные пошли еще дальше, надев белые повязки как знак отличия и готовясь к встрече красновцев. Выступления были подавлены только спешно направленным карательным отрядом[816].

Проблемы с дезертирами проявились не только на севере губернии. Из числа мобилизованных на фронт астраханских рабочих дружинников скрылись 226 человек. Их поименные списки были опубликованы в газетах[817]. Многие захватили с собой оружие, что создавало угрозу для безопасности горожан. В конце октября восстали мобилизованные в РККА жители Промысловки. Они избили агитатора тов. Богданова и сопровождавших того нескольких моряков[818]. Прибывший отряд расстрелял девять бунтарей, включая двух семидесятилетних стариков – Агапия Маслова и Петра Воронцова. Остальным промысловцам выдали шинели и отправили в Астрахань[819].

Осень 1918 года: астраханцы против «центровиков» и «бакинцев»

Южнее Астрахани, в Баку, происходила своя политическая история. Еще осенью 1917 года власть в городе взяли Советы, ведущую роль в которых играли большевики. Ими было сформировано местное правительство во главе с Сергеем Шаумяном. Реально Бакинский Совет контролировал только город и предместья, но в зону его управления входили бесценные нефтепромыслы, и черное золото через Астрахань уходило в Центральную Россию. Только в апреле – июле было добыто 1,3 млн тонн нефти.

За пределами этого небольшого хинтерленда власть принадлежала Азербайджанской Демократической республике.

Летом 1918 года на землю Азербайджана вступили турецкие дивизии. Еще шла Первая мировая война, и Османская империя в последнем порыве совершала бросок на север, к Батуму, Шуше, Дербенту и Баку.

Наступление турок привело к кризису в Бакинском Совете. Ранее поддерживавшие большевиков армянские националисты заявили о необходимости привлечь на выручку англичан. Вместе с меньшевиками и эсерами они сформировали большинство в Совете и объявили о создании Диктатуры Центрокаспия. Британские войска вступили на Апшеронский полуостров и вместе с армянами и моряками Каспийской флотилии вступили в бой с турками.

Большевистские лидеры приняли решение покинуть Баку. Однако эвакуационные суда были перехвачены британским флотом и отконвоированы в Красноводск, а лидеры РКП(б) расстреляны. Они известны нам как 26 бакинских комиссаров. 15 сентября турецко-азербайджанские войска взяли Баку, устроив в городе армянскую резню.

Накануне этого штурма армянское население постаралось бежать из обреченного города, используя пароходы, баркасы и даже лодки. Часть из них смогла добраться до Астрахани. Среди этих людей были и многие бакинские большевики, избежавшие участи своих погибших в Красноводске товарищей.

«Вся палуба парохода была загружена чемоданами, корзинами и тюками с вещами, на которых сидели женщины и дети, – вспоминала комиссар просвещения Бакинского Совета Надежда Колесникова. – Днем было ужасно жарко, солнце жгло неимоверно, дети плакали, задыхались, некоторые женщины падали в обморок»[820].

Бакинцы представляли собой сплоченную команду, привыкшую действовать жестко и бескомпромиссно. Астрахань была для них лишь тыловой базой, вынужденным пристанищем, а астраханские власти – слишком много возомнившими о себе ненадежными тыловиками.

Их союзниками стали т. н. «центровики», то есть различные спецуполномоченные из Москвы, направленные на Нижнюю Волгу и возмущенные необходимостью считаться с какими-то требованиями местных органов власти.

Непосредственными препятствиями для «центровиков» и «бакинцев» были краевой Совнарком и Губисполком, городской Совет, губернская организация РКП(б) и региональная ЧК.

Красный террор

5 сентября 1918 года Совет народных комиссаров РСФСР вынес постановление «О красном терроре».

Декрету предшествовала не только серия терактов против противников большевистского правительства (покушение на Ленина, убийство Урицкого и Володарского). В этот время страна уже была охвачена пламенем Гражданской войны. В мае 1918 года восстал чехословацкий корпус, который состоял из взятых в плен славянских солдат австро-венгерской армии.

Все лето в газетах шли нескончаемые публикации о расстрелянных, повешенных и запоротых рабочих и крестьянах в зонах, занятых белыми. Родственников советских работников брали в заложники. Восстававшие деревни сжигались. Эти публикации соответствовали действительности.

Красный террор как организованное явление был безусловным ответом на белый террор. В течение полутора месяцев в Москве, Петрограде, Царицыне и других городах было расстреляно шесть тысяч человек, преимущественно не виновных ни в чем, кроме принадлежности к состоятельному классу. В октябре кампания была свернута и ВЦИК объявил амнистию.

Астрахань красный террор стороной не обошел, но масштабами он не отличался.

Заложников, конечно, взяли. В общей сложности в тюрьме оказалось триста человек, из них 50 представителей состоятельных кругов, а остальные в основном офицеры, которых пригласили в здание цирка братьев Ефимовых для регистрации, где и задержали.

Среди арестованных были рыбопромышленник и бывший городской глава Николай Плотников, ресторатор Владимир Шарлау, купцы Григорий Казбинцев и Иван Фабрикантов, казачий офицер Догадин, армянский предприниматель и экс-депутат IV Госдумы Сергей Франгулов. Все они, а также 50 провинившихся красноармейцев сидели в местной тюрьме. Эта тюрьма, построенная в 1822 году по итальянскому проекту, сегодня хорошо известна астраханцам под названием «Белый город». В то время горожане именовали ее не иначе, как Бастилия.

Однако массовых казней не проводилось[821].

14 сентября по обвинению в контрреволюционном мятеже было расстреляно 17 человек[822]. Спустя неделю – еще 12, из которых девять участвовали в мятеже 15 августа, один хранил оружие и вел антисоветскую агитацию, другим был жандармский ротмистр Александр Глыбовский[823], а последним – расстрелянный по классовому принципу заводчик Павел Беззубиков. Ему не помогло даже ходатайство профсоюза[824].

Этим ограничивается весь список жертв красного террора в крае.

Среди расстрелянных оказались отнюдь не только сторонники белого движения. Среди них была Антонина Давгаль – секретарь местной партийной организации эсеров, что выглядело как откровенная месть правым социалистам. Впрочем, другого эсера – Сигалова – выпустили по личному ходатайству Трусова[825].

Как бы то ни было, очевидно, что в условиях Гражданской войны, ставшей продолжением кровопролитной бойни на фронтах Первой мировой войны, гибель тридцати человек не могла запугать миллионную губернию.

Газетным спискам вполне можно доверять, поскольку смысл террора заключался в его публичности, то есть создании атмосферы страха и запугивания. Понятно, что тайные расстрелы никого не могли и запугать. Именно по этой причине и в Астрахани, и в других городах списки казненных предавались максимальной огласке.

Красный террор был объявлен 5 сентября, а уже начиная с 10 сентября заложников стали выпускать по домам. Начали с самых опасных – офицеров. В течение двух недель было выпущено 132 офицера, поименные списки которых публиковались в прессе[826].

К 2 декабря все арестованные были освобождены. Уважаемые люди из числа заложников разъехались по своим квартирам, а красноармейцев отправили на фронт. В тюремном замке оставалось всего 18 осужденных и пять подследственных по делам, числившимся за Ревтрибуналом.

Буржуазные слои населения отделались легким испугом, но для советских работников борьба вокруг ЧК стала одной из основных точек политического соперничества.

Борьба вокруг ЧК в Астрахани

Уже первый состав Чрезвычайной комиссии, сформированный в июне 1918 года, не вызвал одобрения у местных органов власти и профсоюзных активистов. Создание органов с чрезвычайными полномочиями сопровождалось всякими чрезвычайными происшествиями. В губисполком посыпались жалобы на унижения и оскорбления задержанных. Об избиениях и расстрелах, отметим, речи не шло. Среди наиболее заметных арестованных оказались меньшевики Шалва Абдушели и Грачия Апресянц, которых не без оснований обвинили в выпуске антисоветской листовки[827].

9 июля по предложению максималиста Цыпина губисполком принял решение изъять у ЧК все материалы по политически арестованным и поручить Комиссариату юстиции немедленно разобраться с ними[828]. Уже на следующий день губисполком передумал и решил вообще распустить ЧК и создать новое аналогичное ведомство, включив туда трех представителей губисполкома, двух левых эсеров и Умерова из мусульманского комиссариата. Комиссар образования Бакрадзе предложил заодно отобрать у ЧК и здание, разместив там 1-ю Народную гимназию. Пораженные, словно громом, чекисты пытались ссылаться на Дзержинского и вертикаль власти, но их разогнали, а некоторых за злоупотребления отправили в тюрьму, откуда выпустили арестованных ранее меньшевиков[829].

Решение астраханских властей поддержал пребывавший в городе Виктор Радус-Зенькович, направленный ЦК РКП(б) для помощи местным товарищам.

На этом злоключения ЧК не закончились.

За коротких три месяца комиссия сменила трех начальников, которыми успели по очереди стать Гусев, Могильный и Рябов.

Сдерживающим фактором для ЧК стала и конкуренция советских ведомств. Отдел юстиции с готовностью возбуждал дела по фактам злоупотреблений чекистов, а Ревтрибунал принимал самые жесткие решения.

5 августа был открыт Народный суд. Из числа выразивших желание рабочих методом жребия было отобрано 12 народных заседателей, которые могли не только определяться по виновности обвиняемого, но и устанавливать меру наказания.

В сентябре 1918 года в Астрахань из Царицына Военно-революционным советом Южного фронта командируется с полномочиями председателя чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией Николай Латышев. «День за днем наша работа по наведению революционного порядка в Астрахани налаживается, – писал он. – В городе советская власть. Контру не щадим. Только что вынесен смертный приговор следователю и сотруднику военного ведомства за вымогательство взяток. Это пятый случай расстрела по приговорам комиссии»[830].

Латышев возглавлял особый отдел XII армии, которая вела бои на дагестанском направлении и базировалась на Астрахань. Местная ЧК была от него автономна, и действительность была не столь однозначна.

20 сентября пленарное заседание Союза Союзов приняло официальную резолюцию с осуждением фактов арестов профсоюзных активистов сотрудниками ЧК. Один из них – лидер профсоюза фельдшеров Курбатов – был расстрелян. При этом чекисты солгали семье, заявив, что Курбатова перевели в Самару[831].

Работники спецслужбы вовсю продолжали злоупотреблять полномочиями в личных целях. Так, агент «Горячий» угрожал арестом мужу своей бывшей возлюбленной[832].

Губисполком решил принять меры. В октябре 1918 года было задержано трое сотрудников ВЧК, вымогавших весьма солидные деньги – десять тысяч рублей – с некоего Панюшкина. Панюшкин платить деньги не захотел и написал жалобу. В результате двое сотрудников ВЧК – Песоцкий и Шаблиевский – были расстреляны, а их коллега Бубнов отправлен в тюрьму с весьма мрачными перспективами[833].

Астраханская губЧК была органом откровенно слабым.

К концу года здесь сменилось уже шесть руководителей.

«Бакинцы» – прибывшие с Кавказа партработники РКП(б) – были откровенно недовольны таким положением дел. Они хотели использовать ЧК для укрепления своего влияния против местных лидеров и пока не преуспевали.

По настоятельной просьбе «бакинцев» из ВЧК, от Лациса, прибыла специальная рабочая группа во главе с Гофманом.

Однако, ознакомившись с местной политической ситуацией, она отказала бакинцам в поддержке и устранилась от какого-либо вмешательства.

Причина заключалась в непреклонной твердости астраханских профсоюзов. Их лидер Павел Унгер довел до сведения московских представителей, что Союз Союзов требует от ЧК немедленно сообщать об арестах активистов профсоюзов и накладывает запрет на расстрел членов профсоюзов. Гофман пытался протестовать и апеллировать к губисполкому. Астраханский губисполком спорить с ним не стал и постановил провести отдельное совещание. Совещание состоялось 29 сентября. В нем участвовали Унгер, Трусов, Дайковский, левый эсер Шичков и ряд иных рабочих лидеров, которые постановили: «ЧК должен извещать профсоюзы об арестах их членов, а ввиду того, что в ЧК оказалось много неблагонадежных лиц, совещание поручает губисполкому в срочном порядке реорганизовать таковую!»[834]

Тогда «бакинцы» стали бомбардировать телеграммами Дзержинского, предлагая распустить местную ЧК и перепоручить ее функции прифронтовой, то есть оперативно подчиненной армейскому начальству[835].

Этот план тоже не удался.

В октябре 1918 года войска окружили здание ЧК, разоружив и арестовав всех находившихся внутри. Сама губЧК была расформирована[836]. Но 2 ноября комиссию воссоздали. У бакинцев не хватало влияния поставить на должность председателя кого-то из своих, и они согласились с кандидатурой 22-летнего астраханца Сергея Генералова, рассчитывая на его большую решительность. Однако бакинцы оказались разочарованы. Расстрелов не последовало, и Генералов поддержал амнистию офицеров и освобождение заложников: в середине ноября были прекращены дела на 297 человек, а через неделю – еще на пятьдесят[837].

Более того, решением Губисполкома в состав обновленной ЧК вошли левые эсеры, которых бакинцы и центровики оттуда пытались выдавить любой ценой[838].

Чаяния бакинцев начали исполняться после прибытия в Астрахань командования Каспийско-Кавказского фронта.

Реввовенсовет Каспийско-Кавказского фронта в лице командующего флотом Сергея Сакса и председателя РВС Александра Шляпникова считали местные власти и партийные структуры за некое недоразумение, препятствовавшее нормальной работе.

Оперативную работу они поручили начальнику Особого отдела (то есть ЧК) фронта Карлу Грасису.

25-летний журналист Карл Грасис был выходцем из бедной латышской семьи, но с детства стремился к познанию мира и, невзирая на отсутствие денег и хорошего базового образования, поступил в университет. В университете он отучился три года, пока за критику царизма не был отчислен и сослан в Чебоксары, где его и застала революция. Литературный талант молодого человека, писавшего стихи и заметки с 13-летнего возраста, оказался востребован, и революция втянула его в свой водоворот. После победы советской власти в Казани Грасис возглавил местный Наркомпрос, а когда Казань пала под натиском дивизий белой гвардии, был отправлен на юг бороться с бандитизмом.

Прибывший в Астрахань инициативный латыш решил арестовать местных советских руководителей. 7 декабря был задержан председатель ЧК Генералов, а вслед за ним взяты под стражу военный комиссар Аристов, красный командир Жлоба и председатель Губисполкома Липатов[839].

Мина Аристов отсидел без допросов и предъявления обвинения 12 дней, после чего объявил голодовку. В ответ особисты пригрозили избить его нагайкой, но все же были вынуждены отпустить знаменитого военкома. У хлопотавшей за него и Липатова красной медсестры Рахиль Вассерман трижды проводились обыски[840].

Пока прежний начальник ЧК Сергей Генералов сидел в местной «Бастилии»[841], по обвинению во взятках были расстреляны сотрудник губЧК Василий Шабловский и следователь Василий Песоцкий[842].

С кадрами у особистов были явные проблемы. Упомянутая выше Рахиль Вассерман рассказала на партийном собрании РКП(б) красочную историю про шпика, которому было поручено осуществлять за ней наружное наблюдение: «Я шла часов в 11.00 утра по Сапожниковскому мосту, и ко мне подскочил человек, пьяный, вооруженный, инвалид с одной рукой и устроил дебош, крича: “скинь сапоги, скинь пальто и шляпу, если сейчас же не скинешь, я с тобой разделаюсь, ты белая гвардия, я за тобой давно слежу!” Собралось много народа, но спас меня штаб, где я сейчас нахожусь, красноармейцы его окружили, обезоружили, и он оказался сотрудником прифронтового ЧК»[843].

Грасис потребовал, чтобы обо всех собраниях работников ему сообщалось заранее. На собрания, проводимые коммунистами, он посылал своих агентов, которые старались их сорвать[844]. Так как срывать получалось не всегда, по причине критики советских органов на рабочих собраниях, Грасис вообще запретил собрания рабочих[845].

При этом сам начальник Особого отдела явно вышел за рамки дозволенного руководством, заявив на одном из собраний, что Лев Троцкий «не оправдал возложенных на него надежд, и надо не обороняться, а наступать»[846].

Как отмечалось впоследствии проверкой ЦК, «вся деятельность Грасиса говорила о полном игнорировании местных советских сил, все зиждилось на “мандате” с правом расстрела, обысков, арестов и пр., и при его дальнейшей необузданной деятельности в конце концов должно было вспыхнуть восстание»[847].

«Бакинцы» понимали это и попросили прислать в Астрахань сто латышей, поскольку в готовности вооруженных астраханских рабочих и солдат терпеть их инициативы не без оснований сомневались[848].

Но бакинцам тоже досталось.

Александр Шляпников, подозревая их в интригах, лично объяснил лидеру «бакинской партии» Надежде Колесниковой, что та будет арестована, и секретарь губкома партии Колесникова была вызвана в ЧК, где ее продержали без всякого допроса в комнате несколько часов[849].

Местное правительство упорно сопротивлялось попыткам проводить в городе политику репрессий.

В середине ноября Ревтрибунал постановил освободить более двухсот человек и прекратить еще несколько десятков уголовных дел, включая дело лидера черносотенцев Тихановича-Савицкого[850]. Среди принятых решений показательно, например, постановление по гражданину Никифору Рубцову, обвиненному в контрреволюционном выступлении с оружием в руках, которому… вынесли общественное порицание[851]. 11 декабря было освобождено еще 60 человек[852], однако ЧК продолжала активно проводить новые задержания.

31 декабря 1918 года коллегия краевого отдела юстиции отметила, что «тюрьма перегружена, но разные органы продолжают направлять арестованных без соблюдения законных формальностей, без постановлений, без предъявления обвинений». Под разными органами недвусмысленно имелась в виду ЧК[853].

Устав ждать от ЧК обвинительных заключений, отдел юстиции продолжил освобождение узников из тюрьмы. Только в январе 1919 года решением Особой комиссии при отделе юстиции было амнистировано 82 человека[854].

Астраханская юстиция обладала достаточными ресурсами, чтобы спорить с чекистами за влияние. Достаточно отметить, что к этому времени в ведомстве работало 442 сотрудника! Это были следователи, мировые судьи, гособвинители, охранники местной тюрьмы, работники угрозыска. Начальнику отдела юстиции тов. Шварцу даже был подчинен некий «Карательный отдел»[855]. Эта структура, невзирая на грозное название, всего-навсего следила за местами лишения свободы и исполнением наказаний.

Самое главное, астраханская партия получила поддержку свыше. Ей удалось добиться расположения прибывшей в южный город спецуполномоченной ВЧК Евгении Бош, которую направил сюда лично Феликс Дзержинский. 39-летняя украинская немка имела биографию куда более богатую, чем 25-летний Карл Грасис. Она вступила в партию еще в 1901 году. После раскола партии Евгения Богдановна безоговорочно поддержала Владимира Ленина. Она возглавила Киевскую организацию большевиков, была арестована и отправлена в ссылку в необжитые глухие таежные места западного Байкала.

В ссылке Бош заболела туберкулезом, но у нее был не тот характер, чтобы сдаваться. Она бежала оттуда вместе с еще одним известным большевиком – Георгием Пятаковым, за которого позже вышла замуж. Им удалось добраться до Японии, а оттуда – через США – в Европу. В 1917 году Бош возглавила борьбу за установление советской власти в Киеве, а когда тот был занят немцами, ушла в распоряжение центрального аппарата. Это был человек с кипучим темпераментом, которого не мог укоротить даже Ленин. Она неоднократно выходила в оппозицию к Владимиру Ильичу, считая себя старым партийцем, имеющим право на собственную позицию.

Астраханские власти обрели в лице Бош союзника, твердости которого позавидовала бы и скала.

Бош не стала дожидаться, пока размахивающий ордерами на арест Грасис предпримет военный переворот. Она распорядилась арестовать самого Грасиса, а заодно и его ближайших сотрудников. Назначенные Грасисом руководители астраханской ЧК были просто расстреляны.

Реввоенсовет армии, поставленный перед фактом, ощетинился пулеметами и броневиками, которые были спешно подогнаны к зданию РВС, но более ничего предпринять не мог[856]. Узнав о происходящем, в Москве ахнули. В Астрахань была направлена специальная комиссия. Ее возглавлял человек, имевший еще больший партийный стаж, чем Бош, – Виктор Радус-Зенькович, член РСДРП с 1899 года.

Сопровождавший Радуса-Зеньковича сотрудник, ранее уже бывавший в Астрахани, описал картину полного разгрома местной организации и произвола армейских спецслужб во главе с Грасисом: «Будучи шесть месяцев назад тому в Астрахани, я организовал там губЧК из представителей партии и исполкома. Советская работа в Астрахани проводилась, на мой взгляд, довольно успешно. Когда я приехал туда теперь, я ужаснулся той пришибленности и забитости местных партийных и советских органов.

Я застал всех старых астраханских работников, работавших там еще до Февральской революции и пользующихся безграничным доверием астраханских рабочих, отстраненными от советской и партийной работы, и, что характерно, все они оказались почему-то дискредитированными, то по обвинению в контрреволюции, то по обвинению в неблаговидных поступках и т. п.

ЧК четыре раза меняла состав своих членов, при этом почти что каждый состав обязательно попадал в тюрьму»[857]. Два старых партийца – Радус-Зенькович и Бош – впрочем, нашли полное взаимопонимание. Грасис был отправлен в отставку и переведен на менее ответственную работу в Москву, Шляпникова отозвали в Центр, а Бош была избрана делегатом очередного VIII съезда РКП(б). Она долго не хотела покидать Астрахань и уехала только 9 января после решительного требования Ленина.

Вместо Шляпникова председателем Реввоенсовета XI армии был утвержден Константин Мехоношин.

Руководство губЧК было еще раз сменено. Комиссию возглавил 28-летний Алексей Москалев. Ему достались все те же проблемы с самовольными обысками и реквизициями. Именно эти проблемы, а не контрреволюционные заговоры, лихорадили Астрахань в наибольшей степени. И решал их Алексей Александрович все теми же методами: «Все военные и гражданские власти Астраханского края, – писал он 24 декабря 1918 года в приказе, – обязаны оказывать лицам, снабженным ордерами, полное содействие. Виновные в нарушении вышеозначенного приказа будут подвергаться суду военно-полевого революционного трибунала, а лица, замеченные в производстве самочинных обысков, будут расстреливаться на месте. Предписывается гражданам города Астрахани обо всех случаях самочинных обысков и несоблюдения настоящего приказа немедленно сообщать в губернскую чрезвычайную комиссию на предмет розыска виновных и наказания их по всем строгостям революционного времени».

На местах прошли очередные чистки чекистов. В Красном Яру расстреляли председателя местной ЧК Михаила Шабанова и его помощника Георгия Вишневского за избиение плеткой и внесудебную казнь местного жителя[858].

К началу 1919 года «в тюрьме имелось всех заключенных 350 человек, большинство красноармейцы, советские работники, рабочие и примерно 60 человек с уголовным прошлым и привлекаемых по уголовным статьям. Что касается офицеров и белогвардейцев, выступивших ранее против советской власти, то таковые давно амнистированы»[859].

Перемены в губисполкоме

Профсоюзы связали августовское выступление с неподконтрольностью краевого правительства. Особое недовольство вызывала деятельность военного комиссара Соснина.

Еще в конце июля рабочие лидеры высказывали крайнее недовольство происходящим. Состоялось специальное заседание городского Совета. Большевик Федор Дайковский из профсоюза работников культуры рассказал, как по решению Соснина из квартир выбросили пять семей рабочих[860], а левый эсер Константин Бакрадзе – о том, как военные захватили дом Губина и арестовали расположившихся там работников наркомата просвещения (сам Бакрадзе присмотрел дом Губина под мореходное училище). «У нас не диктатура пролетариата, – возмущался Дайковский, – а комиссаровластие».

Теперь, после мятежа гарнизона, рабочие лидеры получили возможность от слов перейти к делу. «Комиссары ни с кем не считались, даже с Советами рабочих депутатов», – заявил на горсовете левый эсер Фомин. «Комиссары были у нас бесконтрольны, они ни разу после съезда не делали доклад рабочему Совету о своих действиях», – поддержал его большевик Лемисов[861].

Статус краевого правительства был резко понижен. Совнарком был распущен, а краевые комиссары переименованы в начальников отделов при губисполкоме[862].

Но все эти внутренние конфликты померкли, когда в Астрахань прибыли московские и бакинские коммунисты вместе с фронтовыми ведомствами и чекистом Грасисом. Они начали стремительно вытеснять местное руководство, прибегая к самым жестким и недемократичным методам.

15 ноября было сменено руководство комиссариата госконтроля, до этого находившееся в управлении левых эсеров.

23 ноября был отстранен от работы и даже подвергнут аресту комиссар финансов Рушевский. Бывший народный социалист, он вступил в партию большевиков, но сохранял привычку отстаивать свои взгляды, что не нравилось «бакинской партии».

Рушевскому инкриминировали создание Астраханского Народного банка, отказ от полной национализации частного банковского сектора и масштабную выдачу ссуд ловецким артелям: «в большинстве случаев Народный банк выдавал деньги по простым клочкам бумаги, кое-как оформленным фабзавкомами». На личном счете Рушевского нашли 70 000 руб. Его ближайший сотрудник Коротков бежал из города. Должность наркома финансов занял прибывший из Баку коммунист Вартаньян[863].

По всем губернским комиссарам была начата ревизия их деятельности, сопровождавшаяся выемкой документов. На квартирах членов губисполкома и начальников отделов были проведены обыски. В частности, была обыскана квартира Бакрадзе. Обыск у Бакрадзе длился шесть часов! В результате были изъяты пара револьверов и коробочка со столовым серебром[864]. Комиссары были объявлены невыездными. Так, избранный на Всероссийский съезд Советов делегатом начальник отдела земледелия Митенев не смог отбыть в Москву, поскольку оказался под проверкой[865].

Видевший, к чему идет дело, председатель губисполкома Иван Липатов 15 ноября подал в отставку. Губернскую советскую власть возглавил малоизвестный до этого Кабанов[866]. Показательно, что Кабанов был избран на эту должность не членами исполкома, а «комиссией компартии», о чем написала официальная советская газета «Известия».

Первым делом Кабанов заявил, что «так как левые эсеры уже не являются партией правительственной и уже не существуют, а на местах во многих случаях представляют собой кулацкие элементы, благодаря чему не может быть полностью проведена диктатура пролетариата, губисполком имеет необходимым дать представительство на III краевом съезде Советов только правительственной партии коммунистов-большевиков»[867].

Вся политическая жизнь края полностью перевернулась. Теперь не партии боролись за делегатов на выборах в Советы, чтобы провести на съезде своих представителей в исполком и органы власти. Теперь одна партия – причем возглавленная никому не известными людьми – назначала руководство исполкома и решала, кого пускать на съезд Советов, а кого – нет.

Профсоюзы: рабочая крепость

Прибывавшие из Центра эмиссары с почти нескрываемой ненавистью писали о том, что в Астрахани реальная власть принадлежит профсоюзам: «Профсоюзы, относясь к советской власти враждебно, – докладывала в январе 1919 года Евгения Бош, – на общих собраниях требуют увеличения пайка, союзы вооружены, и советские и партийные органы ждут выступления со стороны недовольных масс… горсовет организован правильно, но, имея во многих отделах левых эсеров и старых чиновников, мало продуктивен»[868].

«Губисполком ведет половинчатую позицию, – вторил ей сотрудник ВЧК Федор Другов, – и, ссылаясь на могущество профсоюзов, все время терроризирующих советские организации угрозой стачки, захвата власти и т. п., фактически действует под давлением и влиянием Союза Союзов, вернее, председателя его, носившего имя беспартийного»[869].

«Беспартийным» председателем был металлист-большевик Федор Трофимов, сменивший портного-большевика Павла Унгера.

Разумеется, Союз Союзов не был враждебен к советской власти и никакого вооруженного выступления не готовил. Он просто рассматривал комиссаров, губисполком и спецслужбы не как своих начальников, а как инструменты рабочего класса, основой которого в Астрахани не без оснований считал себя. Такой точки зрения придерживались все профсоюзники независимо от партийной принадлежности.

На I съезде профсоюзов, состоявшемся в начале августа 1918 года, большевик Федор Трофимов заявил, что не надо разделяться на партии, поскольку у рабочих есть одна партия – защита своих прав и интересов всего народного государства[870].

За плечами Трофимова стояли почти семь тысяч металлистов – рабочих судостроительных и судоремонтных заводов, а также многочисленных мастерских. Это был сильнейший профсоюз, стремительно набиравший свой потенциал: при создании профсоюза 14 марта 1917 года в нем было сто человек. Уже в апреле их число достигло 1000. В сентябре 1917 года – 3300, в разгар январских боев 1918 года – 5100, а к августу 1918 года – 6628 человек[871].

Окрепли и другие профессиональные организации. Профсоюз водного транспорта объединял 18 000 человек, бондарей – 5000, болдинских грузчиков – 2700, деревообработчиков – 2500[872].

Не менее 1200 человек вступили в профсоюз судовых плотников, 700 – грузчиков, 600 – портных, 275 – пожарных, 160 – шоферов.

В профсоюзах сохранялась реальная многопартийность. На августовском съезде выступали большевики Унгер и Трусов, левый эсер Митенев, правый эсер Сигалов, меньшевик Абдушели (после очередного разгона ЧК его освободили из-под ареста, и он продолжил политическую агитацию)[873].

Профсоюзы были вооружены. При каждом из них была образована боевая дружина, и, к примеру, только профсоюз торгово-промышленных служащих сформировал отряд из 140 человек, для вооружения которых в штаб организации на Канаве (дом Дадашева) было завезено двести винтовок[874]. В боевой дружине рыбной секции числилось 703 человека, таскалей (грузчиков) – 672, строителей – 444, бондарей – 285. На Форпосте было вооружено 1234 рабочих[875].

Рабочие отряды по своей численности вдвое превосходили гарнизон, хотя, конечно, не имели пулеметов и орудий.

Рабочие дружинники несли патрульную службу, получая за это время свою обычную зарплату. Они были организованы и идейно мотивированы. В августе 1918 года именно организованные профсоюзами отряды разоружили взбунтовавшийся гарнизон.

Были и средства – к середине ноября касса профсоюзов, пополнявшаяся за счет взносов, достигла двух миллионов рублей[876]. Наличие собственных денег давало независимость и позволяло не обращаться по всяким пустякам к органам власти. Совершенно не случайно лидеры профсоюзов считали себя силой, способной поставить на место всяких зарвавшихся выскочек из ЧК и прочих государственных органов. Лидер портных большевик Унгер на конференции профсоюзов заявил: «если ко мне придет какой-либо комиссар с невыполнимым требованием, я его раздавлю, ибо у меня есть сила, я опираюсь на вооруженных рабочих»[877].

Визит Троцкого

6 ноября на железнодорожный вокзал Астрахани прибыл бронированный поезд наркомвоенмора Льва Троцкого. Лев Давидович в это время был на пике своей популярности. Талантливый оратор и журналист, он проявил себя и как хороший организатор. Если имя Ленина связывали с декретами о мире и земле, то имя Троцкого – с победами Красной армии. Город встретил знаменитого гостя с восторгом. Красноармейцы с трудом сдерживали напор многотысячной толпы, собравшейся у здания наркомата просвещения[878]. Одетый в черный кожаный костюм, второй лидер страны выступал с балкона. «У тов. Троцкого мощный голос, – писал очевидец, – он чеканит каждое слово и бросает его в простор широкой площади, и нет такого уголка, где бы не было слышно сказанного тов. Троцким»[879].

У стен Астраханского Кремля Троцкий огласил историческую телеграмму о разрыве отношений Советской России и кайзеровской Германии. Время тяжелого Брестского мира истекло. Немецкие войска покидали оккупированные территории на востоке и возвращались домой. Эта новость была важнейшей, и собравшиеся люди кричали «ура!».

Вечером Лев Давидович покинул Астрахань. Город запомнился ему праздничной иллюминацией и афишами о бесчисленных киносеансах и концертах по случаю годовщины революции. Сложно судить, знал ли он, что астраханцы переименовали Кремль в «Городок им. тов. Троцкого», и такое название крепость носила до середины 20-х годов.

Из левых эсеров – в ревкоммунисты

Партия левых эсеров, являвшаяся ведущей еще в июне 1918 года, после авантюры с убийством Мирбаха быстро приходила в упадок.

Поначалу все проистекало хорошо. Председателем Совнаркома был избран дипломатичный Ашот Хумарьян, левый эсер Федор Митенев стал его заместителем и даже исполнял обязанности председателя, когда Хумарьян выехал в Баку для решения вопроса о беженцах[880].

В городском Совете максималист Цыпин подал в отставку с поста председателя. Его просили остаться. Он отвечал, что обязан сложить полномочия, поскольку астраханские рабочие ему не доверяют. В качестве аргумента Цыпин сослался на дискуссию на краевом съезде Советов, когда он предложил начать войну с Германией, а профсоюзные активисты кричали ему «Долой!».

Отставку Цыпина удовлетворили. При этом он остался членом Совета и возглавил Горсовнархоз, то есть отвечал за коммунальные и прочие службы. В этой работе ему помогали четверо левых эсеров – Шичков, Г. Иванов, Капкаев и Мартынов. Депутаты отдельным решением заявили о полном доверии им как специалистам[881].

Горсовет вместо максималиста Цыпина возглавил большевик Дайковский[882]. В его отсутствие собрания вел завотделом городских предприятий левый эсер Шичков. Кроме того, левый эсер Краснов стал заместителем председателя Совета (другим замом избрали большевика Беспалова), а левый эсер Либерман – секретарем.

И вместе с тем уже через неделю, 29 июля, от должности начальника тюрьмы был отстранен левый эсер Митин, замененный большевиком. Правда, это событие прошло без каких-либо последствий[883].

Первый кризис вспыхнул в начале августа. В военном комиссариате прошло заседание начальников отделов, на которое допустили всех, кроме левого эсера Фомина. Участники заседания решили распустить боевую дружину левых эсеров, о чем врио председателя губисполкома Онуфриев и военный комиссар Соснин сообщили фракции левых эсеров. Свое решение они мотивировали тем, что «партии левых эсеров не существует, и ее члены работают лишь как сотрудники партии большевиков»[884].

Одновременно левым эсерам было отказано в субсидиях на газету.

Разгорелся скандал. На заседании Совета народных комиссаров левый эсер Митенев заявил, что в таких условиях он и его товарищи работать не будут и уходят со всех руководящих должностей. С большим трудом Трусову удается снять кризис. Инцидент в военном комиссариате объясняют тем, что там просто происходило партийное заседание[885]. Заявление о роспуске боевой дружины левых эсеров дезавуировано. На левоэсеровскую газету выделяется 20 000 руб. с указанием, что право на такую поддержку имеет любая правительственная партия[886].

Следующий конфликт произошел в Мусульманском комиссариате. Большевики переизбрали коллегию комиссариата, включая его председателя левого эсера Еникеева. Мусульмане запротестовали. В качестве компромисса левым эсерам сразу же отдали четыре должности и создали конфликтную комиссию[887]. Результат оказался неожиданным для большевиков – бойцы Мусульманского полка приняли решение о создании собственной организации партии левых эсеров, которой раньше у них не было[888].

В начале октября на IV съезде ПЛСР приехавший из Астрахани Мануйлов в красках рассказывал, что местная организация стоит на платформе центральной партии, что она сильна и влиятельна: «у нас активные работники, более активные, чем у большевиков, масса за нами, а не за ними. Если наша партия войдет в состав организаций по Астраханской губернии, то большевики оттуда вылетят»[889].

По состоянию на 10 октября левые эсеры и максималисты еще широко были представлены в органах власти. В губисполкоме было 17 коммунистов, 3 левых эсера, 3 максималиста и два беспартийных. Еще более широкое представительство народников отмечалось в городском Совете Астрахани: помимо 28 большевиков и 122 сочувствующих, там имелось 12 левых эсеров и 32 их симпатизанта, 4 максималиста и 2 анархиста[890]. Одним из максималистов был Нестроев-Цыпин, который 19 июля подал в отставку с поста председателя городского Совета, но оставался в городе и вел активную работу в составе Совета.

При очередном расследовании правонарушений в местном ЧК была создана комиссия из большевиков и левых эсеров[891].

Продолжалась строиться совместная работа и в уездах. В Красном Яру, например, 27 октября две партии провели мобилизацию своих членов в связи с угрозой от белоказаков, а 7 ноября совместно отпраздновали годовщину революции[892].

В конце октября левые эсеры провели тактические занятия по стрельбе у Пороховых складов, о чем сообщили членам партии и сторонникам в прессе[893].

Как и большевики, они получали госфинансирование: в ноябре губисполком закрепил за ПЛСР сборы от продажи билетов в кинотеатр «Модерн»[894].

6 ноября в Москве начал работу VI Всероссийский съезд Советов. Из 950 делегатов членами партии коммунистов или сочувствующими им было 933. Левых эсеров было всего четверо, и одним из них оказался астраханский делегат П. Шичков, избранный Советом рабочих города Астрахани[895]. С совещательным голосом поехал левый эсер Пасхин[896]. Социалистическая многопартийность в стране умирала, но в Астрахани этот процесс шел медленнее, чем в других регионах.

Это не устраивало, конечно, Центр. «Астрахань сейчас важнейший пункт, который должен быть обеспечен политически, – писал Троцкий Свердлову, – туда нужно направить несколько первоклассных работников»[897].

«Первоклассные работники» были направлены, и в начале ноября принцип левой коалиции был уничтожен.

5 ноября в горсовете выступила прибывшая из Москвы Евгения Бош, заявившая дословно следующее: «Партии левых эсеров как шатающихся в Астрахани не должно быть, и из партии левых эсеров можно допускать к работе только отдельных лиц, зарекомендовавших себя дельными и честными работниками»[898].

Вслед за ней выступил еще один москвич – Александров, – заявивший, что астраханцам надо переизбрать свой горсовет и сформировать его исключительно из представителей компартии.

В середине ноября в местных газетах исчезли обычные еженедельные объявления о партийных собраниях левых эсеров и максималистов.

Новый председатель губисполкома Кабанов, назначенный на эту должность комиссией РКП(б) вместо Липатова, в первый же день 18 ноября провел решение о том, что губисполком не допустит представителей левых эсеров на предстоящий краевой съезд Советов[899].

Левые эсеры встали перед угрозой полного вытеснения из политической жизни.

19 ноября состоялось общее собрание Астраханской организации ПЛСР. Его вел Шичков. Собрание вынесло постановление о самороспуске организации и присоединении к Партии революционных коммунистов (ПРК). ПРК объединила ту часть левых эсеров, которые были настроены на сотрудничество с большевиками, хотя и сохраняли автономность по ряду вопросов, особенно подчеркивая, что усматривают свои истоки в народническом движении и выражают интересы крестьянства[900].

30-летний Петр Шичков стал заметным политическим лидером, сумев сцементировать новую партию и добиться признания у коммунистов. 2 декабря от имени ПРК он приветствовал новый состав горсовета, оказавшись единственным астраханцем среди официальных гостей (остальными гостями были Шляпников, Бош и Александров)[901].

В состав партии ревкоммунистов вступили такие авторитетные люди, как комиссар земледелия Митенев и зав. подотделом внешкольного образования Мануйлов, а также бывший член объединенной группы студентов-социалистов Варшавского университета Зорин[902].

Комиссар образования Бакрадзе предпочел стать беспартийным, как и две трети бывших левых эсеров. Часть членов партии перешла к большевикам. Наиболее известным из перешедших стал член губисполкома Левин[903].

Исчезновение партии левых эсеров как системной неизбежно способствовало монополизации политической системы. 24 ноября чекисты Каскавфронта по приказу Карла Грасиса провели облаву на максималистов. Цыпин к этому времени отбыл из города, но другие активисты пострадали. Первым был арестован бывший комиссар продовольствия Шведов, у которого изъяли партийную литературу, а затем задержали еще 13 человек. Двое из них – лидер организации Бак и его заместитель Конев – были арестованы на 20 дней, остальных отпустили спустя трое суток. Помещение максималистов было опечатано[904].

Самороспуск левых эсеров и преследования максималистов закрепили политическую монополизацию.

В конце декабря в Астрахани прошла серия собраний активистов малых партий. На всех были приняты решения о полной поддержке советской власти.

Ревкоммунисты «заклеймили позором партию Марии Спиридоновой и заявили, что никогда не допустят никакого восстания против советской власти»[905]. Максималисты в крайне решительных тонах опровергли слухи о намерении осуществить вооруженное восстание и выразили «сожаление, что не могут по-настоящему расправиться с распространителями этих слухов»[906]. Меньшевики подчеркнули, что решили «прекратить всяческую борьбу с большевиками и равным образом не мешать им вести пролетариат по пути, который им признается правильным». Свою местную организацию они решили распустить и продолжить работу на индивидуальной основе в советских учреждениях[907]. Провела собрание о полной поддержке советской власти еврейская партия «Бунд»[908].

Нельзя сказать, что такие заявления не смягчили ситуацию. ПРК продолжала довольно свободно работать и даже приняла участие в краевом съезде Советов. А максималистам за аресты и обыски принес публичные извинения в газетах председатель ЧК Карл Грасис. Литературу и помещение им вернули.

Однако вес и влияние малых социалистических партий теперь были несравнимы с коммунистическим.

К концу года в губернии имелось 6100 коммунистов (из них 2000 кандидатов в члены партии), сто членов ПРК и 50 эсеров-максималистов[909].

Перемены в компартии

20 ноября прошла первая губернская конференция РКП(б). ЦК поручил ее организацию группе коммунистов, прибывших из захваченного противником Баку и усиленных москвичами.

Именно из них и было создано Оргбюро конференции, полностью оттеснившее астраханских большевиков[910].

Наиболее многочисленная, интеллектуальная и самостоятельная городская парторганизация была поставлена Оргкомитетом в заведомо невыгодные условия. Ей было предоставлено всего 20 мандатов, в то время как села прислали 136 делегатов. В результате зал был заполнен новыми коммунистами с минимальной степенью политического опыта и максимальным доверием к Президиуму.

Само партийное начальство оценивало уровень подготовленности этих людей весьма невысоко, отмечая, например:

«Почти во всех селах Царевского уезда существуют организации компартии, но за отсутствием опытных организаторов и агитаторов почти всюду в партию записалась масса лиц, совершенно не понимающих и не имеющих идеи коммунизма»[911].

Если в январе 1918 года в РКП(б) состояло 175 человек, то к весне 1919 года – уже 5452. 95 % из них имели низшее образование[912].

Основные доклады сделали Лазьян, Колесникова, Флеровский, Бош, Александров и другие эмиссары, присланные ЦК. Трусов и его товарищи, отдавшие долгие годы работе в Астраханском крае, оказались полностью вытеснены.

По предложению Колесниковой было принято решение всю власть в деревне передать Советам бедноты, то есть разогнать и ликвидировать всенародно избранные Советы. Целесообразность данного шага применительно к конкретным ситуациям даже не обсуждалась, что, впрочем, устраивало большинство сельских делегатов, поскольку формально упрощало работу[913].

Удивительно, но данное решение было принято в условиях, когда ЦК РКП(б) свернул курс на развитие комбедов, столкнувшись с массовыми протестами в селах.

Была принята резолюция о полезности применения массового красного террора.

Самостоятельная военная организация местных коммунистов была ликвидирована и влита в «Железный полк» Красной армии.

На VIII съезд партии было избрано пять делегатов, ни один из которых не был членом астраханской организации.

Председателем губкома стал Виктор Нанейшвили, ранее входивший в ядро Бакинской организации РСДРП(б). Он пробыл в городе недолго, вернувшись на Кавказ, и с января 1919 года был сменен Надеждой Колесниковой.

Колесникова переживала личную трагедию, и это не могло не сказаться на ее отношении к людям. Ее муж Яков Зевин был одним из бакинских комиссаров, расстрелянных после падения города. Сама она была старым партийцем с 1904 года, работала в подполье и в условиях кавказских реалий обрела опыт жестких решений.

При этом Колесникова на протяжении долгих месяцев находилась в состоянии психологического срыва. «Моя нервная система совершенно расшаталась, – писала она, – днем на работе я старалась напряженно работать, чтобы забыться, а ночью я не могла спать, у меня начинались галлюцинации, однажды в губкоме меня нашли в обморочном состоянии»[914]. Именно такой человек, а не Трусов, Аристов или Трофимов, и возглавил теперь губернскую партию коммунистов.

Горсовет: перевыборы

Особые проблемы возникли у команды гостей с городским Советом. Орган городского управления был своенравен и подчиняться компартии не собирался.

Выборы в горсовет прошли в середине августа. Профсоюзы численностью до 500 человек избирали одного депутата, более крупные – по одному депутату от каждых 500 членов профсоюза. Предприятия численностью от 50 до 100 работников избирали одного депутата, более крупные – по одному депутату от каждых ста работников. Трех депутатов направляли левые эсеры, трех – большевики, и одного – максималисты. Квоты от союза домовладельцев и мелких торговцев, а также от меньшевиков, правых эсеров, Бунда и Поалей Цион («Рабочие Сиона») были упразднены. Впрочем, Поалей-Цион предлагали дать одно место в горсовете, если партия признает советскую власть, но еврейские социал-демократы к такому поступку оказались не готовы[915].

13 августа состоялось заседание нового городского Совета рабочих и солдатских депутатов. Как мы отмечали выше, председателем был избран большевик Дайковский, должности двух заместителей заняли большевик и левый эсер, также левый эсер был избран секретарем[916].

В середине сентября в рамках раздела полномочий между городом и краем в Астрахани был сформирован свой, городской Исполком. Рабочие лидеры видели в роли председателя Исполкома и заодно руководителя продовольственного комитета 41-летнего пекаря Ивана Лемисова. В конце августа он сменил заболевшего Федора Дайковского, которого отправили подлечиться в Тинаки[917].

40-летний Иван Лемисов стал членом РСДРП в 1904 году[918]. В Астрахани он жил с юности, приехав сюда на заработки из родной Пензенской губернии, женившись и воспитав пятерых детей. В октябре 1917 года Иван Ефимович оказался в Петрограде, участвовал в установлении советской власти в столице и создавал Красную гвардию в Астрахани.

Именно его астраханские рабочие хотели видеть во главе своего города. Однако парткомитет большевиков отозвал Лемисова с должности председателя исполкома, делегировав на эту работу бывшего комиссара финансов Жадаева.

Против парткомитета выступили сами большевики, причем под чисто советскими лозунгами. «Лемисов был делегирован не партией, а Советом, – заявил лидер профсоюзов большевик Унгер, – поэтому партия не имеет права его отзывать». И далее: «предлагаю принять решение, что если партия большевиков стоит на платформе Советов, то она должна подчиняться решениям Советов»[919].

В адрес партийного комитета РКП(б) была отправлена резолюция весьма вызывающего характера, а Лемисов возглавил горисполком и вскоре вовсю обменивал астраханскую рыбу на саратовский хлеб.

Однако поздней осенью срок полномочий горсовета истек.

5 ноября прибывшие из Москвы коммунисты Бош и Александров выступили в горсовете, заявив, что он должен быть избран исключительно из коммунистов, с полным исключением левых эсеров. Более того, 16 ноября в «Известиях Совета» была размещена передовица под названием «Долой беспартийных», в которой прямо говорилось, чтобы в комитеты и «особенно Советы никого, кроме коммунистов, не выбирать»[920].

Так и получилось. Горсовет был избран по однопартийному признаку. Старых астраханских большевиков в его руководстве тоже, разумеется, не оказалось. Вместо Лемисова Горсовет возглавил некто Соколов[921], а председателем горисполкома стал… прибывший из Либавы театральный деятель Юлий Ферда[922].

Спустя две недели перестали выходить «Известия Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». Теперь официальным изданием Совета стал «Коммунист», официальный орган РКП(б).

Экономика края осенью 1918 года: промышленность

Ввиду уменьшения числа работников упала добыча соли на Баскунчаке – на целых 25 %[923].

Дефицит вынуждал искать неожиданные решения. В лабораториях вели исследования по выработке мыла из жира миноги, а сахара – из фруктов.

Производились мелкие работы по строительству мостов через небольшие реки. Финансировались паромные переправы.

Национализированные консервные заводы произвели 34 тонны томатной продукции.

В Самаре и Симбирске были закуплены большие объемы леса, что должно было обеспечить город и край дровами в зиму 1918/1919 года.

Правительство поощряло кредитами создание обувных и швейных мастерских. Только пошивом и ремонтом обуви занималось 450 человек, хотя их работу трудно назвать производительной. В среднем за 10 дней один мастер ремонтировал две пары обуви и шил еще одну.

Севернее, в Царевском уезде, удалось открыть мыловаренные и кожевенные заводы, а в Пришибе – даже консервный цех.

Около 4000 человек продолжали трудиться на бондарском производстве, сосредоточенном на Селенах и Форпосте. В основном это были маленькие предприятия с числом занятых до 20 человек. Из-за дефицита дерева производительность труда снижалась.

Труд и зарплата

Цены росли быстрее, чем зарплата, хотя время обвала рубля и галопирующей инфляции еще не наступило. К концу года прожиточный минимум достиг 608 рублей в месяц, в то время как дневной заработок даже квалифицированного работника не превышал 18 рублей.

Вспыхивали многочисленные трудовые конфликты, в основном по поводу зарплаты. Советская власть далеко не всегда поддерживала рабочих. К концу года из 999 конфликтов в пользу работников было разрешено 656, остальные – в пользу работодателей.

В августе, например, бастовали чернорабочие-женщины, требовавшие повышения дневной зарплаты с 12 до 15 рублей. Им удалось парализовать работы по выгрузке и добиться результата. А вот профсоюз извозчиков, настаивавший на резком повышении жалованья, успеха не достиг[924].

Безработица достигла уровней, провоцировавших бандитизм. В Енотаевском уезде она составила 22 %, а в Царевском – 28 %[925]!

Власти старались помочь безработным астраханцам путем создания общественных работ. Такие общественные работы – по постройке и ремонту помещений для самих рабочих – были открыты в бывших пароходных обществах «Волга», «Кама», «Нобель», «Мазут», а в обществе «Мазут» еще и начали строить новую школу.

До 500 человек привлекались к строительству дренажной системы на Селенах, намечалось строить шоссе до Началово, дамбу от Форпоста до Солянки[926].

Общим вниманием пользовалась Биржа труда. За один день 8 октября ее посетили 544 человека, из которых двести нашли работу, в основном по профессиям моряков и плотников[927].

Было открыто 25 общественных столовых, но все эти меры, понятно, не могли быть достаточны. Масштаб кризиса превышал всякие возможности власти.

Коммуны и артели

В то время как фабзавкомы брали под контроль управление предприятиями, на селе возникали коллективные хозяйства. Это не была насильственная коллективизация, охватившая страну спустя десятилетие, а действительно добровольные объединения, созданные по инициативе снизу.

Еще в октябре 1917 года была организована артель в с. Пришиб Царевского уезда. Земельный участок хозяйства составлял 175 гектаров. Селяне приобрели в общее владение скот, молотилку, две бороны, три трехлемешных плуга и даже трактор мощностью 20 л.с.

В Букеевской степи десять русских семей и три казахские создали колхоз. Каждая семья выполняла общие работы со своим скотом и мотыгами. Они обрабатывали 65 гектаров, выращивая пшеницу, просо, горчицу, картофель и арбузы. Доходы делились пропорционально трудодням. Наряду с общим земельным участком сохранялись и личные[928].

Создавались коммуны. В Новониколаевке, например, возникло целых две коммуны, объединившие 30 дворов. Люди совместно ремонтировали плуги, выпасали скот, заменяли заболевших с последующей отработкой последними.

Удивительная коммуна образовалась в Зубовке. Ее организаторами стали монахини местного монастыря. Скорее всего, таким образом они пытались сохранить обитель. Однако уездный исполком отказал в регистрации этой коммуны, изъяв часть монастырских зданий под приют для 60 детей и дом престарелых[929].

К августу 1918 года в губернии было уже 20 сельскохозяйственных артелей и 19 коммун, а к концу года их число выросло до двухсот[930].

Рыбная отрасль

Рыбная отрасль продолжала погружаться в кризис. Не хватало работников, не было средств для кредитования крупных хозяйств, да и качество управления ими после национализации снизилось. В 1914 году в крае имелось 693 крупных промысла с 112 000 работников. В 1917 году их число сократилось до 832 с 66 000 работников. Весной 1918 года число организаций просело до 718 с 40 000 работников[931].

Кредитование отрасли превратилось в ее финансирование. В течение 1918 года Народный банк выдал артелям и предприятиям 95 млн руб. ссуд, из которых по завершении путины было возвращено только 29 млн руб. Подобная практика разгоняла инфляцию.

Главная проблема была в отчуждении между работниками и предприятиями. Ловцы не воспринимали артели как свои и не сберегали приобретенное путем социализации имущество. А прежняя администрация разбежалась. Поддерживать производственную дисциплину было некому. Крупнов отмечал: «Опыт текущего года показал, что работники на промыслах частных организаций в лице трудовых артелей, ловецких союзов, товариществ и прочее, получив в свое пользование рыбные промысли, с более или менее исправным инвентарем и имуществом, в большинстве случаев отнеслись к общенародному достоянию недостаточно сознательно и не приложили никаких забот к поддержанию в должной исправности промысловых строений, судов, инвентаря и проч., благодаря чему часть построек на некоторых из промыслов обрушилась, промысловые суда, как то: прорези, рыбницы, плашкоуты, бударки – частью рассохлись на берегу, частью остались затоплены в воде, придя таким образом почти в полную негодность, так что на восстановление и ремонт их потребуются колоссальные затраты»[932].

Местами же, в условиях слабой охраны промыслов, наблюдались случаи умышленного разрушения промысловых построек с целью расхищения строительного материала и промыслового инвентаря.

Падение дисциплины и производительности труда вынудило власти ограничить право работников на 8-часовой рабочий день. Летом 1918 года было принято решение об обязательности сверхурочных работ во время путины, разумеется, при дополнительной оплате[933].

Но там, где ловцы понимали свой интерес, они были готовы выполнять распоряжения власти. Например, артели сформировали сборные группы контроля за охраной зимовальных ям от браконьеров, причем оплата труда этих охранных групп производилась самими артелями.

Комиссариат преуспел в ремонте национализированных промысловых судов, но часть из них была изъята военным ведомством в условиях, но зарплату командам было обязано платить местное правительство.

В августе 1918 года в Астрахань прибыл Чрезвычайный уполномоченный СНК Республики Иван Петрович Бабкин. Вместе с ним прибыл продовольственный отряд в количестве 100 человек[934]. Официально Бабкин возглавлял астраханскую контору Московского городского продовольственного комитета Совета рабочих депутатов. Для размещения конторы была отведена Мочаловская гостиница[935].

Иван Бабкин, всю жизнь проработавший в металлообработке, видел рыбные промыслы первый раз в жизни. В детали их работы он не погружался. Перед ним стояла задача увеличить объемы отгрузки рыбы в Центральную Россию. Самым коротким путем к этому была, конечно, мобилизация ресурсов, а не организация производства.

Препятствием для волевых решений служил местный комиссариат по водно-ловецким делам во главе с большевиком Крупновым. 20 августа на совместном заседании профсоюзов, ссылаясь на директивы Центра, Бабкин проводит решение о ликвидации комиссариата и преобразовании его в отдел Губисполкома. Затем он, минуя местный продкомитет, начинает скупать рыбу всех сортов, а в начале ноября 1918 года издает два приказа:

– о запрете свободной торговли тюленьими и рыбными жирами;

– о запрете розничной и мелкооптовой торговли рыбой.

Бабкин написал дословно следующее: «Все рыбные товары, производимые в пределах Астраханского края и провозимые через него, объявляются государственной собственностью, причисляются к нормированным продуктам и поступают на учет продовольственного отдела Астраханского Губернского исполкома, которым и распределяются».

Всю рыбу и тюленьи жиры предприятия и артели также должны были сдавать подчиненным Бабкину структурам.

В результате палатки на астраханских рынках, где горожане могли купить рыбу, были закрыты, а торговцы разогнаны. Прямым следствием приказа стало уменьшение выловов, так как селяне теперь ограничивались добычей и засолкой рыбы только для своих семейных нужд.

Из центрального Совнархоза пришло требование отправить всю заготовленную рыбу в Москву. В условиях дефицита хлеба и других продуктов такое решение обрекало Астрахань на голод[936].

Этого показалось мало, и в конце 1918 года Бабкин предложил провести «немедленную национализацию мелкого индивидуального ловецкого хозяйства, предполагая взять орудия лова у ловцов на учет по справедливой оценке, платить им определенное месячное жалованье и заставить работать, или же просто объединить их в трудовые ловецкие коммуны, с тем чтобы они ловили рыбу сообща и получали деньги, не считаясь, кто сколько поймал, – поровну»[937].

Губисполком и другие советские структуры, где пока что преобладали астраханцы, наотрез отказались поддержать это предложение.

Комиссар Крупнов открыто оппонировал, предупреждая о последствиях: «я должен, смотря правде в глаза, сказать, что в предстоящую весеннюю путину провести национализацию мелких хозяйств в жизнь, без резкого падения продуктивности ловецкого труда и громадного недолова, почти невозможно, потому что большинство ловцов – средние и мелкие собственники и настроены кулацки, а меньшинство несознательные и не организованы»[938].

Не сумев продавить астраханцев на губисполкоме, Бабкин пошел другим путем, через партийную дисциплину. Он встретился с секретарем губкома РКП(б) Колесниковой, прибывшей недавно в Астрахань из Баку, и заручился ее поддержкой. 1-я губернская партийная конференция потребовала немедленной национализации всей рыбной промышленности. В конце декабря 1918 года губком РКП(б), минуя местное правительство, учредил краевое предприятие по рыбной промышленности и даже избрал Президиум Областьрыбы[939].

Бабкин приобрел такое влияние, что приветствовал III краевой съезд Советов от имени Совнаркома.

До конца года было национализировано 300 рыбных промыслов и 159 паровых и моторных судов. Мелких хозяев решили не трогать. ВСНХ, то есть центральный хозяйственный орган, поддержал члена коллегии Главрыбы Батова, который доложил о несвоевременности принудительного объединения ловцов в коммуны.

В целом, разумеется, политика абсолютной централизации добивала и так находившееся в глубоком кризисе хозяйство.

Снабжение: нарастание кризиса

Летом 1918 года предпринимательская инициатива астраханцев обеспечивала имеющую деньги часть населения практически всеми товарами. «На Никольской улице и набережной Волги торговая жизнь кипит ключом, – отмечали журналисты. – От самого собора и до Волги по Никольской улице почти нет промежутков, которые не были бы заставлены каким-нибудь товаром. На набережной Волги настроена масса маленьких деревянных киосков, которые в совокупности могли бы составить, пожалуй, самый настоящий “Мюр и Мерилиз”. Здесь Вы можете найти все, что Вы пожелаете»[940]. Но осенью 1918 года перестал поступать хлеб из Царевского уезда. Административно уезд относился к Астраханской губернии, а территориально примыкал к Царицыну, примыкая к нему с востока. Вполне естественно, что после приближения фронта к этому стратегически важнейшему району уезд был переподчинен властям Царицына в вопросах мобилизации и снабжения войск. Астраханцы тоже не отставали. В результате реквизиции в уезде проводили власти сразу двух территорий. Хлебную житницу края постиг кризис. Для нужд армии были мобилизованы все лошади. Не хватало рабочих рук, чтобы заготовить сено для коров. Урожай зерновых выдался плохой. Возникла угроза посевной 1919 года и голода.

«Более зажиточные слои уже давно обобраны, – сообщали местные коммунистические корреспонденты, – сейчас приходится давить среднее и беднейшее крестьянство»[941].

Царевские власти не хотели подчиняться Астрахани. Еще в июне 4-й уездный съезд Советов потребовал от губисполкома немедленно отозвать всех хлебных агентов и передать реквизированные товары и средства в местный исполком[942].

После того как Царев был переподчинен Царицыну, положение для астраханцев резко осложнилось. «Я послал телеграмму своим уполномоченным в Царевском уезде, – рассказывал начальник губернского отдела продовольствия Чернов, – чтобы они задерживали тех, кто без разрешения закупает хлеб в Царевском уезде. На это я получил ответную телеграмму от командующего Царевской армией, что те, кто будут мешать закупкам хлеба, будут расстреляны»[943].

При этом хлеб по свободным ценам был в достатке. Перекупщики состязались друг с другом, исключая заготовки советских агентов с их твердыми расценками. «Цены на хлеб постоянно увеличиваются, несмотря на то что привоз хлеба не останавливается», – сообщали астраханские закупщики из станции Кайсацкой[944].

Отделение северных уездов решительно подорвало снабжение Астрахани хлебом. Собственного урожая не могло хватить. При потребности губернии в 5 млн пудов зерновых сборы в Черноярском уезде ожидались в 287 тыс. пудов, а в Енотаевском – в 303 тысячи[945].

Расчет был на приобретение зерна в Ставрополье. Однако наступление Добровольческой армии белых ставило эти поставки под угрозу.

Обострились проблемы с местным производством корнеплодов, овощей и фруктов. Крестьян не устраивали твердые цены, и картофель оставался в земле. Никто не убирал и виноград – при рыночной цене в 8–10 рублей за килограмм власти были готовы покупать его лишь по два рубля, то есть в пять раз дешевле[946].

Комиссар продовольствия Чернов обнародовал решение, преисполненное бессмысленности и отчаяния. Под угрозой ареста он потребовал от торговцев фруктами и овощами выйти на рынки[947].

С осени в профсоюзах и фабзавкомах в еженедельном режиме обсуждается продовольственная проблема. Ряд комитетов требовали перейти к свободным закупкам. Данную позицию разделял Федор Трофимов[948]. Ему возражали большевик Трусов и левый эсер Шичков. Последний спрашивал рабочих, есть ли у них для свободных закупок товар, который нужен селам?

«Я задам вопрос тем, кто говорил о власти и о выборных началах, – продолжал Шичков, – какая власть Вам нужна? Они мне ответят, что они анархисты и никакой власти им не нужно»[949]. Падение Баку добавило проблем с топливом. Если за первые восемь месяцев 1917 года в Астрахань прибыло 2,85 млн тонн нефтепродуктов, то за такой же период 1918 года – всего 1,16 млн тонн. Особенно резко – в семь раз – упал объем мазута, нефти и керосина, предназначавшихся собственно для Астраханского края: с 200 тысяч тонн до 30 000. Спасали солидные запасы в нефтехранилищах, но их активно использовали военные и отбирали снабженцы, прибывавшие из Центра[950]. Попытка разрабатывать каменный уголь на Мангышлаке оказалась неудачна: уголь был низкого качества[951].

Власть шла по пути централизации в распределении ресурсов. Осенью 1918 года по предложению Трусова был создан рабочий кооператив «Интернационал», который должен был закупать по твердым ценам продовольствие и распределять его через сеть магазинов[952].

Впрочем, рабочим кооперативом «Интернационал» был только по названию. Фактически это было государственное учреждение, работавшее крайне неэффективно. Чтобы сдать продукцию в кооператив, селянам требовалось стоять в многочасовой очереди, продукция портилась, и объемы поставок быстро упали. Причем кооператив монополизировал даже торговлю фруктами и овощами, то есть свободная торговля обычной летней продукцией пресекалась[953].

Было мало и магазинов, поэтому к ним вырастали полукилометровые очереди. Люди были возмущены. Профсоюзы потребовали от губисполкома открыть частные лавки, тем самым отменив продовольственную монополию[954].

Снижение объемов вылова рыбы и перебои с поставкой товаров из Центральной России разорили селян.

На III краевом съезде Советов в декабре 1918 года докладчик от Астраханского уезда Рябов рассказывал о полной катастрофе в этом рыболовецком крае: «мануфактуры получено всего по 1 аршину на душу, получено также несколько ящиков махорки. После всего итого неудивительно, что настроение населения ужасное. Ведь были даже случаи голодной смерти; детская смертность приняла громадные размеры»[955].

Отметим, что Астраханский уезд в основном был расположен в дельте, богатой рыбой, и голода здесь не знали с момента заселения этих мест русскими колонистами.

Попытки закупить хлеб в других губерниях не имели успеха. Из Енотаевского уезда на Ставропольщину был отправлен растянувшийся до горизонта караван в 1000 подвод, запряженных верблюдами. Но экспедиция провалилась. Удалось доставить всего 10 тысяч пудов хлеба, что хватило уезду только на 10 дней.

Этого набора неприятностей енотаевцам оказалось недостаточно. Из Астрахани прибыл отряд красноармейцев, чтобы изъять в пользу города четверть закупленного на Ставрополье хлеба[956].

«Население разуто и раздето, – констатировал руководитель Енотаевского уезда, – вместо чая пьет введенный для здоровья суррогат из вишневых и других листьев и не имеет куска железа для ремонта и починки повозок и сельскохозяйственных изделий».

В северных уездах уже полыхала война.

Поэтому черноярские власти, например, провели полную мобилизацию мужчин в возрасте от 18 до 40 лет, что усилило экономический кризис.

Продовольственные трудности и тяжесть новой войны обостряли социальные противоречия.

Некоторые проблемы возникали в отношениях между населением и красноармейцами. Ближе к Астрахани эти конфликты быстро снимались. Виновных бойцов РККА увольняли из армии, а в особых случаях отдавали под арест.

Но по мере отдаления от краевого центра порядок исчезал. Военные отбирали хлеб не только у населения, но и у продовольственных органов, срывая поставки в Астрахань. В январе 1919 года, например, они изъяли 19 вагонов с мукой, а заодно вагон с посудой[957].

В середине декабря были принята система классового распределения продуктов.

К 1-й, лучшей категории были отнесены лица физического труда, беременные и кормящие женщины, женщины с двумя и более иждивенцами, военные и милиционеры, безработные, дети до 12 лет, а также инвалиды и пациенты больниц.

2-я категория включила в себя служащих, подростков и учащихся, женщин в семьях из трех человек.

К 3-й категории относились предприниматели, торговцы, юристы, вольнопрактикующие врачи и иные лица свободных профессий. Их насчитали немного – всего две тысячи человек[958].

Классовый паек предполагалось ввести с 1 января 1919 года.

По отдельной группе проходили пекари. Им разрешалось брать по три фунта (1,5 кг) хлеба в день. Руководство резонно полагало, что в противном случае пекари будут брать хлеб без всяких правил[959].

Отделение северных уездов

Военная обстановка резко усиливает роль Царицына – провинциального города Саратовской губернии. К нему, чтобы перехватить волжскую артерию, рвутся донские и кубанские белоказаки. Царицын превращается в серьезную крепость, куда для политического контроля и общего руководства приезжает видный член ЦК Иосиф Сталин. Ни с каким Саратовым он ничего согласовывать не собирается.

Уже в начале сентября военный Совет Северо-Кавказского военного округа принимает решение о выделении хлебородных окрестностей Николаевска в отдельный уезд с подчинением Царицыну[960].

24 сентября в Москве утверждено постановление о создании Царицынской губернии. К ней присоединяют Царевский и Николаевский уезды. Подобное распоряжение по чисто географическим причинам вполне отвечает интересам местных жителей.

В октябре представитель Николаевского уезда сообщил членам губисполкома, что его население хочет отделиться от Астраханской губернии, и уездный съезд принял такое решение[961].

22 ноября в Цареве уездный съезд Советов единогласно проголосовал за присоединение к Царицынской губернии.

Для Астрахани подобный поворот подобен катастрофе. До сих пор город снабжался хлебом за счет северных уездов. Начинается переписка с Центром. 15 февраля коллегия НКВД постановляет передать под управление Царицына еще и Черноярский уезд, а также часть Донской области.

Астраханцы отчаянно бомбардируют телеграммами Москву, и на 28 февраля 1919 года Центр назначает совещание представителей Саратова, Царицына и Астрахани под председательством наркома внутренних дел Петровского.

Забегая вперед, отметим, что астраханцы на это совещание не прибыли. 25 февраля 1919 года в городе была введена военная диктатура Сергея Кирова, которому было не до границ губернии. В результате к Царицыну была присоединена еще и Владимировка (совр. Ахтубинск). Баскунчак, правда, передавать не стали. Возник производственный разрыв между соледобычей и транспортировкой.

Пользуясь падением Царицына, занятого в июле 1919 года войсками Врангеля, губисполком попробовал провозгласить свою власть над утраченными уездами. Однако реальным контролем над ними обладали военные, а местные власти платить двойные сборы не собирались.

На протяжении 1919 года местные власти во Владимировке, Эльтоне, Кайсацкой и Житкуре просят передать их в управление Астраханского края. Все эти пункты располагаются вдоль железной дороги, и им проще поддерживать связь поездами с Астраханью, чем через пустыню верблюдами с Царицыным[962].

Астрахань активно ссылается на эти просьбы в переписке с Центром. В ноябре 1919 года IV краевой съезд Советов принимает обращение к Ленину с просьбой вернуть северные уезды под управление края.

Владимировку и Капяр вернуть удалось. Черный Яр был передан в Астраханский округ только в 1924 году. Но в общем и целом борьба за северные уезды закончилась для астраханцев неудачей и стала причиной последующей ликвидации самостоятельного региона, восстановленного в статусе области лишь в 1944 году.

Красноярский уезд

Красноярскому уезду предстояло стать первым в крае, где развернулись боевые действия. Впрочем, 1918 год выдался относительно спокойным.

Власть в уезде была откровенно слаба и мало во что могла вмешиваться. Местное население отказывалось от мобилизации в Красную армию. Комбеды тоже не пользовались популярностью. Первая организация РКП(б) возникла лишь в мае 1918 года, и к концу 1918 года ячейки РКП(б) существовали всего в четырех селах. В рядах партии числилось только сто человек, что по меркам того времени было откровенно мало. Вдобавок местный военком Шустов относился к ним свысока, и партийцы даже жаловались на необоснованные аресты. Для противостояния комиссару большевики создали объединенный Военный Совет, объединившись с местными левыми эсерами и профсоюзами[963].

Красочное описание работы наиболее сильной парторганизации РКП(б), расположенной в уездном центре, приводится в газете «Астраханская беднота»: «Помещение я нашел открытым. Брошюры, книги, газеты разложены на столе, на окнах и на полу. Можно свободно войти, забрать все это или, лучше того, сжечь. На стенах имеются надписи – “Не грызть семечки, не плевать, соблюдать законность” и т. п. Секретари меняются чуть ли не каждые два-три дня. Очередные партсобрания бывают раз в неделю. На собрании, где я присутствовал, стоят шум, порядка не было»[964].

Куда большее внимание, чем партийным собраниям, местное руководство, включая военных и чекистов, уделяло сеансам в кинотеатре.

Между тем положение дел в уезде становилось опасным. Далеко не все антисоветски настроенные казаки ушли на запад на соединение с Красновым и Деникиным. Многие отправились на восток, в Гурьев. Ведущую роль среди них играли братья Сережниковы. Николай Сережников был начштаба Астраханского казачьего войска, а его брат Григорий – сотником. Оба они участвовали в организации январского выступления, оба были арестованы, и оба бежали в Гурьев во время августовского мятежа гарнизона.

Вскоре там же оказались ранее амнистированные участники январских событий Диомид Соколов, Михаил Иванов, Петр Недопекин, Федор Пономарев, Василий Шкафин, Иван Востриков и другие. Все они давали честное слово не сражаться против советской власти, которое нарушили без всякого сомнения.

Гурьев контролировал полковник Толстов – тот самый, что вместе с оренбуржцами неудачно ввязался в городские бои в Астрахани в январе. Он выдвинул в дельту Волги отряд гурьевских казаков. В августе 150 гурьевцев с несколькими пулеметами и орудием через село Кордуан предприняли попытку совершения налета на Красный Яр, но были разбиты просоветски настроенными астраханцами и отступили.

После этого казаки вернулись в Гурьев, оставив восточнее дельты небольшую завесу. Казачьи разъезды числом в 9–10 человек время от времени заезжали в Сафоновку и Телячье, но предпочитали базироваться в степи.

В сентябре-октябре из числа белоказаков была сформирована Астраханская полусотня поручика Воробьева. К середине декабря часть разрослась до двух сотен, из которых был образован Астраханский пеший казачий дивизион 1-й сводной Урало-Астраханской казачьей бригады. Командовал дивизионом Николай Сережников. Поставки оружия, амуниции и довольствия финансировались гурьевскими рыбопромышленниками.

Впрочем, реальная численность соединения была скромнее, чем заявлялось. К 12 января 1919 года оно насчитывало всего 14 офицеров и 75 казаков, а также взвод казаков, прикрепленных к партизанскому отряду Хлуднева[965].

В свою очередь, симпатизирующие Советам жители приморских сел создавали отряды самообороны. В Ганюшкино в такой отряд записалось 24 бойца, и еще 28 стояли в очереди за оружием[966].

Комитеты бедноты

В июне 1918 года Ленин и Свердлов подписали Декрет о создании в селах комитетов бедноты. Комбеды создавались из местных и даже пришлых жителей, не имевших наемных работников, и обладали исключительными полномочиями проводить конфискации продовольствия и распределять товары.

В Астраханском крае комбеды начали формироваться к концу лета. Их создание сопровождалось прямым насилием над волей большинства местного населения.

Избранные селянами местные Советы не устраивали большевиков. Зачастую граждане отдавали предпочтение бывшим начальникам и просто состоятельным людям, полагая их более готовыми к управленческой работе.

В Кислово Царевского уезда изначально сельсовет был избран на сходе, который провели… 90 солдат. При этом население села насчитывало 2000 человек, а волости – 4500. Солдатский сельсовет приступил к реквизициям, принудил зажиточных селян к общественным работам и провел передел земли, включая уже вспаханную. В ответ селяне создали «Союз хлеборобов», который спустя три месяца борьбы добился перевыборов сельсовета. Новый состав был сформирован преимущественно из кулаков[967].

В Черном Яру, например, в Совет были избраны два бывших пристава, помощник пристава и один урядник. В казачьем Соленом Займище местный Совет возглавил бывший старшина, а его заместителем стал бывший староста. Во Владимировке в Совет были избраны преимущественно кулаки, хранившие дома принесенное с фронта или купленное оружие. Нельзя сказать, что эти люди радикально поменяли взгляды. Они вовсю использовали старые печати с орлом и короною, а в селе Садовое, например, здание сельсовета украшал портрет великого князя Николая Николаевича[968]. В Началово во главе сельсовета стал бывший полицейский[969].

Осенью, когда войска Краснова проникли к Царицыну, такие «советские лидеры» открыто перешли на сторону белых. В Плодовитом председатель Совета Гуляев и секретарь Осняков приветствовали появление белоказаков и ушли вместе с ними при отступлении[970].

Крестьяне обрели полную свободу, и попытки новой власти ограничить ее, например, налогами или сдачей хлеба по твердой цене вызывали откровенное неприятие. «Во многих местах отношение к советской власти враждебное», – отмечалось в докладной записке в Москву в июле 1918 года[971].

В хлебородном Царевском уезде было не лучше: «среди населения большинство составляют зажиточные крестьяне, не признающие Советов. Почти во всем уезде население не подчиняется приказам Советов, мобилизации не признает, хлеба много – но взять его трудно»[972].

При попытке изъятия лошадей для нужд Красной армии вспыхнули волнения. Во Владимировке был избит военком Савичев, спасенный от дальнейшей расправы только прибытием отряда красноармейцев.

В Николаевском уезде присланные из Астрахани продотряды также столкнулись с сопротивлением. В июне им удалось взять 50 000 пудов спрятанного хлеба, но «цены набивали некоторые местные Советы, состоящие из буржуазных элементов. Эти Советы были разогнаны красноармейцами, и на их месте были созданы новые трудовые Советы»[973].

В июле в Енотаевске произошел военный переворот, осуществленный военным комиссаром Москаленко. Недовольный составом ряда местных Советов, инициативный комиссар решил их разогнать и ввести военное положение. Председатель уездного исполкома отменил это решение. Москаленко арестовал его[974], после чего разогнал IV уездный съезд Советов, и часть его делегатов тоже арестовал[975].

Вслед за этим в августе-сентябре в Енотаевском уезде было принудительно ликвидировано значительное число волостных и сельских советов ввиду «преобладания в них кулаков». 25 сентября прошел внеочередной Енотаевский уездный съезд Советов. Он закрепил проведенный переворот, но социальная цена решения оказалась непомерно высока.

Попытка создания комитета бедноты, например, в богатом садоводческом селе Сасыколи[976] со всеми вытекающими из нее последствиями в виде конфискаций и реквизиций была воспринята крайне отрицательно. После того как комбед обложил жителей контрибуцией в 423 000 руб.[977], сельчане напали на местных коммунистов и председателя Харабалинской секции тов. Полякова. Последнего избивали палками по голове, держа за руки, и только благодаря огромной физической силе Полякову удалось вырваться из рук разъяренных линчевателей. Такое же выступление произошло в находящемся в 35 км южнее селе Харабали.

В оба села был выдвинут Енотаевский партизанский конный отряд военкома Москаленко. Богатые крестьяне, организовавшие выступления, бежали в степь. Подавлению выступлений способствовал продвигавшийся по железной дороге в Астрахань «Ленинский полк», сформированный в основном из балтийских матросов.

1 сентября во время перевыборов исполкома Совета села Пироговки Енотаевского уезда были убиты упомянутый выше Москаленко и заместитель председателя Астраханского губисполкома Фомин. Перевыборы происходили конфликтно, и двое советских работников были застрелены прямо в зале заседания. Фомин погиб сразу, а Москаленко успел пробежать за убийцей 40 метров, пока не упал замертво. Преступник скрылся на лошади, подведенной его братом, а вот брату не повезло – его растерзали на месте[978].

Вскоре в уезде была введена диктатура партийных ячеек РКП(б) и набранных из случайных людей комбедов. Селитренное, Сасыколи, Болхуны были объявлены на особом положении, и власть здесь принадлежала теперь военным комиссарам[979].

Во всех без исключения селах населению было запрещено даже собираться. Было принято решение «безусловно запретить под угрозой предания виновных революционному суду созыв в волостях в селах общих собраний (сходок) как нарушающих осуществление диктатуры трудового (беднейшего) крестьянства». В декабре 1918 года никем не избранные комбеды были преобразованы в Советы[980]!

Пользуясь данной им властью, комбеды принялись активно «реквизировать» имущество более успешных соседей, обрекая тех на голод. Так, Камызякский комитет бедноты постановил обратиться в Совнарком с требованием «как можно скорее национализировать все имеющееся у каждого ловца рыболовное имущество: лодки, сети и прочие приспособления, после чего… крестьяне могли бы объединиться в интересах ловецких дел и создать свой профсоюз»[981]!

Усилия комбедов приобрели такой опасный размах, что 23 октября краевое правительство напрямую запретило им проводить подобные реквизиции как минимум в отношении ловцов[982].

Запрет не выполнялся, да и астраханские власти отступали под давлением иногородних назначенцев, настаивавших на ускоренной национализации.

В Башмаковке комбед ввел в свою пользу 20 %-ный налог с аренды земли и запретил без своего согласия вывозить картофель в Астрахань.

В Яндыках комбед реквизировал у местных торговцев весь товар («которого оказалось очень ничтожное количество и неважного качества») и, за исключением арбяных колес и мазута, переданных кредитному товариществу, распродал таковой бедному населению по недорогим ценам. Аналогичным образом была перераспределена скотина[983].

В Селитренном без всякой оплаты было реквизировано десять коней у девяти семейств, которые, впрочем, не разорились, поскольку сохранили по 10–15 лошадей каждая, но потребовали компенсации. Компенсации им не дали, а вместо того у некоего гражданина Батаева для нужд военкома реквизировали дом[984].

В Бирючьей балке (Николаевский уезд) была собрана контрибуция, вызвавшее разбирательство на уровне краевого руководства. Возмущенные селяне жаловались: «сажают отца, берут 3000 руб., сажают сына, берут еще 2000 руб.»[985].

В Вышке местная дружина из 12 человек, не рискнув иметь дело с односельчанами, отправилась грабить калмыков. Под лозунгом «Бери все смелей!» она изымала баранов, муку и утварь у жителей соседних улусов. В результате дружинники были арестованы милицией[986].

В Сергиевке жители жаловались на то, что члены комбеда «все, что попало под руку, свалили в одну кучу и отобрали», «обзывались матерными словами и грозили посадить в подвал», «во время обыска хотели застрелить за четверть брусничного чая, который я не давала». Изымали швейные машинки, шерстяные юбки, брюки, сапоги. Председатель комбеда Иван Руднев приходил на обыски вместе с женой, после чего некоторые реквизированные вещи оказывались в ее гардеробе. В результате в село приехали следователи, которые пресекли все это безобразие[987].

Безусловно, местами комбеды изымали серьезные запасы хлеба у перекупщиков, поставляя товар в город, но эти результаты, очевидно, перечеркивались ростом антисоветских настроений и разрушением обычного товарообмена между селом и городом.

Не случайно комбеды более активно создавались в северных хлебородных уездах и буксовали на юге. К 1 декабря доля охваченных комбедами волостей составляла в Царевском уезде 83 %, в Черноярском – 70 %, в Енотаевском – 38 %, в Астраханском – 10 %, и в Красноярском, где был создан всего один комбед, – 6 %.[988]

На юге же реквизиции просто разрушали торговые связи. В Федоровке, например, было реквизировано скромное имущество трех торговцев на общую сумму чуть более тысячи рублей – гвозди, медикаменты, краска, гири и т. п. Комбед не присвоил его, а честно передал в магазин и аптеку, но частный завоз товаров в село на этом прекратился[989].

Полновластными хозяевами, стоящими выше любых избранных Советов и комбедов, считали себя комиссары.

Председатель губисполкома Липатов писал, что в большинстве случаев военкомы восстанавливали против себя крестьян, требуя квартир, прислугу и бесплатного продовольствия. Был случай, когда военный комиссар взял с собой в купе поезда теленка и сено. А красноармейца, который просился в вагон, этот комиссар сбросил с подножки.

Были и полуанекдотичные случаи. В Енотаевский уезд выехала инспектор внутреннего отдела, молодая девушка, которая поругалась с местным советским лидером и хотела его застрелить. Ее арестовали, и Липатов с определенным трудом ее вызволил[990].

Прибывший в Никольское из Астрахани в качестве инспектора Козлов разогнал местную парторганизацию, а знакомый нам Дайковский, оказавшись в Черном Яру, окружил себя молоденькими девушками, которым выдал партийные билеты и стал заменять ими местных партийцев[991].

Со злоупотреблениями пытались бороться. В Кайсацкой степи, например, за систематическое пьянство, очевидно, мешавшее в работе, был снят с должности военком Буланов[992].

Но партия большевиков захлестывалась массовым притоком не подготовленных к управлению людей. Обвинять в этом большевиков, конечно, нелепо, потому что не они ограничивали предыдущие столетия доступа обычных людей к образованию и культуре. Они, как и эсеры годом ранее, оказались перед фактом желания множества людей примкнуть к правящей партии в условиях дефицита собственных кадров.

В селе Троицком в партию вступило 70 человек[993]. В селе Молчановке Николаевского уезда в партию записалось 75 человек, и местный комитет планировал довести это число до двухсот[994]. В Пришибе (Царевский уезд) в партию вступили 500 человек[995]!

Мероприятия по созданию первичных организаций в селах напрямую оплачивались из бюджета[996].

В Теплинке Красноярского уезда один из жителей записался в компартию только для того, чтобы отобрать дом у тещи, перешедший к нему по разводу с женой. В соседней Сафоновке в комячейку «записались такие члены, которые записались исключительно по соображениям, что партия даст им власть отбирать коров и пр.». Обе ячейки были расформированы и созданы заново[997].

С осени 1918 года вступление в компартию стало означать не только административные преимущества, но и реальную возможность призыва на фронт. Так, в Икряном в армию была мобилизована половина из 60 местных коммунистов[998].

Некоторые ячейки представляли собой просто вооруженные отряды. Например, в Петропавловке[999] в парторганизации состояло 20–30 коммунистов, которые были хорошо вооружены и организованы. В Цареве организации РКП(б) не существовало вплоть до середины августа. Сформировать ее удалось только из отряда красноармейцев, который буквально на следующий день покинул город и отправился охранять переправы через Волгу[1000].

Неожиданных сложностей добавило переименование правящей партии.

Население глубинки связывало свои неприятности с неизвестно откуда появившейся компартией, которая сменила пользовавшихся симпатией… большевиков. В хрониках содержится удивительная запись, ярко иллюстрирующая глубину общественной мысли того времени: «У крестьян сложилось такое убеждение, что раньше, когда в начале революции у власти были большевики, было все хорошо. Теперь же, когда коммунисты, стало хуже. И поэтому в деревне родился лозунг: бей коммунистов – да здравствуют большевики!»[1001]

Образование

Константин Бакрадзе вел упорную борьбу за народную школу. Он вел ее против неграмотности, военных нужд и интриг бакинской партии. После распада Партии левых эсеров Бакразде не стал заниматься созданием на ее руинах Партии революционных коммунистов, а потом стал беспартийным.

Бакрадзе переживал за образование и перессорился на этой почве с большинством остальных советских ведомств. Он выселил всемогущие профсоюзы из дома Печенкина, забрав его под комиссариат и публичную библиотеку. Он пытался изъять у комиссариата соцобеспечения дом Шелехова. Он вступил в конфликт с горсоветом по поводу дома Губина. Он требовал от губисполкома бюджета и зданий для детских садиков, школ, училищ и студенческих аудиторий[1002].

Суровая жизнь вносила коррективы. Из шести открытых Бакрадзе детских садиков осталось только три. Остальные были реквизированы военным ведомством. Уже в августе прекратила работать народная консерватория[1003]. Правда, вместо нее на Почтовой улице открылось Музыкальное училище[1004]. По установке из Центра были проведены выборы учителей. Смысл выборов состоял в исключении из образовательного процесса преподавателей, настроенных к советской власти отрицательно. В результате были забаллотированы 83 человека только в Астрахани: восемь преподавателей Мариинской гимназии, шесть – гимназии Безерман (включая саму Безерман) и т. д.[1005]

Удавалось поддержать работу нескольких народных гимназий, технических и бухгалтерских курсов, но главным предметом гордости и заботы Наркомпроса стал Астраханский университет. Он был открыт 15 сентября в бывшем особняке нефтепромышленников Меркульевых[1006]. Играл «Гуадеамус». Бакрадзе произнес вступительную речь. Профессор Усов дополнил его, указав, что жизнь на Землю могла быть занесена метеоритами, и «не дело ли Человека Будущего построить правильные отношения с соседними светилами, вероятно, тоже населенными, пусть и не людьми?».

В Университет можно было поступить с 16 лет. Были открыты три подготовительные группы, в которых изучали русский язык, литературу, математику, географию, ботанику, зоологию и другие предметы, хорошо знакомые сегодня учащимся старших классов средней школы.

В Университете имелось три факультета, сгруппированных несколько непривычным для сегодняшнего восприятия образом:

– социально-экономический (политэкономия, статистика, теория права, римское право, русская и французская история);

– историко-филологический (психология и логика, теория права, история Средних веков, история Франции XVIII века, русская история XIX века, русская литература и др.);

– естественно-исторический (математика, физика, химия, кристаллография, минералогия, ботаника, зоология)[1007]. Первым ректором Университета стал профессор Сергей Усов. Сергей Андреевич был специалистом в области зоологии, преподавал в МГУ и привнес весь свой талант для организации в Астрахани высшей школы.

Одним из самых замечательных людей, чье имя оказалось связано с историей Университета, стал коренной астраханец профессор Николай Пальмов. Николай Николаевич родился в 1872 году в семье священника, закончил Астраханскую духовную семинарию, а затем поступил в Киевскую духовную академию. Оставшись жить в замечательном городе на Днепре, он стал преподавателем Киевской Духовной академии, увлекся археологией и древней историей. После наступления в Киеве хаоса в 1918 году Пальмов вернулся в Астрахань и с большим увлечением погрузился в работу созданного Бакрадзе Университета. Он читал курс по древней истории Астраханского края, включая хазарский и ордынский периоды, и осуществил экспедицию на Шареный бугор, исследовав остатки татарской Астрахани.

Университету не хватало помещений. Лекции читались в кинотеатре «Модерн», клубе моряков в доме Степанова на Кремлевской ул. и даже в Думском зале. Профессор Усов вел занятия по зоологии, профессор Станкевич – по высшей математике и физике, а профессор Скринников – по минералогии. Еще семь преподавателей открывали для студентов миры химии, биологии, анатомии и немецкого языка[1008].

За работу Университета его создатели подвергались критике. Им вменялось в вину то, что среди студентов практически нет рабочих и крестьян. Но в таком положении не было вины ни Бакрадзе, ни крестьян, ни рабочих. Университетское образование требует хорошей школьной подготовки, а ее в Астрахани дети из семей простых работников при царе получить не могли. У них не было для этого ни денег, ни связей.

Но Бакрадзе был мечтателем. Он не хотел ограничиваться Университетом. Он хотел создать Сельскохозяйственный институт и политехнический техникум. В каждом уезде намечалось открыть ремесленное училище. Заработали бухгалтерские курсы. Учительские курсы посещали 400 человек. Пединститут готовил преподавателей физики, биологии, химии, географии, литературы, математики, русского языка и истории[1009].

6 августа в здании комиссариата образования прошло учредительное собрание Союза изобретателей. Для него в Москве начала закупаться специальная техническая литература. Озвученные рацпредложения носили утилитарный характер – технологии консервирования воблы, конструкции печей для безотходного сжигания камыша и т. п.[1010]

Из столицы выписали шесть высококвалифицированных лекторов.

Фронт работы был огромен. Из-за малого числа школ в Астрахани учащимся приходилось заниматься в три смены[1011].

В селах люди сами строили школы, прося у власти только стройматериалы. Таким хозспособом, например, летом 1918 года была построена школа в Камызяке[1012].

Здравоохранение

Новая власть старалась максимально поддержать здравоохранение. В июле были утверждены новые тарифные ставки. Зарплата врачей в среднем составила 800 руб., то есть соответствовала окладам губернских комиссаров. Но за особые условия труда полагались существенные надбавки. Например, старший судоходный врач или заведующий лабораторией Киргизской степи получали по 1500 руб.[1013]

Наряду с краевым правительством финансирование медпомощи осуществляли профсоюзы на принципах медицинского страхования. На Форпосте, например, в больничную кассу отчислялось 10 % от зарплаты рабочих[1014].

Однако не хватало кадров. Более того, из 200 астраханских докторов для нужд Красной армии был мобилизован 121[1015].

Большие проблемы были на местах. В Нижнем Баскунчаке, где соледобытчики работали в адских условиях с покрытыми язвами ногами, больница фактически закрылась. Окна были выбиты, лекарств не имелось, и единственный врач был бессилен что-либо сделать. Между тем число рабочих в Баскунчаке в это время достигало 15 000 человек[1016]. Условия жизни были крайне скученными, и осенью вспыхнула эпидемия холеры, которая унесла жизни 71 человека.

Холера проявила себя и в Астрахани. К середине июля заболели 105 человек, после чего эпидемия пошла на спад и концу августа окончательно затихла[1017]. Следующая волна заболеваний пришла поздней осенью. К 12 ноября было зарегистрировано 16 случаев брюшного и 8 случаев сыпного тифа[1018].

В казахских урочищах близ ст. Кайсацкая опять проявила себя пульсирующая в этих краях уже второе десятилетие чума. В 1917 году она унесла жизни сорока человек[1019], а в начале 1918 года еще стольких же. О происходящем на отдаленных кочевьях не мог знать никто[1020]. Осенью 1918 года чума посетила Ханскую Ставку, убив еще 24 человека[1021].

Астрахань не обошла эпидемия испанского гриппа, забравшего в мире свыше 20 миллионов жизней. К середине октября в уездах заболели 2042 человека, однако число смертельных случаев оказалось небольшим – погибли всего 17 человек, из них 15 – в северном Царевском уезде[1022].

Вернувшийся на должность комиссара здравоохранения Павел Гузиков старался развить сеть медицинской помощи. К декабрю были открыты четыре амбулатории. В Знаменской церкви, к радости прихода, заработал зубоврачебный кабинет[1023]. В здании Коммерческого училища развернулся госпиталь для красноармейцев на 360 коек. Невзирая на страшную тесноту, «везде наблюдались поразительная чистота, тщательный уход, хорошая и вкусная пища»[1024]. Свыше 30 тысяч рублей удалось выделить на ремонт дома прокаженных, находившегося в жутком состоянии[1025].

Для рабочих и красноармейцев, получивших увечья и лишенных домашнего ухода, был открыт Дом инвалида на 300 мест. В Доме были созданы портняжная, сапожная и чулочная мастерские.

Впрочем, Гузиков работал начальником краевого здравоохранения недолго. В декабре на III съезде Советов «бакинцы» постарались избавиться от астраханских кадров на ответственных постах. Отдел здравоохранения возглавил Мовсум Исрафильбеков, выпускник медицинского факультета Киевского университета, работавший ранее ординатором в Баку и отвечавший в Бакинском Совете за медико-санитарную помощь[1026]. Гузиков ушел на должность главврача больницы на Паробичевом бугре.

Культурная жизнь

Михаил Непряхин занимался не только организацией поставки в Астрахань продовольствия. Он писал стихи, был увлечен скульптурой и живописью. По его инициативе при профсоюзах был создан отдел культуры и просвещения, и более того – художественная студия, где люди осваивали искусство рисовать и ваять. Для студии было изъято помещение в доме Лбова у Сапожниковского моста.

Именно такой человек был нужен Павлу Догадину – талантливому предпринимателю, который вложил все свои сбережения в коллекцию картин и произведений искусства. В коллекции были работы Куинджи, Кустодиева, Рериха, Левитана, Шишкина, Маковского и других мастеров. Имелся в архиве мецената и сборник писем и личных автографов Толстого, Чехова, Достоевского, Тургенева, Лескова, Чайковского. Общая стоимость коллекции оценивалась в 50 000 рублей золотом[1027].

Времена были сложные, и Догадин опасался, что его коллекция может стать целью бандитского налета. Поэтому он решил передать ее Советскому государству.

Михаил Непряхин вспоминал[1028]: «Павел Михайлович изложил мне суть своего предложения… Показал мне свою коллекцию, развешенную на стенах его сравнительно небольшой квартиры. И я с искренней радостью убедился в процессе общения с Догадиным, что это человек, который и по внешности, и по мягким манерам, и по его духовным интересам и высокой культуре совсем не похож на купца. На меня произвела большое впечатление скромность этого человека. Никаких признаков какой-либо купеческой хитрости. Простота и человечность. Тонкий эстетический вкус. Никакого предубеждения, никаких признаков озлобления против революции.

После моей встречи с Догадиным я поделился впечатлениями с товарищами А. А. Перовым и другими большевиками-интеллигентами, знавшими Догадина. Они подтвердили, что мое впечатление отражает подлинную природу этого хорошего культурного человека.

Дар Павла Михайловича был принят с особой признательностью. Был создан комитет картинной галереи. На первом же заседании он принял постановление: “Присвоить галерее название Догадинской в честь ее основателя П. М. Догадина”». Догадин по праву получил должность заведующего галереей. Что интересно, свое предложение о передаче коллекции он направил не в губисполком и тем более не в партию, а в профсоюзы.

Картинная галерея открылась в воскресенье 15 декабря 1918 года в 10 часов утра.

«Известия Совета депутатов» писали: «Астраханский пролетариат можно поздравить с ценным приобретением. Ни один провинциальный город России из поволжских не имеет такой ценной галереи, обладателем какой является Астрахань. Ни в Нижнем, ни в Казани, ни в Саратове нет ничего подобного… Итак, пролетариат первый войдет в Догадинскую галерею и оценит услугу Павла Михайловича. Товарищи рабочие, красноармейцы, матросы и крестьяне, посещайте Догадинскую галерею и организуйте ее охрану».

В остальном город жил обычной жизнью. Работали кинотеатры. В парке «Аркадия» играл духовой оркестр. Гастролировали силачи и лилипуты. Театр-варьете был наполнен зрителями. Публика посолиднее предпочитала Зимний театр, где давали «Онегина» и «Тоску», а на татарском языке еще и Шиллера. Строители и бондари открыли любительские театры[1029].

III съезд Советов

21 декабря в Зимнем театре (каменное здание Астраханского Драматического театра, 1889 года постройки) открылся III краевой съезд Советов. Состав делегатов съезда очень сильно отличался от предыдущих. Число делегатов было ниже, всего 220 человек. Из них 217 принадлежали к компартии, двое были беспартийными, а единственным представителем других левых сил стал Митенев, возглавивший местное отделение революционных коммунистов.

На съезде доминировали иногородние. Приветственные слова произносили Колесникова, Бош, Сакс и Бабкин – присланные из Центра партийные, военные и хозяйственные руководители. Из астраханцев такой чести удостоились только профсоюзник Трусов и упомянутый народник Митенев. Но места в президиуме никому из них не досталось.

Президиум в резких формах раскритиковал всю предыдущую астраханскую жизнь. II съезд был назван «кулацким», а избранное им краевое правительство – бездействовавшим.

Наиболее острые дискуссии возникли в отношении ведомств, которые возглавляли народники и авторитетные местные большевики.

Все еще сохранявший пост комиссара земледелия Митенев сосредоточился в докладе на социализации сельского хозяйства и создании коммун. Колесникова подвергла его критике, но не потому, что она за месяц глубоко прониклась аграрными проблемами неизвестного для нее региона, – а потому, что Митенев не был членом РКП(б). Колесникова отметила, что всю работу на местах по созданию коммун вели большевики, на что Митенев резонно возразил, что странно было бы коммунистической партии не участвовать в этом деле.

Начальник местной милиции Хумарьян – тот самый печатник с великолепной подпольной биографией – выдерживал шквальные обвинения в плохой работе его ведомства. Он выдержал. У него была предыстория, которая позволяла ему не склоняться под такими ветрами. Но обвинения в части произвольных изъятий имущества он признал: «Несколько недель тому назад реквизиция носила ужасно неорганизованный характер: реквизировали с мандатами и без мандатов, у бедного или богатого все было безразлично»[1030].

Абсолютно низкоплотной критике был подвергнут отдел просвещения, возглавляемый Бакрадзе. Ему вменялось в вину то, что должно было быть предметом гордости, – сохранение отметок в школах (да, да, несведущие в образовании люди требовали отмены оценок как рудимента проклятого царизма!), привлечение в университет старых профессорских кадров и даже сохранение частных библиотек. Особенно усердствовала Колесникова.

«Миллионы народных денег, – вещала она на III краевом съезде Советов, – тратились на постройку школьных зданий, но в мертвые стены не вдыхалось живого творящего духа, не приводились идеи, легшие в основу новой социалистической педагогики. Ничего не сделано в области подготовки учителей для новой школы. В деле просвещения взрослого населения также ничего не сделано; библиотеки в деревне, в селах, курсы для взрослых, все эти проекты остались только на бумаге. Созданный в Астрахани народный университет не отвечает своему назначению, так как по признанию самого зав. отдела народного образования он не посещается рабочими»[1031].

Отдельное внимание было уделено рыбной отрасли. Под давлением Центра съезд принял решение национализировать все рыболовецкие предприятия, введя госуправление даже в артелях. Мелкие хозяйства, впрочем, решили не трогать, ограничившись введением торговой монополии и твердых закупочных цен. В этих целях было создано Главное управление по рыболовству (Главрыба) в составе девяти человек, включая, впрочем, представителей профсоюзов, кооперативов, ловцов и бондарей.

Съезд установил, что кооперативы должны перейти под контроль коммунистических ячеек.

III съезд принял мобилизационное решение и для горожан: «Вся промышленность и хозяйство приспосабливаются для нужд обороны и работ главным образом на фронт. Все население, без различия пола и классового положения, берется на учет и разбивается на 4 категории: 1. В первую категорию входят все годные для фронта в возрасте от 18 до 30 лет; за исключением специалистов, они переводятся на казарменное положение и обучаются военному делу в спешном порядке. 2. Во вторую категорию входят все лица старого возраста и специалисты, необходимые в производстве и сельском хозяйстве. 3. В третью категорию входят женщины и подростки для шитья белья для армии, полушубков, заготовки перевязочных средств и ухода за ранеными красноармейцами. 4. В четвертую категорию входят вся буржуазия и неблагонадежные (кому нельзя доверить винтовку); из них организуются рабочие отряды для окопных и других работ»[1032].

Резкой критике был подвергнут «почти ничего не сделавший» отдел земледелия, возглавляемый революционным коммунистом Митеневым. Вообще, ревкоммунисты были подвергнуты грубому унижению как «перекрасившиеся левые эсеры» и «фразеры». Объективно доля правды в этом была, так как весьма протяженная речь представителя ПРК Хаваева ничего, кроме громких лозунгов, в себе не содержала[1033]. Но вопрос был не в речи оратора от ПРК, а в подчеркнутом желании бакинцев избавиться от даже легкого налета многопартийности. Накануне по предложению Колесниковой было принято решение блокировать избрание в губисполком представителей иных партий[1034].

Старые астраханские ленинцы тоже были вытеснены из управления краем. Никто из них не получил слова на съезде и, может быть, даже не стремился к тому, чтобы не вступать в бесполезные конфликты с назначенным начальством. Чугунов, Липатов и Крупнов оказались избраны в состав губисполкома, однако все остальные фамилии членов руководящего органа края были для астраханцев совершенно новыми.

Отдел здравоохранения возглавил ординатор из Баку Мовсум Исрафильбеков, земельный отдел – бакинец Гамид Султанов, отдел образования – бакинец Нариман Нариманов, отдел юстиции – Агаси Вартаньян, отдел соцзащиты – электротехник Петр Кириллов, вскоре смененный бакинцем Виктором Нанейшвили[1035].

Таким образом, за короткие два месяца команда бакинских и московских гостей полностью заменила руководство губисполкома, горсовета и большевистской организации.

Теперь у бакинцев и центровиков оставался единственный неподконтрольный институт – астраханские профсоюзы.

XI Красная армия

Последующие события в Астраханском крае неразрывно связаны с судьбой XI Красной армии, сражавшейся в это время с войсками Деникина на Ставропольщине.

Армия была сформирована осенью 1918 года и стала самым многочисленным армейским соединением в РККА. Достаточно отметить, что в сентябре ее численность достигала 150 тыс. чел., в то время как во всей РККА служило около 450 000.

При этом управление армией было самым хаотичным. По состоянию на конец ноября она состояла из 290 отдельных полков, сотен и отрядов. Все это приводило к многочисленным конфликтам и потере управляемости. Обычным делом стал отказ командиров частей исполнять полученные сверху приказы и проведение ими самостоятельных несогласованных операций.

Соседом слева была малочисленная – в составе единственной 33-й дивизии – XII армия, сражавшаяся в Дагестане. Соседом справа – X армия, прикрывавшая Царицын.

Снабжение шло из Астрахани через Ногайские степи, что было с трудом возможно летом, но совершенно исключалось зимой.

Ситуация усугублялась отсутствием надлежащей организации командования. Кавказское направление было подчинено Южному фронту, штаб которого располагался в удаленном за 1000 км городе Козлове. Телеграфной связи при этом не существовало.

В результате Троцкий вначале создает Каспийско-Кавказский отдел Южного фронта, который в ноябре 1918 года выделяется в самостоятельный Каспийско-Кавказский фронт. В него входят XI и XII армии, а также Каспийская флотилия.

Командующим фронтом был назначен бывший полковник царской армии Свечников, председателем Реввоенсовета – известный профсоюзный лидер Шляпников, а командующим флотилией – прапорщик Сакс. Саму XI армию возглавил 28-летний эсер-максималист Михаил Левандовский, служивший штабс-капитаном во время мировой войны и проявивший себя талантливым командиром во время боев за Северный Кавказ с деникинцами.

Эти меры, впрочем, оказались запоздавшими. В январе советские войска, сражавшиеся на Кавказе, косил тиф, и в условиях отсутствия медикаментов, продовольствия и боеприпасов фронт рухнул.

Глава 4. Год третий. 1919

Астраханский край. Начало 1919 года

Проблемы нарастали. Если в Москве и Петрограде численность населения уменьшалась, то в Астраханском крае она только росла. По оценкам руководителей региона, в январе 1919 года здесь проживало полтора миллиона человек против миллиона до начала войны[1036]! Население самой Астрахани, составлявшее в 1913 году всего 150 000 человек, теперь оценивалось в 220 тыс. человек[1037].

Это означало продовольственный кризис.

Хлеб производился только на севере губернии, но его было недостаточно. Производство составляло 7 млн пудов, а потребление – 12 млн пудов. На деле баланс был хуже, поскольку северные уезды теперь снабжали только Царицын и армию.

Ища средства, губисполком ввел 15 февраля чрезвычайный налог с состоятельной части общества. Сумма налога составила 150 млн руб., из которых 40 млн руб. предстояло собрать в Астрахани, а остальное в уездах. С городом было проще: счета в банках давно были арестованы, и снять деньги владельцы могли только в рамках строгого лимита. Губисполком ввел прогрессивную шкалу: со вкладов до 6000 руб. налог составлял 15 %, увеличиваясь в отношении вкладов, превышающих 100 000 руб., до 50 %. У владыки Митрофана таким образом было изъято 25 000 руб., что дает представление о его благосостоянии.

Кроме вкладов в банках, комиссия, сформированная из числа налоговиков, профсоюзников, сотрудников водно-ловецкого отдела и других ведомств, определяла фиксированные выплаты. Скажем, для дьякона сумма составляла 300 руб., иерея – 500 руб., протоиерея – 700 руб., а епископа Митрофана – 10 000. Облагались налогом и предприниматели. Скажем, рыбопромышленнику Гречухину предстояло выплатить 70 000 руб.[1038]

Такой подход не мог не приводить к ошибкам, а особенно в селах, и к злоупотреблениям.

В Камызяке налоговая комиссия во главе с Саксоновым использовала аресты и избиения. «Саксонов схватил меня за бороду и, угрожая вилкой около глаз, кричал, чтобы я отдал 20 000 рублей, – рассказывал ловец Семен Иглин. – Я не отдал, так как у меня их не было, он взял плетку и начал меня бить». После избиения Иглина посадили на 28 дней. Такая же история произошла с бахчеводом Петром Овчинниковым[1039].

Налоговая группа Саксонова была перебита восставшим населением, после чего из Астрахани прислали проверку.

Однако проблемы были не только в Камызяке. Военный комендант города Чугунов с возмущением отмечал: «происходит бессовестное и наглое злоупотребление служебным положением лиц, пользующихся казенными лошадьми не для служебного, а для личного обихода. Можно часто видеть лиц, катающихся с женщинами или разъезжающих по личным делам»[1040].

Мнение Чугунова разделял председатель губисполкома Липатов: «в большинстве сел, например Петропавловке, понятие о коммунистах самое недоброжелательное, слово “коммунист” – это значит группировка всех зол и преступлений»[1041].

В начале февраля 1919 года состоялось конференция профсоюзов. Ее вел Трусов. Обсуждались вопросы соцстрахования, с радостью было отмечено, что в город прибыло 50 вагонов с мануфактурой и 16 вагонов с сахаром и что ожидается еще 70 вагонов с хлебом.

Но разговор был не радостным. Он был тяжелым. Попытки снабдить товарами население сталкивались с нуждами армии. В Черном Яру военные отобрали у гражданских ведомств теплые вещи и даже посуду. В Астрахани в рабочие кварталы (Селены, например), целыми сутками не завозили хлеб вообще[1042]. Продуктовые карточки разворовывались.

Руководство края пыталось обвинить в сложностях несознательное население. Трусов отвечал: в основе сложностей лежат проблемы с кадрами, которых привлекла к работе коммунистическая партия.

12 февраля прошло еще одно профсоюзное собрание, в котором участвовали более тысячи человек. Председательствовал все тот же Трусов, но уже совместно с Унгером. Обсуждался только один вопрос – продовольственный. На собрании настоял ряд отраслевых профсоюзов, потребовавших повышения норм выдачи хлеба. Представитель продкомитета рассказывал: в Красном Куте скопилось двести вагонов с хлебом, но не хватает паровозов. Поэтому пассажирское сообщение отменено, и весь подвижной состав будет перевозить только хлеб, семенной материал и военные грузы. Сам докладчик планировал выехать в Самару, чтобы искать дополнительные паровозы. Кроме того, Аристов объявил сбор добровольцев для вооруженной экспедиции в Ставрополье за хлебом, предложив желающим присоединиться.

Энтузиазма предложение Аристова не вызвало. Собравшиеся, захлопав пытавшуюся читать им мораль Колесникову, потребовали увеличить норму выдачи хлеба и ввести свободу торговли мукой, картофелем, мясом и другими продуктами. «В продовольственных лавках нет ничего, кроме тухлой рыбы, – говорили они, – если еще месяцем-другим ранее можно было обойтись без хлеба, поскольку имелись другие продукты, то теперь не осталось ничего».

Демократичный Трусов ставил на голосование все поступающие предложения. При этом он объяснял, что повышение норм нереалистично, поскольку запасов в городе просто нет, и единственное, что можно сделать, – уровнять выдачу, уменьшив ее для оборонных предприятий.

К двум часам ночи созрел компромисс: ввести единую норму для рабочих и совслужащих – фунт хлеба в день, повысить норму выдачи для детей с полуфунта до 3/4 фунта и оставить норму для буржуазии в 1/2 фунта[1043].

21 февраля уставший от внутрипрофсоюзных споров Павел Унгер подал в отставку. К руководству Союза Союза вернулся Александр Трусов. Его заместителем стал металлист Федор Трофимов, ответственным по культурно-массовой работе избрали Михаила Непряхина, секретарем – Рабиновича. Кроме этой четверки, в Президиум – но уже на рядовой основе – избрали Унгера и Баграмова[1044].

Январский солдатский мятеж

В январе 1919 года в Астрахани вспыхнул солдатский мятеж, обойденный молчанием и в газете «Коммунист» и в официальной истории местной организации КПСС.

Архивные записи об этих событиях содержатся в докладной председателя Реввоенсовета XI армии Александра Шляпникова на имя Владимира Ленина.

Еще с декабря 1918 года, – пишет Шляпников, – в городе идут разговоры о восстании. В их основе лежит «недовольство местной властью с ее порядками, особенно продовольственной и административной разрухой, беспорядочными арестами, производимыми не только ЧК, но и различными сельскими и волостными ком. ячейками, комитетами бедноты, отдельными комиссарами и т. д.»[1045].

Грасис, Колесникова и Бош, проводившие активную политику ломки «астраханской мелкобуржуазной среды» путем активного использования ЧК и комбедов, полного отстранения уважаемых в народе местных лидеров, быстро добивались сдвигов в общественных настроениях в антисоветскую сторону.

Особо недовольны были солдаты 45-го и 180-го полков, мобилизованные из незнакомых с крепостничеством астраханских сел. У них были причины: «не подготовлены помещения, нет обмундирования, солдаты, как скот, в том, в чем пришли, валяются на полу, в грязи».

Из 1-го Астраханского караульного батальона проверяющие сообщали, что «дисциплина отсутствует, помещения тесные, многим красноармейцам не на чем спать, не хватает белья и обуви, много венерических, не осмотренных врачами больных. Для нужд батальона всего три лошади, в то время как для командира тоже три коня, которых он держит при своей квартире»[1046].

О состоянии дел в армии убедительно свидетельствует отчет полевого контролера Синикова, проводившего ревизию в Калмыцком полку: «красноармейцы (калмыки) не имеют совершенно нательного белья и по два-три месяца ходят в своих лохмотьях, что и завелось несметное число паразитов, в баню ни разу не ходили, и тела покрылись толстой чешуей грязи, по-русски говорит очень незначительная часть, сапог нет совершенно, находятся почти что босыми в каких-то чунях наподобие лаптей, и те все оборванные». Не было котлов для варки еды, кипятильников чая, печей. Особенно в жутких условиях находились лошади: голодные, запаршивленные, в страшной тесноте, без всякого ухода: «ввиду недоедания и плохого ухода ежедневно погибает около десятка лошадей, оставшиеся едва влачат свое жалкое существование…»[1047]

Такая же картина наблюдалась в Красноярском полку. В относительном порядке были только Мусульманский и Железный полки, а также полк интернационалистов. Впрочем, с обмундированием и там были проблемы.

В саду Богемия и на ипподроме[1048], где стоял Калмыцкий полк, пало до 1000 лошадей, чьи трупы никто никуда не вывозил. За каждой павшей лошадью стояли лишенное тягловой силы крестьянское хозяйство и падение сбора хлеба.

Логики в такой ускоренной мобилизации не было. Фронт находился в пятистах километрах за заснеженными необжитыми степями, и прямой угрозы городу извне не существовало. Зато угроза сформировалась изнутри. Гарнизон Астрахани разросся до 20 000 человек, которые были вооружены, голодны и недовольны проводимой политикой.

«Люди, стоящие во главе дела, – писал контролер Сиников, – как видно, мало заботятся о пользах и нуждах вверенных им частей и учреждений, а числятся лишь на бумаге для получения жалованья и расхищения народного достояния». В частях начинают идти разговоры о выступлении. Проходят даже встречи между солдатами из разных подразделений. Командного состава на них нет – только рядовые и прапорщики.

С тем чтобы продемонстрировать силу, 22 января Шляпников проводит военный парад.

Буквально на следующую ночь вспыхивает мятеж. Пятьсот солдат из 180-го полка выдвигаются к крепости. Часть из них рассредоточивается в сгоревших домах на Московской ул., а около половины, смяв часовых, входят в Кремль и дают на радостях несколько выстрелов.

Разумеется, никакой особой конспирацией это выступление не отличалось. Расположенный в Кремле коммунистический Железный полк был быстро поднят по тревоге, рассеяв и разоружив мятежников. Тех, кто бежал за пределы крепости, частью тоже переловили, а остальные вернулись в казармы.

Всего было арестовано 247 человек, из которых 217 через пару дней освободили. Ни одного представителя комсостава среди них не было.

И здесь мы читаем очень важное замечание Шляпникова: «Никаких прямых или косвенных указаний на то, что те или иные группы интеллигенции или офицерства принимали участие в подготовке мятежа, нет. Эта вспышка служит явным показателем существующего поворота в офицерстве и интеллигентских кругах»[1049].

Зато отравился секретарь партячейки Железного полка, чья причастность к выступлению была установлена.

В далекой Москве затаивший злобу Карл Грасис незамедлил воспользоваться волнениями в Астрахани для дискредитации своих врагов, изгнавших его с должности начальника Особого отдела Каскавфронта. В письме в адрес нового председателя Реввоенсовета фронта Константина Мехоношина он обвинил в подготовке выступления лично Мину Аристова, указав, что о возможном восстании знал и руководитель местной юстиции Сергей Генералов. Карл Грасис сообщал, что заговорщики поддерживали связи с белым Гурьевым и с Антантой.

«Нам известно, как живут наши советские астраханские деятели (кутежи, шансонье, артистки и т. д.), – писал Грасис командованию фронта, – и возникает вопрос: откуда берутся средства? Нельзя такое бесшабашное разгильдяйство объяснять только хищением советских сумм. Тут есть более законный источник доходов: деньги союзников. Есть агентурные данные. Определенно известно от самих белогвардейцев, что происходит вербовка солдат в отряде Аристова»[1050].

Более того, Грасис напросился на прием к председателю ВЦИК Якову Свердлову и попросил того «произвести основательную чистку в Астрахани»[1051].

Январские события явно продемонстрировали отсутствие в Астрахани какой-либо реальной контрреволюционной организации и вместе с тем ярко выраженное волнение в среде самих работников и красноармейцев.

Война, голод и тиф

Три всадника Апокалипсиса пришли на астраханскую землю.

11-я армия отступала через безжизненные ногайские пустыни и калмыцкие степи. Эти пространства крайне неприветливы. Здесь до самого горизонта нет ни деревьев, ни кустарников. Зимой холодно, так как Волга и Каспий ввиду своей отдаленности нисколько не смягчают климат. Нет питьевой воды, а редкие колодцы скудны и заполнены соленой жидкостью. Здесь никто не живет. Это мертвая земля.

По мертвой земле шли голодные люди, каждый второй из которых был болен. По армии бродил тиф. Тысячи больных тифом людей ночевали под зимним небом в продуваемой ледяным ветром степи. Каждое утро десятки и сотни из них уже не поднимались. Те, кто избежал тифа, были в лучшем случае простужены, а очень часто получили воспаление легких.

Но люди не сдавались. Они шли в Астрахань, мечтая о тепле, еде и отдыхе.

26 февраля 1919 года жители Николаевки, небольшого села в 18 км восточнее Астрахани, были поражены открывшейся перед ними картиной. Обходя мелководный ильмень, в село входила колонна Красной армии. Обмороженные, перевязанные, смертельно измотанные люди просили дать им кров и пищу. Селяне постарались помочь. Но Николаевка была маленьким селом из полутора сотен дворов. А только в первый день пришли полторы тысячи человек. Большинству из них пришлось ночевать прямо на улице, тем более что больных тифом пускать к себе в дом люди остерегались. Единственный сельский фельдшер, привлекая местных учительниц в качестве санитарок, пытался оказать красноармейцам помощь, но у него не было ни перевязочных средств, ни лекарств. На следующий день пришла другая колонна, и она была не меньше. И так шел день за днем, достигая потока до трех тысяч человек в день[1052].

Ксения Новикова, служившая в армейском штабе, описывала: «В Яндыки приехали на шести подводах, а вернее, пришли пешком от Михайловки, лошадей притащили. Вид здесь замечательный, куда ни пойди, увидишь горы павших лошадей, волов, верблюдов, которые подыхают только от голода. Людей тоже масса умирает. Вчера у нас утром на крыльце красноармеец скончался. Наверное, в бреду шел раздетый, босой и упал. Я пыталась найти себе угол где-нибудь с хозяевами, но нет ни одного дома, где не было бы больных. Теперь мы устроились шесть человек в одном доме, в котором, конечно, нет удобств. Холодно, потому что топить нечем. Поломали сараи, забор, крыши и т. д.»[1053].

Астрахань не могла жить прежней относительно размеренной жизнью. Красноармейцев нужно было размещать, больных и раненых лечить, и, конечно же, всех вновь прибывших следовало обеспечить питанием.

27 января было объявлено о неблагополучной ситуации по тифу. Началась мобилизация специалистов, имеющих медицинское образование и медицинскую практику.

На Эллинге врачебный пункт был развернут в больницу на 250 мест. Еще 350 коек для тифозных больных было открыто в Александровской больнице, которая теперь стала специализированной: людей, имеющих иные заболевания, оттуда перевели в старую больницу на Паробичевом бугре.

Под лазареты были отведены дом Шелехова на Кутуме, Епархиальное училище на Больших Исадах, Коммерческая школа, Армянская семинария, Духовное училище на Почтовой ул., Вейнеровская пл. и т. д.[1054] Больными были заполнены театры, школы, клубы, столовые и бондарные мастерские[1055]. Но тифозных были тысячи. Мест в больницах не хватало.

Началось уплотнение больниц, вызвавшее протесты. Пациенты и сотрудники 2-го лазарета писали: «между койками нет ни на йоту расстояния, по два больных лежат на одной общей койке, насекомые свободно переходят от одного больного к другому. Новые уплотнения палат заключаются в том, чтобы снять столики, стоящие через две соединенные койки, на месте последних поставить новые койки, так что получится одна общая койка, по ширине занимающая все помещение»[1056]. Часть солдат и командиров Красной армии пришлось расквартировывать по домам. Проблем добавил топливный кризис. Из Баку перестала поступать нефть, и топить круглосуточно бани, чтобы люди могли быть в чистоте, оказалось невозможно. Было прекращено движение пассажирских трамваев, закрыты кинотеатры, приостановлен отпуск бензина и мазута всем не занятым на оборонных заказах металлообрабатывающим предприятиям. Город погрузился во тьму: уличное освещение тоже отключили[1057]. Норма расходов электроэнергии в жилом секторе была ограничена 1,5 кВт-ч в месяц (!) на комнату[1058].

По требованию врачей, опасавшихся непредсказуемого расширения числа больных тифом, прекратили работать школы, клубы и Университет[1059].

Это не помогало. Эпидемия быстро стала охватывать город.

Вдобавок абсолютно не было запасов мыла. Совнархоз из имеющихся у него 800 тонн жиров, заготовленных для Центра, половину решил в Центр не направлять и использовать для производства моющих средств. Но этих объемов было недостаточно, и из 11 мыловаренных заводов остался работать только один[1060]. Из семи городских бань теперь работали только две[1061]. Перед ними с ночи выстраивались очереди. На семью выдавали в месяц – независимо от ее состава – всего 110 граммов моющих средств скверного качества. В городе появилась чесотка. В селах она просто бушевала. Цена за полкило мыла достигла 45 рублей[1062].

По некоторым оценкам, тиф охватил 60 % солдат 11-й армии и до 30 % горожан[1063].

Смертность составляла 9 %, что было ниже, чем в предыдущие годы, однако высокое число заболевших влекло за собой небывало масштабную жатву смерти[1064]. Если исходить из обнародованного числа заболеваний, количество погибших за считанный месяц астраханцев надо принять за три тысячи человек. Среди умерших оказалось и 22 врача и фельдшера, бесстрашно выполнявших данную ими клятву Гиппократа: Вероев, Елизаров, Лукин, Вайсберг, Попова, Городницкая и другие[1065]. Погиб от тифа основатель Народной картинной галереи Павел Догадин.

Парализация управления, вызванная разрушением астраханских органов власти «бакинской партией», привела к тому, что организацией снабжения губернии продовольствием толком перестали заниматься. Декабрьские наряды на хлеб были отоварены Центром только на 15 %, январские – на 80 %, а на февраль наряды вообще не были утверждены[1066].

Военная диктатура Мехоношина-Кирова

Еще месяцем ранее, навстречу отступающим частям, в Астрахань прибыл 32-летний Сергей Киров. Киров, уроженец маленького северного городка Уржум, имел большой опыт подпольной работы, начавшейся еще в 1904 году. Он долго колебался между ленинцами и меньшевиками, но после Октябрьского переворота безоговорочно поддержал победителей. Он был хорошим журналистом и талантливым оратором. На Кавказе Киров виртуозно сумел поднять ввысь влияние большевиков, вначале сформировав союз с казаками, а затем разменяв его на союз с ингушами и чеченцами. Но этот опыт политической интриги не годился для демократичной Астрахани, склонной к поиску настоящих компромиссов.

Киров сопровождал эшелон со снаряжением из Москвы на Северный Кавказ. Среди прочего предполагалось перебросить в армию 10 легковых машин и 15 мотоциклов, однако в точке отправки забыли слить из радиаторов воду, и она разорвала их при замерзании. Одна из машин, с 5 млн руб. для армии, и вовсе провалилась под лед. Вызвали водолазов. Машину поднять не удалось, но деньги спасли. Кирову пришлось сушить купюры, разложив банкноты в отдельном помещении и выставив к нему особо надежную охрану[1067].

У Кирова был особый мандат как представителя РВС Кавказско-Каспийского фронта. В начале февраля Киров выехал из Астрахани в 11-ю армию, но в этом уже не было смысла. Армия покинула Кавказ и шла на Нижнюю Волгу.

В далекой Москве Владимир Ленин и Лев Троцкий принимают решение сменить руководство Кавкаспфронта и поручить работу председателя РВС 29-летнему Константину Мехоношину. Мехоношин участвовал в каспийской экспедиции Академии наук и считался знатоком местности. Константин Алексеевич имел опыт организации защиты революционного Петрограда, формирования Красной армии на Восточном фронте и успешной обороны Царицына. В Царицыне он вступил в конфликт с Иосифом Сталиным и добился отстранения того из действующей армии.

Сам Мехоношин был связан задачей борьбы с Деникиным, опиравшимся на донское и кубанское казачество. Ему был нужен координатор работы в Астраханском крае. Прибытие Кирова в Астрахань оказалось как нельзя кстати. Сергей Миронович бывал в Астрахани много раз в 1918 году, доставляя на Кавказ оружие, и рассматривался как человек, сведущий в местной политике.

Поручение осесть в Астрахани для организации работы Кирову дал Сталин[1068].

Командарм XI армии, член партии большевиков с 1902 года и участник трех революций, Юрий Бутягин так характеризовал этот выбор: «Тов. Киров как оратор пользуется в массах известной популярностью, но за ним нет почти никакого стажа практической партийной и советской работы, которую он или не может вести, или осторожно уклоняется от нее, ограничиваясь главным образом выступлениями на зав[одах] или широких собраниях. До [19]18 г. он состоял в рядах меньшевиков. В 1918 г. обнаруживал неуверенность в победе советской власти, долго колебался и лавировал. Официально в партию вступил только в 1919 году»[1069].

Таким образом, руководство обрело исполнителя, который мог выступать перед астраханцами и в силу отсутствия собственной большевистской биографии исключал для себя возможность оспаривания решений начальства.

Секретарь губкома РКП(б) бакинка Колесникова, впрочем, рассказывает совершенно фантастическую историю про то, как утром 25 февраля к ней пришел симпатичный незнакомец и предложил ввести в крае диктатуру под его началом. И на следующий день конференция большевиков поддержала это предложение.

В действительности вопрос о введении в крае военной диктатуры и создании Реввоенсовета поднял Мехоношин, и неделей ранее.

К этому решению Мехоношина подстрекал изгнанный из Астрахани в результате конфликта с местной организацией РКП(б) экс-председатель Особого отдела Каскавфронта Карл Грасис.

«Определенно известно, – писал Грасис, – что в Астрахани готовится опять выступление. Я предлагаю… распустить местную партийную организацию и, общее, вести себя (военной власти)[1070] как с завоеванным городом»[1071]. Мехоношина не надо было упрашивать. В вопросе пресечения астраханского вольномыслия все представители центральной власти придерживались одинаковой позиции. Председатель РВС Каскавфронта пригласил к себе председателя губкома Надежду Колесникову, поставив вопрос о введении военной диктатуры.

18 февраля Астраханский губком РКП(б) поддержал Мехоношина, постановив фактически приостановить полномочия Советов и губисполкома, причем советские органы даже не стали ни о чем спрашивать.

Председателем Временного Военно-революционного комитета края (ВРК) по предложению Мехоношина стал Сергей Киров, от 11-й армии в РВС был включен командарм Юрий Бутягин, от партии большевиков – Надежда Колесникова, от Союза Союзов – Федор Трофимов, от горисполкома – прибывший недавно в город латыш Юлий Ферда (заодно он сменил на должности начальника отдела театра и искусств астраханца Дайковского), а от губисполкома – Иван Семенов.

Решение было объявлено 25 февраля.

26 февраля создание Временного ВРК было формально одобрено городской партконференцией. К этому времени численность организации разрослась до 5452 человек – еще весной в ней было всего триста членов партии[1072].

Доминировали бакинцы и «центровики».

Трусов, впрочем, отчаянно с ними спорил. Он раскритиковал партийный комитет, заявив, что тот прикрывает недобросовестных коммунистов, и прошелся по порядкам в Красной армии. «Если армия оторвалась от рабочих, – заметил Трусов под аплодисменты зала, – то только потому, что комсостав отделился от солдат, и в армии наблюдается белая и черная кость»[1073].

Колесникова вступила с Трусовым спор, а председатель фронтового Реввоенсовета Мехоношин обозвал его «меньшевиком».

Продолжая разгром кадрового ядра местной организации ленинцев, Колесникова предложила переизбрать губернский комитет партии – притом, что предыдущий состав не проработал и трех месяцев. Из «соображений демократии» большинство мест в губкоме было закреплено за представителями уездов. Понятно, что жители Царева или Енотаевска не могли ежедневно работать в краевом центре, то есть губком партии как постоянно действующий орган просто был ликвидирован. Посредством такой комбинации, разрушившей всякое управление РКП(б), астраханская старая гвардия большевиков была отсечена от политических должностей, дававших право влиять на решения. Из пятидесяти делегатов конференции за Трофимова голосовали только 12 человек, а за Трусова – и вовсе трое. Липатов, Унгер, Хумарьян и другие известные люди, год назад устанавливавшие в Астрахани власть Советов, вообще не стали выдвигаться. Скорее всего, они даже не попали в число делегатов[1074].

Таким образом, 25 февраля 1919 года в крае была объявлена военная диктатура. Впервые за всю историю Советской России в целом регионе Советы и созданные ими органы были официально отстранены от власти. Власть теперь осуществлял Временный Военно-революционный комитет (ВРК), утвержденный РВС Каспийско-Кавказского фронта. Председателем ВРК стал Сергей Киров.

Константин Мехоношин сообщил о решении председателю ВЦИК Якову Свердлову, сославшись на то, что все местные органы власти поддержали создание ВРК. В качестве основания он указал на сложное военное положение и «попытки создать какие-то беспартийные рабочие организации, угрожающие забастовкой»[1075].

Хотя ВЦИК и утвердил решение, оно, видимо, вызвало недоумение в Москве, и спустя неделю Мехоношин направил развернутое объяснение уже на имя Ленина, сообщая:

«Политическое положение в Астрахани удручающее: провокационная атмосфера интриг, карьеризма, попустительства и полной непригодности. Ни одна из организаций не пользуется авторитетом. Рабочие массы не только не организованы, но даже наоборот, разорганизованы политикой попустительства»[1076].

Первым приказом ВРК стало резкое сокращение продовольственных пайков.

Население разбивалось на три категории:

– военные и рабочие, которым полагался в день 1 фунт хлеба (то есть примерно 450 г);

– служащие, которым полагалось 1/2 фунта хлеба;

– нетрудовые элементы, для которых порция пайка составляла 1/4 фунта.

Таким образом, вместо ожидавшегося астраханскими рабочими повышения норм выдачи хлеба для их детей до 3/4 фунта нормы были снижены вдвое. Вдвое уменьшились также нормы для работников оборонных предприятий, военных, совслужащих и ремесленников.

Ограничение доступности хлеба отражалось на всем рынке. Остальные товары и даже услуги приравнивались к хлебному эквиваленту. В городе не хватало масла, спичек, колбасы и табака[1077]. Объемы вылова рыбы в предыдущие два года упали на 40 %, а выловленное в значительной степени было отправлено в голодающую Москву и в армию. Из-за сложностей с пропусками ловцы не хотели даже имеющуюся у них рыбу в Астрахань[1078].

Мануфактуры не было. С декабря прекратились поставки галантереи[1079]. Газеты с возмущением описывали, что пара сапог на Селенских Исадах стоит два пуда хлеба, то есть двухмесячную норму[1080]. Евреи жаловались на отсутствие кошерной колбасы[1081]. При этом из-за плохой организации заготовок и недостатка скотобоен только на Калмыцком Базаре, не дождавшись своей участи, пало 1160 коров и 9000 баранов и овец[1082].

Позднее было подсчитано, что за первые четыре месяца 1919 года в среднем на астраханца пришлось всего 220 граммов чая, 50 граммов мыла, две с половиной коробки спичек[1083].

Нормированы были не все продукты питания. В свободной торговле находились молоко, сметана, творог, овощи, картофель, фрукты, а также редкие для Астрахани грибы и мед. При этом для советских служащих работали ценовые скидки. Так, если для населения пуд капусты в кооперативе «Интернационал» стоил 80 руб., то для сотрудников органов власти – на треть дешевле[1084].

Однако кооперативные лавки не справлялись с потоком покупателей. Товара в них не хватало. А цены на свободном рынке взлетели до недоступного десяткам тысяч людей уровня: к весне 1919 года пуд ржаной муки стоит 2000 руб., пуд картофеля – 400 руб., плитка калмыцкого чая – 500 руб., фунт чая – 300 руб., фунт сахара – 200 руб., фунт сливочного масла – 150 руб.[1085] Продуктовая хлебная карточка оставалась для многих семей единственной надеждой.

Резко сократив продуктовые нормы и ожидая всплеска недовольства, Киров поменял руководство местного ЧК. Он сделал это по прямому указанию Мехоношина, который телеграфировал: «Желательно, чтобы тов. Атарбеков поехал для совместной работы»[1086].

Чуть ранее, 30 января, прошла очередная амнистия, затронувшая еще 13 человек[1087]. 27 февраля краевой отдел юстиции, указывая ЧК на его подчиненное место и требуя объяснений в связи с очередными сомнительными задержаниями, писал: «отдел юстиции не есть проситель, а есть высший революционный орган, наблюдающий за правосудием, и для него никаких секретов у следствия не должно быть»[1088].

Теперь эти времена закончились.

«Киров сказал, что хочет предложить кандидатуру товарища, который сможет возглавить губЧК и навести там порядок, – вспоминала Колесникова, – он назвал кандидатуру Атарбекова, с которым работал на Северном Кавказе, охарактеризовав его как стойкого большевика и хорошего организатора»[1089].

На самом деле Геворк Атарбеков, как и сам Киров, присоединился к большевикам совсем недавно. В реестре членов партии, составленном в данный период, в качестве года вступления Геворка в партию указан 1918 год[1090]. Зато Атарбеков успел поработать начальником Особого отдела фронтового Реввоенсовета, проведя казни заложников в Пятигорске[1091].

Теперь Геворк Атарбеков сосредоточил в своих руках колоссальную власть, возглавляя одновременно Особый отдел Каскавфронта и губЧК. Центр не сразу утвердил это решение, и 9 марта Сергей Киров отбил телеграмму лично на имя Владимира Ленина с просьбой ускорить согласование. Это была единственная телеграмма Кирова в адрес главы советского правительства в данный период. О помощи с продовольствием он не спрашивал[1092].

Мартовская трагедия

Политика резких продовольственных ограничений не нашла понимания ни среди обычных астраханцев, ни среди их официальных представителей. Еще недавно на отдельных предприятиях паек составлял до 2 1/2 фунта в день[1093]. Теперь же он оказался резко снижен.

Да, в город пришли 35 тысяч красноармейцев, которых было нужно обеспечить едой. Но население города превышало двести тысяч человек, и возникал вопрос: неужели же ограничения должны оказаться столь крутыми?

Астраханцы предложили не мучить себя и армию, а просто купить хлеб. У кого именно можно было купить хлеб, не уточнялось, но, скорее всего, имелся в виду Саратов или даже территории, занятые белыми.

3 марта собрание кооперативов, которые тогда представляли собой весьма влиятельный политический орган, постановило, что нужно отступить от твердых цен «и в необходимых случаях действовать в соответствии со всей совокупностью местных условий»[1094].

Прокатились собрания на заводах. Работники пароходной компании «Кавказ и Меркурий», завода «Нобель»[1095], «Норен»[1096], «Кама»[1097] и других предприятий провели собрания, в которых приняли участие сотни и тысячи самых квалифицированных рабочих города. Эти предприятия были цитаделью Советов. Именно их рабочие дружины шестью месяцами ранее, в августе 1918 года, подавили стихийный бунт мобилизованных солдат, а еще раньше, в январе 1918 года, разгромили выступление белоказаков и офицеров.

Эти люди считали себя абсолютно вправе выдвигать требования к собственной власти.

Требования свободы торговли хлебом предполагали лояльность к советской власти, и вот почему. 11 декабря 1918 года, а затем и 21 января 1919 года Владимир Ленин подписал декреты с призывом к рабочим проявить самостоятельность в области продовольствия, то есть снабжать себя самих хлебом. На практике это было разрешение на свободу торговли. Оно реализовывалось в центральных губерниях, и астраханские коммунистические газеты это признавали. Они, правда, размещали статьи про богатых москвичей, которые ездят по окружающим столицу губерниям и скупают хлеб, оставляя без него ивановцев, орловцев и нижегородцев.

Да, такие проблемы у нижегородцев имелись. Но никакие москвичи в Астрахань бы не приехали, и все это хорошо понимали. Более того, Красная армия вошла на территорию Украины, что открывало доступ к богатым зерновыми днепровским губерниям. И с точки зрения формальной логики, именно рабочие астраханских предприятий занимали ленинскую точку зрения, в то время как Временный Ревкомитет Кирова выступал против центрального советского правительства.

Что же происходило с хлебом на самом деле, и каковы были способы решения кризиса?

В Астрахани имелось 96 вагонов муки, что при ежедневной потребности в объеме чуть менее 10 вагонов означало запасы на 10 дней без всякого подвоза.

Как заявляли представители властей, в Красном Куте, Саратовская губерния, скопилось много направленных в Астрахань вагонов с зерном. Они не могли прибыть из-за снежных заносов и отсутствия паровозов.

Астраханские большевики, хотя и руководимые уже приезжей командой, стремились снять напряжение путем компромиссов, как это свойственно торговому городу. 2-я губернская конференция РКП(б) отметила, что в регионе нет порядка, и главная причина состоит в слишком большом наплыве «коммунистов наших дней», то есть неподготовленных людей с низкой культурой и большими амбициями. Раскритиковав коммунистов, конференция отметила, что можно допустить легализацию эсеров и меньшевиков, если те будут лояльны к Советам. То есть губернская партийная структура РКП(б) была настроена задействовать для разрешения кризиса интеллектуальный и организационный опыт своих соперников по социалистическому движению.

Это был типично астраханский подход для снятия конфликтов.

Но не так привык мыслить Киров.

Сергей Миронович только что покинул Владикавказ – город-ключ к перевалам Большого Кавказского хребта. Там жили казаки, горцы и русский рабочий класс, привыкшие решать возникающие конфликты силой. Ближайшим сотрудником председателя Реввоенсовета был Геворк Атарбеков, чей жизненный опыт вобрал в себя кровавые эксцессы непримиримой армяно-турецкой вражды.

Приезжие вожди просто не понимали культуры переговоров торгового южного города, где все привыкли со всеми договариваться.

Больше того, они полагали выступление астраханцев неизбежным и просто ждали часа, чтобы его подавить. Уже на первой встрече с Колесниковой, в феврале, Киров «сказал, что есть много данных о том, что в Астрахани готовится белогвардейский мятеж… ему известно, что среди мятежников есть опытные военные специалисты, предотвратить мятеж мы не сумеем, и надо встретить его во всеоружии»[1098]. Такой же точки зрения придерживался и Атарбеков. Несколько позже с трибуны он заявит: «мне рисовали Астрахань (до прибытия) в виде какого-то чудовища контрреволюции»[1099].

5 марта в большом думском зале собирается совещание профсоюзов и фабзавкомов.

Ему стоит уделить особое внимание, так как оно открывает ключ к последующему стремительному ходу событий.

Пришедших обсудить продовольственный вопрос профсоюзных лидеров встретила повестка дня, где первым пунктом значилось международное положение. По этому вопросу с протяженной речью выступил «товарищ Бакинский». Подлинная фамилия у этого человека явно была другая, так что речь идет о псевдониме, предполагающем, что оратор прибыл из Баку и астраханцам был мало знаком. «Бакинский» рассказал про готовящийся в Москве съезд Интернационала и про прибытие туда различных зарубежных делегаций. Особое внимание докладчик уделил делегации из Японии, рассказав, что она не сможет приехать, так как Сибирь занята белогвардейцами.

Ход мыслей «Бакинского» пыталась развить пара ораторов, выступивших после него, но попытку увести разговор в сторону пресек анархист Иван Зазнобин. Зазнобин представлял фабзавком пароходства «Кавказ и Меркурий» – одного из крупнейших предприятий водного транспорта. С первых слов Зазнобин стал рубить правду-матку, заявив, что прежде всего надо профильтровать саму власть, погрязшую – он сослался на сообщения местной же прессы – в пороках и картежных играх.

Иван Зазнобин не преувеличивал. Утром 7 марта образцово-показательно был расстрелян член губисполкома Буданов, обвиненный в вымогательстве, пьянстве и присвоении реквизированных вещей. Расстрелянный возглавлял комиссию по изъятию жилья у состоятельных кругов. Но многие коллеги Буданова по злоупотреблениям избегали ответственности, вовсю пользуясь преимуществами административного положения.

Президиум пытался перебить Зазнобина, однако зал поддержал своего брата по классу, и тот смог договорить речь до конца.

Организаторы конференции не скрывали своего раздражения. «Прибывший недавно из Москвы тов. Багров» произнес речь о «позоре всякой провокации со стороны рабочих», а ответственный за снабжение Астрахани хлебом комиссар продовольствия Неприяхин заявил, что выступающими с мест делегатами должен заинтересоваться военный трибунал.

Дальнейшие попытки вернуть разговор в русло положения дел в Коминтерне успеха не имели. Зал явно собирался обсуждать местную повестку, хотя и не был враждебен центральной, просто хотел быстрее ее пройти. Резолюция о совместной борьбе за лучший мир в союзе с западным пролетариатом была принята единогласно.

После этого конференция с интересом перешла к главному вопросу.

С докладом от Военно-революционного комитета выступал Киров. Он пересказал, собственно, всем известные вещи про прибытие в город 11-й Красной армии, про ее размещение, про дефицит припасов и перебои с поставками из Саратова. Киров призывал к дисциплине, сознательности и воздержанию.

После Кирова слово вновь взял Зазнобин. Он вышел на трибуну, держа в руках некую бумагу. Это была резолюция фабзавкома «Кавказ и Меркурий», поддержанная рядом других предприятий, содержавшая требование увеличить нормы выдачи хлеба и угрозу забастовки.

Поддерживавшая Президиум часть собрания взорвалась криками «Позор!», заглушившими последние слова стойкого анархиста.

На выступления записалось более двадцати ораторов. Мнения разделились примерно поровну. Медведев, Бабкин, Сахаров и ряд других выступающих поддержали хлебную монополию и военную диктатуру. Они много говорили про этику, про то, что власть и так принадлежит рабочим и нелепо против нее выступать. А Скрябин из профсоюза строителей прямолинейно пригвоздил к позору тех, кто выступает за забастовку.

Но половина ораторов высказывала иную точку зрения. Тов. Степанов, явно человек семейный, был возмущен тем, что паек для детей рабочих сокращен до 1/2 фунта, и потребовал увеличить паек до 1 1/4 фунта, то есть пойти хотя бы на некоторые уступки. Его поддержал тов. Волков, заявивший, что норма для детей должна быть увеличена до фунта хлеба в день, и вообще, что существующая система выдачи продуктовых карточек несовершенна. Действительно, карточки выдавались через домовые советы, которые были созданы не везде и не всегда проявляли инициативу. Волков хотел, чтобы карточки выдавали органы власти, хотя, очевидно, те могли просто захлебнуться в потоке посетителей.

А тов. Куракин ответил тов. Скрябину: «Позор не в призывах к забастовке, а в том, что богатый край оказался голодным. Теперь рабочие вышли из терпения и вынесли такую резолюцию, от которой они не отступят». Его поддержали аплодисментами.

Вновь выступил Зазнобин, констатировавший «взаимное непонимание рабочих и власти».

Прения в думском зале шли до двух часов ночи!

Под конец слово взял Киров, который, обрисовав положение, отрезал: высказанные рабочими Астрахани требования в настоящий момент никак не могут быть выполнены.

Принятая большинством голосов резолюция звучала так:

«Считать недопустимым и преступным прекращение работ как средство воздействия на свою же собственную власть в текущий грозный момент схватки с недалеким от Астрахани врагом». Но, кроме громкого окрика, в резолюции были и деловые предложения.

Конференция постановила упорядочить снабжение горожан рыбой, организовать поставку ненормированной продукции (мясо, молоко и т. п.), а также поручить ВРК совместно с профсоюзами заняться организацией поставки хлеба[1100].

Сегодня, наверное, любой толковый чиновник вышел бы из конфликта, созревшего в Астрахани в марте 1919 года. Всего-то-навсего было нужно проехаться по заводам, провести массовые встречи и предложить работникам направить своих представителей в комиссию, которая бы в недельный срок установила: сколько в городе хлеба и других припасов, можно ли поднять нормы выдачи и что вообще нужно делать. Ну, например, командировать в Красный Кут полсотни рабочих-ремонтников с парой пулеметов, чтобы вызволить застрявшие вагоны с зерном. Причем привлекать к работе было нужно самых протестно настроенных людей.

А через неделю провести встречи на тех же заводах, где послушать доклады делегатов от этих предприятий о проделанной работе.

Но 32-летний Киров был далек от таких тактик.

6 марта состоялось собрание горкома РКП(б), в ходе которого был поддержан курс Временного Военно-революционного комитета на твердость.

Контролируемая партией пресса обрушилась на рабочих. 6 марта «Коммунист» отмечал в передовице, что астраханские работники живут в сытости, намекая даже о некоторой избыточности уменьшенного пайка: «Надо сказать, что наши рабочие чересчур привыкли смотреть на продовольственный вопрос с точки зрения своего желудка, настолько узко, что становится прямо стыдно, когда сравниваешь голодных рабочих северных губерний с нашими рабочими, получающими до сих пор фунт с четвертью, надо сказать, довольно сытный паек»[1101].

Далее было написано, что в Астрахани никакого пролетариата вообще нет: «Отсутствие крупных фабрично-заводских производств, отсутствие крупных промышленных предприятий – вот в чем обусловливается отсутствие в Астрахани настоящего пролетариата. Наши рабочие в массе своей чужды пролетарской психологии и мировоззрению и на все смотрят не с точки зрения интересов победы всемирной пролетарской революции, а лишь своей, с точки зрения своей колокольни».

Газета «Пролетарская мысль» тоже не стояла в стороне и разместила публикацию под названием «Провокаторы за работой»[1102].

В духе этих публикаций 9 марта в 16.00 прошел организованный властями в порту митинг.

Словно подстрекая рабочих к выступлению, горисполком назначил на 11 марта заседание о повышении производительности труда, а пресса разместила большие статьи о повышении зарплаты рабочим Москвы.

То есть астраханцам предлагали работать больше, есть меньше, и это на фоне увеличения довольствия в столице и послаблений центральной власти в вопросе о свободных закупках хлеба.

Подобная агитация от лица власти разрушала десятилетия работы, проводимой астраханской группой РСДРП и ее столь блестящими представителями, как Александр Трусов. С 1903 года астраханские социал-демократы в условиях подполья, а после Февральской революции в серьезнейшей конкуренции с эсерами апеллировали к рабочим. Они помогали в создании профсоюзов, проведении забастовок, организации рабочих дружин. Они победили в январе 1918 года более опытных и лучше вооруженных офицеров и белоказаков. И они всегда обращались к чувству общности рабочих, стремились их подбодрить и, конечно же, сформировать чувство гордости за умение отстоять свои права.

Этот опыт солидарных действий и чувство гордости за победы прошлых лет – в марте 1919 года – не исчезли после приезда Кирова. Но теперь приезжие начальники, видевшие Астрахань впервые в жизни, пытались не просто снизить продовольственные нормы. Они пытались отнять у астраханских рабочих чувство внутреннего достоинства, которое часто бывает важнее хлеба.

На заводах продолжаются массовые собрания. Нельзя сказать, что царит единодушие. К примеру, 6 марта общее собрание рабочих Волго-Каспийского канала единогласно постановляет послать делегатов на все предприятия с призывом поддержать требование «вольной продажи и ввоза ненормированных продуктов, права закупать самостоятельно нормированные продукты, отмены и снятия всех заградотрядов, препятствующих свободному ввозу продовольствия».

«Власть не в силах удовлетворить нас, рабочих, в продовольственном отношении», – заявляют лидеры коллектива, поддержанные товарищами.

Такое же решение приняли рабочие-судоремонтники пос. Ново-Александровский, расположенного за Царевом (район совр. Морского завода)[1103].

Но в этот же день массовое собрание работников завода «Кама» столь же единогласно принимает решение от забастовки отказаться[1104]. Представители «Камы» к этому времени успели побывать на заводе «Нобель», где, видимо, настроения похожие. Между коллективами поддерживается контакт, и даже в случае, если настроения работников сдержанные, это явно беспокоит кировский «Ревком», поскольку люди принимают решения самостоятельно и советуясь друг с другом, а не выполняя волю руководства.

7 марта решением Временного Военно-революционного комитета под председательством Кирова в Астрахани вводится чрезвычайное положение. С 21.00 устанавливается комендантский час. «Всем фабрикам, заводам, мастерским, союзам и извозчикам необходимо усилить производительность работы. Оставление работы ни под каким предлогом не допускается», – сообщало официальное распоряжение. 8 марта в ожидании рабочих выступлений начальник городской милиции Кожевников приводит милицию в боевую готовность. После девяти вечера движение по городу запрещено. Исключение составляют только лица с пропусками. Но и такие вызывают подозрение у коменданта города Петра Чугунова. Слишком много разных пропусков и удостоверений было выдано за прошедший год. Поэтому вводится система паролей. Пароли меняются ежесуточно[1105].

Однако собрания продолжаются, и 9 марта конференция рабочих-металлистов избирает лидером своего профсоюза Федора Митинева, лидера местных ревкоммунистов. В нем рабочие, скорее всего, видят посредника в переговорах с властью, очень преувеличивая его влияние как бывшего губернского комиссара земледелия[1106].

В понедельник 10 марта события, наконец, разворачиваются. Сразу отметим, что все ограничивается 6-м районом города. Эта территория охватывает Эллинг, Татар-базар, окрестности церкви кн. Св. Владимира между Золотым затоном и современной улицей Кирова, а далее тянется длинным языком вдоль Волги в направлении реки Царев, включая южные татарские предместья Тияк и Зацаревский аул. Здесь находился ряд судостроительных предприятий, пороховые погреба и две крупные хлебопекарни.

Сразу отметим, что в других кварталах города, а также на Форпосте волнений не было, хотя в события оказалась втянута часть соседнего, 5-го района, охватывавшего Заканалье.

В 10.00 раздаются заводские гудки.

Их подали мастерские и причальные службы компании «Кавказ и Меркурий», и сигнал, скорее всего, подавал лидер местного фабзавкома анархист Зазнобин. Впрочем, это мог делать и его товарищ, тоже анархист Андрей Савельев, которого особисты Кирова характеризовали как «пользующегося среди рабочих популярностью, ярого и умелого пропагандиста против Советской России»[1107].

Объявляет забастовку профсоюз портных – один из самых организованных и боевых астраханских профсоюзов, традиционно поддерживавший большевиков[1108].

Но портных мало, а речники и судоремонтники многочисленны и могут поднять весь город. Поэтому порт оцеплен матросами. У них не было задачи нападения на работников, но они должны были пресечь возможную демонстрацию.

На выручку блокированным транспортникам выдвинулись судостроители. Рабочие завода Норена[1109] и городского перевоза вышли из проходных и направились в направлении крепости и мест расположения 45-го полка, по дороге разоружая милиционеров. Моряки крейсера «3-й Интернационал» Когтев и Казачков лично наблюдали на Таможенном мосту[1110] толпу в тысячу человек, которая шла к пристани общества «Кавказ и Меркурий»[1111]. Сложно судить, был ли у рабочих какой-либо план. Скорее всего, они просто хотели пройти к другим предприятиям, чтобы увлечь за собой остальные коллективы.

Тонкая цепочка моряков пыталась преградить шествию дорогу. Здесь произошел инцидент, который и перевел события в неконтролируемую и кровавую сторону. Моряки стояли, выставив вперед винтовки с примкнутыми штыками. Один из наиболее решительных рабочих пошел вперед и схватился за винтовку, стараясь ее вырвать. Матрос совершил резкое движение и проткнул рабочего штыком. Толпа отреагировала вполне естественным образом. Никто не испугался. Наоборот, возникло ожесточение. Матросу разбили голову камнем и повалили на забор (он остался жив). Ударивший матроса рабочий выхватил винтовку. Цепь была прорвана. Работники перепрыгивали через забор, выдвигаясь в порт. Матросы открыли стрельбу в воздух, чтобы исключить новые случаи потери оружия.

У них это получилось. Но в порту разъяренные рабочие встретили вооруженный взвод мобилизованных солдат, который в течение двух минут разоружили. Между рабочими и оставшимися у Таможенного моста матросами завязалась перестрелка. Когтев и Казачков отметили, что минимум трое моряков были тяжело ранены[1112].

События динамично развиваются. К рабочим примыкает часть гарнизона.

Политкомиссар Конзапаса Шилин имеет неприятность удостовериться в этом, когда пытается пройти в расположение саперной роты, дислоцированной в доме Розенблюма. В данном случае речь идет о доме № 51 по ул. 2-я Бакалдинская, принадлежавшем жене Розенблюма.

Здесь было не только место дислокации двухсот саперов 45-го полка. В доме Розенблюма находился полковой цейхгауз – 250 винтовок, гранаты и патроны. В полдень здание было захвачено восставшими. Командир саперов Тимофей Белячков рассказывал: «Рабочие выхватили документы и сказали, что никуда нас не пустят. Они были вооружены, и их было очень много. Привезли пулеметы. Были гранаты. Патроны носили мешками. Из комсостава было задержано 23 человека. Распоряжались рабочие, один из которых был среднего роста, лицо полное, черноусый»[1113].

В доме Розенблюмов арестовывают и политкомиссара Шилина. Здесь образуется единственный известный штаб восстания. «Руководил восстанием в этом районе, – спустя сутки описывал Шилин, – молодой человек, одетый в ватную стеганую тужурку, в сапогах и папахе. На вид ему было лет 18»[1114]. К восставшей саперной роте присоединилась часть 45-го стрелкового полка, расквартированная на Эллинге. В общей сложности расположение части покинуло 674 солдата, в массе своей присоединившихся к выступлению[1115].

Участие солдат сопровождалось попыткой наладить какую-то дисциплину. Появился даже пароль восставших: «Рана – Ремень – Революция». Скорее всего, он был придуман тем самым молодым человеком.

Начальник городской милиции Кожевников садится в пролетку и едет в охваченный беспорядками 6-й район, к Земляному мосту[1116]. Здесь его встречает толпа одетых в шинели солдат. Кожевников оценил их число в триста человек, то есть в три полноценные роты. Солдаты силой стаскивают Кожевникова с пролетки, отбирают у него наган и думают с ним расправиться. Однако настроение их оказалось не столь решительным, и ему удается сбежать[1117]. Нападению подвергся также член губисполкома Семен Жадаев, который оказался избит[1118].

Тем временем зона восстания расширяется. Оно охватывает район церкви Иоанна Злотоуста. Здесь в особняке Епифановых[1119] расположился райком большевиков, охраняемый небольшим отрядом бойцов, включая пулеметчика. Пулеметчик, открывший огонь по толпе, был растерзан, райком пал.

Стоявшие в округе войска не вмешивались.

Петр Суворов, румын из Браилова, боец 1-го Астраханского интернационального полка, рассказывал: «К нам во двор ворвались рабочие и тут же стали высказывать коммунистам и кричать, что их надо убивать. Видя такое положение, мы все заявили рабочим, что оружие не сдадим, но и в вас стрелять не будем»[1120].

Федор Митенев – руководитель союзной большевикам партии ревкоммунистов и председатель профсоюза металлистов – пытается пробраться в профсоюзную контору. Он надеется застать там заводских лидеров, чтобы постараться остановить кровопролитие. «Когда я дошел до церкви Иоанна Златоуста, – описывал Митенев, – то увидел, как рабочие таскают винтовки из пожарного депо. Я спросил: “В чем дело?” Мне сказали, что бьют коммунистов-большевиков. Когда же я попробовал их защитить, то по моему адресу послышались угрозы». Митенев развернулся и пошел домой[1121]. Киров собирает Реввоенсовет и рассказывает, что «центр окружен мятежниками», после чего начинает искать артиллеристов[1122]. Однако из архивных документов личная роль Кирова в событиях дня совершенно не видна. Нет никаких распоряжений и приказов за его подписью, исключая приказ флотилии нанести артиллерийский удар по колокольне церкви Иоанна Златоуста.

Руководство ситуацией берет на себя военный комиссар Петр Чугунов[1123]. Он выдвигает на место событий одну из самых преданных частей – Мусульманский полк. Полк – это очень громкое название. 2-й батальон полка насчитывает всего двести солдат, но дело даже не в этом. На полк перекинулся принесенный в Астрахань тиф. 2-й батальон мусульман поголовно был болен, и Красные казармы напротив Крымской башни Кремля стали лазаретом для него. Но в 1-м батальоне Чугунову удается найти несколько подразделений. 1-я рота мусульман с двумя пулеметами следует к Земляному мосту, 2-я рота занимает пространство от Земляного моста до Армянского моста, а 3-я рассыпается вдоль Канала. На Большие Исады отправляется два пулеметных расчета, занимающих Красный мост. Еще несколько пулеметов выставляются у Полицейского моста и дома Казбинцева[1124].

В 14.30 у Земляного моста рабочие вступают с мусульманами в перестрелку. Командир полка Дворкин получает огнестрельное ранение, и его обескураженные солдаты отступают, оставив на площади два пулемета. Эти пулеметы переходят к восставшим. На место Дворкина заступает комиссар полка Багиров, который шлет в крепость отчаянное требование выслать броневик.

Без вести пропадает команда конных разведчиков Мусульманского полка, посланная в район Пороховых складов[1125]. Позже выясняется, что вся группа была пленена вместе с командиром.

По всему 6-му району наблюдаются толпы вооруженных людей до 150–200 человек каждая.

Посмотрев на них, рядовые сотрудники милиции расходятся по домам.

В городе начинаются грабежи. Состав грабителей отличается характерной для Астрахани многонациональностью. Двое в шинелях – русский и мусульманин – грабят на 3-й Бакалдинской улице[1126] дом Иббатулина. Это были не только решительные, но и физически крепкие люди. С собой они унесли, сгибаясь под тяжестью груза, два пуда муки (пуд – это 16 кг), прихватив также золотые часы и кольца.

В это же время на Персидской улице[1127] трое вооруженных винтовками и наганами лиц, включая двух русских и одного австрийца, вламываются в квартиру персидского подданного Усейна Касимова. Уходят они из нее, обогащенные суммой в полторы тысячи рублей.

На Собачий переулок[1128], дом 5 в гости к обывателю Александру Яковлеву заходят трое военных моряков. Один из моряков покидает дом на улице со столь запоминающимся названием, одетый в меховое пальто стоимостью в шесть тысяч рублей, двое других прихватывают с собой золотые изделия, часы, мыло и одеколон.

Некоторые эпизоды ограблений, впрочем, наводят на размышления. Кассир одного из городских учреждений Геннадий Семенович Лебединский спустя сутки в красках рассказывал следователям, как темные личности, которых было двое, остановили его окриком «Руки вверх!», пока он прогуливался по 2-й Бакалдинской улице с 3800 руб. казенных денег. Он, Лебединский, конечно, объяснял грабителям, что так поступать нельзя, однако те сделали по-своему, и пропавшие деньги надо списать не на растрату, а на чрезвычайные обстоятельства[1129]. Чугунов активно расставляет пикеты на мостах через Канал. В его распоряжении только триста мусульман, коммунистический Железный полк и моряки.

С другого берега по ним ведется беспорядочный огонь.

Красноармейцы отвечают выстрелами в воздух[1130].

В 15.00 двадцать вооруженных коммунистов выдвигаются к Ивановскому мосту, на Большие Исады. Патрулировавшая здесь милиция из 4-го участка отказала им в сотрудничестве, заявив о невмешательстве в события[1131]. Поэтому сюда чуть позже был направлен отряд авиаторов из 20 человек. В январе 1918 года здесь уже проходила линия боев. Только тогда большевики занимали консервный завод, а их противники стояли на мосту. Сейчас стороны поменялись местами.

15.30. Командир кавбригады Степанов сообщает, что у него в распоряжении имеется 150 конников, которых он использует как подвижную завесу, чтобы охранять мосты через Канал.

Тридцать красноармейцев занимают Полицейский мост. Железный полк, сформированный из числа членов и сочувствующих большевистской партии, перехватывает Красный, Троицкий и оба Армянских моста. Двадцать коммунистов направляются на усиление Мусульманского полка.

Однако часть коммунистов не берет в руки оружие. 15 партийцев, отказавшихся от мобилизации, чуть позже были исключены из РКП(б). Очевидно, что число таких людей было гораздо больше, так как часть из них просто «ушла из дома по делам», чтобы не участвовать в столкновениях, но и не ссориться с партийным начальством[1132].

Отовсюду ищутся резервы. В расположенный в двухстах верстах западнее Астрахани поселок Яшкуль шлется телеграмма: «Приказываю Вам возвратиться спешно в Астрахань в распоряжение Губчрезвкома. Отряд должен прибыть полностью и в полном снаряжении»[1133].

Не все части гарнизона готовы участвовать в подавлении восстания. Некоторые за это поплатились жизнью. В хронике того дня содержится очень жестокая и трагичная запись: «3-я легкая батарея отказалась выступать, за что и была переколота»[1134]!

Больше повезло 1-му эскадрону Калмыцкого полка, расквартированному в саду «Богемия»[1135]. В результате мятежа он оказался отрезан от остального гарнизона. Калмыки не стали пробиваться к гарнизону и не присоединились к восставшим. Весь день они хранили вооруженный нейтралитет, наслаждаясь курортной обстановкой городского парка.

16.00. Из Мусульманского полка поступают раненые.

К этому времени восставшие контролируют Эллинг, Татар-Базар, западную часть 2-й и 3-й Бакалдинских улиц[1136]. У них нет никакого плана, а утренний наступательный подъем стух. Остались только озлобленность и отчаяние. На Татар-базаре толпа окружает 2-ю пекарню. К ним в одиночку едет бесстрашный красный командир Коняев, который пытается уговорить рабочих разойтись. Его не слушают. «Стреляйте – всех не перестреляете!» – кричат люди. Миротворческая миссия Коняева сорвалась. По дороге обратно он сам едва не погиб – кто-то произвел из окна два выстрела по этому смелому человеку, но ему повезло, как часто бывает со смелыми людьми.

17.00. Обостряется ситуация на перекрестке ул. Братской и 3-й Бакалдинской[1137]. Здесь находится пекарня № 3, теперь окруженная толпой рабочих. Отряд ВЧК, посланный в караул, без сопротивления обезоружен рабочими. Командир отряда Василий Захаров спрятался за печку. Сюда подходит до 300 вооруженных солдат, вышедших из повиновения[1138].

Рабочие силой захватывают подводу со 150 мешками муки и разбирают их между собой. На выручку пекарям выдвигается отряд из 50 красноармейцев, однако его движение остановлено скоплением народа около Полицейского моста[1139].

В 17.15 в небе появился самолет. Авиатор – бывший эсер Торосов[1140] обстрелял мятежников из пулемета, не добившись, разумеется, какого-то заметного результата. Заодно Торосов раскидал листовки, после чего пилот приземлился у железнодорожного вокзала[1141].

В доме Розенблюма стали расстреливать пленных красноармейцев. Их спасла контратака матросов и мусульман. Атаке предшествовало событие, позже описанное в советской литературе как подавление пулеметной точки повстанцев на колокольне Иоанна Златоуста. На самом деле не было ни пулеметной точки, ни уничтожения артиллерией самой колокольни. Находившийся в плену у повстанцев Шилин описывает, что кто-то поднялся на колокольню, и оттуда раздался звон колоколов, что в создавшейся обстановке логично воспринималось исключительно в качестве военного сигнала. Через минуту грянул орудийный выстрел, и купол колокольни был сбит. По зданию разнесся крик: «Мусульманский полк наступает!» Это, по мнению Шилина, породило среди мятежников панику, и атакой они были выбиты из здания, успев буквально за четверть часа до бегства расстрелять еще двоих пленных[1142].

Дом Розенблюма действительно был занят Мусульманским полком, которому в усиление был придан бронеавтомобиль[1143]. К 18.30 вокруг зоны восстания создано войсковое кольцо, тянущееся вдоль всего Канала. Части гарнизона, оставляя в тылу надежно защищенные мосты, продвигаются вглубь Закутумья. На Петропавловской и Гилянской улицах вспыхивают перестрелки. Огонь ведется прямо из домов. Еще двое красноармейцев получают ранения[1144].

В 19.30 поступает приказ «наступать и покончить с восстанием во что бы то ни стало». Над городом сгущаются сумерки, прорезываемые вспышками выстрелов и огнями разгорающихся в разных местах пожаров.

Отряд, возглавляемый лично военным комиссаром Петром Чугуновым, переходит Приволжский затон у церкви св. Владимира и начинает продвигаться вдоль 2-й Бакалдинской улицы.

К 20.15 восставшие оставляют 2-ю Бакалдинскую улицу. Они отступают в трех направлениях: к Зацаревью, Паробичеву бугру и в район консервной фабрики.

Консервную фабрику[1145] занимает небольшой отряд Железного полка. Рабочие и примкнувшие к ним солдаты, применив пулеметы, выбивают этот отряд и захватывают территорию предприятия. Сам завод им, конечно, не нужен. Они пытаются покинуть город, уходя в направлении Солдатской слободы и ища лодки для переправы через Канал.

В 21.25 вспыхивают бои на Вейнеровской площади[1146]. 7-я рота Мусульманского полка в составе ста бойцов, пытавшаяся преследовать противника, попала под сильный огонь, понесла серьезные потери убитыми и ранеными и в панике стала отступать по Полицейской улице. Один из комиссаров смог остановить мусульман, после чего приказал им построиться и после короткой речи отправил обратно в бой. Мусульмане просят выдать им 10 лент патронов к пулемету «Максим» и еще 10 лент – к пулемету системы «Кольта». Они получают искомые боеприпасы, а также усиление, состоящее из ста бойцов коммунистического «Железного полка».

Правое крыло мусульман в это же время ведет вялую перестрелку у Белой мечети.

В 22.30 шесть красноармейцев, карауливших полуразграбленные склады 3-й хлебопекарни, были разоружены внезапно подобравшимися к ним окрестными жителями. Красноармейцы не пострадали, в отличие от остатков запасов пекарни. К 23.00 столкновения стихают. Мусульманский полк, сыгравший решающую роль в подавлении выступления, отчитывается о результатах дня. Три пулеметные команды, отработав весь день в секторе от Земляного моста до площади Вейнера, ушли на отдых. Восставшие были рассеяны, 6-й район взят под контроль, не считая его южных окраин, а попавший утром в засаду разъезд конной разведки освобожден.

За день мусульмане взяли в плен двести мятежников, захватили 150 винтовок и массу патронов. Факт взятия пленных свидетельствует о том, что расстрелы захваченных мятежников на поле бое если и практиковались, то не носили тотального характера.

Наступила полночь. С колокольни Иоанна Златоуста промигало три световых сигнала, в ответ на которые прошло три световых сигнала с колокольни Девичьего монастыря. В Девичьем монастыре стояли красные – выздоравливавшие солдаты 45-го и Мусульманского полков[1147]. Это вызвало серьезное беспокойство Чугунова, и он отправил несколько доверенных лиц из Кремля в монастырь для выяснения обстановки.

В 01.40 в донесениях красного штаба отмечено брожение среди персонала 2-й и 3-й батарей, стоявших в старых Белых казачьих казармах за Красным мостом. Брожение было вполне естественным, так как днем – напомним – расчеты третьей батареи были переколоты за отказ вести артиллерийский огонь по рабочим.

Были недовольны и другие красноармейцы. В боевых донесениях сообщается: «Красноармейцы 11-й армии, помещающиеся в Красном доме около Губернской тюрьмы[1148], выражают сочувствие мятежникам и говорят, что советской власти в Астрахани почти нет»[1149].

Под подозрением были и командиры. В первых числах марта в Реввоенсовете (у Кирова) был составлен список рекомендованных к аресту неблагонадежных лиц. В нем не было ни известных кадетов, ни офицеров царской армии, зато значились 27-летний начальник 36-го красного авиаотряда Торос Торосов, командир 1-й стрелковой бригады Эсвальд Орси-Кортт, минометчики Железного полка Алексей Сенчилин, Павел Воронов и Кузьмин[1150].

В три часа ночи Реввоенсовет Кавказфронта отметился странным требованием занять надежными частями железнодорожный вокзал и Селены. Селенские бондари в событиях не участвовали, и в квартале царили тишина и спокойствие. Чугунов отказался выполнять неуместное распоряжение. Его внимание было приковано к 6-му району. Также очевидно, что он опасался выступлений в других частях.

Утром 11 мая отмечаются последние столкновения. В десять утра в 6-м участке были слышны звуки перестрелки. Скорее всего, она сопровождала мероприятия по арестам и обыскам. Сто коммунистов прочесывали Эллинг, ища повстанцев, и это не всегда встречало радость у местного населения.

Ближе к полудню уверенно продвигавшиеся к Цареву моряки неожиданно встретили сопротивление мусульман аула Тияк. Моряков было 40 человек, а татар, по их оценкам, целая тысяча. Тысяча татар залегла двумя цепями, после чего перешла в наступление. Моряки были вынуждены отойти[1151].

Впрочем, вскоре они вернулись с усилением и подавили остатки сопротивления.

12 марта Киров приказал уничтожать дома, из которых раздавались выстрелы, но выстрелов уже не раздавалось[1152]. Наоборот, все стихло. Ранее вынесенное распоряжение о расстрелах на месте было отменено. Теперь задержанных направляют в комендатуру и затем в Особый отдел[1153].

13 марта в Полицейском саду[1154] похоронили красноармейцев, погибших в результате волнений. Их было тридцать три[1155]. Учитывая примерное равенство сил, применение только стрелкового оружия и неоднократный переход восставших в контратаки (Земляной мост, площадь Вейнера, Консервная фабрика, Тияк), потери восставших следует признать примерно равными потерям правительственных войск. То есть в общей сложности погибли не более ста человек.

В историографии ВКП(б) – КПСС мартовские события оцениваются как белогвардейский мятеж, в который была вовлечена часть рабочих. В доказательство приводится факт существования белогвардейского штаба в доме Розенблюма. Этой версии мы обязаны Сергею Кирову, который, не приводя никаких доказательств, заявил 15 марта на собрании фабзавкомов: «Не подлежит никакому сомнению, что местная белогвардейская агентура, работавшая у нас в городе, находилась в тесной связи с московскими белогвардейскими организациями»[1156].

В эмигрантской версии, нашедшей отражение у С. Мельгунова и П. Силина, рассказываются следующие страсти: «Десятитысячный митинг мирно обсуждавших свое тяжелое материальное положение рабочих был оцеплен пулеметчиками, матросами и гранатчиками. После отказа рабочих разойтись был дан залп из винтовок. Затем затрещали пулеметы, направленные в плотную массу участников митинга, и с оглушительным треском начали рваться ручные гранаты»[1157].

Обе версии надо признать абсолютно лживыми.

Не было белогвардейского мятежа, а в доме Розенблюма располагалась восставшая саперная рота, во главе которой стал какой-то 18-летний юноша. На заговор офицеров это откровенно не тянет.

Не было десятитысячного митинга рабочих и общегородского митинга вообще. Соответственно, не было и быть не могло расстрела митинга.

Было шествие рабочих одного городского квартала – Эллинга. Остальные рабочие территории – Селены, Форпост, район сетевязальной фабрики – в выступлениях не участвовали. После инцидента в порту и разоружения рабочими стрелкового взвода выступление переросло в вооруженные стычки. К рабочим присоединилась часть гарнизона, а еще часть гарнизона явно им сочувствовала. Никакой организации восстания, по большому счету, не было. Толпы людей громили продуктовые магазины и хлебопекарни, а по городу начались грабежи обывателей.

Большевики использовали для подавления выступления силы, вряд ли превышавшие тысячу человек. Артиллерия за все время произвела один выстрел, который в силу его исключительности так сильно запомнился всем участникам событий. Общие потери в ходе боев не превышали ста человек убитыми и примерно 300 ранеными.

Мартовский террор

В городе начались очередные аресты. Астрахань переживала их и в 1918 году. Но они никогда не влекли за собой массовых репрессий. Организаторы январского мятежа 1918 года отделались максимум приговором к тюрьме, и, кроме Бирюковых, все были выпущены на свободу в течение нескольких месяцев. Жертвами объявленного в сентябре 1918 года красного террора стали менее тридцати человек.

На этот раз, при Кирове и Атарбекове, было по-другому. 25 марта газета «Пролетарская жизнь» опубликовала список из 183 человек, расстрелянных после подавления мартовских выступлений.

Собственно мятежников среди них было относительно немного – только 49 человек, включая Ивана Зазнобина, профсоюзного лидера завода «Кавказ и Меркурий». Если учесть, что только Мусульманский полк взял в плен двести человек, это означает, что большинство солдат и рабочих, схваченных во время боев, из-под ареста отпустили.

Сработал, скорее всего, классовый подход и предположение, что для устрашения можно ограничиться временным заключением. Подвалы Особого отдела и «Бастилию» в эти дни прошли многие, в том числе не участвовавшие в восстании, но нелояльные работники. На заводе «Кама», например, где коллектив единогласно проголосовал против забастовки, были арестованы десять активистов, «все время шедших против советской власти». Их отпустили по ходатайству жен спустя неделю[1158].

Основной удар репрессий пришелся по представителям состоятельных кругов, которые к мартовскому восстанию были совершенно непричастны.

Было расстреляно порядка восьмидесяти промышленников и торговцев, включая Семена Агабабова, Василия Меркульева, «дочь генерала Англии» Клеопатру Якубовскую и бывшего лидера кадетов Моисея Дайхеса.

На распоряжении о казни Агабабова, Дайхеса и еще нескольких человек содержится запись начальника хозчасти Особого отдела, датированная 11 часами вечера 18 марта:

«Приговор произведен в исполнение. Буржуев отправили в штаб “Духонина” на мясо»[1159].

Был расстрелян замечательный архитектор Вагранек-Вальдовский, построивший здания Биржи, кинотеатр «Модерн», дом Казачьего правления и другие объекты, столь знакомые многим поколениям астраханцев. Вся вина Вагранека-Вальдовского заключалась в том, что он пошел в ЧК ходатайствовать за своих арестованных сотрудников.

Следующая большая группа жертв пришлась на армейских: участников январского выступления в Астрахани (20 человек), бывших морских офицеров из Хельсинки (пятеро) и красноармейцев, отказавшихся стрелять в рабочих 10 марта (девять человек). Также по обвинению в рукоприкладстве был расстрелян командир Мусульманского полка Козен-фар-оглы. Наконец, 11 человек расстреляли по обвинению в «агитации против советской власти». Среди них оказался председатель партии Ревкоммунистов Федор Митенев, человек абсолютно просоветский, но очень неугодный «бакинской партии».

Массовым расстрелам подверглись церковные служители. 13 марта прямо на территории Кремля были расстреляны дьякон Иоанн Заправдин и 11 членов церковного Совета церкви Михаила Архангела села Карантинное[1160], где никаких волнений не наблюдалось и близко. Нельзя сказать, что жители села были в восторге от коммунистов, и местный комитет бедноты отмечал скрытое недовольство, но в селе царило полное спокойствие. Казнь всего церковного актива не имела никакой ясной причины и представляла собой только акт запугивания и терроризирования жителей пригородного села[1161].

15 марта был расстрелян староста церкви князя св. Владимира, неграмотный конопатчик Алексей Кочкарев. Вся его вина заключалась в том, что в восстании принимали участие жители окрестных кварталов.

Был убит казначей Введенского храма Иван Ясырин.

За единичным исключением, следственные материалы не содержат никакой доказательной базы. В лучшем случае схваченных людей допрашивали, но поиском свидетелей и доказательств вины Особый отдел себя не утруждал. Впрочем, если находились свидетели защиты и подследственный не относился к враждебным группам (буржуазия, офицеры, неугодные «бакинцам» лидеры), то обвиняемых отпускали.

В 1996 году Военной прокуратурой был реабилитирован 281 человек, а в 2001 году – еще 58 жертв мартовского террора. Однако в это число включены и лица, расстрелянные в селах (только в Чагане – 21, в Карантинном – 12, в Камызяке – 31, в Каралате – 48 человек и т. д.), речь о которых пойдет ниже.

Поэтому число жертв непосредственно в Астрахани следует принять за не превышающее двести человек, учитывая некоторые пофамильные расхождения между публикацией в «Пролетарской жизни» и архивом Астраханского ФСБ[1162].

Одновременно были включены механизмы пропаганды. Они сочетали в себе черты запугивания, пафоса и небольшого патернализма.

Особо агрессивные статьи выходили за подписью комиссара продовольствия Михаила Непряхина. Еще осенью 1918 года он вышел из меньшевистской организации и теперь примкнул к большевикам[1163]. Непряхин публично обращался к землякам, выступившим 10 марта: «Если допустить на минуту, что вы случайно одержали бы 10 марта в Астрахани верх, то сами рассудите, могла бы Советская Россия оставить вас в Астрахани в покое? – Через день, через два, через неделю на Астрахань были бы двинуты войска из Саратова, из Центра, и рано или поздно от вас не осталось бы мокрого места. Зарубите себе это на носу как можно потверже»[1164].

«Стыдно быть астраханцем, – писал другой автор, скрывшийся под псевдонимом. – Подонки рабочего класса, недостойные причисления к великому классу трудящихся, допустили подлое дело измены революционной России и подняли руку на рабоче-крестьянское правительство»[1165].

13 марта был опубликован приказ РВС о регистрации работников. Людей, не явившихся на предприятия, лишали продуктовых карточек и отправляли на принудительные работы в службу канализации, на вывоз нечистот и т. п. Разумеется, – под страхом смертной казни – были разоружены все рабочие дружины[1166].

В селах от населения потребовали сдать кинжалы, шашки, тесаки и кортики[1167].

13 марта в бывшем Полицейском саду, теперь переименованном в Морской, прошли похороны погибших красноармейцев и коммунистов. Тридцать три гроба с телами павших пронесли через половину города. Шествие началось от Вейнеровской площади, прошло через Татарский мост, мимо городской тюрьмы и Буровского (Александровского)[1168] сада и закончилось двухчасовым митингом у колокольни женского монастыря. На трибуне стоял Константин Мехоношин.

Киров – теперь – активно ездил по заводам.

Явка на его выступления была высокой. Конференция пищевиков собрала 1000 участников, на Эллинге на митинг пришла тысяча человек, на Нобеле – более 4000. Во всяком случае, именно такие цифры приводила пресса. Даже если они преувеличены, народа, очевидно, приходило много.

Конечно, настроения людей определялись не их участием в собранных по распоряжению свыше митингах.

На заводе «Ока» и в компании «Кавказ и Меркурий» распались ячейки большевистской партии. Состоявшие в них рабочие вышли из РКП(б)[1169]. Сказанное справедливо и к другим предприятиям. Даже спустя полгода, в ноябре 1919 года на заводе «Нобель» числилось всего 18 членов партии, на Макаровском острове – трое, а на «Каме» – только два человека[1170].

Но самый главный шок испытали рабочие организации. Потрясенный Трусов сложил с себя полномочия председателя Союза Союзов. Подал в отставку и член президиума Баграмов[1171]. 19 марта Федор Трофимов попробовал собрать Совет профкомов. Кворум пришлось ждать два часа, и кворума не было. Из 58 членов Совета пришли только 20[1172].

Лишь 9 апреля удалось созвать некое подобие профсоюзной конференции. Список нового руководства был внесен представителем РКП(б), который заявил, что «партия, указывающая пролетариату его истинный путь и руководящая теперь всем, естественно, должна выдвинуть на посты членов Президиума товарищей, которым она доверяет»[1173].

Федор Трофимов сохранил свой пост председателя, но Павла Унгера в списке руководителей уже не оказалось. Своевольный лидер портных не устраивал бакинскую команду. Он был вынужден покинуть город.

Организованное рабочее движение Астрахани, способное занимать самостоятельную позицию и спорить, было разбито. Оставались активисты, оставался Трофимов, но само движение низовой инициативы было сломано. И это прямой результат мартовских событий 1919 года.

В партии прошли чистки. Из рядов РКП(б) было исключено 872 человека, или более 20 %. Из советского аппарата было изгнано 234 «карьериста и врага народа», преимущественно неугодных руководству губкома специалистов[1174]. Особенно большие потери были в рабочих кварталах. На Эллинге партию покинуло 45 % членов, на Селенах – 42 %[1175].

От астраханцев окончательно были зачищены советские органы.

8 апреля был ликвидирован горисполком, а его службы влиты в состав губернского исполнительного комитета[1176]. Таким образом, городской Совет рабочих и солдатских депутатов превратился в совершенно фиктивный орган, поскольку ни одной службы ему более не подчинялось.

Этого Кирову показалось недостаточно, и 18 апреля он смещает астраханца Липатова с должности председателя губисполкома. Роль Липатова к этому времени была достаточно условна, поскольку все начальники ключевых отделов – финансов, земли, юстиции, просвещения, медицины, социального обеспечения – были назначены из числа «бакинцев».

Теперь же и пост председателя губисполкома был передан прибывшему с Кавказа «специалисту», явно не выдающегося ума, но должной верности, судя по характеристике, которую ему дал Киров: «товарищ Коробкин, конечно, не отличается сверхестественными способностями и звезд с неба не хватает. На Северном Кавказе он работал по продовольственному делу и сделал очень много. Отличительной чертой тов. Коробкина является партийная выдержанность и дисциплина»[1177].

При всем прочем из мартовских волнений Кировым были извлечены и практические выводы. Комиссариаты и профсоюзы обеспечивали поставки в город рыбы. Цены на нее были установлены официально и оказались вполне демократичны: фунт осетрины 4.30 руб., белуги 2.90 руб., сома 1.25 руб., воблы – 0.90 руб.

28 марта – то есть буквально через полмесяца после трагедии – нормы выдачи хлеба по 1-й категории были увеличены до 1 1/2 фунта. Со 2 апреля возобновилась выдача мыла (по 100 граммов), спичек, масла и других товаров. Была поднята и зарплата[1178]. Только в период с 18 по 21 апреля в Астрахань пришло 222 вагона хлеба, что соответствовало трехнедельной норме[1179].

Вскоре появились шоколад (140 граммов в месяц), орехи и монпасье[1180].

Возвращались и другие продукты питания, хотя их дефицит ощущался. Сахар, например, выдавали только детям и только по записке от врача[1181].

Очевидно, что выхода людей на улицы 10 марта 1919 года можно было избежать, если бы были обозначены хотя бы примерные сроки строгой экономии, оказавшейся не столь продолжительной. Столь же очевидно, что подобная цель не ставилась. Киров, Атарбеков и «бакинцы» ощущали себя во враждебном астраханском окружении, своим главным организованным врагом они видели местные профсоюзы, и им было нужно разгромить этого «врага».

Выступления в селах

В сельской местности шли свои политические перемены. Главной из них стало вытеснение избранных населением Советов. Вместо них решения принимали партийные структуры. Селяне, конечно, хотели избирать свою власть, но их мнение зачастую не совпадало с мнением краевого центра. В селе Ямное Астраханского уезда жители избрали сельсовет из числа не самых бедных крестьян, которых большевики называли не иначе, как «кулаками». Из города приехал тов. Субботин, который выгнал «кулаков» из сельсовета и ввел туда бедноту. Стоило тов. Субботину вернуться в город, как селяне собрались на сход и вернули Совет в первоначальный состав.

Однако такую стойкость люди проявляли не везде, и ее запасы были небезграничны. Уже к концу 1919 года во многих селах население пришло к выводу, что выборы местной власти представляют собой фикцию, мираж. В сентябре в Петропавловке[1182] выбирать сельсовет из 3500 жителей пришло только… 52 человека[1183].

К весне 1919 года из местных органов власти исчезли последние представители конкурирующих с большевиками партий. В Енотаевском уезде, например, только в Совете Княжино[1184] оставался одинокий левый эсер.

Выдавливали даже союзников из Партии ревкоммунистов, которые активно боролись за советскую власть и сражались в рядах Красной армии. В феврале 1919 года при выборах исполкома Красноярского уезда из списков был исключен член ПРК Кузнецов, что напрямую объяснили его партийной принадлежностью[1185].

Бывало и хуже. Председатель партии ревкоммунистов Федор Митинев, сменивший заболевшего тифом Петра Шичкова, незадолго до своей гибели отправился на север губернии создавать партячейки. На станции Джанибек местные большевики пригрозили ему арестом и расправой. Митинев был вынужден вернуться в Астрахань, где собрание ПРК в очередной раз приняло резолюцию о необходимости совместной работы с РКП(б)[1186].

В Черном Яру опять был арестован максималист Конев, которому вменялось в вину исключительно членство в партии. Руководство максималистов внесло протест во ВЦИК, и из Москвы пришла телеграмма, что членство в просоветской партии не создает состав преступления и Конева надо освободить[1187].

Оценив, что единственной альтернативой остались коммунисты, селяне активно потянулись в большевистскую партию. В Золотухе ячейка насчитывала 25 человек, в Удачном – 86!

В селах, как и в городе, не было хлеба, причем посевного тоже. Денег тоже не было, и местным властям приходилось облагать налогами даже бедняков.

Все это сопровождалось массовыми злоупотреблениями. Председатель губисполкома Липатов описывал свои впечатления от посещения дальних сел: «когда в мае я прибыл в Енотаевский уезд, было странным главным образом то обстоятельство, что советскую власть кляли даже бедняки. Как представители Советов, так и темные личности, примазавшиеся к коммунистической партии, своими взглядами и поведением работали сплошь и рядом в пользу белогвардейцев. Так, например, брали у бедняка последнюю одежду или отбирали скот, прибегали к насилию или угрозам (обещали рвать ногти или выдергивать волосы, посадить в холодный подвал в одном нижнем белье – и это последнее приводилось в исполнение)»[1188].

Губиспоком мог проконтролировать не все. Несколько партийных организаций РКП(б) заявили о том, что стоят выше не только местных Советов, но и губернского руководства. Так, в Тишково ячейка компартии приняла решение распустить Совет и объявить партийную диктатуру. Основанием послужило ведение священником Блаховым уроков закона Божьего, чему не противился местный исполком. В итоге военком Гордеев арестовал председателя Совета, священника и еще десять человек[1189].

На Форпосте местная организация РКП(б) потребовала убрать коменданта, угрожая в противном случае красным террором[1190].

Если красный террор сводился в основном к угрозам и арестам, то белый террор повсеместно сопровождался казнями. Село Вольное (Княжино) Енотаевского уезда было ненадолго занято противником, совработников повели расстреливать, и лишь доброжелательность солдат-конвоиров позволила им сбежать[1191].

Гораздо трагичнее обернулось дело в Вышке. После взятия села воинами генерала Драценко был заживо сожжен коммунист Свиридов, повешен его товарищ по партии Денин, а еще несколько человек расстреляны[1192].

Но конфликты не всегда были вызваны приходом вооруженных отрядов извне. Политика твердых цен на хлеб и изъятия его излишков не могла понравиться тем, у кого хлеб был.

В январе в Биркосе прошли стычки между жителями и бойцами группы продразверстки. Погиб милиционер, и были ранены два коммуниста. Скорее всего, в ходе продразверстки были допущены нарушения, поскольку реакция властей оказалась крайне мягкой: все арестованные – 18 человек – были отпущены на поруки[1193].

19 февраля в селе Раздор был убит осуществлявший продразверстку коммунист Мещеряков. Он обнаружил почти шесть центнеров зерна и 65 кулей угля у местного перепродавца Василия Фомина. Товар был замаскирован соленой воблой. Конфискация послужила толчком к выступлению. Местная комячейка была вынуждена покинуть село и вернулась уже с отрядом из Астрахани[1194]. Двадцать семь селян, узнав об этом, бежали в камыши и к знакомым в соседние села. Из числа тех, кто остался, один был расстрелян, а семеро арестованы[1195].

Спокойнее развивались события в Ханской ставке. 8 марта у здания исполкома собралась толпа, потребовавшая снятия с должности председателя исполкома Вигдорчика, обвиненного в злоупотреблениях. Никаких особых столкновений не было, и вышедшие навстречу людям советские руководители пообещали принять к своему коллеге меры. Вероятно, так и произошло, поскольку больше конфликтов в городке не происходило[1196].

Восстание в Астраханском уезде

Выступление 10 марта рабочих и солдат в Астрахани всколыхнуло ряд окрестных сел. На юге и востоке всегда жили слухами, которые каждый новый рассказчик разукрашивал в силу полноты своей фантазии.

Соответственно, стремительно распространилась версия о падении власти в городе, проникшись которой, зажиточные селяне решили свести счеты с местными комитетами бедноты и ячейками РКП(б).

Восстание охватило Башмаковку, перекинувшись оттуда дальше на юг – в Увары, Чаган, Иванчуг, Травино, Камызяк и еще десяток сел приморского направления.

В каждом селе ситуация складывалась по-своему, но жизнь крестьянина тяжела, и крестьянские выступления очень часто носят крайне жестокий характер. Мартовские бунты 1919 года вблизи Астрахани не были исключением. За сутки было убито более восьмидесяти сторонников Советов, причем во многих случаях убийства сопровождались средневековыми пытками.

Восстановив контроль над мятежной Астраханью, Реввоенсовет отправил вооруженные экспедиции в села.

13 марта в 04.00 конный отряд Мусульманского полка, возглавляемый Султановым, Сардаровым и Губайдуллиным, отправился восстанавливать советскую власть. В поселке Мардан отряд без всяких сложностей освободил посаженных в амбар местных коммунистов, после чего пересек широкую реку Кизань и вошел в Татарскую Башмаковку. У местного населения было изъято 23 винтовки, а их владельцы арестованы и переданы под охрану подоспевшему отряду моряков. Рядом, в Русской Башмаковке, были освобождены трое сторонников Советов, сильно избитых и посаженных в амбар[1197].

Далее конники последовали в Чаган. С Чаганом было хуже. Местные антибольшевистски настроенные жители, возглавленные владельцами рыбного промысла Буниным и Вороновым, убили 17 человек, поддерживавших Советы. Люди были зверски зарублены. И среди них – 14-летняя девушка, дочь одного из коммунистов. Перед смертью их «били прикладами, штыками, шашками, выкалывали глаза, рубили лицо, по окончании такого насилия бросили в речку»[1198].

Течение вынесло тела погибших на берег. Дозор восставших заметил красноармейцев, и на звоннице стали бить в колокола, собирая сход. Султанов направил в село шесть красноармейцев с требованием сдаться. В противном случае он угрожал применением артиллерии, которой у него не было. Записка мало повлияла, быстро собиралась толпа, и тогда красные всадники просто галопом промчались к селу, стреляя в воздух и подбадривая себя воинственными криками. Толпа разбежалась, бросив на площади у храма полсотни винтовок и столько же револьверов[1199].

После этого отряд Султанова арестовал около 150 человек. Выявить среди них убийц помог неожиданный свидетель – городской следователь Золотарев. Золотарев оказался в Чагане в разгар дикой расправы и тоже был схвачен мятежниками. Но, будучи человеком с образованием, смог убедить именно на нем прекратить дальнейшие убийства. Теперь Золотарев и родственники погибших опознавали виновных.

К 17.00 отряд прибыл в спокойное Троицкое, откуда последовал в Иванчуг. Здесь, как и в Чагане, было совершено массовое убийство. Услышав про падение власти в городе, недовольная твердыми ценами часть селян прошлась по дворам, вытаскивая на улицу сторонников компартии. Их избивали, после чего вели под арест в одно из складских помещений. Если бы дело окончилось избиениями и арестом, беды бы не было. Но людей по одному, по два выводили на улицу и убивали, зверски издеваясь и глумясь. Достаточно отметить, что раскаленными шомполами им выжигали глаза. За сутки было казнено 18 человек.

Отряд Султанова взял село в полукольцо и в 20.00 без боя вошел в него. Первым делом были освобождены погруженные в шок шестнадцать арестованных селян. После этого красноармейцы провели задержания убийц, которых и расстреляли утром. Нельзя сказать, что казни были огульными и необоснованными. К примеру, священника Федора Лушпанова после получения объяснений и установления невиновности освободили[1200].

Мятежники из Иванчуга навестили и соседние спокойные Самосделки. Двадцать три иванчугца арестовали местных советских симпатизантов. Пытавшийся отстреливаться председатель сельсовета Косарев был убит, а высказавшая свое возмущение происходящим коммунистка Ширяева зарублена. Еще восемь человек иванчугцы заперли в хлеву, но собравшиеся числом несколько сот человек селяне потребовались освободить своих земляков, и те были выпущены еще до прихода отряда Султанова[1201].

Более трагично развивались события в Николо-Комаровке. Сюда через воду с Чагана прибыла группа всадников – примерно десять человек, – которая стала выискивать коммунистов. Это воодушевило местных кулаков, поддержавших восстание и осуществивших аресты. Один из них – Павел Лаврентьев – разрубил шашкой голову советскому активисту Феодосию Девякину. Также был убит коммунист Александр Иванов. Их трупы сбросили в прорубь, предварительно сняв обувь. После восстановления порядка один из убийц был казнен, несколько других бежали, а остальных участников выступления власти амнистировали[1202].

Утром 14 марта оставалось подавить последний очаг сопротивления – в Уварах. На подходе к селу отряд был обстрелян из винтовок, но неприцельно и неэффективно. Однако эта недружественная и обреченная на неудачу акция повлекла за собой вполне предполагаемый эффект. Он усилился, когда отряд добрался до села и обнаружил изувеченные тела девяти человек[1203], сторонников Советов. Султанов согнал в центр села всех мужчин – триста человек – и потребовал выдать виновных. Толпа вытолкнула из своих рядов сорок человек, из которых десять были расстреляны сразу, а остальных отдали местным коммунистам, которые расстреляли еще 13, включая лидера восставших, бывшего старосту села Алексея Шапкина[1204].

Довольно мирно все закончилось и в Травино. Хотя коммунистов арестовали и, жестоко избив нагайками, свезли в лавку Макаровых (дом стоит и сейчас), ночью брат дружинника Миронова Яков собрал сход граждан и рассказал о зверствах в Иванчуге. После этого народ сам решил освободить арестованных, так как среди них у многих были родственники. Все произошло без кровопролития, а тех, кто сторожил и избивал коммунистов (Сомова, Тяпугина и др.), посадили в тюрьму[1205]. Чуть дальше на восток располагался Камызяк. Здесь во время выступлений погибло пять человек, включая любившего использовать плетку налоговика Саксонова. Возмездие не заставило себя ждать. Но оно обрушилось на этот раз не только на тех, кто убивал коммунистов. «Схватили ротозеев, которые из простого человеческого любопытства смотрели, как казнили коммунистов. Схватили родственников тех, кто участвовал в мятеже; неугодных советской власти. Например, Ольгу Корневу (56 лет) приговорили к расстрелу за то, что она, когда карательный отряд ходил по дворам, агрессивно встретила членов отряда. Ефима Федорченкова расстреляли за то, что он якобы пожалел для советской власти коня»[1206]. В общей сложности был расстрелян 31 человек[1207].

Мина Аристов, лично выбравшийся в Камызяк, сообщил, что в селе «совершенно отсутствует хлеб, нет продовольствия и медикаментов, люди пухнут с голоду» и отмечено 15 случаев сыпного тифа. Он запросил губернские власти направить сюда хлеб и лекарства[1208]. Кроме того, Аристов настоял на прибытии следственной группы, которая запротоколировала бесчинства налоговой комиссии Саксонова.

Без жертв обошлось в Бахтемире. 11 марта в 14.00 с пристани Ассадулаево сюда прибыла бумага, доставленная нарочным. В бумаге говорилось: «рабочие хотят взять хлеба у власти и просят присоединиться крестьян-ловцов, сообщить в прочие села и арестовать коммунистов-большевиков». Над Народным домом был поднят флаг, а с колокольни стали бить в набат. Собравшиеся сельчане провозгласили создание «Временного революционного комитета», а приглашенным на собрание большевикам сообщили, что те арестованы. Два дня члены бахтемирской комячейки просидели под замком, после чего были освобождены краснофлотцами[1209].

Таким же образом развивались события в Икряном. Прибывшие из мятежной Астрахани красноармейцы Георгий Бусыгин и Николай Гаврилов убедили местных жителей арестовать всю ячейку РКП(б) во главе с комиссаром, но на этом все и закончилось. После того как выяснилось, что в краевом центре волнения подавлены, всех арестованных отпустили. Еще южнее, в Сергиевку, прибыли шесть солдат, направленных «Ревкомитетом» Бахтемира. Собрав сельчан, они вошли в помещение комячейки, где захватили три винтовки. Коммунистов, как и в других соседних селах, арестовали, но избиений и тем более казней не происходило. Спустя сутки до мятежных ловцов дошли слухи из города, что в Астрахани восстание подавлено. Сергиевцы не растерялись и объявили новый сход. 13 марта в 14.00 многолюдное собрание заявило приведенным из заключения коммунистам следующее: «мы, крестьяне, прощаем вас, и отпускаем на свободу, и желаем с вами мирно жить, но предлагаем распустить вашу партийную организацию». Коммунисты, естественно, согласились, а собрание торжественно заявило о роспуске местного «Временного революционного комитета». 15 марта в село прибыли военные моряки из Оранжереи, и все встало на свои места[1210]. По тому же сценарию произошло выступление в расположенном еще южнее селе Зюзино, куда добрались четверо солдат из мятежного 45-го полка.

Отсутствие насилия в отношении советских активистов в селах, расположенных вдоль русла Бахтемира, было отмечено, и никаких репрессий против участников выступлений не проводилось. В Зюзино, например, «на объединенном собрании комячейки с сельсоветом был обсужден вопрос об арестованных и поставлено созвать общее собрание, где вынести резолюцию простить их как малосознательных товарищей»[1211].

Вспышка вооруженного сопротивления была отмечена в западной части дельты, в Воскресеновке. Несколько банд численностью до двух десятков человек каждая, передвигаясь на лодках, нападали на рыбаков из окрестных сел, отбирая деньги и одежду[1212]. 21 марта отсюда был открыт огонь по коммунистическому отряду Логовенко, при этом два бойца получили ранение. Село было занято отрядом из 50 красноармейцев[1213].

Далеко на юге, на острове в Каспийском море, лежал Каралат. Здесь события развивались еще более драматично. Восстание в этом отдаленном рыбачьем селе вспыхнуло для местной власти совершенно неожиданно. В разгар заседания волостного совета у здания собралась толпа агрессивно настроенных мужчин. Часть из них была вооружена, и прозвучали выстрелы – в воздух и по окнам. Раздались крики «Бей коммунистов!». Участники собрания – такие же рыбаки, но вошедшие в местные Советы, – бросились бежать. Некоторым из них это поначалу удалось, но военком Медведев, занимавшийся призывом в Красную армию, был застрелен кем-то из тех, кто в армию идти не хотел.

Психологическая точка была пройдена. Зазвучал набат. Толпа убивала членов компартии и сторонников Советов. Их жен избивали плетками. Милиционера Елдышева загнали в землянку и сожгли живьем. У людей выдергивали зубы, отрубали пальцы, вырезали языки, причем во всей этой зверской экзекуции участвовал местный дьякон[1214].

Всего было растерзано 23 человека, включая директора школы Хромушина, а дома убитых были разграблены. Во главе выступления стали братья Точилины, которые даже начали формировать местное ополчение. Они намеревались подняться вверх по реке в Астрахань и поддержать выступление рабочих и солдат, которое к этому времени уже было разгромлено. В ополчение – по последующей версии следствия – записалось триста пятьдесят человек, то есть почти все мужское население Каралата.

Однако этот отряд до Астрахани не дошел, так как по дороге выяснилось, что в городе мятеж подавлен. Члены отряда тут же возвратились в Каралат, после чего из этого села, еще до прихода отрядов Особого отдела, началось бегство участников восстания в стан белых. Братья Точилины бежали первыми.

Прибывший 25 марта красный отряд расстрелял не успевших скрыться организаторов выступления, включая дьякона местной церкви Михаила Манголова. Всего в Каралате были приговорены к расстрелу 48 человек, однако часть из них, как отмечено выше, успела скрыться[1215]. В 1926 году десять каралатцев были привлечены к ответственности еще и в гражданском производстве по возмещению ущерба родственникам убитых ими односельчан[1216].

Конец военной диктатуры и смерть Трусова

Временный Военно-революционный комитет просуществовал недолго, всего два месяца. 25 апреля Константин Мехоношин его распустил[1217]. Военная диктатура в Астраханском крае была свернута. Справедливо отметить, что самые сложные события, связанные с фактическим окружением Нижнего Поволжья белыми дивизиями, еще только предстояли. Спустя всего три месяца войска противника возьмут Астрахань в кольцо и создадут реальную угрозу для города.

Однако летом 1919 года никакой военной диктатуры в Астрахани объявлять не станут. Более того, расширятся полномочия Советов, и уменьшится власть ЧК. Таким образом, реальной целью Военно-революционного комитета во главе с Кировым было вовсе не противодействие белым, а подавление астраханского рабочего движения, крайнее неудобство которым испытывали все «центровики» и «бакинцы». Как только астраханские профсоюзы были разгромлены, выяснилось, что никакой особой военной диктатуры в Астрахани и не требуется, невзирая даже на появление казачьих разъездов в 15 км от губернской столицы.

После роспуска ВРС Сергей Киров перестал быть диктатором и перешел на скромную роль заведующего политотделом XI армии, сменив умершую от тифа Веру Павлову (жену Мехоношина). Кроме того, он вошел в состав армейского Реввоенсовета, выполняя роль агитатора в армии и обеспечивая политическую коммуникацию с Москвой.

Однако разгром астраханских профсоюзов, большевиков и социалистов, осуществленный Кировым, Колесниковой, Бабкиным, Атарбековым и другими командированными товарищами, уже стал свершившимся фактом.

13 апреля от тифа умер Александр Трусов. Для «астраханской партии» его смерть стала особенной потерей. Открытый, образованный, принципиальный и одновременно умеющий слышать оппонента профсоюзный лидер был проблемой для нового руководства края и надеждой для людей. Трусов старался выручать активистов из числа эсеров и других конкурентных партий, обличал пороки «новых коммунистов», спорил с Колесниковой и просто старался помогать людям. Мартовский расстрел астраханских рабочих, на который он не мог повлиять, стал для него личной трагедией. Он решил покинуть город и выехал в Москву. По дороге, в Саратове, Трусова настигла болезнь, и он скончался. Его тело было доставлено по железной дороге в Астрахань.

Астраханцы скорбели по уходу Трусова. Красноярец Мальцев писал в «Пролетарской мысли» про «ум, такт, удивительную терпимость и уважение тов. Трусова к чужому мнению, даже в тех случаях, когда оно резко противоречило его собственному. Благодаря этому качеству т. Трусова уважали как друзья, так и его политические враги». «Пролетарская мысль» была органом губисполкома, где еще сохранялось влияние «астраханской партии»[1218]. Спустя неделю после этой публикации газету закрыли.

Реакция на смерть Трусова среди нового начальства была другой. Оно даже не пыталось скрыть неприязнь к собственному товарищу по партии. В «Коммунисте» появился столь двусмысленный некролог, что есть смысл привести из него просторную цитату: «Трусов отказывался занять ответственный советский пост, жизнь его оттерла, появились у него разногласия и с партией, и с товарищами рабочими… авторитет его, хотя в последнее время и пошатнувшийся, стоит все же высоко. В последнее время он уже не был признанным вождем» и т. п. Сквозь зубы редакция «Коммуниста» все же признала кристальную честность Александра Евдокимовича, а также «прежние великие заслуги перед революцией»[1219].

Вдове Трусова было отказано в финансовой поддержке, и она уехала на родину в Козлов.

Но астраханцы любили Трусова. Проводить его пришли тысячи людей, включая Хумарьяна, Унгера, Аристова и других известных местных лидеров. В доме Розенблюма был открыт клуб им. Трусова. Спустя несколько лет горожане добились переименования в честь Трусова правобережной части города. Трусову повезло в том смысле слова, что он не дожил до конца 30-х годов и не был расстрелян НКВД, как многие его товарищи.

Его уход стал серьезным ударом. Из «астраханской партии» оставались только профсоюзник Трофимов, начальник гарнизона Чугунов и заврыбным отделом Крупнов. Авторитет – но не должности – сохранил Мина Аристов, который из прежнего военного комиссара края стал только лишь командиром коммунистической роты.

Церковь и государство

С приходом бакинцев и «центровиков» в управление краем для церковников настали сложные времена. Их главным заступником в отношениях с властями стала… Комиссия по отделению церкви от государства.

Такая комиссия была создана еще в октябре 1918 года для урегулирования разного рода возникавших споров. В ней числились всего три сотрудника, зато при комиссии неизбежно возник совещательный орган из православных, православных старообрядческих, мусульманских, лютеранских, армянских, католических и иудейских священников, мулл, пастырей, раввинов и ксендзов.

На первое заседание пришел викарий Леонтий, заявивший, что считает Декрет об отделении церкви от государства правильным[1220].

Комиссия согласовывала снятие местными общинами денег со счетов в банках, поскольку уездные исполкомы постоянно хотели эти деньги изъять. В Замьянах, например, возник спор о выдаче клиру 11 000 рублей, собранных для ремонта храма, разрешенный в пользу общины[1221].

Комиссия расследовала ограбление Никольской церкви в Кремле, совершенное, скорее всего, солдатами гарнизона, потребовала отменить введенный комендатурой запрет на богослужение в Успенском соборе и была универсальным посредником между конфессиями и многочисленными гражданскими ведомствами.

К примеру, когда лютеране пожаловались, что вселенные в пасторат жилищным отделом постояльцы ведут себя недостойно и оскорбляют прихожан, комиссия постановила выселить этих постояльцев на улицу, дав лютеранам самим право решать, кто будет размещаться в пасторате[1222].

Конечно, военные условия диктовали свое. Помещения Спасо-Преображенского монастыря (от него осталась башня в центре Астрахани) были заняты Командными курсами, Благовещенский Девичий монастырь отвели для заболевших тифом бойцов XI армии, еще один лазарет был открыт в Чуркинском монастыре. Но все эти решения были предметом обсуждения. Например, организация госпиталя в Девичьем монастыре возникла из предложения самих монашенок.

Отдельно следует сказать о работе привлеченного комиссией в качестве эксперта профессора Алексея Дмитриевского. Алексей Афанасьевич преподавал в Киевской духовной академии, был секретарем Императорского православного палестинского общества, а в 1918 году получил приглашение от комиссара образования Константина Бакрадзе в только что открытый Астраханский университет. Здесь он преподавал историю и греческий язык, возглавив кафедру. Вскоре опытный и рассудительный Дмитриевский стал проректором, регулярно замещая ректора во время командировок последнего[1223].

В это время решалась судьба Входо-Иерусалимской церкви, стоявшей в начале Московской улицы посреди сгоревшего квартала. Православная церковь отказалась ее содержать ввиду отсутствия прихожан и кружечного сбора, а власти задумались о сносе в рамках переустройства всего района. Дмитриевский убедил комиссию, что храм, основанный в 1667 году, представляет собой историко-архитектурную ценность и его нужно передать под музей древностей и искусств Астраханского края[1224].

Впрочем, церковь снесли в 1928 году. На этом месте сейчас находятся краснокирпичные трехэтажки.

Весна-1919: преобразование XI красной армии

26 февраля командующий Каспийско-Кавказским фронтом Михаил Свечников сообщил в Москву, что из всей XI армии осталась треть: примерно 10 000 бойцов добрались до Элисты, 15 000 вышли в район Яндыки-Лагань, и 10 000 тифозных и простуженных разместилось в Астрахани. Среди заболевших тифом оказался и командующий армией Михаил Левандовский.

Во время похода через Ногайские степи погибли 3–4 тысячи бойцов, еще 50 000 больных и раненых пришлось оставить на милость победителя на территории Северного Кавказа.

Впрочем, удалось спасти значительную часть вооружения. До Астрахани бойцы армии сумели доставить триста пулеметов и 80 орудий, до Элисты – еще 58 пулеметов и 18 орудий[1225].

Отличились китайцы, действовавшие в составе Дербентского полка Гунибской дивизии. До революции они трудились на строительстве Мурманской железной дороги и вихрем перемен оказались занесены на юг страны. Именно китайцы, которым нечего было терять, поскольку в плен их не брали, вытащили через Ногайские степи значительную часть пулеметов и орудий[1226].

15 февраля приказом Реввоенсовета Каспкавфронта XI армия была ликвидирована. Из ее остатков были сформированы две дивизии: 33-я стрелковая и 7-я кавалерийская. Дивизиями они были неполного состава. В 33-й сд, например, числились всего 4700 бойцов при 34 орудиях.

Чуть позже началось формирование 34-й стрелковой дивизии.

Все эти войска были переподчинены командованию XII армии, за исключением оттесненной к Элисте 4-й стрелковой дивизии, которая вошла в состав X армии.

13 марта Реввоенсовет республики ликвидировал Каспийско-Кавказский фронт. Части, действующие в районе Черного-Яра – Элисты, были переподчинены X армии. Из прочих соединений была сформирована новая XI армия в составе двух стрелковых и одной кавалерийской дивизии.

Антон Деникин позже в воспоминаниях отмечал: «в течение 7 1/2 месяца XI армия отвлекала на себя почти все добровольческие силы Юга… Нет сомнений, что много язв разъедало Северокавказскую армию… Но, очевидно, воинский дух ее, невзирая на отсутствие непосредственного управления центра… был неизмеримо выше, чем в других Красных армиях, потому, что справляться с нею нам было труднее, чем с другими, потому что борьба с нею стоила нам относительно больших потерь. И не раз, разбитая, казалось, до основания, она возрождалась вновь и вновь, давая твердый отпор добровольцам»[1227].

Весной 1919 года возникла некоторая передышка. На востоке Красная армия остановила дивизии Колчака и отбросила их за Урал. На юге основные сражения развернулись по дуге Донбасс – Дон – Царицын. Туда с Нижней Волги была переброшена 33-я стрелковая дивизия.

По линии Черный Яр – Яшкуль – Черный Рынок стороны ограничивались активной разведкой. Утративший дисциплину быв. отряд Жлобы без боя оставил Элисту, а 10 мая и Яшкуль. Бойцы требовали вернуть им Жлобу. В результате Реввоенсовет XI армии требование выполнил, Жлобу вернул на командование частью, но саму часть отправил подальше, в распоряжение XII армии.

Ситуация стала меняться в начале лета. Кавказская армия Петра Врангеля развернула наступление на Царицын, выходя к Волге и создавая угрозу для Черного Яра. С территории Дагестана через ногайские степи наносился вспомогательный удар на Астрахань. С этой целью была сформирована ударная группа во главе с 42-летним генералом Даниилом Драценко. Во время Первой мировой войны Даниил Драценко возглавлял разведку Кавказского фронта, отличился при взятии Эрзурума, а после начала Гражданской войны подавлял восстания чеченцев, сжигая аулы в долине реки Сунжи.

Сражение за Форт-Александровск

В войне выигрывает тот, кто проявляет инициативу. К весне 1919 года военно-морские силы красных и белых на Каспии были примерно равны, но красный флот был заперт в дельте и осуществлял исключительно оборонительные задачи. Где и как навязать столкновение, решало белое командование.

Каспийская флотилия располагала двумя десятками кораблей разных классов. Ее ударной силой были четыре эсминца, включая два новых.

Некоторые корабли – например, подлодки – краснофлотцы вообще не могли использовать из-за малых глубин северного Каспия. Высота субмарины составляла два метра, в то время как глубины на авандельте и примыкающем мелководье на протяжении сотен километров не превышали шести метров, а ближе к суше и полуметра.

К 20 апреля основные силы красной флотилии вышли на базу в Оранжерейном. Сюда был переброшен штабной корабль, все четыре эсминца, а также семь вспомогательных крейсеров, переделанных из торговых пароходов. Сюда же перевели дивизион катеров.

Флотилией командовал 30-летний Сергей Сакс. Во время мировой войны Сергей Евгеньевич служил прапорщиком на флоте, поддержал революцию и совершил стремительный карьерный взлет буквально за несколько месяцев. Его правой рукой стал начштаба 34-летний Михаил Попов. Михаил Николаевич был кадровым офицером, окончил Пажеский корпус и добровольно вступил в РККА[1228].

Сакс хотел провести десантирование на Петровск. Попов его удерживал, объясняя, что город, конечно, взять возможно, а удержать не получится. В результате горские племена отшатнутся на сторону белых. Взамен Попов предложил занять Мангышлак. Оттуда можно было угрожать белым базам в Петровске и на острове Чечень, прервать коммуникации с Гурьевым и обеспечить свободную доставку нефти из промышленного Баку в торговую Астрахань.

Сакс согласился. Попов принялся за разработку и реализацию операции. Для начала он решил ограничиться налетами на Петровск и Александровск, чтобы осуществить их бомбардировку с моря и уничтожить береговые сооружения и склады.

Однако дело зашло гораздо дальше.

29 апреля в Тюб-Караганский залив, к Александровску, прибыл сводный отряд в составе трех пароходов и минного заградителя. Впереди шел ледокол «Каспий», на борту которого находился командир отряда Сабуров. Прибыв на место, Сабуров решил предложить гарнизону Александровска капитулировать. Подумав два часа, гарнизон форта согласился и перешел на сторону красных. Днем в крепость прибыла делегация села Никольского, сообщившая, что население также поддерживает советскую власть. Воевать за белых не хотел никто.

Совершенно неожиданно для себя красное командование обрело базу на Мангышлаке, а вместе с ней два трехдюймовых орудия и радиостанцию.

По случаю замечательного успеха в Астрахани прошла особая театрализованная первомайская демонстрация. В старой карете, сопровождаемой факельщиками, ехали наряженные в смокинги и цилиндры артисты, изображая из себя буржуазию, отправляемую на кладбище. За ними следовала многоликая толпа русских, казаков, татар, киргизов, калмыков, персов, одетых в национальные костюмы, а венцом шествия стал макет крейсера, установленный на автомобиль. Демонстрацию принимали Мехоношин и Киров[1229].

Ввиду выхода из строя судовых механизмов налет на Порт-Петровск пришлось перенести. Проблемы усиливались недостатком опытного командного состава[1230].

Зато красные захватили в Александровске радиостанцию и шифровальные коды, что позволило им перехватить две шхуны противника с продовольствием, а самое главное, получить информацию, что из Порт-Петровска в Гурьев на пароходе «Лейла» вышла военная миссия во главе с генералом Гришиным-Алмазовым. Миссия имела важнейшее значение для Деникина. Перед ней стояла задача встретиться с Колчаком и обеспечить координацию двух белых армейских соединений.

5 мая навстречу «Лейле» из Форта-Александровского выдвинулись эсминец «Карл Либкнехт» и моторный катер «Жуткий». Экипаж «Лейлы» сопротивления не оказал, Гришин-Алмазов застрелился, а вся секретная документация перешла к красному командованию.

Установив столь неприятным образом, что Мангышлак потерян, англичане направили к Форт-Александровску морскую экспедицию. Им удалось перехватить красный конвой и потопить шаланду и шхуну с грузом дров и угля.

В ответ Сакс перебросил из Астрахани почти всю флотилию. На рейде Форт-Александровска собралось 38 вымпелов, включая пять эсминцев и обе подлодки. Впрочем, несколько кораблей из-за плохого технического состояния были возвращены в Астрахань.

20 мая над Форт-Александровском появились английские самолеты. Они были отбуксированы сюда из Порт-Петровска гидроавианосцем «Усейном». Самолеты отбомбились по кораблям и портовым сооружениям. Один из них был подбит зенитным огнем и затонул при возвращении на базу, но летчиков удалось спасти.

Налеты продолжались ежедневно до 23 мая и стоили англичанам еще одного самолета, хотя людских потерь удалось избежать. Сохранив всего один летательный аппарат, «Усейн» повернул в Порт-Петровск.

В ответ главные силы Астраханско-Каспийской флотилии вышли в рейд на остров Чечень. Однако эсминцы оказались небоеспособны. На «Деятельность» вышли из строя котлы, у «Карла Либкнехта» в подшипники набился песок, а на «III Интернационале» возникли неисправности в двигателе. В итоге основные силы флотилии вернулись на ремонт в Астрахань.

В базе на Мангышлаке оставались поврежденный миноносец «Москвитянин» и боеспособные минный заградитель «Демосфен», обе подлодки, ледокол «Каспий» и несколько малых судов.

Белое командование приняло решение направить на Мангышлак войска и вернуть контроль над полуостровом. После короткого отдыха «Усейн» вновь вышел в море, ведя на буксире три гидросамолета. Впереди него шли корабли десанта. В кильватерной колонне следовали шесть вспомогательных крейсеров.

Английская эскадра имела шесть 120-мм, восемь 102-мм и три 75-мм орудия против двух 150-мм, четырех 102-мм и четырех 75-мм орудий у краснофлотцев, то есть располагала двукратным преимуществом в огневой мощи.

22 мая британские комендоры потопили плавбазу, уничтожили минзаг «Демосфен» и причинили повреждения ледоколу «Каспий». Единственный красный эсминец «Москвитянин» вышел из строя ввиду поломки двигателей. Вскоре он был накрыт авиабомбами.

Вечером большая часть гарнизона села на транспортники и отбыла в Астрахань, избежав перехвата. В Астрахань ушли и обе подлодки. Их перископы испугали англичан, которые предпочли взять мористее и остереглись нападать на конвой. Наутро, под прикрытием авиации, отбомбившейся по берегу, белые высадились на песчаный пляж и заняли Форт-Александровск.

В общей сложности краснофлотцами было потеряно десять вымпелов, включая эсминец «Москвитянин». В Реввоенсовете сделали выводы, сняв Сакса с должности командующего Астраханско-Каспийской флотилией.

Война в воздухе: приморское направление

Осенью 1918 года в Астрахани приземлились самолеты Красной авиации. Из Петрограда сюда был переброшен гидродивизион Демченко в составе двух авиаотрядов. Один из отрядов должен был работать над морем, второй (истребительный) – над материком. В морском авиаотряде имелось 12 гидросамолетов М-5 и М-9, в истребительном – семь «Ньюпоров» и два «Спада».

К новогодним праздникам в город перебросили 47-й разведотряд в составе пяти самолетов: трех «Ньюпоров» и двух «Солпвичей». После смерти от пневмонии предыдущего командира отряд возглавил Михаил Фишер. Фишер был членом партии эсеров, впервые сел за штурвал еще до войны, закончил летное училище в Великобритании, имел свыше 200 часов налета и с ноября 1916 года воевал на Западном фронте. Его товарищи были не столь опытны.

По ту сторону фронта была сделана ставка на иностранных специалистов. Деникинским ВВС не хватало собственных пилотов, и они обратились за помощью к англичанам. Из Греции на Петровск[1231] были переброшены 12 бомбардировщиков «Де Хэввиленд» и шесть гидросамолетов «Шорт-184», принадлежавшие, соответственно, 221-му дивизиону полковника Боухилла и 266-му дивизиону капитана Сэйдлера.

Англичане имели богатый опыт войны против немцев, турок и болгар и принялись за дело с максимальной предприимчивостью. Они быстро переоборудовали один из танкеров («Усейн») в импровизированный авианосец, который мог нести три гидросамолета.

Их присутствие было отмечено Красным командованием, и прибывший на фронт 36-й красный авиаотряд получил приказ раскидать над позициями противника 10 пудов листовок, напечатанных на английском языке[1232].

Воздушные бои над западными ильменями и Астраханью

Пока отряд британских гидросамолетов наносил удары по Мангышлаку, отряд бомбардировщиков был выдвинут севернее для поддержки наступления белых войск в направлении Яндыки-Оранжерейное и далее на Астрахань.

На острове Чечень была оборудована база ВВС. Расстояние отсюда до линии фронта составляло 300 км, но английские пилоты были достаточно квалифицированы, чтобы работать на предельной дальности.

Красная авиация также выдвинулась ближе к месту боевых действий. На изгибе реки Бахтемир у села Оранжерейное была оборудована база гидросамолетов. В отряде имелось пять гидросамолетов и пять истребителей «Ньюпор» разных модификаций. Еще пара «Спадов» находилась в ремонте. Но главной проблемой стало отсутствие пилотов и организации. Командир отряда Винокуренко сообщал, что у него есть только два летчика, остальные находятся в разъезде, а гидроавиация вообще не признает его как начальника.

Красная авиабаза в Оранжереях и стала первой целью британского авиаотряда.

14 мая по Оранжереям была проведена бомбардировка. Сбросив всего восемь бомб, британские пилоты уничтожили баржу отрядной гидроавиации и, снижаясь до самой воды, в упор расстреливали из пулеметов личный состав базы. Из строя были выведены три гидросамолета.

После Оранжерей настала очередь Астрахани.

31 мая три бомбардировщика «Де Хэввиленд» появились над городом, совершили несколько кругов над его центральной частью и, не торопясь, раскидали листовки с призывами к капитуляции. Спустя пять дней, 5 июня, англичане вновь достигли Астрахани и сбросили на город фугасные бомбы. Астраханцам повезло, поскольку бомбежка не оказалась особо эффективной и не повлекла за собой масштабных пожаров в деревянных жилых кварталах. Горожане толпами собирались на улицах и с интересом наблюдали за полетами бомбардировщиков[1233].

Попытки перехвата противника не удались, в том числе ввиду отсутствия системы воздушного наблюдения и оповещения об угрозе с неба.

Из событий были сделаны выводы. Командир красного авиаотряда Фишер принял решение об организации постоянного дежурства в воздухе. То есть днем двигатели вообще не выключались. Особая роль отводилась двум молодым красным авиаторам, только что закончившим Московскую летную школу и направленным в далекую Астрахань, – Даниилу Щекину и Анатолию Короткову. Им было по двадцать лет, и они горели энтузиазмом.

16 июня уверенные британские пилоты, позавтракав и выпив кофе, поднялись с авиабазы на острове Чечень и в третий раз взяли курс на Астрахань. Им предстояло уничтожить важнейший Болдинский железнодорожный мост, тем самым усложнив доставку грузов из Центра для Астрахани. Четыре оливково-зеленых бомбардировщика шли на высоте 2100 метров.

Неожиданно для себя англичане увидели в лазурном южном небе две приближающиеся точки. Это были самолеты Щекина и Коротова, которые как раз вели патрулирование над городом. Дальше есть смысл процитировать Марата Хайруллина, который замечательно описал последовавшие события:

«Красные летчики, покачав друг другу крыльями, развернулись навстречу противнику. Щекин, летевший первым, поймал в прицел ведущий бомбардировщик и нажал на гашетку… Попал! Очередь из синхронного пулемета пробила радиатор и рубашку охлаждения двигателя. Из-под капота “Де-Хэвилленда” брызнул кипяток вперемежку с паром.

Через полминуты мотор бомбардировщика заклинило. Щекин и Коротков увидели, как оливково-зеленый биплан с остановившимся винтом плавно заскользил к земле. Добивать врага они не стали, все равно внизу на десятки километров была своя территория. “Де Хэвилленд” сел посреди огородов юго-восточнее Астрахани. Английские летчики, согласно приказу, подожгли самолет и бросились бежать в степь, но далеко уйти им не дали. Вскоре их настиг и взял в плен конный разъезд красноармейцев»[1234].

Через несколько дней Щекин сбил еще один британский самолет. Он упал в районе Уваров. Оба летчика были пленены[1235]. Это был выдающийся результат. Победы были достигнуты на устаревшей технике, в условиях превосходства сил противника и наличия у него огромного опыта. Более того, ранее сбить британских воздушных мастеров не удавалось еще никому во всей красной авиации.

Однако авианалеты продолжались. 18 июня английские пилоты разрушили дом в Цареве, погибли рабочий и двое его детей. 19 июня бомбы, сброшенные в район аэродрома, убили женщину и двух коров. 27 июня на город было сброшено 27 бомб. Одна из них упала в порту, погибли девять человек. 12 июля среди жертв бомбардировки оказался известный большевик Соломон Гольдберг. 27 августа было разрушено два дома, погибли двое детей[1236].

Кроме бомб, англичане еще сбрасывали листовки с обещанием передать власть Учредительному собранию. Листовки обманывали. На подконтрольной англичанам и их белым союзникам территории никакими полномочиями депутаты Учредиловки не обладали.

С конца июня красная авиация совершила несколько рейдов на приморском направлении. Поднявшись с базы в Оранжерейном, две летающие лодки М-9 отработали по передовым частям белых в Лагани, Воскресенском и по артбатарее у Михайловки. Впрочем, одна лодка вскоре разбилась, но второй гидросамолет методично продолжал вылетать на задания неделю за неделей. Пилотировавший его Полозенко отличился в боях близ Михайловки-Басов. Полозенко ранее служил на флоте и всем головным уборам предпочитал бескозырку. Его предплечье украшала татуировка с драконом. Вначале он разбомбил обоз белых у Михайловки, уничтожив при этом английский аэроплан. А затем обратил в панику противника близ Яндык.

«Механиком были сброшены две бомбы в расположение кавалерии, – докладывал Полозенко, – после разворота были сброшены еще две бомбы. В рядах противника была обнаружена настолько сильная паника, что после третьего сбрасывания бомб они пустились, давя друг друга, к мосту на Промысловку. Аппарат направился к мосту и вблизи него в самое густое скопление белогвардейцев вновь сбросил бомбу. Что произошло после этого, не поддается описанию»[1237].

К Полозенко в усиление направили летчика Константина Михау. Он отработал по Лагани, потопив несколько судов снабжения.

Белая авиация противодействия не оказывала, более того, самолет деникинского капитана Егорова взорвался на собственных бомбах, после чего белые отвели второй самолет на тыловые дагестанские базы.

24 июля при налете на советский гидроавиатранспорт «Орленок» был сбит британский гидросамолет «Шорт». Англичане приводнились на какой-то ерик, смогли исправить повреждения и уйти на базу.

Болезненные потери над Астраханью принудили их командование сменить тактику. Теперь британские самолеты держались на высоте 4000 метров, куда старые советские «Ньюпоры» просто не могли забраться. Но это означало, что бомбежки не могли носить точный характер и вред от них теперь был чисто психологический.

Но это вред все же был. Работники расположенного на правобережье судоремонтного завода бр. Нобель ходатайствовали о переносе работ на ночное время: «ввиду частого налета неприятельских аэропланов и сбрасывания с них большого количества бомб производимая работа в дневное время не продуктивна. Мы, рабочие и служащие предприятия бывш. Нобель, просим соответствующие учреждения и власти Совета разрешить производить работу на заводе, в складах, конторах с 4 часов вечера до 10 часов вечера, т. к. производимая нами работа в это время будет являться более продуктивной и успешной, чем дневная»[1238].

21 июля не вернулся на базу самолет командира 47-го красного авиаотряда Михаила Фишера. Его машина была захвачена на земле конной казачьей разведкой в районе Капустина Яра. Летчика-наблюдателя казаки зарубили, а Фишер заговорил на немецком и сбил станичников с толку. Признав его за германского офицера, казаки не стали убивать Фишера, а переправили его начальству, в Царицын. Здесь Фишер заговорил по-испански, окончательно запутав противника. Людей, знающих язык Сервантеса, в контрразведке Врангеля не имелось. Так Фишер и просидел в каземате, пока красные войска не освободили его, заняв Царицын на новогодние праздники. Место Фишера в качестве командира 47-го авиаотряда занял Иосиф Машкевич. Впрочем, к концу лета воздушная борьба над Астраханью закончилась. Исход войны решался не только в России. В далекой Англии люди требовали мира. Они не хотели, чтобы их близкие погибали за непонятные цели в бескрайней восточной стране. 1 сентября британский парламент принял решение о выводе войск из России. В течение месяца Каспийский британский авиаотряд был расформирован, пилоты отозваны, а техника передана белым.

Впрочем, белые пилоты, в отличие от английских, никакой угрозы для Астрахани создать не смогли.

Война: падение Царицына

Князь Тундутов, вступив в конфликт с Красновым, попробовал апеллировать к набирающему силу Деникину. Если Краснов ориентировался на Германию, то Антон Иванович – на Антанту. Соответственно, после того как в ноябре 1918 года немцы капитулировали, все белое движение Юга России признало в качестве руководителя Деникина.

Но главнокомандующий Вооруженными силами Юга России не хотел иметь дело со склочным командованием астраханского корпуса. Тундутов, Криштафович, Рябов-Решетин были смещены со своих должностей. Более того, Тундутову и его ближайшему помощнику Очирову было категорически запрещено пребывать на территории Астраханской и Ставропольских губерний, а также всего Северного Кавказа. В результате Тундутов сел на итальянский пароход и уехал за границу. Сам Астраханский корпус был включен в деникинскую армию. К началу 1919 года он растянулся от Маныча до предместьев Царицына, располагаясь по линии Дербетовское – Приютное – Ремонтное – Садовое – озеро Цаца. Корпус действовал двумя боевыми группами, еще одна формировала резерв.

Накануне нового 1919 года корпус при поддержке донцов и добровольцев генерала Врангеля смог очистить Сальский округ и продвинуться у Манычских озер.

26 декабря 1918 года Деникин начал решительное наступление на Царицын. К 5 января была достигнута городская окраина. Астраханский корпус продвигался на правом фланге. Однако к середине января натиск стал ослабевать, и X Красная армия, перейдя в контрнаступление, вновь отбросила белых в степи.

Проведенная по приказу Деникина в середине февраля ревизия выявила, что реальная численность корпуса не превышает 2800 человек (включая 400 офицеров и 1000 человек в тыловых частях), на вооружении которых имелось 48 пулеметов, 7 легких орудий и три самолета[1239]. В частях свирепствовал тиф, не хватало медикаментов, тыловые службы были развалены.

Корпус был отведен в тыл и переформирован. Из его остатков была организована Сводно-астраханская дивизия под командованием тбилисца Давида Гунцадзе. Было сформировано три полка – из казаков, калмыков и черкесов.

От мобилизованных ранее земляков Тундутова командование старалось избавиться. Генерал Драценко писал: «присылаемые калмыки малонадежны, особенно при запрещении им грабить русские деревни»[1240]. Впрочем, и в других национальных частях Деникина были проблемы с дисциплиной.

12 апреля красная X армия перешла Маныч и развернула наступление через осыпанные красными маками весенние степи на запад. Деникин и Врангель лично прибыли на опасный участок. Им удалось стабилизировать положение, а в начале мая перейти в контрнаступление. С обеих сторон действовали прославленные командиры. Белых возглавляли «черный барон» Петр Врангель и «мгновенный генерал» Виктор Покровский, красных – комбриг Борис Думенко и замкомбрига Семен Буденный.

Астраханская белоказачья бригада – единственное боеспособное соединение Сводно-астраханской дивизии – была рассеяна в первом же бою, понеся серьезные потери. Но Петр Врангель потому и считался сильным и грамотным военачальником, что умел принимать быстрые и эффективные решения.

Астраханской бригаде был назначен талантливый командир – генерал-майор Виктор Савельев. Виктор Захарович был родом с Дона, но познакомился с астраханским казачеством весной 1918 года, когда возглавил один из отрядов в «Астраханской армии».

Бригада шла во втором эшелоне, прикрывая справа, со стороны черноярских степей, рвущиеся к Царицыну кавалерийские дивизии Врангеля.

1 июня, сбив красный отряд Колпикова, астраханская бригада вышла к Волге и заняла Каменный Яр. Русло Волги было взято под огневой контроль.

Тем временем у Царицына развернулись ожесточенные бои. Взять город с хода Врангель не смог. Его выручили подкрепления, спешно перебрасываемые с Кубани. Царицын пал. X красная армия начала отход к Камышину. Между Астраханью и остальной территорией Советской Республики возник опасный разрыв. Коммуникация по реке оказалась перекрыта, и лишь железная дорога связывала Понизовье с центральными регионами.

Разбросанные войска

К началу июля астраханская группа войск РККА была небольшой, но хорошо вооруженной: всего 11 200 штыков и 2300 сабель, зато имелось 365 пулеметов, 38 орудий, 9 аэропланов, два бронепоезда и три броневика.

Эти силы, соответствующие одной дивизии полного состава, были разбросаны на огромном пространстве: 2600 пехотинцев и 1350 конников при 123 пулеметах и 17 орудиях защищали Астрахань со стороны западно-подстепных ильменей; 2200 штыков и 1100 сабель при 66 пулеметах, трех орудиях и 4 самолетах были сосредоточены в районе Черного Яра; еще 1900 штыков, 160 сабель, 45 пулеметов и 6 орудий командование перебросило на направление Владимировка – Капустин Яр на случай перехода белоказаками Волги. Железную дорогу Астрахань – Красный Кут обороняли 1500 человек при 40 пулеметах и двух орудиях. Наконец, в самой Астрахани стояли 3000 пехотинцев, 400 конников, располагавших 81 пулеметом, 8 орудиями и тремя броневиками. Здесь же была авиабаза с пятью старыми самолетами[1241].

Но главная проблема управления состояла в том, что военные соединения были разделены на множество частей, территориально разбросанных на сотни километров[1242]:

34-я стрелковая дивизия:

• 1-я бригада трехполкового состава (298-й сп в Яндыках, 299-й сп в Красном Яру, 300-й сп в Енотаевке);

• 2-я бригада четырехполкового состава (301-й сп в Каменном Яру, 302-й и 303-й сп в Камышине, 304-й сп в Астрахани);

• 1-я отдельная кавалерийская дивизия – Хулхута;

• 2-я отдельная кавалерийская дивизия – Енотаевка;

• 3-я отдельная горская кавалерийская дивизия – Красный Яр;

• 4-я отдельная кавалерийская дивизия – Капустин Яр;

• 7-я кавалерийская дивизия трехполкового состава (37-й кавполк в Оленичево, 38-й кавполк в Терняке, 39-й кавполк во Владимировке);

• Артиллерийский дивизион (по одной батарее в Астрахани, Красном Яру и в районе Яндык);

• Конный артиллерийский дивизион (две батареи под Оленичево);

• 13-й бронеотряд – Волжский боевой участок;

• 13-й железнодорожный полк – на железной дороге;

• 47-й авиаотряд – Астрахань;

• 28-й воздухоплавательный отряд – Черный Яр;

• Отдельный полк ВЧК – Астрахань;

• Пехотные командные курсы – Астрахань;

• Ударная коммунистическая группа Аристова – Капустин Яр;

• Ровненский немецкий отряд Зельмана – Владимировка.

Громкие названия частей не отражали их реальной силы. Так, 3-я отдельная горская кавдивизия представляла собой всего лишь эскадрон, то есть ее численность равнялась примерно 1/70 от настоящей дивизии. Гораздо хуже было то, что части располагались хаотично, не имели единого командования и уже по этой причине не могли эффективно противостоять организованному противнику.

Июльский террор и крушение Атарбекова

В то время как над Астраханью нависла угроза полного окружения, начальник Особого отдела Каспкавфронта Геворк Атарбеков напомнил о себе.

Вернемся чуть ранее.

Мартовские тотальные расстрелы 1919 года продолжались недолго.

1 апреля на первой полосе газет публикуется сообщение Ревтрибунала о том, что ВЦИК обязал ЧК передавать после расследования все дела для принятия окончательных решений в Ревтрибуналы. При этом самого решения ВЦИК на данную дату еще не было, но оно ожидалось, и астраханская юстиция, таким образом, забегая вперед, просто пресекла возможность особого отдела выносить новые смертные приговоры[1243].

Ревтрибунал не был склонен к применению смертной казни. В мае, например, было рассмотрено дело двух красноармейцев, отказавшихся стрелять в повстанцев во время мартовских событий. Их осудили к… отправке на фронт[1244].

Атарбекова такая мягкость не устраивала. 1 июля все контрреволюционные дела были изъяты из ведения Ревтрибунала и переданы особистам Атарбекова.

Уже в ночь на 2 июля Особый отдел провел волну арестов среди остававшихся в Астрахани офицеров царской армии, служивших теперь в 11-й Красной армии. Один из них пытался оказать сопротивление, но был убит.

Всего было арестовано 45 офицеров, а также 15 представителей состоятельных классов и местного духовенства.

Вся волна арестов была основана на показаниях 23-летнего Сергея Нирода, который проходил по материалам дела как «граф», а на самом деле был незаконнорожденным петербуржцем, не знавшим своих родителей. Алкоголик, интриган и мот, Нирод закончил юнкерское училище, затем примкнул к Советам и определился на службу в Астраханскую флотилию. Он подстрекал сослуживцев к антибольшевистским разговорам, а затем писал на них доносы в ЧК.

Еще одним «собирателем контрреволюционеров» стал артист Семен Арендаренко, выдававший себя за эмиссара от Деникина. В стиле «12 стульев» он собирал деньги с исстрадавшихся предпринимателей, которые присваивал. Нирод донес на Арендаренко, а тот раскрыл чекистам свою «сеть».

Два жулика на реальных организаторов антибольшевистского подполья не были похожи.

Поэтому во главе заговора Атарбеков поставил… архиепископа Митрофана и викария Леонтия. Митрофан и Леонтий были арестованы давно, еще 7 июня. Теперь же им нашли дело. Парадоксальным образом «железный Геворк» обезглавил оба течения в местной православной церкви. Дело в том, что если архиепископ Митрофан был человек со старыми взглядами, тяготевший к монархии, хотя и не враждебный открыто к Советам, то викарий Леонтий был настроен на сотрудничество с новой властью. Между двумя иерархами были сложные отношения, и Леонтий, стремясь к усилению влияния, даже пошел на создание «Союза религиозных общин», который давал больше власти приходам.

Стоит обратить внимание на то, что Леонтия арестовали за призыв к православному населению оказать помощь раненым и больным воинам 11-й армии. В воззвании содержалась ссылка на Евангелие от Матфея: «Я был наг и вы не одели Меня, был болен, и вы не посетили Меня». Председатель губчека Атарбеков придумал, что ссылка на Евангелие сделана для подрыва авторитета советской власти и предложил арестовать викария. Это решение санкционировал представитель Реввоенсовета Сергей Киров.

В архивах ФСБ хранятся материалы по этому следствию. Протокола допроса архиепископа Митрофана там нет, а в деле епископа Леонтия содержатся две подписанные его именем объяснительные записки, вторая из которых – с некоторым признанием в заговоре – выполнена совсем иным подчерком, чем первая[1245].

Прихожане пытались спасти своих пастырей. Они решили использовать классический астраханский метод решения проблемы – поиск влиятельных знакомых.

Мина Аристов, еще год назад возглавлявший военный комиссариат края, теперь был только командиром коммунистической роты. Но после смерти Трусова он оставался единственным астраханцем, способным проявить независимую линию и сохранившим какое-то влияние во власти. Аристов пообещал подумать. Однако на другой день он дал отрицательный ответ. Он не решился говорить с Кировым, с которым имел натянутые отношения, а разговор с Атарбековым считал вообще бесполезным.

Более того, в середине июня Аристов сам был в очередной раз арестован ЧК и вышел на свободу только благодаря гневному протесту профсоюзов[1246]. К слову, в те же дни сотрудники Атарбекова пытались арестовать председателя губисполкома Григория Липатова, которого они не застали дома и который тоже был вынужден искать защиты у профсоюзов[1247].

Но если Григорий Липатов несколько отошел от дел, то Мина Аристов все же попробовал помочь Митрофану и Леонтию.

Он решил пойти снизу и нашел следователя, который вел дело. Следователь сообщил ему, что архиереи ни в чем не виноваты, но он, следователь, является просто исполнителем и решение принимает Атарбеков.

Содействовать арестованным священникам пытались и другие советские руководители. Еще накануне с ходатайством об освобождении Митрофана высказалась местная комиссия по отделению церкви от государства. Ее председатель Загулин лично отправил резолюцию в ЧК[1248]. Ответа не последовало.

Тогда председатель церковной общины Дмитрий Пряхин решился лично пойти к Атарбекову. Его рассказ стоит привести целиком: «Пришел в ЧК и после долгой процедуры получил пропуск к Атарбекову. Он сидел у себя в кабинете, худой, бледнолицый, меднобородый, с воспаленными глазами. Я рассказал ему о цели своего визита, он слушал, не прерывая, и когда я кончил, спросил меня: “Уверены ли верующие в невиновности архиереев и ручаются ли они за то, что архиереи будут вести себя по-церковному и не будут вмешиваться в политику?” Я обрадовался такому спокойному тону и, конечно, поручился за архиереев. В ответ на это Атарбеков сказал, чтобы я принес ему письменное ходатайство. Я ушел от него вполне уверенный в том, что визит удался и скоро наши узники будут на свободе. При выходе из коридора я почти столкнулся с Владыкою Митрофаном. Его вел от следователя конвоир, оказавшийся славным малым и давший мне поговорить с Владыкой. Я рассказал Владыке о своем визите, о содержании беседы с Атарбековым. Выслушав, Владыка ответил: “Хлопочите, я чист и ни в чем не виноват, вы за меня краснеть не будете…”».

В тот же вечер на квартире отца Димитрия Стефановского было составлено письменное ходатайство в духе требований Атарбекова. Утром, окрыленный надеждой, Пряхин поспешил к Атарбекову. Тот, прочитав бумагу, вдруг спросил: «Почему ходатайство от церковно-приходского совета Успенского собора, а не от Союза религиозных общин?» Пряхин ответил, что готов принести любую другую бумагу. Атарбеков вдруг изменился в лице и закричал на Пряхина:

«Почему ваш Митрофан не вошел в Союз религиозных общин? А теперь ты цепляешься за этот союз… Вот что, друг, бери свою бумагу и уходи, и не попадайся мне на глаза. Если еще придешь, то я сначала расстреляю Митрофана, а потом тебя». Перепуганный Пряхин схватил бумагу и быстро вышел на улицу»[1249].

5 июля Киров и Атарбеков собрали в Зале Труда[1250] несколько сот активистов. Киров в ярких, но абстрактных формах рассказал о положении на фронтах (оно в эти дни было крайне тяжелым). Сменивший его на трибуне Атарбеков произнес совершенно безумную речь о разоблаченном им заговоре: «заговорщики хотели целиком отравить два полка и рабочий батальон, и полк особого отдела цианистым калием, взорвать всю технику и оружейные склады и отравить всех ответственных советских работников. У них было огромное количество цианистого калия». Затем он рассказал подробности, заключавшиеся в том, что у арестованного помощника коменданта гарнизона 22-летнего Александра Ивановича Иванова был обнаружен план крепости[1251].

Все присутствующие в зале, включая Кирова, знали, что цианид калия – яд мгновенного действия. Он парализует дыхательную систему, и человек умирает в течение нескольких секунд. Поэтому отравить больше одной жертвы, не вызывая подозрений, невозможно. Атарбеков был явно психически болен и представлял собой очевидную угрозу для любого слушавшего его человека, кроме, конечно, привезшего его в Астрахань Кирова.

На следующее утро заработали жернова репрессий.

6 июля архиепископ Митрофан и епископ Леонтий были расстреляны. Есть устойчивая версия, что в расстреле участвовал лично Атарбеков[1252].

Казни священников прошли и в селах. Летом 1919 года были расстреляны священники Николай Шмелев из Михайловки и Алексей Смирнов из Золотухи. Кузнецов был обвинен в том, что после занятия его села отрядами генерала Драценко он служил молебен белым, а Смирнов поплатился за свободомыслие. Когда его спросили, будет ли он служить при кадетах так же, как при большевиках, он ответил, что готов признать любую власть. Позже Смирнов пытался объяснить, что имел в виду свою лояльность к красным, но воспитанных Атарбековым особистов это не остановило[1253].

Были расстреляны и многие офицеры, пошедшие служить в Красную армию. Среди них оказались подъесаул Петр Аратовский и хорунжий Петр Болдырев, преподававшие красным курсантам. Эти казни и аресты других преподавателей парализовали подготовку красных командиров, и 5 июля строевые и классные занятия были прекращены.

Провокаторов Нирода и Арендаренко тоже расстреляли.

Но «железному Геворку» хотелось больше арестов и убийств.

В материалах дела об «июльском заговоре» содержатся записи о «причастности» к нему Михаила Свечникова – командующего XI Красной армией. Сам Свечников в это время был за пределами Астрахани, но его сослуживцы, включая начштаба XII армии Северина, командира Железного полка Тамаркина, начальника авиации Лебедева, были арестованы. Были арестованы командир взвода Петр Алешечкин (бывший подпоручик), командир пулеметного взвода Леонид Никифоров (бывший штабс-капитан), инструкторы Командных курсов Гедеон Алексеенко, командир пулеметного взвода Алексей Лобанов.

За Гедеона Алексеенко, который командовал полуротой курсантов во время подавления мартовского мятежа, ходатайствовали курсанты и его брат Вениамин – секретарь Ревтрибунала. Они резонно указывали, что Гедеон Васильевич был схвачен в ночь на 5 июля, спустя три дня после основной волны арестов, и в случае причастности к «заговору» давно бы скрылся. В ответ на это Атарбеков арестовал секретаря Ревтрибунала Вениамина Алексеенко[1254].

В подвалах Особого отдела начали практиковать пытки. Петра Болдырева подвергали избиениям, о чем вспоминал спустя годы его сослуживец Леонид Никифоров, тоже подвергнутый аресту. Весьма вероятно, что таким образом из красного командира в буквальном смысле слова выбивали показания на Мину Аристова, который рекомендовал Болдырева на командную должность в РККА и который был личным врагом Атарбекова.

Новая волна террора, накрывшая Астрахань, оказалась возможна исключительно благодаря тандему Атарбекова с Кировым. Письма о произволе ЧК, которые астраханцы писали в губком партии, пересылались Кирову, а тот передавал их лично Атарбекову без всякого намека на проверку. Бакинка Надежда Колесникова, ставшая во главе астраханской организации большевиков, вспоминала, как, получив одну такую коллективную бумагу, она передала ее Кирову, а тот позвонил Атарбкову, предложив тому «лично разобраться»[1255].

Краевед Александр Марков, детально погрузившийся в июльское дело, описывает, как «разбирался» Атарбеков – используя провокаторов и пытки на допросах.

Вместо некоего Елисеева был расстрелян ни в чем не повинный Лисичкин. Его даже не удосужились допросить.

«Особый отдел объяснил этот случай простой ошибкой». Между тем за такие «ошибки» в Астрахани еще в начале 1919 года, до приезда Кирова, расстреливали самих чекистов. Десятки людей, включая членов правящей партии, сидели месяцами в подвалах Особого отдела, и их никто не допрашивал. Одним из них стал доктор Аншелес, отказавшийся присоединить к санитарному поезду вагоны со взрывчаткой. Атарбеков отправил его в подвал и на допросах лично угрожал расстрелом.

Особым объектом личной ненависти для Атарбекова был Аристов. Когда тот ненадолго отбыл на фронт летом 1919 года, Атарбеков сокрушался, что не успел арестовать популярного астраханского комиссара, «момент упущен, и следовало пустить Аристову пулю в спину». Непосредственным свидетелем этой вспышки злобы был командир ударного батальона Семенов.

11 июля в Астрахани прибыл инспектор ВЧК Заковский, направленный в город по личному распоряжению Дзержинского, чтобы разобраться в потоке жалоб родственников арестованных и расстрелянных людей. Атарбеков устроил гостю ужин со спиртным на квартире у своего заместителя и прямо ночью арестовал проверяющего!

Ежедневно в Астрахани проходило по 3–4 обыска. Штат ВЧК, состоявший всего из 15 сотрудников летом 1918 года, теперь разросся до 240 человек. В контрразведку были приняты лица с уголовным прошлым. Попытка части сотрудников ЧК обжаловать это решение закончилась их арестом: «их посадили в подвал и через несколько дней стали вызывать по фамилиям с криком, что ведут на расстрел, дабы раз и навсегда отбить охоту у сотрудников Особого отдела жаловаться на своих начальников».

Зато от ЧК можно было откупиться. В одном из уездов был пойман спекулянт с 4 центнерами спирта, которого служаки Атарбекова отпустили с миром, оприходовав товар для «служебных нужд». Ежемесячно на Особый отдел тратилось 1,4 млн руб., но денежные книги не велись. Деньги и конфискованные вещи просто расхищались[1256].

Атарбекову и его полукриминальному окружению были нужны оклады, звания, должности, спиртное и сильнодействующие наркотики. Да, это не преувеличение – водку, спирт и кокаин официально выписывали работникам Особого отдела в целях ведения «оперативной работы»[1257]. Можно предположить, что Атарбеков был и сам не чужд этих слабостей, поскольку иначе вряд ли бы шел на разложение собственного аппарата.

Но самое большое наслаждение Геворк Атарбеков испытывал от казней.

20 июля было расстреляно еще 14 арестованных. В архивах упомянуто: «О расстрелах не было постановлений, а лишь краткая заметка, что они расстреляны по приказу Атарбекова».

Киров поддерживает эти репрессии и 19 июля отбивает телеграмму в Москву: «особым отделом раскрыт крупный белогвардейский заговор. Целью заговора было подготовить Астрахань к тому, чтобы при затруднениях на фронте поднять восстание внутри Астрахани. Ближайшей задачей заговорщики ставили отравление рабочего батальона и ответственных работников»[1258].

В эти дни Красная армия терпит ряд болезненных поражений юго-западнее Астрахани и севернее Черного Яра. Маловероятно, что Киров верил в фантазии одурманенных наркотиками следователей про цианистый калий. Более вероятно другое – он создавал впечатление, что вина за неудачи лежит не на нем, а является следствием работы заговорщиков, которых надо арестовать и расстрелять.

Ночью 23 июля атарбековский приспешник Напалков, возглавлявший «активное отделение», собрал молодых красных командиров и заявил, что они находятся под подозрением. Спустя час он отправил телеграмму в войска, требуя незамедлительного прибытия ряда командиров с явной целью их ареста[1259].

Эти угрозы стали последней каплей в терпении астраханцев. Поздним вечером 24 июля Мина Львович Аристов поднял коммунистическую роту и окружил здание ЧК. Атарбеков и все его сотрудники были арестованы и отправлены на гаупвахту под особую охрану. Аристова активно поддержал комендант города Чугунов, который поднял по тревоге весь гарнизон[1260].

Растерянного Геворка привели под конвоем к Аристову, который пообещал того повесить за казни астраханских рабочих.

Срочно прибывшему на выручку особистов Сергею Кирову было объяснено, что никто не будет освобожден, пока преступления Атарбекова не изучит специальная комиссия. Кирову пришлось принять требование[1261]. В Москве уже несколько недель обсуждался вопрос отзыва самого Кирова из Астрахани, и его положение являлось отнюдь не бесспорным[1262].

Бакинцы были потрясены. Возглавивший местный финотдел Агаси Вартанян вспоминал, что они очень рассчитывали на Кирова, который соберет губком партии, обрушится на Аристова и вернет Атарбекова в прежний кабинет здания Особого отдела[1263]. Наутро контролируемый бакинцами губком партии потребовал от «активных участников этой авантюры сдать партийные билеты»[1264].

Однако губком оказался бессилен. Аристов пришел вместе с группой красных командиров и твердым намерением довести дело до конца. Вдобавок было очевидно, что массовые аресты военных начальников в условиях наступления белых дивизий на Астрахань могут обернуться падением города. Киров понимал, что ответственность за поражение может лечь на него.

К тому же 30 июля в Астрахань по военным делам прибыл опытный и авторитетный Валериан Куйбышев. В его присутствии Сергей Киров утратил монополию на представительство Центра. А его старший товарищ, очевидно, не был намерен в условиях явных злоупотреблений Атарбекова занимать сторону чекистов. Куйбышев вообще имел в партии репутацию рассудительного и взвешенного человека.

Реввоенсовет Астраханской группы войск для успокоения частей направил во все подразделения телеграмму о том, что высшая власть принадлежит именно ему. Показательно, что под этой телеграммой стояли подписи Раскольникова, Фрунзе, Куйбышева, Галактионова и Тронина – но подписи Кирова не было. Такому Реввоенсовету мятежный Аристов с готовностью подчинился и передал ему арестованного Атарбекова, которого, к слову, никто из-под стражи не выпустил. В субботу 2 августа была созвана общегородская партийная конференция. Она началась с длинной речи Кирова o мировой революции.

Несколько слов Киров, впрочем, посвятил и Астраханскому краю, заметив: «Если мы установим, что такая-то волость или поселок помогают белогвардейцам, то мы просто поступим с ними, как с врагами рабочего класса. Мы будем брать из контрреволюционных сел заложников, и они своей головой будут отвечать нам за порчу железной дороги. Мы не на шутку ведем сейчас борьбу. И если мы узнаем, что в таком-то селе укрыт отряд белогвардейцев, то мы уничтожим такое контрреволюционное гнездо»[1265].

Кирова сменил секретарь губкома РКП(б) бакинец Лазьян, погрузивший зал в рассказ о борьбе европейских рабочих. К четырем часам утра дело дошло до вопроса об Атарбекове. Доклад произнес председатель горсовета Соколов. Прений по этому вопросу президиум открывать не стал[1266].

Конференция постановила сформировать специальную комиссию в составе представителей РКП(б), губисполкома, Реввоенсовета, Ревтрибунала, армии, флота и горсовета. Особый отдел переподчинялся вновь созданному Реввоенсовету Астраханского укрепрайона.

Атарбекова не только отправляют в отставку. В его дело добавляют поток жалоб от родственников арестованных и казненных им людей.

Киров выручает своего союзника и пересылает весь материал по нему в Москву[1267]. Тем самым возможность вынесения приговора по Атарбекову в Астрахани исключается.

Еще недавно всесильный шеф Особого отдела в сопровождении конвоя отправляется поездом в Москву.

15 августа дело было вынесено на заседание Оргбюро ЦК РКП(б). Присутствовали Лев Каменев и Феликс Дзержинский, а также несколько менее известных руководителей партии. Освобожденный из-под стражи Атарбеков рассказал про свою нелегкую судьбу в Астрахани, явно рассчитывая на возмездие. Оргбюро решило поручить Валериану Куйбышеву вместе с начальником школы ВЧК Карлом Карлсоном расследовать астраханскую историю и дать исчерпывающий материал. Феликсу Дзержинскому было поручено в трехдневный срок закончить следствие по делу Атарбекова-Заковского и передать весь материал в комиссию комиссара юстиции Дмитрия Курского с предложением дать заключение для ЦК[1268].

Проверка показала виновность бывшего председателя Особого отдела Астраханского края.

Атарбекова спас Сталин. Он фактически взял его на поруки, попросив Оргбюро откомандировать Атарбекова в свое распоряжение. 25 августа Оргбюро приняло такое решение[1269].

Одновременно Сталин нанес удар по патрону Атарбекова. Явно с подачи Иосифа Виссарионовича Оргбюро потребовало от Константина Мехоношина сделать доклад по Астрахани. Доклад явно был воспринят критично, так как Мехоношин вскоре был снял со всех должностей и переведен в Политотдел Войск внутренней охраны.

Атарбекова выпустили из тюрьмы и поручили возглавлять спецорганы Южного фронта. Он погибнет в 1925 году в авиакатастрофе, не дожив до времен ежовщины, когда его способности палача могли бы проявиться в полном масштабе.

Однако в самом Астраханском крае ситуация оздоровилась. Штаты ЧК сократились вчетверо, до 64 человек[1270]. Краевые власти вернулись к прежней политике поиска компромиссов, смягчавшей напряжение и приносившей плоды. 7 августа была объявлена «неделя добровольной явки дезертиров», в результате которой резко пошел на убыль бандитизм, до этого широко распространенный.

Все дела вновь передаются в Ревтрибунал, и репрессивная практика практически полностью прекращается. Ревтрибунал, несмотря на грозное название, оказался в общем и целом гуманным по отношению к обществу органом правосудия. Реально всеми делами в нем заведовали двое – 44-летний портной Иван Щукин и 25-летний Вениамин Алексеенко. Щукин был большевиком с начальным образованием, Алексеенко – сочувствующим, из числа студентов Казанского университета. Компанию им составляли две 18-летние девушки, взявшие на себя документооборот, а также двое курьеров и делопроизводитель[1271].

Статистика губернского военного трибунала, 1919 (январь-ноябрь)[1272]

К 1 декабря не было рассмотрено еще 75 дел. Но статистика показательна. Из примерно 560 человек, чьи дела за год были рассмотрены Трибуналом, в 14 случаях были приняты решения о расстрелах, и в 67 – о лишении свободы. Причем Трибунал рассматривал серьезные дела – по обвинению в контрреволюции, шпионаже, бегстве с казенными деньгами и т. п.

Перемены в компартии

В мае покидает свой пост секретарь губкома РКП(б) Надежда Колесникова. Она устраивается на мирную работу по внешкольному образованию в центральном Наркомпросе. К этому времени распад краевой организации РКП(б) достиг такой глубины, что функции губернского комитета партии поручили горкому. Председателем горкома РКП(б) стал 30-летний Иосиф Лазьян, тоже представитель «бакинской партии». Лазьян был редактором газеты «Красный воин», все его мысли были поглощены скорейшим возвращением в Закавказье, и в местную партийную жизнь он глубоко погружаться не стал, что давало астраханцам возможность начать восстанавливать свои позиции.

В конце августа – крайне неудобное для агитации время ввиду жары и сельхозработ – Лазьян объявил «неделю компартии». Была проведена серия митингов с целью мобилизовать в РКП(б) новых членов. В Астрахани удалось привлечь в ряды коммунистов 400 человек, а в селах результаты оказались невыразительны. Но интересен состав ораторов. Кроме Куйбышева, Кирова и Лазьяна, все остальные были астраханцами, причем теми, кого бакинцы еще недавно пытались вытеснить на обочину политической жизни: речь идет о Трофимове, Непряхине, Липатове, Дайковском и вступившем в РКП(б) Бакрадзе.

Отчасти ослабление бакинской группы было связано с тем, что Центр безжалостно перебрасывал их на другие участки работы. Осенью в Вольск для преподавания на пулеметных курсах перевели начальника отдела финансов Вартаньяна[1273]. Начальника отдела здравоохранения Исрафильбекова мобилизовали врачом в мусульманские части, сражавшиеся в Башкирии и Туркестане[1274]. Наконец, Лазьяна отправили в распоряжение Астраханских пехотных курсов[1275].

Киргизская орда

Весьма своеобразно происходила организация советской власти в Букеевской орде.

Сегодня эта территория входит большей частью в состав Казахстана, а на тот период представляла собой окраинную восточную полосу пустынь Астраханской губернии. Хотя в 1917 году Букеевская орда формально была отделена от Астрахани, фактически она оставалась в оперативном подчинении астраханских властей.

Орда представляла собой несколько десятков кочевых племен. Единственным постоянным поселением на ее территории была Ханская ставка – небольшое унылое поселение в оазисе близ огромного солончака Саки, в котором проживала пара тысяч человек.

Орда была разделена на 7 округов и 105 волостей. Северные территории были крайне бедными даже по местным меркам, а на юге дополнительным источником доходов служили рыболовство и соледобыча. Доля грамотных не превышала 3 %, в том числе русской грамотой владел лишь один человек из ста. О степени цивилизованности мест говорят отчеты врачей, исследовавших в начале XX века очередную эпидемию чумы и отмечавших, что население повсеместно распределяло одежду и постель зачумленных между собой.

Местная феодальная элита восприняла две петроградские революции как шанс получить больше возможностей. Еще весной 1917 года беки и баи надели красные банты, а после победы большевиков принялись создавать «Советы». Вполне естественно, что забитое и неграмотное население избирало в Советы заслуженных людей из числа крупных латифундистов и скотовладельцев.

На этом фоне всеми красками расцвели проходимцы и авантюристы, самым колоритным из которых стал Мухамедьяр Тунганчин.

30-летний Тунчанчин был потомком Букей-хана и в силу происхождения вполне неплохо устроился еще при царском режиме. Он служил переводчиком в Тургайском правлении и испытал определенные сложности после революции из-за обвинений в сотрудничестве с жандармским управлением. В 1918 году Тунчанчин вступает в большевистскую партию и предлагает свои услуги в «установлении советской власти» в Букеевской орде. Ни одного большевика на всю огромную территорию Орды в это время не было, и ленинцам выбирать особо не приходилось.

Обратившись напрямую к Ленину, Тунчанчин получает невероятно высокую должность начальника Киргизского (то есть Казахского) отдела Народного комиссариата по делам национальностей РСФСР. Более того, он входит во ВЦИК – высший орган советской власти республики. Этой чести, например, не удостоились ни Трусов, ни Трофимов, ни Лемисов. В качестве резиденции бывший царский чиновник выбирает знакомую с детства Ханскую ставку, которая удалена от дутовских банд и относительно безопасна. Здесь он принимает должность местного военного комиссара.

Выйдя на контакт со старыми феодальными кланами, Тунчанчин стремительно провозглашает власть Советов по всей территории Орды. Взамен он получает неслыханное по меркам гражданской войны снабжение, часть из которого разворовывается, а часть просто приходит в негодность. Сто тысяч рублей тратится на посуду для столовой, столько же – на инструменты для духового оркестра, за 150 000 рублей приобретается десяток пишущих машинок, а за 23 000 – шкаф для военкомата. Если вспомнить, что месячная зарплата квалифицированного работника в это время не превышала тысячи рублей, становится очевидно, что сметы оказались весьма завышены[1276].

Некоторые из приобретений были лишены всякой смысловой нагрузки, кроме самодурственной. К примеру, Орде были выделены триста жаток, 150 косилок и 15 000 кос. Поскольку вся пашня умещалась на 300 десятинах, это имущество просто осталось ржаветь на станции Сайхин. Такая же судьба постигла великолепные палатки Красного Креста из прочного брезента и десятки тюков с пропагандисткой литературой на русском и тюркских языках.

Тунганчин выстраивает типичную азиатскую деспотию. Никакие коллегиальные органы ему не нужны, и первым делом он загоняет в политическую резервацию местных немногочисленных большевиков, угрожая им арестами. Он повсеместно подчеркивает, что является абсолютным представителем всемогущего Центра, что решение любого вопроса замыкается лично на него и что именно он определяет, выделить, к примеру, какому-то селению хлеб или нет.

В руководство местных Советов входят представители именитых родов. Почти каждый вечер Тунганчин устраивает приемы с черной икрой, шампанским и прочими излишествами.

Комиссар обзаводится личной охраной, вооруженной шашками в серебряной оправе, для оснащения которой были выделены английский шевиот и для верховой езды – 20 превосходных скакунов. Английского сукна, кстати, было получено 70 000 аршин, абсолютное большинство которого просто исчезла со складов.

Вполне естественно, что жизнь на широкую ногу не оставляла времени выполнять прямые обязанности. Широко разрекламированный «первый киргизский революционный полк», сформированный осенью 1918 года, представлял собой триста вечно голодных и оборванных людей. Время от времени Тунчанчин проводил смотр этого странного войска, требуя, чтобы его приветствовали не иначе, как «Здравия желаю, господин комиссар!».

Ни к каким боевым действиям эта часть, естественно, готова не была. Четыре заржавевшие пушки сиротливо стояли в качестве декорации на центральной площади Ханской ставки, а пулеметы были свалены в неохраняемый склад.

Еще в июне 1918 года Исполком по делам Управления Киргизской степью (то есть Тунганчин) пишет неслыханное по своему содержанию письмо в Гурьев к генералу Толстому. Советский Исполком просит командующего уральскими белоказаками не проводить рейдов против киргизов, поскольку последние не отбывали воинской повинности и не могут оказать сопротивления, и, вообще, они народ темный и активного участия в партийно-классовой борьбе не принимающий[1277].

В марте 1919 года восточнее, в Тургае, вспыхивают военные события. Сюда прибывает отряд «Алаш-Орды», то есть казахских националистов. Его командиры вначале заявляют о преданности советской власти, но вскоре совершают переворот, в ходе которого арестовывают и расстреливают местных большевиков.

Тунганчин вступает с мятежниками в контакт с понятной целью перейти на их сторону в случае военных изменений[1278]. И вместе с тем такая своеобразная модель «установления советской власти» предохраняет большевиков от открытого присоединения киргизской верхушки к белым. 28 мая в Ханской ставке открывается съезд киргизов, на который прибывают 167 делегатов. Отдельную фракцию формируют меньшевики, правые эсеры и националисты, объединившиеся в группу «Джегер». Но она вполне дружественна Советам. Ее представитель произносит речь о том, что колчаковщина несет реставрацию монархии и поэтому весь киргизский народ должен сплотиться для защиты революции.

На съезде присутствует Нариман Нариманов, который вместе с Тунганчиным и Лукашевым принимает парад. Нариманов вручает 1-му киргизскому революционному полку почетное знамя[1279].

В октябре белоказаки совершают налет на Сайхин, захватывая три вагона с боеприпасами и орудие. Никакого противодействия им «первый киргизский полк», разумеется, не оказывает.

Наблюдавший все это разорение и самодурство спецуполномоченный Вадим Лукашев направлял развернутые – по полсотни страниц – доклады в ЦК, но повлиять на ситуацию не мог. Ценой неимоверных усилий он открыл клуб, в котором стал показывать революционное кино, заставил отказаться от слова «господин» в приветствиях и путем больших усилий довел численность красного киргизского полка до 800 сабель. Три четверти полка вскоре было передано в действующую 4-ю армию и ушли на фронт.

Лишь в 1920 году, когда война откатилась далеко на восток к Иркутску и Самарканду, чекисты арестовали Тунганчина, и в Букеевскую орду пришли, наконец, социальные перемены. Впрочем, Тунганчин недолго сидел в тюрьме. Вскоре он вышел на свободу, устроился на хозяйственную должность, которую и занимал вплоть до Большого террора 1938 года.

Калмыкия

Еще хуже дело обстояло в Калмыкии. Если в казахских степях большевикам удалось наладить контакты с местной феодальной верхушкой и опереться в южных селах на ловцов, то калмыцкая верхушка была откровенно враждебна Советам. С русско-украинским местным населением тоже возникли проблемы.

3 января 1918 года в пос. Степном – единственном крупном населенном пункте Калмыкии[1280] местный Совет заявил о взятии власти. Совет возглавлял некто Иван Молодкин. Два его заместителя – Шишлянников (комиссар города) и Игнатьев – были делегированы на краевой съезд Советов в Астрахань. О степени опасности такой поездки говорит один яркий факт: Совет принял официальное решение выплатить пенсии женам Шишлянникова и Игнатьева в случае их убийства[1281].

Вся Красная гвардия Степного состояла из трех человек. К концу января ее довели до шести бойцов. Тем не менее Совет принимает решение ввести прогрессивный налог с латифундистов и скотовладельцев и даже начать передел земли. Всех жителей Степного, имеющего более пятидесяти коров, обязывают сдать одну корову в Совет по твердым ценам для перераспределения беднякам[1282].

Попытка опоры на местное русско-украинское население не была продуктивна. Летом 1918 года местный комиссариат земледелия, подчиненный Черному Яру, сообщает о том, что не будет выполнять декрет о социализации земли: «причины отказа населения Элистинского округа от социализации земли заключаются в том, что в населении замечается тоска по Учредительному собранию, недовольство Красной армией и антибольшевистские настроения, объясняющиеся главным образом тем, что процент неимущих в селениях Элистинского района невелик, в большинстве люди зажиточные и не видевшие еще близко горя и обиды»[1283].

В селе Троицкое прибывшим земельным инструкторам угрожали свернуть шеи, а на сходе в инструктора Шмика бросили палкой. В Улан-Эрге все того же Шмика обступили плотным кольцом, и из толпы сыпались «яростные крики, причем армейцев называли грабителями, которых надо убить»[1284].

Эти угрозы не были пустыми. В Харатусовском улусе был разгромлен земельный отдел.

Нелишним будет заметить, что колонисты были вооружены. Отчасти оружие принесли вернувшиеся с фронта солдаты, отчасти оно было получено от Царицынского Совета, который после январского мятежа 1918 года в Астрахани счел калмыков контрреволюционно настроенными и выдал отрядам самообороны в Элисте, Ремонтном, Приютном и других селах 200 винтовок с патронами и даже 4 пулемета[1285].

Зажиточные хуторяне – русские, украинцы и эстонцы – не собирались делиться никаким имуществом. Они потребовали отделиться от Калмыцкого округа и создать свой собственный уезд в составе Элисты, Троицкого, Ремонтного, Торгового, Керюльты и еще десяти пунктов[1286]. После некоторых колебаний губисполком согласился с этим решением. В мае 1918 года в Яшкуле прошел русско-калмыцкий съезд, на который прибыли 24 делегата от сел и 63 от аймаков. По территориальному устройству съезд не пришел к единому выводу, зато осудил социализацию скота, фактически поддержав крупных латифундистов. Никаких иных решений принято не было, что вызвало разочарование у сторонников калмыцкой автономии и привело к отходу многих из них от Советов.

1 июля в Астрахани состоялся I съезд Советов трудового калмыцкого народа, делегаты которого затем приняли участие в работе II Астраханского краевого съезда Советов. Результаты были скромными: Калмыцкий исполком Советов получил статус уездного, а его члены – несколько мест в губисполкоме. Ни о какой автономии по-прежнему не было и речи.

Между тем западные придонские территории проживания калмыков стали местом ожесточенных столкновений между белыми и красными, а также зоной межнациональной напряженности. В Ремонтном и Приютном колонистами были созданы отряды самообороны, которые успешно сдерживали попытки белоказаков просочиться в направлении Царицына. С созданием Царицынской губернии положение дел в Калмыцкой степи стало еще хуже. Теперь реквизиционные отряды прибывали не только из Астрахани, но и из Царицына. Это порождало массовый произвол. Особенно отличился черноярский военком Большов, который брал в заложники престарелых людей, накладывал контрибуции и сжег значительное пространство в Мало-Дербетовском улусе. В результате из Астрахани для пресечения произвола был направлен вооруженный отряд, в бою с которым Большов погиб. При нем была обнаружена вполне приличная сумма в сто тысяч рублей[1287]. Если в Астраханском крае старались максимально поддержать систему образования, то в Калмыкии улусные комитеты вовсю реквизировали школьные помещения[1288].

Начало зимы характеризуется серией стихийных выступлений колонистов, протестовавших против мобилизации и реквизиций.

4 декабря в селе Кресты восставшими солдатами, к которым присоединились местные жители, были растерзаны командующий Степным фронтом Тулак и военрук Пастушков. Затем восставшие выдвинулись на Элисту.

В это время Элиста представляла собой небольшой поселок, заселенный славянскими колонистами, преимущественно украинцами. Реквизиции и продовольственная монополия вызвали у них раздражение, а близость фронта – ожидание возможных перемен.

8 декабря в шесть утра весь элистинский красный гарнизон был разоружен, а советские работники арестованы. Их разместили в школе. Стали собираться местные жители. Начался сход. Он сразу постановил рядовых сотрудников отпустить. Чуть позже освободили и остальных. В ходе инцидента погибло три человека, но селяне добились переизбрания местного непопулярного исполкома[1289].

На фоне решений схода восстание стихло, а его организаторы продолжили службу в рядах РККА.

Отношения у Советов с калмыками было еще хуже, чем с колонистами.

Местная феодальная верхушка ввязала часть народа в гражданскую войну на стороне белых, что вызывало ожесточение у красноармейцев, сопровождавшееся многочисленными эксцессами.

«Одно только появление отрядов красноармейцев в Калмыцкой степи внушает калмыкам панический страх, – отмечалось в советских источниках. – Циркулируют слухи о жестокостях красноармейцев, об убийствах ими калмыков, насилии над женщинами, поджогах, реквизиции скота, лошадей, денег и иного имущества». У слухов были основания. В Малодербетовском улусе отличился отряд Татищева. Им был убит настоятель местного хурула, некий Бамбаев ограблен на солидную сумму в 55 000 руб., подожжены зимовники. Еще один отряд подобным образом прошелся в Яндыко-Мочажном улусе.

«В Богоцуровском улусе Астраханской губернии появился отряд 45 человек, восемь пулеметов под командованием Брауцева, имеющий мандат от начальства 1-й стальной дивизии с резолюцией командующего X армией Ворошилова на проведение реквизиций, – писал Шляпников Ленину, – отряд насилует женщин, население терроризировано, местные власти бессильны, идет полная дискредитация советской власти». Шляпников просил отозвать отряд. Ленин переслал бумагу с грозной резолюцией в РВС. Склянский, бывший первым заместителем Троцкого, пошел дальше и распорядился «провести следствие и сурово наказать начальника отряда[1290].

Отступление к Астрахани и Царицыну разбитых на Северном Кавказе советских армий сопровождалось полной экономической и социальной катастрофой. «Население не имеет ни чаю, ни хлеба, ни мануфактуры, ни сельскохозяйственных, ни рыбно-ловецких предметов, – рассказывал председатель исполкома Яндыко-Мочажного улуса доктор Сангаджи-Гаря Хадылов. – Мешают бессистемные реквизиции подвод и фуража: то под пленных, то под войсковые части, то для военных грузов, то под беженцев… Там, где проезжают красноармейцы, реквизиции принимают безобразный характер, отбирают уже не только подводы и фураж, отнимают все, включая чашки и ложки. Скотоводческое хозяйство в упадке, и сильная зима означает его полную гибель. Рабочий скот крайне худой, частые падежи… Такое грубое отношение этих элементов к населению улуса… в будущем, если не принять энергичных мер, будет одной из причин подрыва доверия улусного населения к существующему строю»[1291].

Сангаджи-Гаря Хадылов вскоре умрет от тифа.

Попытки привлечения калмыков в Красную армию оказались малопродуктивны. 1-й образцовый революционный калмыцкий полк, сформированный осенью 1918 года, при штатном расписании в 864 человека, по состоянию на ноябрь насчитывал всего 54 бойца[1292]. Причем минимум сорок из них были астраханскими казаками с типичными русскими фамилиями. Командиром этой части стал бывший сотник 3-го казачьего полка подъесаул Василий Водопьянов[1293].

К концу февраля 1919 года в полку служило 763 человека, включая русских. Мобилизацию калмыков удалось осуществить только в Яндыко-Мочажном улусе. Один эскадрон стоял в городском парке «Богемия», еще три на ипподроме, а пулеметная команда в доме Осокина на Вейнеровской площади. Часть была совершенно небоеспособна, располагая только 50 винтовками и не проводя занятий. У «пулеметчиков» пулемета не было. Бойцы, если их можно так назвать, ходили оборванными, голодными и русского языка не знали. От недостатка корма и ухода умерла треть лошадей[1294].

Неудивительно, что ЧК провела аресты среди командного состава. Аресты не помогли. Какой-то порядок был наведен, лишь когда часть была переподчинена XII Красной армии.

В самой Калмыкии дела обстояли отвратительнее некуда. В начале февраля 1919 года Исполком Совета депутатов калмыцкого народа направил в Военный комиссариат протест против разгрома хурулов и уничтожения священных книг отступающими красноармейцами[1295].

Газета «Коммунист» сообщала потрясающие факты: «всевозможные провокаторы, дезертиры и отряды, расквартированные и проходящие по степи, именуя себя коммунистами, обирают калмыков догола, как то одежду, обувь, скот, насилуют женщин и девушек, оскверняют хурулы и многими другими безобразиями подрывают программу советской власти… Симпатии масс – как калмыков, так и русского населения – более склонны к контрреволюции»[1296].

На всю Калмыцкую степь, по оценкам автора все той же заметки, насчитывалось всего девять коммунистов, сосредоточенных в Богацохуровском уезде близ Енотаевки. Причем только двое из них – Долгаев и Отхонов – вызывали доверие. Остальные до революции работали чиновниками прежнего режима, а двое даже были феодалами-зайсанами.

На самом деле число советских активистов в Калмыкии было больше, но их деятельность не очень нравилась «бакинской» партии, засевшей в руководстве Астраханского края. Еще в октябре 1918 года калмыки провели 2-й съезд трудового народа, настаивая на автономии от Астрахани, прекращении реквизиций и снижении норм разверстки.

Калмыцким лидерам, которых в Москве представляли Тунганчин (тот самый, известный из главы о киргизах) и Мещеряков, удалось дойти лично до Ленина и заручиться его поддержкой в вопросе об отмене чрезвычайного налога[1297].

Весной 1919 года председатель Калмыцкого исполкома учитель Араши Чапчаев направил студента-юриста Антона Амур-Санана на должность заведующего калмыцким отделом при Наркомнаце. 7 июля Амур-Санан докладывает Иосифу Сталину предложение о созыве Калмыцкого съезда Советов и формировании отрядов красных калмыков. Чапчаев и Амур-Санан готовят текст воззвания Ленина к калмыцкому народу, который Владимир Ильич с небольшими правками подписывает 10 июля.

В воззвании содержалось признание важного факта «различного рода насилий со стороны отдельных агентов Советов» по отношению к калмыцкому народу. Ленин дал обещание, что со злоупотреблениями будет вестись борьба. Далее он объявил о создании оргкомитета съезда калмыцкого народа во главе с Чапчаевым и Амур-Сананом. Тем самым у калмыков возникла возможность создания собственной власти, уже вне пределов Астраханского края. В рамках политики примирения провозглашалась амнистия белокалмыкам, включая юристов Баянова и Очирова, входивших в руководство «Астраханского казачьего правительства». Кроме того, Ленин заявил, что «будут приняты меры для защиты экономически слабых и культурно отсталых калмыков от подавления их более сильными группами населения, в том числе присвоившими землю в революционный период»[1298].

В обмен на эту программу реальных реформ председатель Совнаркома предложил калмыкам вступать в Красную армию. Программа перемен сработала. Осенью 1919 года 1-й калмыцкий кавполк вступил в бои с белыми, а на занятой деникинцами территории степи даже появились калмыцкие партизанские отряды.

Программа перемен реально работала. Калмыцкие улусы стали снабжать непосредственно из Москвы, минуя Астрахань и посылая чай, мануфактуру и муку.

В январе 1920 года белые, потерпев сокрушительное поражение под Орлом и Воронежом, откатились далеко на юг и были вынуждены оставить Калмыкию.

Пройдет еще полгода, и в июле 1920 года на съезде в поселке Чилгир калмыцкие делегаты провозгласят создание Автономной области, подчиненной напрямую Москве. Руководителем области стал Араши Чапчаев.

Бои у «красного Вердена»

Выйдя в середине июня к Волге у Каменного Яра, Астраханская казачья бригада из состава армии Врангеля начала концентрировать силы для последующего движения вниз по правому берегу Волги.

Вначале все сводилось к мелким стычкам.

Положение резко обострилось 1 июля, после падения Царицына. Значение этого города трудно переоценить. Контроль над ним означал контроль над коммуникациями по Волге и угрозу полного отсечения Советской России от контрабандной бакинской нефти.

Взяв Царицын, часть своих сил Врангель направил на север, к Камышину, и далее на Саратов. А часть – на юг, вдоль Волги, к Астрахани.

В районе села Солодники, где в 1774 году приняли последний бой повстанцы Емельяна Пугачева, встретились во встречной атаке белые и красные кавалеристы. Белые оказались более удачливы. Красные дрогнули. Части охватила паника. Некоторые группы были прижаты к Волге, бросая оружие в воду и пытаясь переплыть могучую реку.

Попытка выбросить красный десант у Солодников оказалась неудачна. Белые быстро двигались на юг. На их пути оказался уездный город Черный Яр.

Оборону советского Черного Яра возглавил 32-летний полковник бывшей царской армии Никифор Нестеровский. Нестеровский приобрел опыт германской войны, командуя на Северо-Западном фронте ротой, а затем батальоном. Это был настоящий боевой офицер. На фронте он получил контузию и ранения, но его смелость и профессионализм были отмечены. За боевые отличия Никифор Авраамович был награжден орденами Святого Станислава 2-й и 3-й степени, Святой Анны 3-й и 4-й степени, Святого Владимира 4-й степени, Святого Георгия 4-й степени, а также английским военным крестом.

Обе революции Нестеровский встретил положительно. Весной 1917 года солдаты избрали его командиром полка, а в апреле 1918 года он вступил в Красную армию, организовывая мобилизацию и создание частей в Донецком бассейне, то есть против Краснова. После того как Донецк был оккупирован немцами, Нестеровский отбыл в Царицын, где стал председателем мобилизационной комиссии.

Захват Черного Яра был поручен Астраханской конной дивизии генерала Савельева. Дивизия насчитывала пять полков, включая два собственно казачьих, два калмыцких и один горский. Доля коренных казаков не превышала четверти. Общая численность соединения оценивается в 2500 штыков и сабель, 36–40 пулеметов и 8–10 орудий[1299].

28 июля конница генерала Савельева дважды пыталась овладеть Черным Яром, но была отброшена со значительными потерями. С тем же эффектом – много убитых и раненых, но никакого результата – белые повторили атаки 29 июля и 6 августа, после чего отошли в степь и блокировали город с севера, запада и юга.

Продвигаясь за отошедшим противником, 37-й кавполк Красной армии занял широкое предполье, овладев Зубовкой, Старицей и Подами.

15 августа под Вязовкой завязался исключительный по своей ожесточенности десятичасовой бой. 37-й кавполк предпринял рейд через степь, стремясь создать угрозу с тыла для занятых белыми Солодников. Ему противостояли превосходящие силы кавалерии, оборона белых была усилена четырьмя бронированными тракторами, тремя тяжелыми и десятью легкими орудиями. Но напор красной кавалерии оказался сильнее, и к вечеру белые были вынуждены оставить Вязовку[1300].

Красными и белыми кавалеристами командовали земляки – комполка-37 Абраменко и генерал Бабиев были родом из соседних станиц.

Один из участников обороны Черного Яра вспоминал, преувеличивая, конечно, потери противника: «Нам, защитникам города, редкий вечер не приходилось выходить вперед за передний край обороны и закапывать в полуметровую глубину трупы убитых белогвардейцев, а их были сотни после каждого дневного боя… Белые думали, что Черноярский гарнизон не превышает 200 ч., но на каждых 2 красных имеется 1 пулемет, тогда как мы, красные, были обладателями весьма примитивного оружия, в основном винтовки системы “Грат” со свинцовыми пулями, 2–3 пулемета, из которого 2 пулемета ручных и не более 2–3 станковых. Правда, так мы были вооружены лишь первые 2 месяца, затем мы обрели оружие более совершенное. Винтовки английские, немецкие и японские и имели их уже не по одной, а не менее 2–3 винтовок на каждого защитника, это оружие мы стали добывать в результате небольших рейдов, совершаемых нами сразу же после неудачных налетов противника на линию обороны. У убитых белогвардейцев мы забирали не только винтовки, но огромное количеством ящиков с патронами, гранатами и пулеметными лентами, не брезговали пулеметами разных систем, и в результате таких рейдов мы оправдали предположение противника. Пулеметов действительно к концу 3–4 месяцев у нас тоже уже подходило близко к сотне. Многим срочно приходилось изучать пулеметное дело и в короткий срок быть пулеметчиками. Лично я предпочитал личное оружие, винтовок у меня было в пределах 8–9 штук, в основном японские, они легки, заряжать можно было сразу шестью патронами, 5 в магазин и 1 в патронник, и в результате стрельбы по врагу ствол быстро накаливался, и поэтому частая смена винтовок предохраняла пальцы от ожогов»[1301].

Гарнизон крепости, помимо винтовок, располагал шестью трехдюймовыми орудиями и несколькими пулеметами.

Изобретательный Нестеровский создал группу своего рода военных джипов и боевых машин. На грузовиках «Фиат» были установлены пулеметные турели и даже легкие орудия, которые передвигались за рядами колючей проволоки и быстро перебрасывались на угрожающие участки обороны. Эта боевая группа получила название Автопулеметного артиллерийского дивизиона[1302].

Прибыло и два аэроплана, которые практически сразу были сожжены на земле английскими бомбардировщиками. Зато красные обладали хорошей поддержкой с реки. Здесь стояла баржа с буксиром. Баржа представляла собой передвижную артиллерийскую точку с четырьмя шестидюймовыми орудиями. Вскоре речные силы возросли до пяти канонерок и двух плавбатерей. Руководил этим корабельным отрядом Александр Векман, во время Первой мировой войны в чине старшего офицера командовавший эсминцем на Балтике.

Август: воссоздание XI армии

В начале августа делами Астрахани занялись командующий Восточным фронтом Михаил Фрунзе и член Реввоенсовета южной группы войск Валериан Куйбышев. Они провели особое совещание, пригласив туда командующего Астраханской группой войск Смирнова, командующего Каспийской флотилией Раскольникова и члена Реввоенсовета X армии Кирова.

Было принято решение сосредоточиться на защите Владимировки[1303], с тем чтобы Астрахань не оказалась отрезана от остальной Советской России. В Астрахань были переброшены резервы, боеприпасы и хлеб. Фрунзе лично определил перечень частей, отправленных на усиление обороны волжского Понизовья. Куйбышев добился переброски сюда 33-го авиаотряда.

14 августа войска Астраханской группы были переименованы в XI армию, подчиненную Туркестанскому фронту, то есть Фрунзе.

Командармом был назначен 38-летний Владимир Распопов, председателем РВС – Валериан Куйбышев, а членами РВС – Федор Раскольников, Сергей Киров, начальник Особого отдела (ЧК) Юрий Торжинский, комендант Астрахани Петр Чугунов, начальник милиции Ашот Хумарьян[1304].

Владимир Павлович Распопов характеризуется современниками как один из самых талантливых командиров Гражданской войны. В 1901 году он окончил Казанское пехотное училище, и вся его жизнь была связана с армией. Он участвовал в Русско-японской и мировой войнах, получил звание полковника и после революции примкнул к Советам, сформировав с нуля 1-ю Пензенскую дивизию, а затем став начальником штаба и еще чуть позже командующим Туркестанским фронтом.

Фрунзе абсолютно доверял этому энергичному и распорядительному офицеру, привлекая его на кризисные направления.

В составе вновь сформированной армии у Распопова имелось 14 200 штыков, 3250 сабель, 325 пулеметов, 30 орудий, 10 бомбометов и минометов, два бронепоезда, две бронемашины и семь аэропланов. Еще 12 600 человек находились в запасных частях.

Район Черный Яр – Енотаевск прикрывался ударной группой в составе 34-й сд, 7-й кавдивизии и 2-й бригады 50-й сд.

На левом берегу Волги в районе Баскунчак – Владимировка действовали 3-я бригада 50-й сд и 1-я Московская кавдивизия. Железную дорогу от Астрахани до ст. Красный Кут охранял еще один пехотный полк, усиленный кавалерией и двумя бронепоездами.

Лагань прикрывал только 298-й сп, то есть это направление было ослаблено, поскольку конницу и другие ударные части перебросили под Черный Яр.

Красноярское направление защищал малочисленный 299-й сп.

Ситуацию в дельте стабилизовали только моряки. Каспийско-Волжская флотилия располагала четырьмя эсминцами, двумя бесполезными подлодками, десятью вооруженными пароходами, а также дивизионом плавучих батарей из 12 орудий и различными малыми судами. Экипажи были усилены балтийцами.

В целом общее соотношение сил с белыми было примерно равным, но те имели преимущество в кавалерии и, соответственно, могли задавать ход боевым действиям, определяя направления ударов.

Красной армии приходилось действовать в фактическом окружении. Черный Яр был блокирован превосходящими силами генерал-майора Савельева, располагавшими двумя полками пехоты и четырьмя полками кавалерии, причем здесь сражались астраханские казачьи части, имеющие высокую мотивацию. Гарнизон Черного Яра держался за счет поддержки со стороны красного флота.

Енотаевск и окружающие его станицы испытывали давление белокалмыков (примерно 1500 сабель при 14–16 пулеметах и 6–8 орудиях)[1305], то есть перебросить отсюда на Черный Яр подкрепления было невозможно.

Со стороны Кизляра на Астрахань наступали шесть полков генерала Драценко, имевшего абсолютное превосходство над 298-м пехотным полком красных.

Такое же превосходство было у белых на красноярском направлении: три полка полковника Сережникова (включая кавполк) против одного 299-го сп красных.

Партизанские части Попова и Анохина создавали угрозу для железной дороги на Саратов. Их разъезды регулярно встречались с передовыми отрядами 3-й кавдивизии генерала Мамонова (семь полков), переправившейся на левый берег Волги и занявшей район Владимировки.

Общее соотношение сил, середина августа 1919 года[1306]:

Командующий фронтом Михаил Фрунзе настоял на переменах и в Астраханско-Каспийской флотилии. Ранее, 9 июня, ее командующим был назначен Федор Раскольников. Выходец из семьи с глубокими морскими традициями, Раскольников закончил всего лишь курсы гардемаринов, но его отличали энергия и готовность привлекать к работе опытных морских офицеров. В августе 1918 года ему было поручено командование Волжской военной флотилией, действовавшей в районе Казани и осуществившей ряд успешных военных и гуманитарных операций.

Теперь Федор Раскольников прибыл в Астрахань, привезя с собой большую группу военных специалистов. В его распоряжение поступило всего два эсминца. Остальные корабли были переведены вверх по Волге или стояли на ремонте. В Астрахани больше не было ни подлодок, ни эсминцев.

Раскольников незамедлительно распорядился вооружить 18 рыбниц (небольших парусников) и 20 мелкосидящих пароходов, превратив их в сторожевые суда.

Сентябрьские бои: Черный Яр – Царицын

В августе в районе Камышина части Красной армии нанесли поражение войскам генерала Врангеля. Белоказакам пришлось оставить Камышин и отойти почти на 200 километров на юг, к Царицыну.

Действуя со стороны Владимировки – Баскунчака, войска 3-й бригады 50-й сд и 1-й Московской кавдивизии выдвинулись на север. В ночном бою под Житкуром 25 августа они нанесли поражение 3-й кубанской конной дивизии Мамонова. Казаки были разбиты и отступили к Волге. Угроза железнодорожной линии Астрахань – Саратов оказалась снята.

Этот успех позволял перебросить 50-ю сд и 1-ю Московскую кавдивизию через пойму к Черному Яру, однако данное решение исполнялось медленно.

Накануне 24 августа командарм-XI Владимир Распопов приказал взять Царицын. С севера выступали войска X армии. Южная ударная группа должна была наступать с черноярского плацдарма, где к этому времени сосредоточилось шесть пехотных и три кавалерийских полка из состава 34-й сд, 50-й сд и 7-й кавдивизии. Ударной группе предстояло отбросить блокирующих плацдарм казаков и перерезать железную дорогу Царицын – Тихорецкая, после чего замкнуть кольцо окружения.

Следует отметить, что 7-я кавдивизия (имени английского пролетариата) была сформирована из красных казаков и отличалась высоким профессионализмом. Ее кадровое ядро в составе примерно 500–600 сабель было образовано на базе знаменитой боевой группы Ивана Кочубея, которая пополнилась путем мобилизации в астраханских станицах.

Войсковой совет Казачьего Астраханского войска вышел с призывом в станицы: «Нам нужны хлеб, свет и знания! Так давайте же, братья-станичники, добудем их своей кровью! Пусть трепещут Красновы, Дутовы и Тундутовы!»[1307]

Наступление началось 2–3 сентября. 1-я Московская кавдивизия и 3-я бригада 50-й сд так и не прибыли с левого берега Волги, и должной концентрации сил не произошло. 7-я кд выдвинулась в районе озера Цаца, чтобы перейти его и перерезать железную дорогу согласно плану, а части 34-й сд шли вдоль Волги, заняв Вязовку и Солодники.

Здесь, у Солодников, развязалось кровопролитное сражение. Два конных полка белоказаков решительно атаковали и опрокинули 2-ю бригаду 34-й сд. Прорвавшись к позициям, казаки изрубили пулеметные и артиллерийские расчеты, захватив трофеи. Оставшаяся без огневого прикрытия пехота бежала к Каменному Яру в 20 км восточнее. Это поселение расположено на своего рода мысу, сформированному изгибом русла Волги. За счет таких особенностей рельефа 2-я бригада 34-й сд смогла удержать оборону.

Командованию пришлось срочно разворачивать 7-ю кд, углубившуюся в калмыцкие степи. Два красных конных полка атаковали противника во фланг и тыл, отбив два орудия. Однако к белым подошли подкрепления, и развить успех не удалось.

Войска Савельева захватили в плен 1370 красноармейцев, им досталось также семь орудий и 30 пулеметов[1308]. Часть пленных была направлена в пехотные части белых. 250 человек были расстреляны, о чем свидетельствует памятник на местном кладбище.

Только после этого на правый берег были переброшены 1-я Московская кавдивизия и 448-й полк 50-й сд.

6 сентября в Черный Яр прибыл лично Михаил Фрунзе, облетевший окрестности на самолете и утвердивший план наступления.

9 сентября, собрав все имеющиеся в наличии силы, красные вновь перешли в наступление. Они быстро овладели Солодниками. Отступавшие белые пытались поджечь сараи с боеприпасами и амуницией, но красные бойцы совместно с населением потушили опасный пожар[1309].

Передовые части 7-й кавдивизии продвинулись до Ушаковки. Белые понесли большие потери. Находившийся в передних частях генерал Савельев получил тяжелое ранение в голову и более в войска не возвращался.

Однако это наступление уже не имело смысла. Северная ударная группа, штурмовавшая Царицын со стороны Камышина, выдохлась и отошла на исходные позиции. Это позволило Врангелю перебросить высвободившиеся части (3-ю кавдивизию генерала Бабиева) на юг и атаковать красные полки под Солодниками и Вязовкой.

В результате развернувшихся боев, продолжавшихся до 21 сентября, была отсечена от основных сил и прижата к Волге 50-я сд. Бросив обозы и часть артиллерии, дивизии пришлось переправиться на левый берег Волги. Туда же отошла 1-я Московская кавдивизия.

«В беспорядке бегали бойцы по берегу, – описывал катастрофу один из красных командиров, – бросали в Волгу оружие, имущество и плыли по быстрому течению Волги, перебираясь на другую сторону. Белые в упор садили в нас. Была самая настоящая паника. Сдержать панику не было возможности»[1310]. Общие потери красных составили до 3000 пленными, 15 пулеметов и 9 орудий[1311].

Как и двумя месяцами ранее, 34-й сд и 7-й кд пришлось отступить к Черному Яру и занять оборону на уже привычных позициях.

25 сентября противник силами 1500 конницы при 4–5 орудиях занял Соленое Займище, расположенное южнее Черного Яра. Оборонявший село 301-й сп был вынужден переправиться на баржах на левый берег Волги.

Вскоре белыми была занята станица Грачи, расположенная еще ниже по течению. Красное командование срочно перебросило по воде южнее Грачей, в Никольское, полк 7-й кавдивизии, 449-й полк 50-й сд и два батальона войск внутренней охраны. Таким образом, дальнейшее беспрепятственное продвижение белых в направлении на юг было остановлено.

Началась вторая осада Черного Яра. Оборону города вновь возглавил Никифор Нестеровский. Он приказал бойцам вырыть окопы полного профиля, прикрыл опасные направления проволочными заграждениями и вывел артиллерию вглубь, пристреляв поле перед позициями. На Волге стояло уже пять плавучих батарей.

25 сентября при поддержке авиации белые штурмовали Черный Яр.

Одной из первейших задач стало обеспечение блокады города со стороны реки. Две батареи были поставлены у Соленого Займища, еще несколько орудий – непосредственно вблизи Черного Яра. Активным артиллерийским огнем белые стремились прервать работу красной флотилии и сил снабжения, спешивших доставить в гарнизон боеприпасы.

Один из снарядов попал в катер, на борту которого находился начальник рейда Желиховский. Взрыв для него оказался смертельным. Были потоплены баржа – артсклад «Унжа», еще одна баржа с нефтью, буксир «Россиянин», тральщик «Бергзундт», повреждены плавбатареи № 1 и 2, тральщик «Матвей», госпитальная баржа «Русь».

Три канонерки – «Лезгин», «Коммунист» и «Товарищ Маркин» – без особого успеха пытались подавить эффективную работу белой артиллерии.

26 сентября противник, продолжая вести прицельный артобстрел, потопил баржу со снарядами и три небольших катера. Два буксира – «Матвей» и «Братья Сарафоновы» – вынуждены были выброситься на берег. К Черному Яру прорвался только катер «Калмычонок».

В районе Грачей – Никольского краснофлотцы сформировали речные силы деблокады: вооруженные пароходы «Коммунист», «Володарский», «Спартаковец», плавбатарею № 5 и штабное судно «Токарев».

26 и 27 сентября белыми были предприняты новые попытки штурма Черного Яра.

Нестеровский спокойно и хладнокровно руководил обороной, не упуская момента показать свою личную храбрость. В ночь на 27 сентября, после очередной неудачной кровопролитной атаки белых, Нестеровский взял всего 15 всадников местной караульной роты и с гиком помчался за проволочные заграждения на колеблющегося противника. Несмотря на сильный ружейно-пулеметный огонь, красный отряд заставил врага сдаться, взяв в плен 250 человек (!) при 2 пулеметах. Красные потеряли одного человека убитым и двух ранеными. Тем временем 30 сентября вспомогательная группа перешла в наступление из Никольского на Грачевскую. Преодолевая сопротивление противника, она заняла Грачи и Соленое Займище и 4 октября вышла на соединение с Черноярским гарнизоном. Казаки отступили, бросив пушку[1312].

На следующее утро, 5 октября, белые применили снаряды с удушливыми газами и повели контратаку. Им удалось отбросить 7-ю кд и 304-й сп 34-й сд к Грачам, вновь захватив Соленое Займище и в третий раз сомкнув кольцо вокруг Черного Яра. На этом активные действия прекратились до конца месяца.

Красный гарнизон снабжался по воде, а белоказаки разместились полукольцом, так и не сумев взять непокорный городок.

Астраханская казачья дивизия понесла большие потери и была сильно потрепана. Ее боевой состав сократился до 1600 сабель, 500 штыков, 40 пулеметах и 9 орудий[1313]. Пополнения не поступали, а немногие вновь прибывшие стремились дезертировать до первого боя.

30 октября красные части из Черного Яра и Грачей перешли в наступление. В течение суток блокада города была прорвана, а 1 ноября под Зубовкой был разгромлен и пленен 3-й кубанский пехотный полк белых. В плен было взято 835 человек, включая генерала, а трофеи пополнились пятью орудиями[1314].

Пленных отправили в Астрахань. Они выглядели как оборванцы, и все без исключения были босы[1315].

Война в воздухе: Черный Яр

Белое командование активно использовало авиацию. За штурвалами аэропланов сидели британские пилоты 47-го дивизиона RAF, прибывшие сюда с далекого Македонского фронта. Их аэродром был обустроен в Бекетовке. В группу входили пять летчиков и восемь летных наблюдателей (летнабов).

Первый вылет на Черный Яр состоялся 30 июля. Три самолета прошли вдоль траншей, побросав бомбы, после чего вышли на второй круг для фотофиксации результатов. Находившиеся на земле люди открыли огонь, в том числе из пулеметов. Самолет лейтенанта Эллиота и летнаба Лэдлоу был сбит и приземлился в 5 км от Черного Яра. Из города к месту посадки сразу же устремился отряд довольных кавалеристов.

На выручку оказавшимся в опасности коллегам пришел командир группы лейтенант Эндерсон.

Марат Хайруллин, автор замечательной книги о воздушных боях Гражданской войны, описывает спасательную экспедицию в самых ярких красках: «Несмотря на то что самолет Эндерсона также получил повреждения, летчик, не раздумывая, приземлился рядом с подбитым “Де Хэвиллендом”. Эллиот и Лэдлоу за это время успели поджечь машину. Митчелл уступил им свое место в задней кабине, а сам встал на нижнюю плоскость, ухватившись за расчалки. Эндерсон начал разбег, когда всадники со звездами на фуражках были уже в двухстах метрах. Видя, что добыча уходит, они открыли яростную пальбу из винтовок. Одна из пуль пробила топливный бак. Митчелл, не растерявшись, заткнул дыру пальцем. “Де Хэвилленд” с двойным экипажем тяжело оторвался от земли и, медленно набирая высоту, пошел на запад. До аэродрома предстояло лететь почти час, и все это время лейтенант Митчелл, весь залитый бензином, стоял на крыле, одной рукой держась за стойку, а другой закрывая течь в бензобаке. Любая искра, вылетевшая из выхлопной трубы, мгновенно превратила бы его в факел, но обошлось… За этот подвиг Эндерсон и Митчелл были награждены британскими орденами Distinguished Servise Order (“За отличную службу”)»[1316].

Таким образом, красные бойцы уничтожили один самолет противника и еще один повредили.

5 августа звено «С» в полном составе трижды атаковало Черный Яр, сбросив 67 бомб и расстреляв 2300 патронов. Интенсивные налеты на город продолжались до конца месяца.

На выручку Черноярскому гарнизону из Астрахани было переброшено два изношенных «Ньюпора», которыми управляли молодые советские асы Щекин и Коротков. Получив сведения о появлении соперников, англичане решили устранить эту опасность. 27 августа пара «Хэввилендов» совершила налет на аэродром, где стояли аэропланы Щекина и Короткова. Капитан Эндерсон, разглядев на земле палаточный ангар и стоящий возле него «Ньюпор», сбросил на них 112-фунтовую бомбу. Попадание было удачным: самолет загорелся, и пламя сразу перекинулось на ангар, который сгорел дотла вместе с находившимся там запасом топлива и вторым «Ньюпором». В своем послеполетном докладе английский пилот написал, что «огонь все еще бешено горел и через 30 минут после падения бомбы». Результаты бомбардировки подтверждает телеграмма Короткова в Астрахань: «Был совершен налет на Черный Яр двумя самолетами противника. От сброшенных на аэродром бомб сгорели оба наших самолета. Подняться в воздух не успели, потому что слишком поздно было сообщено о налете».

Красные летчики на время остались «безлошадными», но в сентябре на замену их сгоревшим машинам в Черный Яр доставили два новых истребителя, а затем прибыли и основные силы 47-го авиаотряда, освободившиеся в Астрахани.

Красные авиаторы вели разведку и осуществляли бомбардировку противника. В ходе одного из вылетов на борту самолета побывал сам Валериан Куйбышев, решивший лично осмотреть с воздуха обстановку под Черным Яром. Полеты эти были рискованными.

К противнику тоже пришло пополнение: звенья «В» и «С» были усилены звеном «А» капитана Слэттера.

23 сентября три английских самолета отбомбились по Черному Яру. Вылетевший им навстречу красный летчик отогнал бомбардировщики, но в результате налета погибли 11 красноармейцев и семь были ранены[1317].

30 сентября британцы прямо над Черным Яром сбивают Даниила Щекина, того самого пилота, что создавал им множественные проблемы над Астраханью. Самолет Щекина, прошитый пулеметной очередью, пикирует мимо колокольни Петропавловской церкви и падает в Волгу. Вместе с крылатой машиной погиб и героический летчик.

3 октября англичане предприняли сильнейший авианалет на Черный Яр, сбросив до 100 бомб. Был потоплен буксир «Демагог» и причинены повреждения вооруженным пароходам «Бела Кун» и «Товарищ Маркин», а также плавбатареям.

5 октября на Черный Яр сбрасывается 30 бомб[1318]. Бомбардировкам также подвергается станция Владимировка.

20 октября погибает Анатолий Коротков. Двигатель изношенного «Спада» глохнет, и машина врезается в землю. Прах летчика перевезли в Астрахань, и сегодня на старом кладбище стоит установленный ему памятник, хорошо заметный по пропеллеру.

Однако Щекин и Коротков выполнили главную задачу. Они остановили противника. К середине октября наступательный порыв казаков уже выдохся, и позиции защитников Черного Яра были тверды, в том числе будучи надежно защищены с воздуха. Последние попытки противника штурмовать город просто вели к бессмысленным потерям.

«Из расположения белых двигалась конница, – писал очевидец, – широкая полоса по всему горизонту. Мы залегли в окопе. А конница мчалась и была уже хорошо видна. Но вот перед фронтом их атаки появилось три наших самолета. Одна, другая, третья… Десятки бомб посыпались на головы белоказаков. Это были авиационные 5–10-фунтовые бомбы со шпорами, специально по кавалерии. В это же время раздались залпы из красноармейских окопов. Трудно представить, что делалось в рядах белоказаков, лошади дыбились, падали, задние налетали на передних…»[1319]

Владимирско-Баскунчакское направление

Со стороны Киргизской степи угрозу железной дороги создавал отряд полковника Бородина, по оценкам красной разведки располагавший 1500 штыков, 500 саблями, шестью орудиями, пулеметами и даже небольшим бронеавтомобилем[1320]. Однако эта группа не проявляла особой активности.

Куда хуже обстояло дело с армией генерала Врангеля, овладевшей Царициным и стремившейся отсечь Астрахань, после чего занять все Нижнее Поволжье. Врангелю активно мешал Деникин, требовавший наступления на север и считавший, что никакой угрозы с фланга слабая астраханская группа красных его войскам не создает.

В июле Врангель перебросил на левый берег Волги 3-ю кубанскую казачью дивизию генерала Петра Мамонова. В условиях фактического отсутствия противника казаки широкой дугой стали занимать села Царевского уезда. На северо-востоке они вышли к Эльтону, а на юге повернули наступление вдоль русла Ахтубы.

Красное командование перебросило на участок все, чем располагало: две роты 301-го полка из Черного Яра, немецкую роту из Астрахани, один кавдивизион, коммунистическую роту Аристова и отряд курсантов (248 бойцов, 8 пулеметов, два орудия).

Утром 15 июля красные предприняли попытку вернуть город Царев. Атака закончилась крайне плачевно. Обе роты 301-го полка попали в плен, конница бежала, а отряд Аристова понес серьезные потери.

Продвигаясь вдоль Ахтубы, вечером около Зубовки казаки внезапно атаковали курсантов. Началась настоящая бойня. Из 248 бойцов уцелело только сорок человек, сумевших переправиться через Ахтубу. Приданные отряду пушки и пулеметы достались в качестве трофеев белым.

Красное командование стало перебрасывать навстречу наступающим казакам Мамонова все, что было под рукой. Части перебрасывались разрозненно, и белые перемалывали их одну за другой.

18 июля были разгромлены 313-й полк 34-й сд, а также три дивизиона красной кавалерии. Их личный состав погиб или сдался в плен. Спустя пару дней был разбит 315-й стрелковый полк. 19 июля состоялся первый контакт между кубанцами и уральцами, партизанившими в киргизских степях. Создалась опасность полной изоляции Астрахани.

Далее 25 июля белые динамичным броском занимают Владимировку. Сотни красных бойцов попадают в плен. Их выручает команда бронепоезда № 1, который въезжает во Владимировку, разгоняет своим огнем белоказаков и эвакуирует не только попавших в плен товарищей, но и три паровоза с составами, полными грузов.

Однако станция Владимировка остается за врангелевцами. Они продвигаются и на север. В районе станции Эльтон конные разъезды белых взорвали мосты и прервали железнодорожное сообщение.

26 июля белые занимают Батаевку и подходят к Болхунам. На этом их порыв иссякает. Степь безгранична, а людей у белоказаков оставалось все меньше.

Южнее Батаевки сосредоточиваются полк ВЧК, немецкая рота и сборные отряды, сформированные из уцелевших пехотных соединений 34-й сд. Ударным отрядом Красной армии стали бойцы астраханских пехотно-пулеметных курсов, открытых 1 декабря 1918 года в доме Сапожникова[1321]. Это была идейно мотивированная и хорошо подготовленная молодежь. При поддержке флота и кавалерии из 7-й кд курсанты начинают контрнаступление. 28 июля им удается отбить Болхуны и Батаевку. С востока, от Баскунчака, сюда же подходят два бронепоезда и новый курсантский отряд.

30 июля красная конница обрушилась на части Мамонова в районе станции Ахтуба. Кавалеристы изрубили пулеметный расчет и прислугу артиллерийских батарей белых, после чего отбросили противника к Владимировке. Серьезную помощь им оказали курсанты, открывшие меткий огонь из пулеметов. После ожесточенного боя белые спешно покидают Владимировку, оставив четыре тачанки с новыми пулеметами.

Затем наступила оперативная пауза.

В конце августа красные войска предприняли концентрический удар по переправившимся на левобережье Волги казакам. Действуя на южном фасе, 1-я Московская кавдивизия и 3-я бригада 50-й сд разбили 25 августа в районе Житкура силы 3-й кубанской конной дивизии, отбросив их к небольшому плацдарму в районе Царицына.

После этого оба соединения были переброшены на правый берег Волги, приняв участие в неудачном для Красной армии наступлении севернее Черного Яра.

Между тем белым не только удалось удержаться на плацдарме напротив Царицына, но и перейти в новое наступление. На левый берег Волги перешли 1500 казаков с 4 орудиями и 50 пулеметами.

21 сентября 1919 года они стремительно вышли к Капустиному Яру, где разбили 3-й батальон красных курсантов. Командовал батальоном ветеран мировой войны прапорщик Михаил Аладьин. В сентябре 1918 года он был арестован ЧК в качестве заложника, и по выходу из тюрьмы вступил в РККА[1322]. Аладьин получил ранение в ногу и, оказавшись перед угрозой плена с последующими издевательствами, застрелился.

Командир одной из частей Атаманов описывал панику, которая охватила бойцов: «Моя часть была опрокинута к Волге. В беспорядке бегали бойцы по берегу, бросали в Волгу оружие, имущество и плыли по быстрому течению Волги, перебираясь на другую сторону. Белые в упор садили в нас. Была самая настоящая паника. Сдержать панику не было возможности»[1323]. 1-ю Московскую кавдивизию и два полка 50-й сд пришлось срочно возвращать на левый берег Волги. В усилении были приданы 7-я кавдивизия (переброшенная с Черного Яра), 10 бронемашин и артиллерия.

Линия противостояния определилась между Царевым, где стояли красные, и Пришибом (совр. Ленинск), занятом белыми.

21 ноября советские войска вновь перешли в наступление, отбросив 3-ю кубанскую конную дивизию на небольшой пятачок земли к хутору Букатин напротив Царицына. В результате продолжавшихся несколько дней боев казаки были разгромлены. 28 ноября плацдарм белых на левом берегу Волги прекратил сопротивление. В плен попало 800 человек. Трофеи XI армии пополнились 40 пулеметами, 30 походными кухнями и 1000 снарядов. Лишь небольшая группа белых смогла бежать по льду в Царицын. Левобережье Волги было очищено[1324].

В хуторе Букатин была оставлена 3-я бригада 50-й сд, а две кавдивизии (1-я Московская и 7-я) были переброшены к Черному Яру для наступления на Царицын[1325].

Бои против Драценко

Со стороны Черного Рынка[1326] Астрахань прикрывали части 34-й сд и 7-й кд. К июню они были оттеснены вначале к Лагани, а затем к Яндыкам, в 120 км юго-западнее Астрахани.

Местность на этом направлении отличалась от привычной нам сегодня. Уровень Каспийского моря был выше, и современные ильмени представляли собой морские заливы. Поэтому многие села, куда сейчас можно добраться на машине, располагались на островах, да и сама зона подстепных ильменей уходила гораздо западнее.

По этой причине идти по самой короткой дороге, вдоль русла Бахтемира, белые не могли. Такая дорога представляла собой бесконечные водные препятствия в условиях господства красной военной флотилии. Наступающим войскам генерала Драценко было нужно держаться существенно левее, по степи, через Яндыки, Михайловку и Басы с последующим выходом на дорогу Элиста – Астрахань.

По данным красной разведки, Драценко располагал Осетинской дивизией (три полка), Чеченской дивизией (три полка), двумя сунженскими казачьими полками, двумя кумыцкими полками, кизлярской бригадой двухполкового состава, ширванским пехотным полком (в основном насильно мобилизованные пятигорцы), Александрийским гусарским полком, отдельным пластунским батальоном из терских казаков и тремя батареями орудий, в том числе одной тяжелой батареей.

Разумеется, слово «полк» применительно к частям ударной группы представляло собой некоторое преувеличение, и степень боевого братства между казаками и горцами была невелика. Однако положение красных частей было хуже.

Штаб XI Красной армии отмечал, ссылаясь на допросы пленных: «Отряд Драценко хорошо вооружен английскими ружьями русского образца, но питание и обмундирование было поставлено плохо. Подвоз продовольствия хромал, и при переходах по песчаной пустыне среди солдат были случаи смерти от истощения. Офицерам отряда было приказано вести с солдатами беседы о восстановлении единой неделимой России и провести мысль, что в «Совдепии» все находится в «руках жидов, что церкви заняты под конюшни». Такую агитацию помогают нести попы. Постоянной работы в отряде не ведется, и только в части высылаются иногда кое-какие брошюры вроде декларации Деникина. Офицерство, бежавшее к Деникину во время, когда оно терпело репрессии со стороны советской власти, уверено, что эти репрессии продолжаются до сих пор»[1327].

К середине июля соотношение сил было следующим: штыков – у красных 1080, у белых 1500; сабель – у красных 1100, у белых 2800; пулеметов – у красных 90, у белых 42; орудий – у красных – 11, у белых 10. Таким образом, в живой силе и особенно кавалерии белые имели двойное преимущество[1328]. 18 июня противник начал наступление. Советские войска отошли на линию Промысловка – Михайловка – Караванное. 37-й кавполк попал в окружение, и ему пришлось прорываться с боем.

25 июня белые заняли Лагань, 27 июня – Вышку, 28 июня – Воскресенское, а 29 июня – Рынок.

Как признавала коммунистическая пресса, белых встречали колокольным звоном, хлебом и солью. Разумеется, радовались не все. Сторонников Советов арестовывали и расстреливали, часто после пыток. Вдобавок между казаками и чеченцами часто вспыхивали драки, доходившие до перестрелок[1329].

Реввоенсовет срочно перебрасывал из Астрахани подкрепления: курсантов пехотных командных курсов, отряд ЧК, рабочий батальон, батарею легкой артиллерии и 250 добровольцев. Из сводных отрядов прямо в степи формировался 38-й кавполк. Под Оранжереями собрался отряд просоветски настроенных калмыков во главе с рыбаком Джалыковым.

9 июля красные осуществили весьма болезненный для противника удар. Он пришелся по базе Каспийской флотилии белых в Лагани. Красные корабли обстреляли берег, обеспечив высадку десанта. Гарнизон разбежался, не вступая в бой. Один из пароходов белых сгорел, еще два были захвачены. В качестве трофеев победителям достались 4 бомбомета, 200 винтовок и 40 пленных.

Дальше для белых дело было еще хуже. Контратака, осуществленная силами Ширванского полка, обернулась… переходом двухсот бойцов Ширванского полка на сторону красных. Командовавший этими ширванцами подполковник застрелился, а красным достались еще 4 пулемета. Ширванцев они накормили и приняли в состав РККА[1330].

Оленичево вновь было занято 37-м кавполком.

В советских войсках с иронией ознакамливались с прессой противника, из которой следовало, что не позднее июня генерал Эрдели въедет в Астрахань и станет ее губернатором[1331].

19 июля белые двумя кавполками и одним полком пехоты с артиллерией повели наступление на красные части (несколько рот 298-го сп и несколько эскадронов 7-й кавдивизии). Первые атаки белых были отбиты, но затем им удалось вклиниться в позиции обороняющихся, отрезать четыре роты и два эскадрона и оттеснить остальные части на линию Промысловка – Яндыки. Попавшие в окружение красные подразделения весь день выдерживали атаки противника, а утром 20 июля, потеряв 15 человек убитыми и 50 ранеными, прорвались к Промысловке.

Белые продолжали наступать. В течение двух дней они овладели Яндыками, Промысловкой, Михайловкой, выйдя на линию Басы – Давсна. На их правом фланге оставались речные села, занятые красными, в первую очередь Оранжерейное и Икряное. С целью обезопасить себя от удара с данного направления, Драценко выдвинул на правый фланг Чеченскую дивизию.

Затем белые провели десантную операцию в Лагани. Для достижения этой задачи были привлечены три вооруженных парохода (семь орудий 75-мм и 102-мм) и транспортное судно. Красная плавбатарея № 4, используя низкий профиль, скрытно прошла через заросшие высоким камышом протоки и подвергла противника обстрелу, но захвату Лагани это не помешало. Чуть позже белые опять заняли Рынок и Вышку с ее высоким маяком. Дальше на их пути стояли два красных эсминца, и на этом продвижение вдоль реки остановилось. Белые также энергично атаковали в направление Басы – Башмачаговская[1332]. Правее они направили кавалерийскую часть, которая должна была проникнуть в тыл красных и оседлать дорогу на Линейное, отрезав пути снабжения. Эта попытка были отбита контратакой срочно переброшенных эскадронов 7-й кд, а фронтальные удары под Басами отразили пулеметчики, нанеся казакам и горцам большие потери. Из Астрахани начали срочно перебрасывать курсанты пехотно-командных курсов, батальон из рабочих, отряд Особого назначения, отряд моряков и студентов, а также две батареи легкой артиллерии. Курсанты с приданными им пулеметами были направлены к Басам, а остальные силы десантированы в Оранжереи.

В общей сложности было переброшено более 1500 штыков, 300 сабель, 33 пулемета и шесть орудий. Это позволило почти уравнять соотношение по живой силе (хотя по коннице красные все еще уступали вдвое) и получить тройное преимущество по пулеметам.

27 июля красные перешли в контрнаступление. В Караванном с реки был высажен десант, и одновременно нанесен фронтальный удар от Басов и Башмачаговской. В направлении Хулхуты был выслан небольшой отряд кавалерии, удостоверившийся, что противника там нет и опасаться неожиданностей с тыла не стоит.

28 июля белые без боя оставили Михайловку, бросив пушку и несколько пулеметов и отступив к Яндыкам. Их поспешный отход был вызван глубоким рейдом конников 7-й красной кд, создавшими угрозу коммуникациям.

30 июля, подтянув резервы, красные высадили две роты пехоты с небольшим конным подразделением и несколькими орудиями восточнее Промысловки. Десанту предстояло создать угрозу для отхода белых, однако его силы были слишком малы для выполнения этой задачи, и он был блокирован на небольшом плацдарме. Однако южнее красным удалось занять Вышку.

Это подорвало уверенность у противника, и двумя ударами – от Михайловки и Зензелей – советские войска выбили части Драценко из Яндыков. Бросив еще одно орудие и 4 пулемета, казаки и горцы отошли к Промысловке[1333]. Села заметно пострадали – в Михайловке сгорел мост, а в Яндыках в ходе боев была повреждена церковь[1334].

У Промысловки казакам и чеченцам удалось закрепиться, а тем временем из Порт-Петровска морем прибыло подкрепление: 400 штыков. Однако для нового наступления на Астрахань сил оказалось недостаточно. Несколько атак белых было отбито. Более того, им пришлось отойти еще дальше, к Лагани.

Из Порт-Петровска были направлены новые подкрепления и переброшено шесть самолетов.

8 августа силами тысячи пехотинцев и пяти эскадронов конницы белые прорвали фронт. Разгорелись ежедневные бои в районе Лагани, которая переходила из рук в руки.

15 августа прибыл пароход с четырьмя баржами, переполненный красноармейцами. Он доставил орудие, боеприпасы и амуницию. Затем прибыло еще два парохода. Из Астрахани были переброшены отряд Аристова, автопулеметная команда, отряд курсантов, батальон коммунаров, батальон рабочего полка и 4-й отдельный кавдивизион.

С воздуха по позициям противника удачно отбомбился красный гидроплан, сбросивший 15 бомб, одна из которых попала в офицерскую палатку[1335].

На позиции выехал лично член РВС Валериан Куйбышев. Коня ему предоставил Мина Аристов. Деятельный Куйбышев объехал части, причем неподалеку от Караванного сопровождавший его автомобиль застрял в песках, и Валериан Владимирович запросил на выручку человек двадцать с досками и верблюдами[1336].

Но войска Драценко неумолимо продолжали рваться к Астрахани.

К 17 августа красные отошли на бэровские бугры в 9 км южнее Михайловки. Пять рот 298-го полка, отходившие на Оранжерейное, были атакованы белой конницей и принуждены к отступлению на Икряное. Передовая группировка белых численностью в 700–800 штыков и до 500 сабель вышла на окраины Оранжерейного и к Федоровке.

21 августа пала Михайловка. Глубоким рейдом слева белые вышли к Линейному. Отдельные разъезды появились в 10–15 км от Астрахани и даже выходили поить коней на Волгу. Усилились авианалеты.

Белые войска были усилены подходом 3 кавполков, а Ширванский полк получил пополнение до 1200 штыков. Из Кизляра прибыл Кабардинский полк (500 штыков). Драценко отдал приказ о взятии Астрахани.

Наступление белых вызывало у просоветски настроенных астраханцев тревогу. Путь деникинских частей был уставлен виселицами. Женщинам скидки не делали. В Кизляре, например, была повешена астраханка Софья Фадеева, работавшая сестрой милосердия в полевом госпитале и отставшая от своих[1337].

Нельзя сказать, что к этому времени ловцы сильно симпатизировали большевикам. На 1 апреля 1919 года только в Астраханском уезде уклонилось от мобилизации в Красную армию или дезертировали из нее 3651 человек[1338].

Красноармейцы испытывали острую нужду в транспорте для оперативной переброски сил и вооружения. Однако с мобилизацией местных плавсредств возникли проблемы.

Население Басов, включая председателя сельсовета, было настроено против красных. Оно вовсю пользовалось преимуществами пластичного фронта и активно вело торговлю рыбой и хлебом с белыми маркитантами. Поэтому помощь красным в организации перевозок басинцы не оказывали.

Однако за Деникина воевать тоже никто не хотел. 20 августа командующий войсками Терско-Дагестанского края генерал И. Г. Эрдели в своём донесении Деникину сообщал, что надёжных матросов-добровольцев из рыбаков насчитывается всего сотня, а в основном «команды кораблей набираются из тех самых моряков, которые составляли прежнюю бичераховскую флотилию, разоружённую англичанами за большевизм».

Красному командованию пришлось мобилизовывать плавсредства из тыловой зоны – из Икряного. Это была масштабная мобилизация. Триста икрянинцев на 150 лодках прошли по камышитовым ерикам и заливам на юго-запад, чтобы помочь Красной армии в борьбе[1339].

Операцию по разгрому боевой группы противника возглавил начальник 34-й сд А. С. Смирнов.

Пройдя через Николаевку, 22 августа в Линейное вступили курсанты, буквально на несколько часов опередив ширванский полк полковника Потоцкого. В двухдневных боях курсанты овладели 27 августа Басами, взяв Потоцкого в плен.

Теперь бой шел в 5–6 км южнее Басов. Высоты, занятые белыми у Михайловки, господствовали над окружающей местностью, и красные понесли большие потери. Только обходом справа силами конницы они вынудили отойти белых к Михайловке.

Развивая наступление, советские войска заняли Караванное, но под Михайловкой понесли тяжелые потери. На правом фланге 2-й роты курсантов появился конный эскадрон под красным флагом. В действительности это были белоказаки. Весь состав роты числом в 30 человек во главе с командиром Гореловым был изрублен. Возникла угроза проникновения казаков в тыл. Положение спасли два пулеметных расчета. Увидев, как погибают под шашками их товарищи, бойцы сняли пулеметы с повозок и быстро открыли огонь по кавалеристам, выпустив в общей сложности восемь лент[1340]. Уцелевшие казаки бежали, оставив на поле боя до 150 трупов и бросив орудие[1341].

2 сентября у Оранжерей был высажен десант моряков Каспийской флотилии, который выдвинулся в направлении на Яндыки. Белый флот попробовал совершить рейд на Оранжереи, но их единственный вооруженный пароход «Араг», способный двигаться по мелководью, подорвался на мине и затонул. 5 октября на минном поле подорвалась и затонула канонерская лодка белых «Надежда».

Однако казакам удалось временно стабилизировать положение и даже взять в плен две роты 302-го полка 34-й сд.

18 сентября, перегруппировав силы, красные атаковали противника с трех направлений: с фронта, от Оранжерей и конным рейдом через степь в обход.

К 23 сентября 298-й и 302-й стрелковые полки и 2-й кавалерийский дивизион 34-й стрелковой дивизии заняли Михайловку, отбросив противника к Яндыкам и Промысловке, заняли их, в то время как десант моряков неожиданно появился в тылу белых и взял Бирючью Косу.

Десанту моряков способствовал успех красной Каспийской флотилии, нанесший поражение отряду белых кораблей у Вышки. В тылу у Драценко полыхало восстание в Дагестане, и немногочисленных сил не хватало для перекрытия всех проблемных направлений.

К 28 сентября противник был отброшен глубоко на юг, отойдя на 20 км за Оленичево. Затем наступила пауза. Пребывание белых в необжитых степях потеряло смысл, и они стали оттягивать силы к Кизляру. Этим воспользовалось красное командование, перейдя в середине ноября в новое наступление. За несколько дней в плен было взято 100 человек, захвачено 170 винтовок, а Ширванский полк, собиравшийся переходить на сторону Советов, белым пришлось разоружить и под конвоем казаков отправить в тыл[1342].

Воевать не хотели и моряки белой флотилии. Контрразведкой был расстрелян унтер-офицер, отвечавший за обустройство минного поля и умышленно ставивший обезвреженные мины[1343].

В результате 22 ноября район Лагани был окончательно очищен от противника, угроза Астрахани с юго-запада ликвидирована, а для советских войск открылись возможности продвижения на Кавказ.

Дезертиры и беженцы

Дезертирство носило массовый характер. Ради справедливости отметим, что в белой армии оно было распространено еще шире.

Его причины были разнообразны. В основе лежало крестьянское мышление, в котором мир и деревня являлись синонимами. Дальше собственного села человек просто не видел ничего и поэтому уходить сражаться за другие миры (села и города) стремления не испытывал.

Списки дезертиров публиковались в печати. Даже из штаба Астраханской Каспийской флотилии бежал 21 боец[1344].

Дезертиры не просто бежали. Они пополняли ряды городской преступности и степных банд. Очень часто такие банды обретали ядро в лице казачьих офицеров, и тогда они не просто грабили население, но сжигали школы и железнодорожные станции, взрывали водокачки и выводили из строя сельхозтехнику.

В январе прошло выступление дезертиров в Средне-Погромном Царевского уезда. Попытка местной власти ловить бежавших с оружием солдат закончилась тем, что их родственники и товарищи взяли штурмом здание местного Совета и военкомата, захватив оружие и патроны. Нескольких коммунистов избили до полусмерти. Председатель Совета бежал в Царицын, чудом оторвавшись от погони. После этого жители села избрали новый состав сельсовета и начали следствие в отношении захваченных коммунистов. Восстание, впрочем, продлилось всего сутки и было подавлено вооруженными отрядами РКП(б) из соседних сел.

Борьба с дезертирством велась по-разному. Применяемые методы зависели не только от характера совершаемых преступлений или проступков, но и от решений конкретного красного командира или следователя.

Как правило, дело ограничивалось условным тюремным заключением[1345]. Но, к примеру, в Нижне-Лебяжьем было расстреляно шесть местных жителей, в том числе три женщины, которые не только укрывали дезертиров, но и помогали им перейти линию фронта[1346]. Особый спрос был с командиров. В августе был расстрелян начальник миноносного отряда Михаил Воронин, ранее скрывшийся из части с 25 000 рублей[1347]. Такая же судьба постигла командира миноносца «Деятельный» Ростислава Семченко[1348].

Были и беженцы из красной зоны. В Красноярском уезде были зафиксированы случаи бегства к белым крестьян, не желавших платить налоги[1349]. Из Воскресеновки в августе 1919 года вместе с отступавшими войсками генерала Драценко бежали 600 человек, то есть большинство жителей села. Из оставшихся в Воскресеновке 400 жителей абсолютное большинство были стариками и детьми[1350].

Определенная логика в таком поведении имелась. Месяцем ранее в соседнем селе Рынок после прихода красных войск было арестовано 34 противника советской власти[1351]. В Лагани красноармейцы подвергли селян избиениям (этот случай стал предметом расследования, по результатам которого был осужден командир 7-й кавдивизии Василий Шляхов, странным образом скончавшийся)[1352].

В свою очередь, на Нижнюю Волгу бежали с занятого белогвардейцами Дона. Бежали тысячи людей, столкнувшихся с белым террором: к концу февраля между станциями Верблюжья и Кайсацкая скопилось 80 вагонов, забитых жителями Донской области. В вагонах свирепствовал тиф, и на Джанибеке и Кайсацкой были развернуты лазареты[1353].

Крайней жестокостью отличились действия банд дезертиров в районе озера Эльтон.

15 марта банда численностью до 150 человек налетела на железнодорожную станцию Житкур. Директор местной школы Гончаров, военный комиссар Коробков и еще небольшая группа вооруженных советских активистов смогла покинуть поселок, но была настигнута бандитами на пути к Капустину Яру. Группа закрепилась на бугре и три часа отстреливалась от превосходящих сил противника. Не добившись успеха и понеся потери, банда отступила, и советские работники смогли добраться до безопасной зоны. Тем временем в самом Житкуре шла зверская расправа. Под колокольный звон, молебен и пение «Боже, царя храни» сторонников Советов подвергли диким пыткам. Людей избивали палками и били кольями, раздев донага, били плетьми. Затем настало время казни, и она была долгой: людей протыкали штыками и пронзали вилами, вырезали куски, распарывали животы. Такой мученической смертью погибли Сулацков, Земцов, Быков, Пеньшов и другие[1354].

Затем настала очередь поселян. И в Житкуре, и в Сайхине, где население поначалу поддержало налетчиков, были разграблены не только общественные здания, но и жилые дома, а в Эльтоне разграбили даже церковь[1355].

В мае банда была разгромлена, а ее главарь Григорий Ломовцев расстрелян[1356].

К осени на фоне побед Красной армии поток дезертиров стал снижаться. В период с 28 октября по 15 ноября из РККА дезертировали 126 человек, а вернулись или были пойманы 453 (из них добровольно – 243)[1357].

Банда Попова

Восточнее Харабалей действовал отряд Егора Попова. В основном отряд был сформирован из числа дезертиров Красной армии. Дезертиров оказалось много – до 500. Эта вооруженная группа взаимодействовала с белоказаками Уральской армии, получая от них оружие и боеприпасы. Имелся даже артиллерийский взвод, хотя вряд ли он был полезен для маневренных рейдов через пустыню.

Сам Попов был старшим урядником Кавказского казачьего полка, и добился, чтобы его группа называлась «Степным партизанским отрядом». Попов разбил своих подчиненных на две пешие и две конные сотни.

Банда базировалась в 60 км северо-восточнее Харабалей у соляной горы Чапчачи (не путать с одноименным селом).

Чуть южнее действовал «Енотаевский партизанский конный полк» штабс-капитана Анохина. Формально отряд Попова подчинялся 3-й кубанской дивизии Врангеля, а отряд Анохина – уральской армии Толстова. Фактически это были самостоятельные соединения.

12 июля из Астрахани в Харабали прибыл эскадрон особого полка, направленный сюда красным командованием. Он сильно уступал по численности отряду Попова и мог быть результативен только в обороне.

В ночь на 22 июля банда совершила рейд на Хошеутово, захватив стадо баранов, 15 000 рублей и медикаменты. В районе Ашулука ею был сожжен железнодорожный мост.

Налетчиков поддержала часть местных жителей и даже представителей власти. В Тамбовке военный комиссар Рязанов раздал 49 винтовок местному ополчению, которое в полном составе дезертировало в степь[1358].

На восходе солнца 17 сентября отряд Попова – 400 человек при трех пулеметах – совершил синхронное нападение на Харабали, Сасыколи и Тамбовку, охватив полосу шириной 50 км. Южная группа напала на Ашулук, сожгла железнодорожную станцию, сожгла 17 вагонов с мукой и повредила пути в четырех местах. Пострадали и простые люди: было убито три пассажира, а еще двое ранены. Всех ограбили, разумеется. После этого часть банды проследовала в соседнюю Тамбовку, где взорвала водокачку[1359].

Центральная группа вошла в Харабали. Здесь стоял небольшой красногвардейский отряд, который, отстреливаясь, отошел к реке Ашулук. Красногвардейцы потерь не понесли, но погиб один из советских работников.

Наконец, северная группа сожгла водокачку в Сасыколях (вообще, желание испортить жизнь обычному населению говорит о каких-то девиациях в психике руководства этого белого отряда). Здесь также были расстреляны двое совработников, пытавшихся спрятаться, но выданных, как отмечено в архивных документах, семьей священника.

Чуть в стороне, на станции Верблюжья, было сожжено 25 вагонов с рыбой, которую отправляли на север, чтобы обменять на хлеб[1360].

И в Тамбовке, и в Харабалях, и в Сасыколях были разграблены и сожжены общественные здания, включая магазины[1361]. Были уничтожены сельскохозяйственные машины.

Был разобран железнодорожный путь, и потерпел крушение поезд. С рельсов сошли паровоз и четыре вагона, что привело к многочисленным жертвам: погибли 30 человек, еще 9 получили ранения[1362].

7 октября крупными силами – до ста человек – был совершен налет на Хошеутово. Бандиты угнали крестьянский скот. В одном из таких боев в октябре был убит командир отряда Попов. Банду возглавил войсковой старшина Пухальский. В это время в ней имелось 147 штыков, 201 шашка и два легких орудия[1363].

Оказавшись без признанного командира, отряд прекратил налеты на села и в начале ноября ушел на Ганюшкино, в восточную часть дельты.

В казахской степи осталась оперировать только группа полковника Киселева численностью в триста человек. Она располагалась в самой северной части Букеевской орды и создавала угрозу Ханской ставке[1364].

2 августа эта группа совершила налет на станцию Джанибек, сожгла здание станции, два пакгауза и два моста. Вскоре пострадал Сайхин[1365].

Красноярское направление

Начало 1919 года не принесло активных действий на Красноярском направлении. Немногочисленные астраханские белоказаки осуществляли караульную службу в далеком Гурьеве, а ближе к дельте Волги действовал Гурьевский пеший казачий дивизион, впрочем, не проявлявший особой активности.

Однако рост проблем в Астрахани и уездах с продовольствием, злоупотребления комбедов, возрастающий конфликт между крестьянами и казаками стали причиной возросшего притока добровольцев в белоказачий Астраханский дивизион Сережникова.

Если в конце 1918 года он едва насчитывал полторы сотни бойцов, то к марту 1919 года – уже 400 человек при двух орудиях и восьми пулеметах, а к середине лета 1919 года – внушительные 1500 человек[1366].

К нему массово прибывали добровольцы. К апрелю только из Красного Яра в расположение белых бежали 150 человек, преимущественно зажиточных селян[1367].

Разумеется, такая часть не могла пребывать в бездействии, и в апреле ее перебросили к дельте. Дивизиону были приданы военно-морские силы из двух десятков баркасов и прочих мелких судов, очень удобных для переброски войск по ерикам. Основу этой флотилии составлял пароход «Степан Хрипунов», переоборудованный во вспомогательный крейсер и вооруженный 47-мм орудиями и пулеметами.

К маю число орудий в дивизионе было доведено до четырех, а пулеметов – до десяти.

В ночь на 19 мая ударные части Астраханского дивизиона атаковали передовой форпост Красной армии в приморском селе Джамбай (Никольское). Численность гарнизона не превышала двухсот человек[1368]. Несмотря на внезапность атаки, красноармейцы держали оборону на протяжении двух часов, но были вынуждены отступить. Казаки потеряли восемь человек убитыми, однако по праву отмечали победу. В качестве трофеев им достались орудие, три пулемета, 201 винтовка и пароход «Туркмен». На пароходе были установлены пушка и пулеметы, что качественно усилило позиции дивизиона Сережникова на море. Были взяты и пленные – 50 человек.

Продолжая продвижение, 19 июня дивизион Сережникова овладел Большим Ганюшкино, куда и был передвинут штаб соединения. В июле были заняты Голубево, Кобяковка, Телячье, Сафоновка, Рожок и Тюбек. Казачьи разъезды подходили к Красному Яру на расстояние в 5–6 километров.

Красные части отошли западнее, заняв линию Кордуан – Алчары – Марфино – Ново-Красное.

Дивизион Сережникова был переименован в 1-й Астраханский пехотный полк (девять пехотных рот) с приданным ему трехсотенным кавалерийским дивизионом. К осени соединение насчитывало 2500 штыков,1500 шашек, при 10 орудиях и 40 пулеметах. Более того, ему был придан авиаотряд из 4 гидросамолетов.

В июле 1919 года адмирал Колчак передал оперативное управление Уральской армией под командование Вооруженных сил Юга России генерала Деникина.

В это время обстановка в Астраханском оборонительном узле складывалась для красных крайне напряженно. Врангель овладел Царицыным, его передовые отряды, переправившиеся на левый берег Волги, заняли Владимировку и создали угрозу для железной дороги Астрахань – Саратов. В западно-подстепных ильменях развивал наступление генерал Драценко. Из Порт-Петровка по морю осуществлялось снабжение Уральской армии генерала Толстова, базировавшейся на Гурьев. Активные действия отряда Сережникова не только создавали угрозу Красному Яру, но и отвлекали силы 11-й Красной армии от приоритетных Черноярского и Яндыкского направлений.

На Красный Яр был выдвинут 1-й астраханский казачий полк войскового старшины Свешникова.

Местным «Верденом» стало село Сафоновка, открывавшее речной путь на Кигач. Красные части по степени стойкости и самопожертвования оказались достойны своих белых противников.

В сентябре-октябре Сафоновка неоднократно переходила из рук в руки. Отряд Свешникова был отброшен за линию Утеры – Сафоновка – Куйгунь. Все это способствовало его деморализации. Как и в Калмыкии, белое казачество быстро разлагалось. Вовсю развернулось пьянство, сопровождавшееся распадом дисциплины. Казаки отказывались слушаться офицеров. Шли повальные грабежи местных ловцов, сопровождавшиеся их избиением. В Котяевке, например, встретившее белых хлебом, солью и колокольным звоном население осталось без коров и прочего скота – все было угнано[1369]. У киргизов без всяких компенсаций отнимали баранов, конскую сбрую и лошадей[1370].

Вдобавок белых косил тиф. Командующий Уральской армией генерал-майор Толстов запросил у Деникина помощи медикаментами и медперсоналом.

Часть добровольцев дали местные казахи, скорее всего, просто искавшие заработка. Из последних сил белое командование стало готовить наступление на Красный Яр, которое должно было развернуться одновременно с очередной попыткой штурма Черноярского укрепрайона.

В середине октября 1919 года из Порт-Петровска в Ганюшкино прибыло 4 орудия и восемь пулеметов. С моря отряд прикрывали вооруженный пятью пушками корабль «Слава» и три небольших баркаса.

В начале ноября к Ганюшкино был стянут отдельный казачий полк численностью 350 сабель и 300 штыков. Кроме того, из района Чапчачей сюда прибыли остатки отряда Попова. Красная разведка оценивала силы противника в 5500 штыков, 850 сабель, 9 орудий, 3 миномета, 24 пулемета и 4 гидросамолета. По сообщениям пленных, полковник Сережников был обвинен в систематическом пьянстве. Вместо него командование принял штабс-капитан Свешников.

8–9 ноября белоказаки предприняли попытку продвижения вглубь дельты, заняв Большой Могой и станцию Дельта, то есть прервав железнодорожное сообщение. Однако этот порыв оказался непродолжительным, и белые были отброшены на восток.

Командование XI Красной армии не стало дожидаться нового наступления противника, а предприняло самые решительные меры по разгрому ганюшкинской группировки белоказаков.

Под Красным Яром была сосредоточена сильная группировка под командованием Горностаева: 299-й сп, 1-й батальон 298-го сп, 2-й кавдивизион 1-го кавполка 34-й сд, отдельный стрелковый батальон, артиллерийская батарея и отряд курсантов при 8 пулеметах. Из перечня частей очевидно, что они не превосходили противника, и, скорее всего, даже уступали ему.

Войскам предстояло десантироваться рекой и морем под Ганюшкино, отрезая противника восточнее. С моря операцию поддерживали военные корабли Волжско-Каспийской флотилии – три плавбатареи и четыре вооруженных парохода. Операция готовилась в некоторой спешке. Отряд выпускников пехотно-командирских курсов сняли прямо из Зимнего театра, где они слушали «Травиату».

18 ноября войска Красноярского боевого участка перешли в наступление. Действуя на правом фланге, 299-й сп и два эскадрона 1-го кавполка 34-й сд вскоре овладели Марфино. Левее отдельный стрелковый батальон, рота курсантов, моряки и три броневика выбили противника из Кордуанского. Одновременно отряд моряков Кожанова высадился в 20 км восточнее Марфино, заняв Ново-Красное и создав угрозу белым с тыла.

Казаки Свешникова начали поспешное отступление. 22 ноября они были окружены в районе Большого Ганюшкино. В ходе недельных боев «Астраханский отряд» был полностью разгромлен. 28 ноября провалилась последняя попытка белой конницы вырваться из котла. В ходе сабельного боя они потеряли до 30 казаков изрубленными, и лишь немногие смогли уйти в степь.

29 ноября в 16.00 советские войска вошли в Ганюшкино. В плен было взято более 1500 человек, включая командира «Астраханского отряда» штабс-капитана Свешникова, командира 1-го пластунского полка Ипатова и командира 2-го пластунского полка Серебренникова. Командный состав белых был изолирован и взят под охрану. Рядовые бойцы белых, не разоруженные ввиду сумерек, расположились на ночлег в селе вместе с победителями. Наутро их построили в колонны. При переходе через мост в центре села они складывали оружие. Затем пленных с небольшим охранением походным порядком отправили в Астрахань[1371].

В качестве трофеев были взяты все десять орудий, 70 пулеметов, 5 бомбометов, 3000 винтовок, радиостанция и 4 гидросамолета[1372].

С Ганюшкино связан и последний трагичный эпизод Гражданской войны в истории Астраханской епархии. В Марфино по обвинению в пособничестве белым были расстреляны священник местной церкви Петр Зиновьев и группа активистов местного прихода.

В степь смог уйти только сильно поредевший «Енотаевский партизанский конный полк» штабс-капитана Анохина численностью до 1000 человек. Он ушел в направлении Чапчачи. Многие из подчиненных Анохина болели тифом и не выдержали этого похода. Тем не менее Анохин добрался до Ханской ставки, захватил и разграбил ее.

Однако в условиях разгрома белых под Ганюшкино и Царицыным налеты на расположенные вдоль Ахтубы села потеряли всякий смысл. Красные части продвигались на юг вдоль реки Урал, создавая явную угрозу окружения. К началу декабря они стояли всего в 150 км севернее Гурьева.

В Нарын-песках сосредоточилось несколько потрепанных белых отрядов общей численностью до 4000 человек. Дальнейшее пребывание здесь было крайне опасным. Часть белых ушла по направлению на Гурьев, часть – на Кайсацкую, и только отряд Позднякова остался партизанить в районе ст. Сероглазово.

Элистинское направление

В Калмыкии весь год шли стычки. Обычная сводка выглядела так:

«Противник тремя кавалерийскими колоннами силой 1800 сабель при двух орудиях и восьми пулеметах повел наступление на наши части, стоящие у хутора Бочкарева. Нами отбито три атаки противника, после чего противник отступил, потеряв 70 убитыми и 200 ранеными. Наши потери – 2 убитых, 7 раненых. Одновременно противник силой в 5 конных полков при 5 орудиях и 3 пулеметах повел наступление на наш пехотный полк, стоявший у Дубового оврага, стараясь обойти его с обоих флангов. Нами отбито четыре атаки, полки кавалерии бежали. Нами взяты пленные и несколько повозок с имуществом»[1373].

Однако весной 1919 года, одержав решительную победу на Северном Кавказе и дождавшись завершения тяжелой зимы, белоказаки вторглись в Калмыкию. Они форсировали Маныч, после многодневных боев овладели Элистой, а 10 мая взяли Яшкуль.

Севернее 2-й кубанский корпус генерала Улагая занял к 20 мая Сальский округ, создавая угрозу для Царицына. К концу мая белые вышли на линию Сарпинских озер – Яшкуль.

Натерпевшиеся от Красной армии калмыки активно пополняли белогвардейские войска. По некоторым оценкам, можно говорить примерно о 2000 добровольцев[1374].

Никакой линии фронта в Калмыкии, понятно, не было. Местные казаки, вступившие в белые отряды, базировались на степи и часто посещали свои семьи, проживавшие в «красной зоне». То есть они просто приходили и ночевали в своих собственных домах[1375]. «Советскую власть они не трогали», – отмечала пресса[1376].

Передовые разъезды белых подходили на 8–9 км к Замьянам и Дурной[1377]. Для коммуникации с местными жителями они отправляли калмыков.

20 июля белые отряды ненадолго заняли Копановку и Михайловку, два села Енотаевского уезда[1378].

В 30 км западнее Никольского был отмечен белый отряд численностью до 1000 всадников, а в 20 км от Владимировки – банда дезертиров, которая создавала угрозу Енотаевску. Мина Аристов был очень обеспокоен этим. Он не мог позволить рисков белого восстания на участке между Астраханью и Черным Яром. В августе Мина Львович посетил вызывавшие его наибольшую тревогу станицы – Атаманскую (Форпост), Лебяжинскую и Замьянскую. Он рассказал в предельно ясной форме, что в случае выступлений будет введена круговая порука и станицы будут сожжены, а станичники подвергнуты карам по законам военного времени. Аристов взял заложников и потребовал от местных жителей взять под охрану железную дорогу, расположенную по другой стороне поймы. Жители согласились[1379].

Далее Аристов попросил Чугунова предоставить ему в распоряжение специальный отряд, который бы прикрыл енотаевский отрезок поймы от нежелательных гостей. Речь шла о дивизионе конницы, батальоне пехоты, двух полевых или горных орудиях и 3–4 оснащенных пулеметами мотоциклах.

В 150 км западнее базировались основные силы противника, которые, впрочем, ввиду их морального разложения реальной угрозы не представляли.

Попавший к белым под мобилизацию житель села Федоровка рассказал, что в Яшкуле стоит отряд поручика Бобрикова, сформированный из трех батальонов – казачьего, калмыцкого и осетинского. Сам селянин, понятно, попал к казакам, которые, по его утверждению, были плохо обмундированы, голодны и не испытывали никакого желания воевать. Особое их возмущение вызывали союзники-осетины, притеснявшие местное русское и украинское население: «они забирают все, что только попадется им на глаза, а самое главное, это насилие над женщинами, которых они оставляют насильно при обозе, исключительно ради развлечения»[1380].

Доставалось и калмыкам, которых белые рассматривали в качестве союзников. Полному разорению подвергся Яндыко-Мочажный улус. Белые отряды изымали скот, лошадей и съестные запасы. Особенные неприятности доставляли чеченцы, дезертировавшие из войсковой группы генерала Драценко. Они сгруппировались в банды по 50–100 человек и вступали в настоящие столкновения с калмыками[1381].

Красные тоже не стояли в стороне. В октябре в районе Яндык разведка коммунистического дивизиона отбила у банд дезертиров 60 верблюдов и 400 баранов[1382].

Экономика 1919 года

Для снабжения губернии требовалось пять миллионов пудов хлеба (80 тысяч тонн), из которых один миллион предполагалось собрать самим, а остальное получить из Центра.

Была предпринята попытка запахать под зерновые свободную землю в Астраханском и Енотаевском уездах. Площадь пашни выросла в двести раз[1383]. Было обустроено сто молотилок. Пшеницу и рожь сеяли в столь неожиданных местах, как Камызяк, Татаро-Башмаковка, Казачий Бугор и Яндыки[1384]. Предполагалось только в Енотаевском уезде собрать 580 000 пудов хлеба, а еще 350 000 реквизировать в районе Кайсацкой. В район Сеитовки – Сасыколи на уборку зерновых выехало полторы тысячи горожан. Каждому из них обещали по два пуда хлеба, а сверх того еще и зарплату в зависимости от выработки[1385].

Однако попытки получить сколь-либо приличные урожаи хлеба не принесли успеха. Енотаевский уезд дал всего 5000 тонн зерновых, которые ввиду налетов банд на железную дорогу еще и не удавалось вывезти. Астраханский и Красноярский уезды не дали ничего. Собранный на засушливых землях урожай в лучшем случае оправдал издержки на посевной фонд и труд самих пахарей. Так, в Астраханском уезде собственными сборами удалось обеспечить менее 1/4 потребностей.

Центр тоже поставлял хлеб с перебоями. Вместо планировавшихся в сентябре 300 вагонов пришло всего 168.

На север был отправлен «Продовольственный полк» из тысячи горожан, с большим трудом обмундированный и вооруженный. Продвигаясь вдоль железной дороги, он должен был изъять хлеб в Царевском и Николаевском уездах. По оценкам Непряхина, можно было рассчитывать на миллион пудов.

Однако местные власти северных уездов рассуждали иначе. Они отделились от Астраханской губернии и подчинялись теперь Царицыну. В Царевском уезде председатель губисполкома Бирюков задержал прибывшие из Астрахани грузовики и запретил всякую погрузку хлеба. Пришлось вмешиваться Раскольникову. Тот хотя и отвечал за флот, но обладал влиянием в столице и использовал свои возможности самым решительным образом. Складывалась парадоксальная система: царевский и николаевский хлеб отправлялся в Центр, а уже оттуда посылался в рамках поддержки в Астрахань.

В результате такого дивного планирования в Астрахани продолжались перебои с хлебом, и нормы выдачи колебались от 450 до 700 граммов в день, но иногда сокращались до 220 граммов, или 1/2 фунта.

В селах положение было хуже.

В Енотаевском уезде нормы выдачи хлеба за счет местных сборов достигали 300 граммов в сутки. В Астраханском уезде с перебоями выдавали по 220 граммов. Хлеб сюда привозили контрабандой через линию фронта из Ставрополя. Те, у кого не было средств, ели чилим: «жители многих сел питаются болотными орехами и корнями камыша»[1386].

«Население окрестных сел у Красного Яра не получает хлеб по 4–5 дней и принуждено питаться одними арбузами», – отмечалось в газете «Коммунист» в октябре. В среднем жители уезда получали в день 24 грамма хлеба[1387].

С арбузами, впрочем, тоже были сложности. Сильный весенний паводок залил бахчи, сады и картофельные поля. Сборы фруктов и корнеплодов тоже упали. Впрочем, кооператив «Интернационал» смог обеспечить поставку на консервные заводы сливы и яблок, так что какие-то запасы имелись. Летом населению были выданы дополнительные пайки сахара и соли для заготовки консервированной продукции[1388].

Селяне пытались поддерживать через фронт торговые отношения со Ставрополем. Туда везли рыбу и соль, оттуда – хлеб, табак и масло.

С мясом было еще хуже, чем с хлебом. Чума выбила крупный рогатый скот, свиней и овец, и заготовок хватало только для армии и лазаретов. Из-за отсутствия работников было мало заготовлено сена, что еще более подкосило животноводство. В Астраханском уезде поголовье сократилось вдвое. Закупочные цены повысились, и крестьяне отдавали последнее, чтобы обменять на дефицитные товары, в первую очередь мыло и керосин[1389].

Непряхин отправил экспедиторов для заготовки мяса в Казань, Нижний Новгород и даже далекую Вятку. Поездка закончилась неуспешно, поскольку Гражданская война разрушила торговые связи[1390]. Непряхин предполагал, что в последние три месяца 1919 года обычные горожане вряд ли получат больше одного килограмма мяса – за весь квартал. По тем же причинам не было молока. Ввиду отсутствия молока еще в июле власти ввели запрет на изготовление и продажу мороженого[1391].

В Красном Яру мясо вообще выдавалось только два раза в месяц. В Енотаевском уезде нормы были вполне приличными и составляли 600 граммов на человека в неделю.

Был включен механизм продразверстки. В Астраханском уезде было принудительно изъято 10 % коров и 40 % голов мелкого скота.

Проще было с рыбой и овощами, впрочем, не благодаря централизованному снабжению, а за счет свободной торговли. На складах имелось 80 тысяч тонн соленой рыбы.

Эти запасы удалось создать только за счет принудительной мобилизации горожан. Еще в мае 1919 года была введена трудовая повинность. Она распространялась на всех мужчин и женщин в возрасте от 15 до 50 лет, кроме беременных, инвалидов, многодетных, жен красноармейцев и жен членов профсоюзов[1392]. Горожане убирали хлеб, косили сено и заготавливали рыбу в бочки.

Кроме того, еще весной населению было роздано 1000 тонн семян для развития садов и огородов, а из Саратова и Казани прислали посевной картофель.

Товаров для обмена с селянами тоже не хватало. К середине октября из Центра поступило только 28 % плановых поставок. Москва ссылалась на наступление Деникина и рейд казаков Мамонтова.

В Астрахани ощущался дефицит мыла и мануфактуры. Впрочем, было завезено 35 000 пар обуви, однако для миллионной губернии вряд ли эта цифра может рассматриваться как сколь-либо достаточная. Запасы чая были ничтожны, масла не было вовсе, а спичек по состоянию на октябрь имелось только 50 ящиков. Контрабандные поставки керосина из Баку позволяли обеспечить население скудной нормой в 2,5 литра керосина на семью в месяц[1393].

Села, конечно, сидели без товаров. С мая по октябрь в Федоровке, Михайловке, Ивановке, Владимировке, Верхнем Баскунчаке и других поселениях весьма зажиточного Енотаевского уезда не было табака, мануфактуры, чая, сахара и кожевенных изделий.

Местное производство почти остановилось из-за отсутствия сырья и рабочей силы.

Прекратился сплав леса с верховьев Волги. К середине августа поставки обеспечили только 3 % от потребностей. Полностью закончились запасы липы. Над бондарными мастерскими нависла угроза паралича, что, в свою очередь, исключало вывоз рыбной продукции. Для производства тары власти приняли решение отправить на слом 195 старых барж и баркасов. Ввиду отсутствия китайского чая стали изготавливать местный травяной. Для нужд РККА открыли две ватные фабрики. Судостроительные заводы изготавливали сельхозинвентарь. Организовали даже небольшое предприятие по производству чернил и типографской краски! Их качество было низким, и некоторые статьи в газетах прочитать было совершенно невозможно.

Рыбное хозяйство

Кризис в рыбном хозяйстве усиливался. Гражданская война резко ограничила приток иногородней рабочей силы. Помимо того, часть нижегородских, калужских и пензенских крестьян, ранее зарабатывавших на промыслах Астрахани, теперь разделила помещичьи земли и могла заняться хлебопашеством.

Весной 1919 года число работников промыслов сократилось до 24 300 человек, то есть впятеро, по сравнению с 1914 годом. Добывать рыбу было некому[1394]. Уловы сократились. А то, что добывалось в море, изымалось в первую очередь для нужд Красной армии – по некоторым оценкам, до 80 %[1395]. Местное население не могло купить рыбу ввиду отсутствия ее на рынке, а ловцы не могли заработать ввиду установления твердых цен.

Весной 1919 года прошло принудительное объединение ловцов в артели.

К 1 ноября в губернии насчитывалось 472 коммуны и артели, в основном ловецкие. В рыболовецких Астраханском и Красноярском уездах их было соответственно 225 и 151, в то время как в Енотаевском всего 20, а в Черноярском – 10[1396].

Было национализировано еще свыше 1000 промыслов и все суда местного флота. Но общий объем добычи так и не увеличился. Если в 1917 году было добыто 17,3 млн пудов рыбы, то в 1918 году – 9,8 млн пудов, а в 1919 году – в пределах 10 млн пудов.

Голод докатился до приморских сел, где о нем не слышали с момента их основания. Вот что писала газета «Коммунист»:

«В селе Тишково 5000 душ. Жители занимаются рыболовством. Многие ждут белоказаков, которые якобы спасут их от голода. В стан белых ушло 120 человек, в том числе и местный поп – отец Александр Блахов со своей челядью в количестве 6 человек. Жители говорят, что от голода»[1397].

По 25 дельтовым селам общее количество ловцов сократилось в 3,15 раза, а морских – в 10 раз[1398]. Общее число судов уменьшилось почти в полтора раза. От рыболовства отошли 20–50 % населения, переключившись на огороды и мелкую торговлю. Отдельно стоит отметить, что ловцы отказались от рискованного выхода в море, предпочитая теперь реку. Речные уловы были ниже, но для семьи хватало и соленой воблы.

Сказать, что власти не предпринимали никаких мер по поддержке производства, нельзя. Например, большая работа была проведена по доставке на промыслы соли из Баскунчака. Была организована мобилизация населения в период путины с отменой выходных и праздничных дней: на разделку, засол и заготовку рыбы. Но мобилизованным толком не выдавали ни хлеба, ни обуви, ни одежды. И хотя на промыслы удалось привлечь еще 20 000 человек, их принудительный труд не стал особо производителен. Реформа оплаты труда внесла свой вклад в падение производства. Если ранее применялась сдельная оплата, что стимулировало к интенсивной работе, то теперь произошел переход на уравнительные заработки, и люди смотрели, чтобы не переработать.

Городское хозяйство

Еще 28 марта 1918 года Жилищный совет губисполкома постановил произвести инвентаризацию всех свободных комнат в Астрахани. Сообщать о наличии лишней жилплощади должны были сами хозяева. В случае отсутствия хозяев решения о наличии излишков принимали Домовые советы[1399].

Тогда же была сформирована специальная комиссия по реквизиции особняков, поскольку между ведомствами развернулось активное состязание за здания в центре города, и требовалась централизация в принятии решений.

Домовые советы получили право устанавливать ставки арендной платы.

Вскоре на базе Домовых советов были созданы квартальные комитеты. Они отвечали за вопросы благоустройства, рассматривали жалобы на старост домкомов и организовывали ночное патрулирование от грабителей. Причем оплачивать охрану было нужно за счет квартплаты[1400]. Через некоторое время квартальным комитетам поручили выдавать продуктовые карточки.

Нельзя сказать, что квартиранты хотели этим заниматься. К середине октября 1918 года домовые комитеты были созданы только в нескольких десятках домов. Жители Косы писали коллективные письма, в которых просили оставить дома за прежними владельцами, поскольку плата за вывоз нечистот достигла 100 руб. с человека, и сами они платить не испытывают готовности[1401].

С 1 января 1919 года была отменена частная собственность на домовладения стоимостью более 10 000 рублей. Теперь эти дома – особняки предпринимателей и чиновников – перешли в полное ведение Советов. Арендаторы и прежние владельцы были должны платить квартплату органам власти. Неспособные к труду прежние собственники могли рассчитывать на пенсию[1402]. Председателей домкомов за недоносительство о свободных площадях штрафовали[1403]. Спустя несколько дней у церкви были изъяты все здания, не связанные непосредственно с обрядовой стороной. Проще говоря, были изъяты жилые дома, здания учебных заведений и различные хозяйственные постройки[1404].

Хозяйственная разруха усиливалась. Население ломало на дрова тротуары и рубило деревья. Власти пытались препятствовать этому и предлагали разбирать старые баржи и суда. На Болде (совр. район ул. Латышева и мясокомбината) скопилось до 500 трупов лошадей. На Собачьем бугре – еще 1000 трупов[1405].

Из описания Братского садика: «Дорожки завалены мусором, скамьи не расставлены, деревья не поливаются и сохнут, здесь нашла приют стая бездомных собак»[1406].

Еще хуже обстояло дело с ассенизацией – «бочки текут, орошая улицы и площади, цены на очистку выгребных ям выросли так, что многие домовладельцы не могут их оплатить»[1407].

Власти стремились предпринять меры. В начале года было принято решение обвязать канализацией и водопроводом центральную часть города – между Каналом и Кутумом. Эти работы медленно, но были начаты. Под ассенизационную машину переоборудовали вначале один, а затем и несколько грузовиков.

В марте 1919 года был проложен трамвайный путь к железнодорожному вокзалу.

Сгоревшие дома в центре города было решено разобрать, расширив Братский сад. Вслед за этим власти постановили снести квартал между домом Гентшера и мужской гимназией[1408].

Не хватало трудовых ресурсов. Попытки организовать субботники оказались неэффективны. 23 августа, например, в таком субботнике участвовало всего 350 человек – ничтожный показатель для города с населением в двести тысяч[1409].

Хозяйственные работы шли и за пределами города. На озеро Баскунчак каким-то чудом удалось доставить три эскаватора, и теперь добыча соли осуществлялась с помощью самой современной техники. В разгар январских боев 1919 года был составлен проект проведения водопровода от реки Ахтубы до Баскунчака, за 50 км.

Проблем добавило наводнение. Зима в 1918/1919 году длилась долго, сопровождалась обильными осадками и сменилась быстрым потеплением. В верховьях Камы снег стремительно таял, и половодье скатывалось вниз, набирая силу. Астрахань и большинство сел столкнулись с реальной угрозой затопления. На строительство валов направили военных. Этого оказалось недостаточно. 30 мая на берегоукрепление были брошены три четверти служащих и членов профсоюзов.

Остановить стихию оказалось невозможно. Под Петропавловкой, Хожетаевкой и Тепличным были залиты посевы. Все окрестности Красного Яра залила вода, и город стал островом, причем паром вышел из строя. По всему уезду были залиты промыслы, включая склады с рыбой. Картофельные поля утонули. В Петропавловке, Хожетаевке, Джанае и Сеитовке оказались повреждены дома. Жители села Атал переселились под открытое небо, поскольку их землянки превратились в ямы с водой (домов в современном понимании этого слова не имелось)[1410].

Природа обрушилась и на Астрахань. Река Бехча прорвала дамбу и затопила район ипподрома[1411]. Глубина здесь достигла полутора метров. Городская купальня оторвалась от берега, и судовладельцы просили небеса, чтобы выдержал соединявший ее с пристанью трос и она не пошла крушить баркасы и лодки[1412].

К поздней осени 1919 года общий хозяйственный кризис усилился. Победы Красной армии на Нижней Волге были достигнуты в условиях, когда резервов практически не оставалось. 20 ноября Киров и Раскольников телеграфировали Ленину: «положение с жидким топливом в Астраханском крае критическое. Исчерпаны все имевшиеся здесь запасы. Военный флот имеет нефти такое ограниченное количество, которого едва хватит до конца навигации. Воинские перевозки почти прекращаются. Имеющееся на железной дороге дровяное топливо едва обеспечит нас на участке Астрахань – Красный Кут на три месяца. Предприятия Совнархоза останавливаются»[1413].

Образование

В начале января было открыто речное училище. Несмотря на все сложности, удавалось сохранить сетку детских садов. К концу года их было восемь: на Криуше у церкви Ильи Пророка, на Эллинге в доме Муравьева (3-я Адмиралтейская улица)[1414], в обществе «Сокол» у Коммерческого училища, на пристани общества Нобель, а также немецкий детсад у Кирхи и два мусульманских – у Ак-Мечети в Махалле, и у мечети Гайрат на Цареве. Осенью 1919 года было открыто еще несколько детсадов – № 8 в обществе «Волга» на пристани, № 11 в доме Муравьева, № 15 за Царевом у пристани Макарова и т. д.[1415]

Работали семь детских площадок: в доме Маслова у Ямгурчеева моста, в обществе «Сокол», в Николаевском парке, в Луна-Парке, в порту, у церкви князя св. Владимира, у Кирхи и мечети «Гайрат».

Занятия в детсадах проходили с утра, а после обеда дети играли. В Кирхе также были организованы курсы по дошкольному воспитанию.

Был открыт детсад на 60 мест в городе Красный Яр[1416].

В июле власти провели выставку детского рисунка. Ее посетили 1000 взрослых и до 3000 детей. Играл духовой оркестр, а по распоряжению коменданта города Петра Чугунова детей угощали хлебом, яблоками и черешней[1417].

При поддержке комиссариата образования работало «Общество детей улиц», разместившееся близ Ямгурчеевского моста. Женский коллектив вел занятия с беспризорниками, выдавал им на руки детские и приключенческие книги, привлекал при необходимости к помощи доктора. Это была важнейшая социальная практика, смягчавшая нравы и дававшая подросткам возможность подняться над жестоким безысходным миром. Дети менялись, вместо арго они учились использовать литературный русский язык, учились позитивному сотрудничеству и формировали для себя образ положительного будущего[1418].

Беспризорных было очень много. Весной 1919 года были открыты детские дома в Камызяке, Чагане, Каралате и отдельный детдом для мусульман в Зацаревском ауле[1419].

Также для детей был организован санаторий на 600 мест[1420]. Весьма возможно, что под санаторием имелся в виду летний трудовой лагерь, резко раскритикованный в «Коммунисте» за плохую организацию. В нем работали дети в возрасте от 8 до 14 лет, босиком, без кипяченой воды и со скверной организацией обедов, когда ожидать еду приходилось целый час[1421]. Впрочем, это могли быть и разные учреждения. Но даже если речь идет об одном и том же, критика в газете почти наверняка способствовала устранению недостатков.

Возникали проблемы и с всеобщим начальным образованием. В Красном Яру, Архаровке, Сеитовке из-за отсутствия керосина пришлось закрыть курсы для взрослых-мусульман. Из 39 детей школьного возраста, живших в красноярском приюте, занятия посещали только 17, так как у остальных не было обуви[1422]. Эксперимент по выбору учителей сопровождался утратой части опытных кадров, обвиненных в ретроградстве. Наконец, часть родителей предпочитала привлекать детей к работе на полях, в качестве предлога пропуска занятий высказывая протест ввиду отмены закона Божьего. Начальник отдела образования Нариман Нариманов использовал метод кнута и пряника. Детей он завлекал играми, а родителей пригрозил лишить хлебных карточек. Это сработало[1423].

В целом за 1918–1919 годы было открыто 820 (!) учебных заведений разного типа, а также библиотек. Образовательная система Астраханского края включала в себя Университет, 23 средних учебных заведения и 1111 начальных школ. Общее число обучающихся превысило 64 тысячи человек[1424].

Власть шла по пути решительных экспериментов.

8 марта 1919 года в Астраханский университет, которому присвоили имя Луначарского, было разрешено поступать независимо от наличия даже начального образования. Спорное решение отдела образования объяснялось задачами демократизации и доступности высшей школы.

Понятно, что малообразованный человек не только не может быть готов к познанию сложных вещей, но и тянет за собой вниз остальную аудиторию. Поэтому Университет открыл специальные лекционные курсы по основам мироздания, философии, истории и медицины. Подготовительные курсы посещали 75 человек.

Профессура не хотела ограничиваться Астраханью. Было принято решение открыть филиалы Университета для киргизов (в Ханской ставке) и калмыков[1425]. Профессор Усов прочитал несколько лекций в Ханской ставке, после чего продолжил путь к озеру Эльтон в рамках научной экспедиции.

В самом Университете к осени 1919 года работали два курса медицинского факультета (он вырос из естественного факультета), один курс истфака, открывался горный факультет. Было закуплено оборудование для аудиторий, открыта библиотека на 4000 книг и столовая на 250 мест. Восемьдесят студентов находились на полном гособеспечении[1426].

Здравоохранение

Мы уже писали об эпидемии тифа, поразившей Астрахань в начале 1919 года.

Без системных мер город был обречен на большие человеческие жертвы.

Весь 1919 год был посвящен системным мерам. Фактически именно в 1919 году и была сформирована разветвленная сеть медицинских учреждений.

В январе были открыты вендиспансер (100 коек) и инфекционная больница для заболевших тифом (150 коек)[1427].

В течение года появилось до двадцати лазаретов, между тем как число врачей не превышало семидесяти, включая дантистов. К работе активно привлекали студентов-медиков из Университета.

Была развернута 21 амбулатория, представлявшая собой что-то среднее между фельдшерско-акушерским пунктом и поликлиникой. Для них были отведены помещения в Трамвайном дело и нескольких особняках: доме Цветкова на Поперечно-Кутумной улице, доме Пономарева на Татар-базаре, доме Ушакова на Старо-Кузнечной улице[1428]. Однако амбулатории открыли двери не только в центре города, но и на Солянке, Заячьем острове, Эллинге, районе совр. поселка III Интернационала.

В поселках Джанибек, Эльтон и Шунгай были открыты кумысолечебницы летнего типа, в которые было направлено двести туберкулезных больных[1429].

При краевом управлении здравоохранения была открыта баня пропускной способностью 1500 человек в день. Врачи проводили санитарные инспекции в школах. В селах читались лекции о профилактике сыпного тифа и чумы.

Это был великий подвижнический труд. К апрелю от тифа умерли 22 врача[1430]. Задерживалась – почти на месяц – зарплата[1431]. Но врачи и медперсонал делали все, чтобы выручить родной город.

Врачам помогали студенты университета. В конце апреля был опубликован список из 296 студентов, мобилизованных на борьбу с эпидемией[1432].

Осенью тиф вновь вернулся. В октябре было зафиксировано 139 случаев, за первую декаду ноября – уже 178. Больницы испытывали дефицит лекарств, расходных материалов и продуктов питания. Пациентов кормили кашей, ухой и соленой рыбой. Молоко, кофе, сахар и яйца отсутствовали.

К проблемам снабжения добавлялся управленческий хаос. На протяжении трех дней в объединенной городской больнице не было электроэнергии, пока не вмешался губисполком. Если врачи и медсестры работали самоотверженно, то с техперсоналом были проблемы. Распространенным явлением стали кражи вещей у больных.

На этом фоне выгодно отличалась больница на Паробичевом бугре. Ее главврачом был бывший комиссар народного здравия Павел Гузиков. При общей бедности он поддерживал дисциплину, порядок, санитарию и уважительное отношение к пациентам[1433].

Культура

В самых сложных ситуациях астраханцы проявляли оптимизм. Они стремились уйти из мира голода, темных улиц и насилия в мир литературы, искусства и научного просвещения.

На Христорождественской улице[1434], в доме Касьянова, квартира 2, работали курсы эсперанто – нового языка, призванного объединить человечество и стереть границы между народами. При технических курсах для подростков были открыты особые занятия по истории, географии, природоведению, арифметике, рисованию и т. д. Мальчишки и девчонки открывали для себя новый мир – безраздельно широкий, завораживающий и полный потрясающих открытий.

Работала школа современных европейских и латиноамериканских танцев. Астраханцы имели возможность записаться и на бальные танцы[1435].

В театре «Вулкан»[1436] шел балет. В Зимнем театре исполняли произведения Бетховена. Ставили пьесы Луначарского. Драмтеатр радовал астраханцев балетом, вальсом, арабским танцем, «Кармен» и «Травиатой».

В лютеранской церкви проходили органные концерты. Исполняли произведения Шуберта, Генделя, Шопена и Годара.

Шли концерты на фронте.

Потерявший пост председателя горсовета Дайковский перешел на работу в политотдел и организовал плавучий театр. На специально оборудованном корабле артисты и музыканты передвигались от одного речного села к другому, посещая в том числе и воинские части[1437].

В Астрахани был проведен конкурс революционного плаката, по результатам которого выиграл рисунок с мальчиком, указывавшим отцу на строй марширующих красноармейцев («Отец, защити наше светлое будущее»)[1438].

В январе 1919 года в разгар глубокого кризиса в газете «Коммунист» была размещена большая статья с призывом к созданию скаутского движения. «Разве не прекрасна и не великолепна по духу эта организация?» – спрашивала газета[1439]. В это же время открывается клуб «Юный коммунист», в котором ставят разные театральные постановки[1440].

Михаил Непряхин создал Союз писателей, выпустив к 1-й годовщине революции сборник рассказов.

Еще осенью 1918 года все тем же Непряхиным была открыта художественная студия. Занятия вели такие мастера, как Власов, Котов и Дворников. Записалось 150 человек. Весной 1919 года художники провели выставку, а в сентябре 1919 года была открыта Высшая художественная школа.

Начали воссоздавать музей. По всей губернии собирались старые монеты, фарфор, скульптуры, артефакты и документы. 25 января было воссоздано Астраханское ученое общество. Его возглавил профессор Усов. Общество объединило ученых, художников, докторов медицины – всего около 60 человек.

Активно развивалась сеть Народных домов (то есть Домов культуры), при которых работали библиотеки. К осени 1919 года, в разгар войны, число Народных домов достигло 27. В них были читальни, детские комнаты, шашки и шахматы, музыкальные кружки, а в доме Ледяева на Канаве – даже духовой оркестр. В Народном доме города Красный Яр ставили спектакли по пьесам Горького[1441].

Отдельно следует сказать о «Клубе Венгерской революции», открытом Валерианом Куйбышевым в доме Усейнова. Ежедневно сюда приходило до ста человек, которых привлекала богатая библиотека – 1500 томов.

Профессура из Университета рассказывала в Народных домах о строении Вселенной и последних исследованиях хлорофилла. Лариса Рейснер в клубе моряков читала лекцию о Шекспире.

В Енотаевске и Харабалях заработали библиотеки с фондами в 4000 и 2000 книг соответственно[1442]. Была открыта библиотека на Казачьем бугре. Всего из Москвы заказали сорок библиотечных комплектов.

К концу 1919 года в Астраханском уезде работало 30 библиотек, в Енотаевском – еще 30, в Царевском – 21, в Красноярском – 8. Местами фонды были довольно внушительными. В Золотухе имелось 2400 книг, в Никольском (Енотаевского уезда) – 2200, в Сероглазово – 2000 и т. д.[1443]

Отдельным направлением стало развитие образования среди мусульман. В Красном Яру, Джанкое, Хожетаевке, Сеитовке, Ясын-Сокане, Ланчуге были открыты читальни, а в Малом Арале, Марфино и Малой Сеитовке – детские библиотеки.

Один этот факт объясняет, почему красные побеждали белых. Они думали о народном просвещении и о будущем. Представим сегодня: гражданская война, общий дефицит, голод, разгул преступности, а в это время власть открывает народные школы и дома культуры, печатает в типографиях Пушкина, Гете и Байрона и организовывает заповедники.

Создание заповедника

Одно из самых завораживающих мероприятий эпохи Гражданской войны – создание Астраханского заповедника. Представим: идут ожесточенные бои, свирепствует тиф, в стране голод, на подконтрольных Советам территориях крестьянские бунты – и в это время власть принимает решение о сбережении природы.

В истории Астраханского биосферного заповедника об этом времени сказано: «Птицы уничтожались в огромном количестве, особенно в связи с появлением в России и за границей моды на перья, эгретки цапель и изделия из птичьих шкурок… Неудивительно, что уже в 1912 г., по утверждению Б. М. Житкова, “промыслы некоторых видов птиц на шкурки… прекратились или почти прекратились за истреблением. Сбор яиц и отлов линных птиц велся в огромных масштабах”… Стало широко практиковаться выжигание прошлогодних тростниковых зарослей и травянистой растительности. В огне палов гибло много животных и кладок птиц; огонь перекидывался на ивовые леса, служившие местообитанием многих птиц и зверей. Глубокое расстройство наступило и в рыбном промысле… В начале 1917 г. были полностью обловлены запретные участки дельты Волги, хищнический лов велся повсеместно».

Идея создания особо охраняемых зон – «наподобие Йеллоустоунского парка» – обсуждалась астраханскими энтузиастами давно. В числе мест, где природа нуждалась в особом сбережении, назывались горы Большое и Малое Богдо, гора Чапчачи и особенно районы дельты. Лотоса тогда росло мало, а птиц выбивали охотники: «белая цапля, каравайка, колпица стали редкостью»[1444].

Инициатива создания заповедника принадлежала орнитологу Владимиру Хлебникову и преподавателю Астраханского университета Николаю Подьяпольскому.

Им удалось привлечь внимание наркома просвещения Луначарского, который, в свою очередь, организовал встречу Подьяпольского лично с Лениным. Порасспросив астраханца о положении дел в городе, Владимир Ильич поддержал решение о создании заповедника в дельте Волги и дал поручение в Наркомпрос (то есть Луначарскому).

Однако Наркомпрос был перегружен множеством вызовов, работал с ленинской резолюцией медленно, и астраханские власти приняли решение об учреждении заповедника самостоятельно.

На бывшем хуторе купца Губина был организован Трехизбенский участок, куда на практику направили студентов. В течение года на работу заповедника было выделено 300 000 руб. – помогло центральное правительство. Были приобретены баркасы, открыты биологическая и метеорологическая станции, нанято 12 сотрудников. Чуть позже возникли Обжоровский и Дамчикский участки[1445].

Дело Иллиодора

В сентябре 1919 года астраханской медсестре Рахиль Вассерман попалась на глаза репродукция журнала «Искра» с изображением черносотенца иеромонаха Иллиодора. По ее словам, репродукцию ей передали оренбургские чекисты, когда она побывала в Орске в гостях у родственников[1446]. Этого нельзя исключать, поскольку Рахиль Яковлевна возглавляла санчасть астраханского особого отдела, работала на этой должности еще при Атарбекове и обрела много знакомств в спецслужбах[1447].

Вассерман была у истоков борьбы за советскую власть в Астрахани. Январь 1918 года она провела в осажденной белоказаками крепости, оказывая медицинскую помощь раненым красноармейцам. После победы Вассерман вступила в партию большевиков, участвовала в различных собраниях и теперь с изумлением обнаружила полное портретное сходство Иллиодора с Кировым. Следует заметить, что известный нам облик Кирова относится к более позднему времени. В годы революции Киров носил по тогдашней моде бородку.

Рахиль Вассерман взяла журнал и пошла с ним к знакомым ей руководителям. Она явно обладала даром убеждения. Вскоре секретарь Губисполкома Иван Иванов[1448] и начальник продотдела Михаил Непряхин пришли к выводу, что Киров не тот, за кого себя выдает. Они обратились за советом в ЧК. Чекисты согласились на организацию следствия и даже согласовали арест Кирова, чтобы тот не сбежал.

Михаил Непряхин, однако, решил перестраховаться. Вечером 6 октября с фотографией Иллиодора он пришел к Валериану Куйбышеву. «Спросил, похож ли Иллиодор на Кирова, – рассказывал через сутки Куйбышев, – я сказал, что в глазах есть сходство. Это заявление произвело на тов. Непряхина впечатление электрического тока. Он начал выкрикивать нечленораздельные звуки, и я стал его разубеждать, говоря, что знаю Кирова не особенно давно, но у нас есть много знакомых по сибирской жизни»[1449].

Уговоры Куйбышева подождать до утра, чтобы спокойно во всем разобраться, на Непряхина не произвели никакого впечатления. Он пошел за товарищами, чтобы рассказать им всю правду.

Поздней ночью 6 октября Иванов и Непряхин в сопровождении чекистов зашли на квартиру к военному комиссару Чугунову, разбудив его и пригласив принять участие в допросе монаха, притворившегося эмиссаром от Ленина. Затем вся компания направилась на квартиру к Кирову, подняла его с постели и начала допрос.

Взявший на себя руководство Иванов попросил удивленного Кирова написать несколько предложений. Затем Кирову завязали глаза, после чего, сняв повязку, предъявили фото Иллиадора.

Вся эта история была довольно вздорной. Киров, естественно, легко доказал свое алиби, и его оставили в покое, извинившись.

Но извинениями дело не ограничилось.

Киров собрал Реввоенсовет XI армии, членом которого он являлся. В его устах история стала обретать характер крупномасштабного заговора. «Чугунов и другие ночью, – говорилось в заявлении Реввоенсовета, составленном явно под влиянием Кирова, – дав приказ гарнизону быть в полной боевой готовности, подвергли обыску и временному аресту тов. Кирова… выступившие были намерены арестовать весь состав РВС»[1450].

Это была откровенная ложь. Никто, кроме Кирова, подозрений у астраханцев не вызывал. Но армейский РВС отправил телеграмму в Москву, причем в списке обвиняемых оказались люди, никакого отношения к ночному визиту не имевшие, и в первую очередь лидер профсоюзов Федор Трофимов.

24 октября астраханское дело рассматривалось на заседании Оргбюро ЦК РКП(б) в Москве. Председательствовал Лев Каменев. Председатель ВЧК Феликс Дзержинский приказал прислать в распоряжение ВЧК всех виновных «в недавнем нападении на РВС в Астрахани». Таким образом, стараниями Кирова его ночная беседа с астраханскими партийцами была разукрашена до «нападения на Реввоенсовет». Вполне естественно, что Дзержинский теперь настаивал на том, чтобы «пресечь возможность склок, подобных выступлений и демонстраций и самым суровым образом покарать виновных». Оргбюро, впрочем, Дзержинского не поддержало, ограничившись решением отозвать коменданта Астрахани Петра Чугунова в распоряжение Политуправления и поручив разбирательство Реввоентрибуналу.

19 ноября председатель Реввоентрибунала Борис Легран сообщил, что следствие закончено, в Астрахань им будет направлена специальная выездная комиссия и надо арестовать председателей губисполкома и горисполкома.

Затем Борис Легран сообщал в ЦК РКП и ВЦИК, что в качестве обвиняемых должны быть привлечены рабочий лидер Трофимов, комендант Чугунов, представители ВЧК Розенталь и Блюм, которым предъявлено «обвинение в участии в заговоре против РВС 11-й армии, покушении на арест отдельных членов РВС и вызов с этой целью вооруженных сил, находившихся в составе гарнизона». Липатову инкриминировали «непринятие мер»[1451].

Мины Аристова не оказалось в этом списке лишь по той причине, что еще в начале сентября он выехал в командировку в Москву[1452]. После ареста им Атарбекова Оргбюро ЦК направил его на работу в Политуправление, подальше от астраханских конфликтов[1453].

В Астрахани бакинцы требовали крови. Мягкий Куйбышев, сдерживая их агрессию, отвечал: «разделяю возмущение тов. Вартаняна, но не нужно зарываться. Снимать кого бы то ни было немедленно с постов нецелесообразно, так как мера вины каждого еще не выяснена». Куйбышев предложил вынести вопрос на конференцию РКП(б) и передать дело в партийный суд, то есть ограничиться взысканиями[1454].

Лазьян провел срочное заседание горкома партии. Рассудительный Липатов заявил, что Вассерман – просто «взбалмошная баба», и вслед за Куйбышевым предложил передать дело в партийный суд. Но требовалось не это. Лазьян и Елдышев при молчаливой поддержке сидевшего здесь же Кирова ответили, что рассматривать на партийном суде нечего, все понятно, виновных надо исключить из партии и передать их дело в трибунал. Особое внимание уделили Иванову, который был у бакинцев и «центровиков» как кость в горле.

Иван Иванов был человек с биографией. Он родился в 1886 году в Астрахани, работал учеником аптекаря, затем учителем, в 1905 году вступил в РСДРП, воевал на фронте, бежал в США, учился в Миннесоте, вернулся после Февральской революции, был редактором большевистской фронтовой печати, затем редактором астраханской газеты «Коммунист». То есть это был человек с биографией не беднее, чем у Кирова, считавший себя вправе спорить и публично заявлявший, что сомневается в порядочности многих партийцев[1455]. Поскольку местная старая гвардия давно была оттеснена на третьи роли, его стрелы были явно направлены на команду гостей.

Лазьян сказал следующее: «Иванов пользуется популярностью у масс и будет распространять провокации». Поэтому Иванова не просто исключили из партии, но и передали его дело в Ревтрибунал. Разумеется, такое же решение было принято и по Вассерман, иначе возникла бы ситуация с двойными стандартами. Под трибунал было направили и Непряхина, но передумали по чисто прагматичным мотивам: «снимать его с поста нельзя – заменить некем». Поэтому Непряхина и Чугунова просто исключили из партии на три месяца. Заодно объявили выговор непричастным к истории профсоюзнику Трофимову и начальнику милиции Хумарьянцу. Их вина, видимо, состояла в том, что они вступили в партию в Астрахани, а не в Баку или Владикавказе[1456].

Комиссия Реввоентрибунала прибыла в Астрахань и вскоре приняла решение расстрелять Вассерман и Иванова[1457]. Понятно, что ни секретарь губисполкома, ни медсестра не были причастны ни к какому контрреволюционному заговору, а просто проявили лишнюю бдительность. Столь же понятно, что никакого вреда Астрахани, революции и лично Кирову они далее причинять не могли. На них следовало максимум наложить партийное взыскание. Но Киров проявил ту самую мстительность, которую он показал после подавления рабочих выступлений в марте.

Рахиль Вассерман расстреляли, а Иван Иванов совершил успешный побег из тюрьмы, достигнув вначале Самарканда, а затем и Персии. Здесь он проживет до 1925 года, после чего добьется примирительной встречи с Кировым в Баку и сможет вернуться на Родину. Его расстреляют в эпоху большого сталинского террора.

Роль Кирова в обороне Астрахани

Роль Кирова в обороне Астрахани сильно преувеличена. Он не был военным специалистом, не командовал XI армией, не обеспечивал связь местных органов с Центром и не руководил краем.

Киров в первую очередь был связным между Москвой и Кавказом. Положение дел в Баку, Дагестане, Терской области, Армении и Грузии крайне интересовало руководство Советской России, и Киров был основным каналом информации. Поддерживая связи через контрабандистов и беженцев с Баку, он направлял в Центр десятки докладов о политических настроениях, действиях англичан и большевистском подполье. Роль Кирова как человека, бесспорно, умеющего расположить к себе собеседников, и хорошего аналитика, способного просеять информацию, дав ее в сжатой и ясной форме, была неоценима.

Именно в эти месяцы сложилось доверительное отношение к Кирову со стороны Сталина, который как нарком по делам национальностей был основным читателем его писем. Более того, именно Сталин, как следует из архивных документов, и направил Кирова в Астрахань[1458].

Военного руководства в Астрахани Киров, конечно, не осуществлял.

Реввоенсовет в апреле – июне 1919 года возглавлял Мехоношин, а начиная с августа – Куйбышев. Они были непосредственными руководителями Кирова. Мехоношина расстреляли в 1938 году, а Куйбышеву был отведен другой сектор в пантеоне советских лидеров, и поэтому их влияние на события в Астрахани в последующие сто лет оказалось подвержено забвению.

Киров лишь раз, в июле 1919 года, когда XI армия в очередной раз была расформирована, обрел некую самостоятельность, издав в качестве представителя Центра в РВС несколько приказов об укреплении дисциплины и направив ряд запросов в Центр о поставках самолетов и обмундирования.

Но реальное руководство войсками все это время осуществляли квалифицированные военные, в работу которых Киров не вмешивался: командарм-XI генерал-майор Николай Жданов, сменивший его командарм-XI Михаил Свечников, начштаба-XI генерал-лейтенант Александр Ремезов, начштаба XII Дмитрий Северин, командующий черноярской группировкой полковник Никифор Нестеровский и др.

В архивах не содержится переписки Кирова с центральными органами о штатном расписании, дислокации войск, военных приготовлениях. Широко известная телеграмма Ленина Кирову с текстом «Астрахань оборонять до конца» является вымыслом, поскольку никаких приказов Троцкого об эвакуации города не существовало, как нет оригинала и самой «ленинской» телеграммы – ссылка на нее приведена только в сборнике «Астраханский фронт гражданской войны и С. М. Киров» и относится к числу явных фальсификаций[1459]. На фоне отсутствия документов за подписью Кирова разительным контрастом служит архив Валериана Куйбышева, который прибыл в Астрахань 1 августа 1919 года и на протяжении последующих месяцев вел грандиозную совместную работу с командованием Южного фронта. Архивы сохранили сотни страниц переговоров Куйбышева о донесениях разведки, переброске войск и планировании операций[1460]. Именно Куйбышева по праву следует назвать человеком, который в крайне сложных условиях августа – ноября 1919 года скоординировал работу астраханской группы войск, воссоздал XI армию и обеспечил единство военного и политического руководства.

Кирова можно назвать помощником Куйбышева, но уж никак не главным действующим лицом в организации обороны красной Астрахани.

Но, в отличие от Куйбышева, Киров активно выступал перед партийным активом, войсками и рабочими. Он был публичным представителем центральной власти. Его выступления в астраханский период не отличались ни глубиной анализа, ни информативностью, но в ораторском искусстве форма подчас бывает не менее важна, чем содержание.

Журналистское мастерство речи, конечно, не выручило Кирова в первые недели его пребывания в Астрахани. Профсоюзные активисты не стали обращать внимания на яркие фразы, а ясных мероприятий по преодолению хлебного кризиса Киров не предложил. Более того, он считал, что выступление рабочих неизбежно и надо не искать компромиссы, а готовиться к подавлению астраханских профсоюзов. Первым помощником Кирова в этом деле стал приглашенный им на должность руководителя ЧК Геворг Атарбеков, который погрузил город в атмосферу террора и поставил под угрозу даже оборону Астрахани, в разгар наступления белых дивизий начав массовые аресты и расстрелы среди красного комсостава. Арест Атарбекова и приезд Куйбышева прекратили террор и заметно ослабили позиции Кирова в Астрахани. Осенью 1919 года Киров попробовал использовать дело Вассерман для новой волны арестов и расстрелов, адресатами которых стали бы астраханские большевики. Однако попытка оказалась неудачна.

На этом фоне в середине октября Сергей Киров просит ЦК РКП(б) «заменить его в Астрахани в работе, связанной с Кавказом» и дать ему возможность «работать только по Каспийскому морю», то есть по Баку. Оргбюро ЦК согласилось и заменило Сергея Кирова на Ивана Бабкина[1461]. Кто теперь вообще знает об Иване Бабкине?

Почему же на протяжении последующего столетия оборона красной Астрахани оказалась связана с именем Кирова? – потому что председатель РВС Каспийско-Кавказского фронта Константин Мехоношин, командующий Каспийский флотилией Федор Раскольников, командующий XI армией Михаил Свечников и многие другие люди, внесшие вклад в защиту Нижней Волги в конце 30-х, были объявлены врагами народа и вычеркнуты из книг по истории. А Валериан Куйбышев стал героем советской истории для города Самары.

Астраханские большевики побеждают бакинских

В ноябре 1919 года военное положение Астрахани изменилось. Далеко на востоке был разбит Колчак, и стало понятно, что стояние белоказаков в Гурьеве скоро закончится – армии генерала Толстова была создана угроза с севера, и будущего она не имела. На лиманском направлении были разбиты казаки Драценко, отошедшие к Кизляру. Врангель все еще занимал Царицын, но черноярский гарнизон выстоял, и перспективы красного контрнаступления вырисовывались очень четко.

Впрочем, местные большевики не стали ждать окончательной военной победы над внешним врагом: диктатура бакинцев и центровиков была им в тягость.

В свойственном для астраханцев стиле первыми выступили профсоюзники. Они сохранились как оплот инакомыслящих. Федор Трофимов не скрывал своего критического отношения к происходящему в городе, и его позицию разделяли другие активисты рабочего движения. Профсоюзы объединяли и различные левые партии. В здании Союза Союзов проводили собрание бывшие левые эсеры, объединенные в партию ревкоммунизма[1462]. На конференции профсоюза деревообработчиков было избрано всего девять большевиков, зато 54 беспартийных и два эсера-максималиста[1463].

В октябре Союз Союзов под председательством Трофимова выступил с критикой решения Москвы объединить фабзавкомы с профсоюзами. Фабзавкомы, в отличие от профсоюзов, обладали возможностью контроля управленческих решений администрации. «Уничтожение фабзавкомов, – заявил Трофимов, – несвоевременно, так как они служат основным фундаментом для организации рабочего класса»[1464]. Фабзавкомы спасти не удалось, поскольку речь шла о всероссийском решении, зато астраханцы сосредоточились на достижении перемен в партийной организации.

30 октября астраханцы существенно потеснили бакинцев на городской конференции РКП(б). Был избран новый горком партии. Руководитель губернской организации бакинец Лазьян получил всего 61 голос «за» и существенно уступил по уровню поддержки Липатову (70 голосов) и Трофимову (89 голосов). Более того, в горком партии оказался избран столь неудобный бакинцам Бакрадзе[1465].

16 ноября 1919 года открылась III губернская партконференция, на которой бакинская команда была подвергнута разгромной и непримиримой критике.

Пересказать протокол этой конференции невозможно. Он эмоционален, изобилует личными выпадами и совершенно бессвязен. Не было никакого организационного ядра, которое бы выразило сколь-либо конструктивную программу.

Но общее мнение большинства собравшихся было едино: никакого управления парторганизацией не существует. Сформированный из аппаратных соображений заведомо недееспособным губком партии не собирался и не работал. В мае 1919 года его функции попытался выполнить «общегорком партии» во главе с Лазьяном, но функционировал он безо всякого осмысленного плана. Это было ожидаемо: бакинская группа жила мыслью о возвращении назад, в Закавказье. Астрахань для нее была лишь тыловой базой, временным пристанищем XI армии, плацдармом, который было нужно просто удержать, чтобы затем сделать бросок в Баку и другие южные города.

Конференция обернулась устранением бакинской группы из руководства астраханской парторганизации. Секретарь губкома Лазьян даже не прошел в состав нового губкома. Зато туда был избран астраханец Бакрадзе, еще недавно известный как один из самых ярких лидеров местных левых эсеров. Он получил 78 голосов против 46 у Лазьяна[1466].

Спустя два дня – 18 ноября – открылся IV краевой съезд Советов. На нем было 110 делегатов, включая 81 большевика, 28 беспартийных и одного члена партии революционных коммунистов (ПРК). Съезд избрал исполком из 24 человек, включая Трофимова, Непряхина и других знаковых лиц «астраханской партии».

Одним из членов исполкома стал ревкоммунист Шичков, которому также поручили возглавить отдел социального обеспечения[1467]. В самой ПРК к этому времени осталось 15 человек, поскольку многие активисты партии ушли в Красную армию[1468].

Астраханцы стремительно возвращали себе руководство своим краем – столь же быстро, как годом ранее они его утрачивали, но при этом обходясь без всякого насилия и кровопролития.

Освобождение Царицына

К декабрю 1919 года сложились условия для разгрома войск Врангеля под Царицыном. Основной удар с севера наносила X армия. Войскам XI армии, как и в сентябре, предстояло совершить бросок от Черного Яра в направлении Сарепты, перерезая железную дорогу и пути отхода белых.

Командармом армии был назначен Матвей Василенко, выпускник Тифлисского военного училища. Василенко воевал с немцами, дослужившись до звания штабс-капитана, закончил Академию Генштаба, после начала Гражданской войны примкнул к Колчаку, но, насмотревшись на террор против мирного населения, перешел к партизанам и позднее вступил в Красную армию. Лев Троцкий очень обрадовался такому специалисту, а начальство в Астрахани (Иван Бабкин, сменивший Сергея Кирова) пыталось протестовать. Из ЦК Ивану Бабкину решительно указали на необходимость обеспечить новому командарму «возможность спокойно и продуктивно работать»[1469].

Для политического баланса в Реввоенсовет армии опять ввели Константина Мехоношина. Мехоношин попросил Оргбюро ЦК дать ему в подмогу Геворка Атарбекова «для последующей работы на Кавказе», но Оргбюро предложил согласовать эту идею со всем составом Реввоенсовета, что в силу атарбековской предыстории было для Мехоношина непосильным требованием[1470].

От всей XI Красной армии оставалась тень. В течение ноября в боях под Черным Яром, Лаганью, Ганюшкино и Царевом из 10 000 бойцов было выбито 4600 человек, в том числе более 1000 были убиты, а остальные ранены или заболели. На всех армейских складах имелось только 23 шинели и 47 пар ботинок и сапог[1471].

Но и белые были ослаблены бесплодными попытками бессмысленных контратак. Только в бою под Вязовкой 19 декабря погибли 140 казаков и горцев, включая командира 4-го полка полковника Зелио. Проблем добавила холодная зима. К концу месяца не очень многочисленная Астраханская казачья дивизия белых, прикрывавшая Царицын с юга, потеряла убитыми, ранеными и заболевшими до 50 % состава[1472]. Для поимки дезертиров пришлось создать заградотряды. Особенно активно разбегались «партизаны».

Черноярская группа красных была усилена за счет очередного призыва астраханцев и переброски резервов из Саратова. В ней имелось 3800 штыков, 1100 сабель, 107 пулеметов, 22 орудия и три самолета. Группой по-прежнему командовал Нестеровский.

29 декабря началось наступление. Снежная буря сдерживала его, но в последний день года 34-я сд вышла к Райгороду в 40 км юго-восточнее Царицына. Здесь ее ждали до пяти конных полков белоказаков, которые были разбиты в предполье и отошли в Райгород.

Ввиду несогласованности в командовании дальнейшее продвижение 34-й сд и 7-й кд было приостановлено. Врангель стал срочно отводить свои части по железной дороге на Кубань.

Лишь 3 января Черноярская ударная группа возобновила продвижение. Райгород был занят без боя. В этот же день с правого берега Волги по льду в Царицын вступил 450-й сп 50-й стрелковой дивизии, ранее стоявший в Букатине. 5 января две ударные группы соединились в Сарепте, захватив 25 паровозов, до 1000 вагонов, 60 пулеметов и одно тяжелое орудие[1473].

Основным силам Врангеля, однако, удалось ускользнуть и продолжить сопротивление на протяжении почти еще года, но уже за пределами Астраханского края.

После войны

3 января был освобожден Царицын. 5 января красной кавалерией без боя был занят Гурьев. 9 января белые очистили Ростов-на-Дону. 30 марта красные флаги были подняты над Порт-Петровском.

Для Астрахани гражданская война ушла в прошлое.

Появился доступ к долгожданным ресурсам и в первую очередь к гурьевским нефтепромыслам. Отступавшие белые постарались вывести их из строя и даже выпустили 6000 тонн нефти в Каспий, отравив северное мелководье и нанеся катастрофический удар по природе[1474].

Беженцы из северных городов возвращались домой. Навстречу им ехали квалифицированные рабочие, командированные в Астрахань для восстановления местного судостроения и рыбопереработки. В апреле 1920 года Иван Бабкин запросил дополнительно 1553 специалиста, включая 180 котельщиков, 270 слесарей, 500 плотников и даже 23 литейщика[1475].

Вовсю заработали баскунчакские солепромыслы. Их работники снабжались хлебом в первоочередном порядке, и на этот тяжелый труд не было недостатка в желающих.

По случаю 1 мая из мест заключения были освобождены 94 человека. Четверо из них – некто Черненков, Савинков, Абросимов и Ермолаев – ранее оказались приговорены к «условному расстрелу». Теперь этот приговор был отменен[1476].

Прощение распространялась не только на дезертиров и спекулянтов, но и на реальных преступников.

Летом 1920 года исчезла последняя альтернативная партия. По предложению Шичкова ревкоммунисты приняли решение о самороспуске и присоединении к РКП(б)[1477].

Налаживалась новая жизнь – мирная, созидательная и интересная. Буквально через год закончилась короткая эра «военного коммунизма», смененная НЭПом.

Судьбы тех, кто устанавливал советскую власть в Астрахани, сложились по-разному. Профсоюзные лидеры Александр Трусов, Иван Лемисов, Федор Трофимов, Петр Чугунов умерли от болезней и получили свою долю признаний сразу после смерти. Их именами были названы улицы, им установили памятники в центре города.

Первый председатель астраханского советского правительства Александр Перфильев весной 1920 года был утвержден контролером Полевого управления IX Красной армии, сражавшейся на Кавказе. Дальнейшие его следы теряются[1478].

Лидер Союза Союзов Унгер уехал куда-то в Москву. Военный комиссар Мина Аристов и комиссар милиции Ашот Хумарьян пали жертвами сталинских репрессий.

В 1938 году расстреляли организатора обороны Черного Яра Никифора Нестеровского. В том же году расстреляли комиссара судоходства первого астраханского советского правительства Алексея Демидова.

Не забыли сталинские следователи и про бывших оппонентов большевиков. Был расстрелян лидер эсеров Кузьма Терещенко, работавший ихтиологом в Баку.

В октябре 1937 г. по обвинению в антисоветской меньшевистской террористической организации были арестованы известные в городе люди – адвокаты, врачи, экономисты. Главным обвиняемым был Роман Аствацатуров. Следствие по этому делу продолжалось около года. По приговору выездной сессии военной коллегии Верховного суда СССР, состоявшейся 13 августа 1938 году, девять «участников нелегальной антисоветской меньшевистской организации» были расстреляны, четверо осуждены на различные сроки заключения.

В 1941 году в Орловской тюрьме закончилась жизнь яркого лидера эсеров-максималистов Григория Цыпина.

Отвечавший за снабжение города продовольствием Непряхин работал в рыбной отрасли в Москве и Сибири, избежал террора 30-х годов и закончил жизнь в Москве, активно делясь воспоминаниями.

Остался в живых во время ежово-бериевских репрессий и первый народный комиссар здравоохранения Павел Гузиков. Он переехал в Пермь, преподавал в Университете и выступал с критикой запрета абортов.

Имена большинства героев той эпохи сегодня неизвестны. Даже о тех из них, чьими фамилиями названы улицы Астрахани, вряд ли кто-то из горожан что-то может рассказать. Между тем это были люди яркие и самоотверженные. И настоящая книга призвана в какой-то мере восстановить их подлинную историю.

Заключение

История Астраханского края в 1917–1919 годах крайне интересна. Исследование первоисточников показывает, что события, происходившие тогда, сильно отличались от последующих исторических интерпретаций, порожденных политическими целями.

Астраханский край отличался от других территорий Российской империи тем, что он был заселен свободными людьми, в массе своей никогда не испытывавшими крепостного права, сочетал в себе относительное экономическое богатство и реальную бедность абсолютного большинства населения, был интернационален по этническому составу и отличался специфической демократичностью.

Несколько мартовских дней 1917 года показали, что реальная страна отличается от той пропагандистской картинки, которую на протяжении долгих лет выстраивали государственная пропаганда и церковь.

Сказанное в полной мере проявилось и в Астраханской губернии.

Для начала выяснилось, что у монархии нет сторонников. Совсем. Черносотенные организации исчезли в течение считанных часов. Генерал-губернатор и начальник полиции выразили полную уверенность в том, что пригодятся и республике. Решение об их аресте было принято не вышедшими из подполья революционерами, а их же коллегами, офицерами Астраханского казачьего войска, которые надели красные банты и во главе со своим атаманом под звуки «Марсельезы» пошли на митинги, причем возглавив их.

Столь же стремительно выяснилось, что простой народ, живущий в селах, не так уж крепко воцерковлен, а по отношению к церковнослужителям настроен довольно критично, если не агрессивно. Огосударствление церкви сослужило ей плохую службу. Многие миряне воспринимали духовных отцов как доносчиков и соглядатаев и приступили к их активным задержаниям. Страдали и вполне невиновные, добросовестные люди.

При этом влияние религии оказалось тем слабее, чем ближе та или иная конфессия находилась к государству. Поэтому мусульмане, старообрядцы и лютеране обошлись без особых проблем, а РПЦ погрузилась в кризис. Поддержка в обществе у нее оказалась крайне слабой. Показательно, что решение об изъятии церковных земель и их разделе принимали не только крестьяне, но и казаки, включая руководство Казачьего войска.

Моральный крах старых институтов – монархии и церкви – сопровождался сложным периодом низовой трансформации. Общим посылом стала абсолютизация требований. Люди не хотели иметь над собой никакого государства и не собирались ждать.

Общая децентрализация, сопровождавшая распад империи, не выдержавшей испытаний мировой войны, обострила противоречия и на Нижней Волге.

Начиная с весны 1917 года быстро набирало силу и структурировалось рабочее движение. Работники, добиваясь повышения зарплаты и улучшения условий труда, осваивали искусство переговоров и самоорганизации. Принципиально важной точкой стало создание Союза Союзов – объединения астраханских тред-юнионов. Далеко не всегда оно поддерживало требования бастующих, стремясь к соблюдению баланса в уровне зарплаты между разными отраслями и оценивая риски экономической дестабилизации. Союз Союзов и его лидеры, в первую очередь Александр Трусов, Павел Унгер и Федор Трофимов, проявляли реальную ответственность, заключающуюся в умении определить риски и грамотно выстроить стратегию. Определив задачи, профсоюзы неуклонно шли к их достижению. Сентябрьская забастовка 1917 года стала событием, обеспечившим выход профсоюзов на новый уровень рабочей солидарности.

Иначе обстояло дело с солдатскими гарнизонами. Процесс разложения военной дисциплины сопровождался стихийными бунтами и погромами. Еще в апреле центр города оказался захлестнут продовольственными волнениями, к которым присоединились солдаты и по итогам которых подал в отставку губернский комиссар Иван Бирюков. В июне и июле солдаты вновь вышли в центр города, парализовав все органы власти, а сентябрь был отмечен разгромом винных складов и многодневными перестрелками.

Еще сложнее обстояло дело на селе. Казаки заявили о необходимости изъять церковные земли. Крестьяне же начали захват не только церковной, но и казачьей земли. Обострились противоречия между русскими, калмыками и киргизами. Вспыхивали массовые драки между жителями соседних русских сел, имевших разные представления о распределении земли и водных ресурсов.

Массовое насилие захлестнуло губернию. Газеты той поры заполнены сообщениями об убийствах, грабежах и налетах. Население отвечало самосудами.

Рассыпалась и без того слабая и символическая сеть учреждений образования и здравоохранения. Крестьянские сходы заявляли, что они отказываются тратить свои деньги на содержание больниц и школ. Сформированные на этой волне уездные власти прекращали всякое финансирование, прямо заявляя, что если городским властям нужны врачи и учителя, то Астрахань и должна о них заботиться, а для села это лишнее.

Единственными реальными стабилизирующими факторами были Советы и казачество. Отличие между ними заключалось не только в политических взглядах, но и в том, что социальная база Советов была намного шире. Казачье сословие охватывало только 4 % населения, между тем как Советы возникали повсюду и расширяли свое влияние.

Именно Советы смогли пресечь стихийные бунты в апреле, июне-июле и сентябре. Резонно, что у их активистов возникала мысль о взятии всей полноты власти. В начале сентября 1917 года конференция фабзавкомов заявляет о поддержке лозунга «Вся власть – Советам!».

На этом фоне происходит усиление левых тенденций у социал-демократов и эсеров. С отставанием, но все же возникают организации большевиков и левых эсеров. Стоит подчеркнуть, что большевистская организация в Астрахани заявляет о себе в полном смысле этого слова только в начале октября, избегая до того резкого размежевания с меньшевиками.

Что до казачества, то внутри сословия усиливался явный разрыв между рядовыми станичниками, особенно молодежью, и Правлением войска. Не имея социальной опоры, руководство Правления могло обеспечить свой успех только через прямую репрессивную диктатуру, которая не могла быть эффективной ввиду явного несоответствия ресурсов и цели.

При этом главный расчет основных политических сил был на то, что коренные вопросы о власти будут решены в Центре. Губисполком после очередного бунта и избиения комиссара Склабинского перешел под контроль эсеров, но реально уже не обладал властью. Шли поиски новой конструкции, в основном в ожидании Учредительного собрания.

25 октября в Петрограде большевики взяли власть. Вскоре к ним присоединилась левая часть расколовшихся эсеров. В этих условиях губисполком более не мог существовать, так как давно уже не имел реальных властных ресурсов, а с бегством премьера Керенского и падением Временного правительства потерял еще и легитимность. Спустя неделю астраханские правые и левые социалисты договорились о создании объединенного правительства – Комитета народной власти.

Комитет народной власти стал уникальным примером формирования широкой левой правящей коалиции. Единственной аналогией подобного соглашения можно назвать Дальневосточную республику (ДВР). Но между КНВ и ДВР есть существенные отличия. Во-первых, если ДВР была организована уже на исходе Гражданской войны как коалиция патриотических сил, направленных на отражение японской экспансии, то КНВ был создан спустя месяц после Октябрьского переворота как временный компромисс, достигнутый до установления легитимной и полновластной структуры в Центре. Во-вторых, если органы власти ДВР включали в себя весь спектр политических сил от большевиков до кадетов, то КНВ оставил за бортом кадетов и торгово-промышленные круги, а левый блок был представлен только ленинцами и левыми эсерами. В-третьих, если органы ДВР были избраны населением путем всеобщего, равного и прямого голосования, то КНВ был сформирован как коалиция через представительство городской Думы, левых партий, профсоюзов и т. д.

Таким образом, КНВ можно назвать специфичным органом власти в России периода революции и Гражданской войны. Его ликвидация была обусловлена не столько внутренними, сколько внешними причинами. Левые эсеры в Петрограде вошли в союз с большевиками, и двум левым партиям в Астрахани, которые фактически контролировали КНВ, не было смысла воздерживаться от прямого провозглашения советской власти.

Январские события 1918 года продемонстрировали, насколько узкой в тот период была социальная база контрреволюции. Руководителям мятежа приходилось идти на прямой обман рядового казачества, выпуская не соответствовавшие действительности сообщения о взятии ими Астрахани под контроль. Обладая бесспорным преимуществом в военном отношении – от боевого опыта до превосходства в пулеметах и особенно орудиях, – мятежники встретились с массовой мобилизацией рабочих и жителей окрестных сел, завязли в двухнедельных боях и потерпели полное поражение. Рядовое казачество прямо отказало им в поддержке, а в последние дни открыто высказалось за власть Советов и арестовало атамана и его ближайшее окружение.

Последующее провозглашение советской власти в Астраханском крае было весьма отличным от триумфального шествия Советов в других регионах. К власти пришли не ленинцы, а социалистическая коалиция, ведущую роль в которой скорее играли левые эсеры, но заметным было присутствие максималистов, народных социалистов, анархистов, бундовцев и других левых групп. Более того, руководящие должности в новой власти были предложены меньшевикам и правым эсерам.

Эта коалиция работала очень дружно, и ни о каких разногласиях внутри нее вплоть до лета 1918 года говорить не приходится. Примечательно, что к самым энергичным революционным преобразованиям призывали левые эсеры и максималисты, в то время как большевики были скорее сдерживающим фактором. Особенно наглядно это различие проявилось в земельном вопросе, где ленинцы притормаживали процесс экспроприации земли от казачества в пользу крестьянства.

Осторожные темпы национализации, ставка на артели, коммуны и другие формы общественного самоуправления, выпуск собственных денег и сопутствовавшее ему поощрение свободного товарного обмена – все это отличало Астраханский край от иных губерний.

Советская коалиция была пронизана оптимизмом. Строились масштабные планы экономического развития, создания новых производств, на Мангышлак была направлена научная экспедиция, был принят план введения в течение трех лет всеобщего пятилетнего образования. Правые газеты были закрыты, но все участники и организаторы январского мятежа получили амнистию, и большинство из них вышли на свободу, дав честное слово не браться за оружие. Офицерское слово большинства освобожденных, как скоро выяснилось, впрочем, стоило недорого, но вплоть до 1919 года серьезных боевых действий на территории губернии не велось. Романтические представления активистов левого движения быстро столкнулись с социальными вызовами. Между различными стратами работников возникли серьезные противоречия, особенно остро проявившиеся в отношении к земельному вопросу. Крестьяне настаивали на скорейшей социализации земли, что предполагало ее принудительное изъятие у верхушки казачества, киргизов и калмыков. Игнорировать это движение власть не могла, поскольку решения о конфискации просто принимались на местах народными сходами.

Существенно упала трудовая дисциплина. Социализация промыслов привела к упадку рыбодобычи, поскольку получившие капиталистические фирмы в свое управления ловцы не имели практики коллективного управления и просто разбирали имущество по домам, не особенно заботясь о его состоянии.

Попытки поддержать предприятия за счет кредитов оказались неэффективны. Кредиты просто не возвращались, то есть производство вместо источника налоговых поступлений превратилось в основного поглотителя бюджетных средств. Такая ситуация разгоняла инфляцию и поощряла иждивенчество.

Вдобавок многие наиболее подготовленные к социальным практикам и образованные работники записались добровольцами в Красную армию, ушли на фронт и погибли в боях под Порт-Петровском и Царицыным.

Многие проблемы, конечно, могли решаться в рамках широкой левой коалиции, если бы регион представлял собой самостоятельную республику. Однако он был частью большой страны, и события в Центре не могли не отражаться самым прямым образом на ситуации в Астрахани. В июле 1918 года в Москве вспыхнуло вооруженное выступление партии левых эсеров. Оно привело к фактическому самоуничтожению этой партии на национальном уровне, поскольку она утратила представительство во ВЦИК и других руководящих органах. Астраханские левые эсеры оказались заложниками подобного положения дел. Хотя они сохранили несколько командных должностей в местном правительстве и губисполкоме, ни о какой реальной коалиции больше не было и речи. Фактическое руководство регионом перешло в руки большевиков.

Но и у ленинцев ситуация коренным образом изменилась. Осенью 1918 года происходит вытеснение астраханских большевиков из власти. Вместо них к управлению краем приходят эмиссары, командированные из Москвы, и беженцы из Бакинского Совета. Начинается многомесячная борьба за власть между различными группировками, сопровождающаяся экономической катастрофой.

Шаг за шагом «бакинцы» и «центровики» ликвидируют астраханские институты власти. Под их контролем оказываются губисполком, горсовет, партийная организация РКП(б), ЧК.

При этом эффективности управления демонстративно не придается никакого значения. Губернская организация РКП(б) фактически просто была ликвидирована, поскольку состав губкома специально оказался сформирован из жителей дальних уездов и после своего избрания ни разу не собирался. Проводятся досрочные выборы в городской Совет, после чего ликвидируется горисполком, то есть сам городской Совет рабочих и солдатских депутатов превращается в совершенно фиктивный орган. Все ключевые ведомства в губисполкоме – финансовое, земельное, юстиции, просвещения, медицины, социального обеспечения, военное и т. д. – переходят к «бакинцам».

Сформированные таким образом структуры оказались совершенно недееспособны. Прибывший в Астрахань весной 1919 года с инспекцией сотрудник ЦК Сергей Розовский отмечал: «До восстания (То есть до марта 1919 года. – Авт.) исполком не проявлял никаких признаков жизни. О существовании городского Совета никто не знал»[1479].

Единственный смысл захвата горсовета, губисполкома и парторганизации состоял в обеспечении политического контроля над органами власти, достигнутого путем разрушения этих органов и углубления политического кризиса в регионе. Неудивительно, что «астраханцы крайне враждебно относились к приезжим политическим работникам», – как констатировал в той же докладной Розовский[1480].

Единственным неподконтрольным для «бакинцев» институтом остаются профсоюзы, имеющие ярких лидеров, финансы и боевые дружины.

В начале марта 1919 года без реальной необходимости происходит резкое сокращение продовольственных норм, а публикации в газетах носят откровенно оскорбительный для астраханских рабочих характер. В Астрахани ликвидируется советская власть, а все управленческие полномочия передаются созданному в спешке Военно-Революционному комитету. Его председатель Киров в личных беседах заявляет, что выступление в Астрахани предотвратить нельзя, поэтому надо сосредоточиться на его подавлении.

Совершенно не случайно последними предсмертными словами Трусова, признанного профсоюзного лидера Астрахани, стали: «Провокация»[1481].

Фактически можно говорить о провокации со стороны команды «бакинцев» и «центровиков», вызвавшей выступление астраханских рабочих. Выступление рабочих, перешедшее в беспорядки, было поддержано частью гарнизона и приобрело характер братоубийственной схватки, в которой обе стороны выступали под красными флагами за советскую власть. Примечательно, что стачку объявили работники предприятий, служивших оплотом левых сил и дважды ранее с оружием в руках отстоявших советскую власть – в январе и августе 1918 года.

После того как стихли двухдневные перестрелки, Особый отдел, руководимый прибывшим с Северного Кавказа Геворком Атарбековым, развернул неслыханную для Астрахани волну террора. Были расстреляны 184 человека, и только распоряжение ВЦИК о передаче дел из ведомства ЧК к Ревтрибуналам остановило дальнейшую волну безудержных репрессий.

Мартовские события уничтожили независимое боевое астраханское профсоюзное движение.

Показательно, что когда летом 1919 года Астрахань окажется в ситуации реальной угрозы захвата белыми войсками, никаких «Военно-революционных комитетов» не образуется. Данный орган был сформирован исключительно для уничтожения рабочего движения Астраханского края.

К июлю 1919 года Нижняя Волга становится зоной активных боевых действий. Белоказачьи разъезды появляются в 15 верстах западнее Астрахани, конные полки Врангеля захватывают Царицын и осаждают Черный Яр, с востока к Красному Яру продвигаются гурьевцы, железная дорога подвергается налетам степных банд, а в небе господствует английская авиация.

Сегодня можно с уверенностью сказать, что никакой телеграммы Троцкого об эвакуации Астрахани не существовало, и история про нее придумана в 30-е годы. С той же уверенностью можно сказать, что в разгар боев Киров и Атарбеков разворачивают вторую волну репрессий, на этот раз против красных командиров, ища оправдание военным неудачам в «заговорах» и подрывая обороноспособность РККА на Нижней Волге. В ночь на 2 июля арестовано 45 красных командиров, а преподавательский состав командирских пехотных курсов оказался настолько обескровлен, что курсы пришлось закрыть.

Репрессии останавливаются только благодаря решительным действиям Мины Аристова, командира коммунистической роты, героя январских боев 1918 года, который арестовывает весь состав Особого отдела во главе с Атарбековым и требует честного разбирательства.

Особую роль в последующем разрешении как политического, так и военного кризиса в Астрахани надо признать за Валерианом Куйбышевым, прибывшим в город 30 июля. Куйбышев фактически поддерживает Аристова, закрепляя смещение Атарбекова, после чего кампания террора и запугивания полностью сворачивается. Куйбышев добивается воссоздания XI Красной армии и берет на себя реальную координацию между военными специалистами и командующим фронтом – Михаилом Фрунзе. Сохранились сотни листов переговоров Куйбышева с Центром по военным вопросам, и его недооцененная роль в обороне Нижней Волги требует переосмысления.

К осени 1919 года военный кризис был преодолен, а в течение октября-ноября XI армия одерживает серию блестящих побед под Яндыками, Черным Яром и Ганюшкино.

Последняя попытка «бакинцев» взять реванш происходит в октябре 1919 года, когда медсестра-большевичка Рахиль Вассерман убеждает ряд астраханских руководителей допросить Кирова на предмет его внешней схожести с монахом Иллиадором – одним из сподвижников Григория Распутина.

«Бакинцы» требуют крови, Киров придумывает историю про попытку ареста всего состава Реввоенсовета армии. Однако конфликт не имеет столь глубоких последствий, как ожидает «пострадавшая» сторона. Вместо массовых арестов и казней дело заканчивается расстрелом бедной Вассерман.

Более того, уже в ноябре частично оправившиеся от удара астраханские профсоюзы и рядовые члены РКП(б) добиваются отстранения всей бакинской группировки вначале в руководстве губкома партии, а затем и советских органов.

Этому способствует как происшедшее в августе отстранение Атарбекова, так и изменившаяся военная обстановка. Красные войска неумолимо продвигаются на Кавказ, куда стремится и считающийся в партии специалистом по региону Киров. Без него и Атарбекова «бакинская партия» быстро вытесняется со всех командных высот.

Отдельно следует сказать про образование, медицину и культуру.

Новая власть принесла новые ценности. Люди боролись за политические перемены не просто для того, чтобы поменять одних начальников на других. Они выступали за содержательные перемены, и эпоха позволила раскрыть свой потенциал многим подвижникам.

Может показаться невероятным, но в условиях разгорающейся гражданской войны, эпидемий тифа и испанского гриппа, надвигающегося голода новая – советская – власть сосредоточивается на культуре и образовании. Из столиц выписывают десятки библиотечных комплектов, открываются вечерние школы для взрослых, в театрах идут спектакли, создаются Народные дома, где люди могут воспользоваться библиотекой, сыграть в шахматы и послушать оркестр. В Астрахани, а вслед за ней и в уездных городах появляются детские сады и детские игровые площадки. Для рабочих, солдат, моряков и всех желающих читаются лекции на самые широкие темы – от творчества Шекспира до основ философии.

Ничего подобного на территориях, занятых белыми и интервентами, нет. Силам контрреволюции было глубоко безразлично развитие российского народа, и предложить народу им было нечего.

К числу самых важных событий в истории красной Астрахани следует отнести открытие Университета, создание биосферного заповедника и учреждение Картинной галереи. Каждое из них заслуживает отдельного повествования, но, повторим еще раз, поразителен сам факт принятия этих решений в условиях глубокого политического и экономического кризиса.

Перемены охватывают и здравоохранение. В Университете открываются ускоренные курсы фельдшеров и врачей. Проводятся бесчисленные разъясняющие мероприятия по важности дезинфекции и санитарии. Зарплата врачей устанавливается на уровне, превышающем зарплату комиссаров.

За всеми этими решениями стоят люди, чьи имена достойны, чтобы астраханцы помнили о них, – доктор Павел Гузиков, комиссар просвещения Константин Бакрадзе, профессор Николай Пальмов, орнитолог Владимир Хлебников, коллекционер Павел Догадин, профессор Алексей Дмитриевский и многие другие их современники.

Эти люди отдавали свои знания и талант на благо народа. Сегодня, с высоты столетней дистанции, оценивая события прежней эпохи, мы должны руководствоваться принципом историзма. Поступки, поведение и этику надо воспринимать в рамках рассматриваемой эпохи. Это было жестокое время: нищета и малограмотность не сопутствуют гуманизму. Но это было время больших ожиданий и глубокой искренности.

Разумеется, были и жестокость, и трагические страницы, но даже они обосновывались желанием достичь неких идеальных перемен. Сказанное относится как к обоим крыльям российской драмы – как к белому, так и к красному. И в этом, наверное, причина интереса по той эпохе великих перемен, которая подталкивает к историческому погружению в нее.

Приложение

1917 год

Март, демонстрация в Астрахани

1 мая

Губернатор Иван Соколовский

Атаман Астраханского Казачьего войска Иван Бирюков

Организатор астраханской партии большевиков Александр Трусов

Митинг 10 марта

1918 год

Осень. Продотряд

Осень. Общественное порицание за вооруженное выступление против Советов

Красный Яр. Похороны красноармейцев, павших во время налета белоказаков

Татарская демонстрация

Февраль. Сгоревшая 1-я мужская гимназия, в которой учился Илья Ульянов

Январь. Баррикады у Пречистенской колокольни Кремля

Амнистия участников вооруженных выступлений против Советов

Братская могила борцов за власть Советов в Астрахани

Братская могила борцов за власть Советов в Астрахани

Добровольцы рыбацких сел, сражавшиеся на стороне Советов во время боев за Астрахань

Иван Лемисов, Федор Михайлов и Мина Аристов

Из документов мусульманского полка

Лидер астраханских мусульман левый эсер Касим Туйбахтин

Мусульманская рота 156-го полка с муллой

Основатель Астраханской картинной галереи Павел Догадин

Один из основателей Астраханского университета профессор Усов (в центре)

Полковой комитет 156-го полка

Февраль. Селенские партизаны

Похороны левого эсера мусульманского комиссара Касима Туйбахтина

1919 год

Бойцы Мины Аристова во главе с командиром

Март. Бондарь Чугунов, комендант Астрахани

Июль. Карта направления на Лагань

Лидер профсоюзов Федор Трофимов и чрезвычайный уполномоченный СНК Иван Бабкин

Родственники автора в 1919 году

Апрель. Похороны Трусова

Март. Расстрельные списки с подписью Атарбекова

Черный Яр, автопулеметная команда

Курсы красных командиров

Подразделение 11-й армии в окопах

Выступает командарм Юрий Бутягин, за его спиной сидит Сергей Киров

Земляной мост

36-й авиаотряд РККА

Красные авиаторы Даниил Щекин и Анатолий Коротков

Красный авиатор Полозенко

Иван Иванов (в 1919 г. – секретарь губисполкома)

Надежда Колесникова

Председатель Особого отдела Геворк Атарбеков

Примечания

1

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. Астрахань, 1958. С. 12.

2

Голос революции. 1917. 1917. 11 июня.

3

Астраханский листок. 1917. 21 апр. (4 мая).

4

Вереин Л. Е. Борьба за установление советской власти в Астрахани. Астрахань, 1957. С. 7.

5

Государственный архив Астраханской области (далее ГААО). Ф. 1281. Оп. 1. Д. 182. Л. 6.

6

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. Астрахань, 1958. С. 13.

7

Оль П. В. Иностранные капиталы в России. М., 1922.

8

Астраханский листок. 1917. 17 марта.

9

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 134.

10

Кирокосьян М. А. Очерки истории школьного образования в Астрахани. Астрахань, 2008. С. 97.

11

Русский календарь А. Суворина. Петроград, 1916. С. 132.

12

Астраханский листок. 1917. 23 марта (5 апр.).

13

Голос революции. 1917. 28 мая.

14

Астраханский листок. 1918. 18 июля.

15

Статистический ежегодник России. Петербург.

16

Высоцкий Н. Ф. Астраханская чума: с картой. Казань, 1911.

17

Отчет о состоянии народного здравия и организации врачебной помощи в России за 1913 год. Пг., 1915.

18

Голос революции. 1917. 25 июня.

19

Голос революции. 1917. 7 мая.

20

Труды III краевого съезда Советов. С. 61.

21

Луч. 1917. 25 мая.

22

Липчанский А. М., Тимофеева Е. Г., Лебедев С. В., Казаков П. В. Столица преславной провинции. Астрахань, 2008. С. 89–90.

23

ГААО. Ф. 94. Оп. 1. Д. 1702. Л. 2–3.

24

Отчет о состоянии Астраханского казачества. Астрахань, 1915.

25

Антропов О. А. Астраханское казачество. М., 2008. С. 19.

26

Мамаева С. В. Промышленность Нижнего Поволжья в период Военного коммунизма, 1918 – весна 1921: диссертация. С. 131.

27

Астраханский листок. 1917. 15 (28) апр.

28

Астраханский листок. 1917. 27 июля.

29

ГААО. Ф. 900. Оп. 1. Д. 3. Л. 6.

30

ГААО. Ф. 290. Оп. 6. Д. 6. Л. 111.

31

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 327.

32

Астраханский листок. 1917. 4 авг.

33

Совр. ул. Анатолия Сергеева.

34

Часть совр. ул. Адмиралтейская от Красной Набережной.

35

Совр. ул. Кирова.

36

Совр. ул. Свердлова.

37

Совр. ул. Советская.

38

Совр. ул. Коммунистическая.

39

ГААО. Ф. 290. Оп. 6. Д 6. Л. 2–23.

40

Луч. 1917. 22 апр.

41

Известия. 1918.17 сент.; Астраханский листок. 1917. 14 (27) мая.

42

Жилкин В. А. Социалистические партии в дни падения монархии в России (по материалам Нижнего Поволжья // Поволжский край. Вып. 12.

43

Из выступления представителя г. Астрахани тов. Заварзина на областном съезде Советов рабочих и солдатских депутатов 23 марта 1917 г. // Саратовский Совет рабочих депутатов (1917–1918). М.; Л., 1931. С. 62.

44

Астраханский листок. 1917. 17 марта.

45

Соколовский просидел в тюрьме недолго. Он вышел на свободу, устроился в Москве в страховое общество и умер от сердечного приступа спустя год. См.: Астраханский листок. 1918. 24 мая.

46

Астраханский листок. 1917. 18 марта.

47

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 11. Л. 11.

48

Астраханский листок. 1917. 20 марта (2 апр.).

49

Совр. ул. Кирова, 21.

50

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 53. Л. 16, 16 об.

51

Ляхов Николай Васильевич, род. в Черном Яру, окончил юрфак Санкт-Петербургского университета, работал присяжным поверенным, многократно выбирался в городскую Думу, белоэмигрант, в годы Второй мировой войны поддерживал гитлеровцев, в частности казачий корпус фон Панвица.

52

Астраханский листок. 1917. 7 (20) марта.

53

Астраханский листок. 1917. 6 (19) марта.

54

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 4. Л. 194 об.; Астраханский листок. 1917. 22 апр. (5 мая).

55

Астраханский листок. 1917. 6 марта.

56

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 4. Л. 25.

57

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 11. Л. 9 об.

58

Астраханский листок. 1917. 19 мая (1 июня).

59

Наша жизнь. 1918. 25 июля.

60

Коммунист. 1918. 20 окт.

61

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 11. Л. 24 об.

62

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 11. Л. 6.

63

Астраханский листок. 1917. 8 (21) марта.

64

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 2. Л. 17 об.

65

Народная газета. 1917. 16 марта.

66

Астраханский листок. 1917. 12 (25) марта.

67

Астраханский листок. 1917. 11 апр.

68

Доклад Казакова Е. В. // II Бирюковские чтения. Астрахань, 2010. С. 48.

69

Наша жизнь. 1918. 25 июля.

70

Голос революции. 1917. 5 нояб.

71

Голос революции. 1917. 25 мая.

72

Голос революции. 1917. 15 июня.

73

Астраханский листок. 1917. 19 марта.

74

Пролетарская мысль. 1919. 26 апр.

75

Солдаты Октября. Астрахань, 1958. С. 34.

76

Луч. 1917. 8 июня.

77

Луч. 1917. 2 мая.

78

Астраханский листок. 1917. 12 (25) апр.

79

Луч. 1917. 16 июня.

80

Луч. 1917. 27 мая и 4 июня.

81

Луч. 1917. 2 июля.

82

Луч. 1917. 22 апр.

83

Луч. 1917. 8 июня.

84

Голос революции. 1917. 4 июня и 13 июля.

85

Голос революции. 1917. 14 мая.

86

Ул. Красная Набережная.

87

Совр. ул. Зои Космодемьянской.

88

Астраханский листок. 1917. 7 (20) марта; перекресток ул. Советской и ул. Тредиаковского.

89

Луч. 1917. 27 апр.

90

Луч. 1917. 15 июня.

91

Астраханский листок. 1917. 13 (26) мая; Луч. 1917. 28 мая.

92

Астраханский листок. 1917. 20 марта (2 апр.).

93

Луч. 1917. 29 июня.

94

Голос революции. 1917. 18 июня.

95

Голос революции. 1917. 15 июня.

96

Кузьма Терещенко родился в 1883 году в Киевской губернии. Работал сельским учителем, в 1905 году вступил в партию СР, в 1906 году был приговорен к ссылке в Архангельскую губернию, а затем в г. Красный Яр Астраханской губернии. Здесь поступил на работу в ихтиологическую лабораторию. С февраля 1917 года работал заведующим рыбным отделом губернского продовольственного комитета. После гражданской войны он стал известным специалистом-ихтиологом, одним из руководителей Азербайджанского рыбного треста. Расстрелян в 1930 году как «вредитель».

97

Голос революции. 1917. 11 июня.

98

Луч. 1917. 2 мая.

99

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 5. Л. 5.

100

Астраханский листок. 1917. 27 апр.

101

Астраханский листок. 1917. 7 апр.

102

Голос революции. 1917. 17 авг.

103

Астраханский листок. 1917. 8 июля.

104

104. ГААО. Ф. 900. Оп. 2. Д. 14. Л. 41–44.

105

Луч. 1917. 2 июля.

106

106. Луч. 1917. 11 мая.

107

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 11. Л. 23 об.

108

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 11. Л. 24.

109

Астраханский листок. 1917. 20 (2) июня.

110

Астраханский листок. 1917. 19 (6) мая.

111

Голос революции. 1917. 30 мая (12 июня).

112

Наша жизнь. 1918. 1 авг.

113

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 15. Л. 3 об.

114

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 92–94.

115

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 15. Л. 3–6.

116

Астрахань, ул. Чалабяна, 16.

117

Астраханский листок. 1917. 7 июля.

118

ГААО. Ф. 1093. Oп. 1. Д. 34. Л. 48.

119

Астраханский рабочий. 1917. 20 авг.

120

Астраханский листок. 1917. 9 (22) апр.

121

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 15. Л. 1–3.

122

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 17. Л… 69.

123

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 17. Л. 174.

124

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 17. Л. 16, 24.

125

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 11. Л. 65.

126

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 11. Л. 65 об.

127

Астраханский листок. 1917. 28 мая (11 июня).

128

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 17. Л. 26.

129

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 72.

130

Зорька. 1917. 23 апр.

131

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 17. Л. 199.

132

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 51. Л. 31.

133

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 130.

134

Астраханский листок. 1917. 18 (31) мая.

135

Астраханский листок. 1917. 7 июля.

136

Астраханский листок. 1917. 20 июля.

137

Астраханский листок. 1917. 7 (20) сент.

138

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 51. Л. 20.

139

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 51. Л. 32.

140

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 51. Л. 101.

141

Луч. 1917. 8 июня.

142

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 17. Л. 7.

143

Астраханский листок. 1917. 7 (20) мая.

144

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 17. Л. 26б.

145

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 17. Л. 142.

146

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 17. Л. 207.

147

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 17. Л. 7.

148

Возможно, речь о Солодниках.

149

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 17. Л. 151.

150

Совр. Свободный.

151

Астраханский листок. 1917. 13 (26) мая.

152

Луч. 1917. 11 мая.

153

Луч. 1917. 4 мая.

154

Луч. 1917. 4 мая.

155

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 79–80.

156

Луч. 1917. 7 мая.

157

Луч. 1917. 7 мая.

158

Луч. 1917. 25 мая.

159

Луч. 1917. 21 мая.

160

Луч. 1917. 21 мая.

161

Луч. 1917. 21 мая.

162

Астраханский листок. 1917. 12 июля.

163

Луч. 1917. 16 июня.

164

Луч. 1917. 6 июля.

165

Голос революции. 1917. 11 июня.

166

Голос революции. 1917. 20 авг.

167

Голос революции. 1917. 23 авг.

168

Астраханский листок. 1917. 16 июня.

169

Астраханский листок. 1917. 2 (15) авг.

170

Астраханский вестник. 1917. 9 авг.

171

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 99–100.

172

Астраханский листок. 1917. 9 (22) авг.

173

Астраханский рабочий. 1917. 27 авг.

174

Голос революции. 1917. 11 июня.

175

ГААО Ф. 448. Оп. 2. Д. 25. Л. 59.

176

Голос революции. 1917. 27 мая (9 июня).

177

Астраханский листок. 1917. 10 июля.

178

Луч. 1917. 20 июля.

179

Голос революции. 1917. 27 авг.

180

Государственный архив современной документации Астраханской области (далее ГАСД). Ф. 1. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

181

Луч. 1917. 15 июня.

182

Луч. 1917. 20 июля.

183

Луч. 1917. 30 июля.

184

Астраханский рабочий. 1917. 23 авг.

185

Астраханский рабочий. 1917. 20 авг.

186

Астраханский листок. 1917. 18 июля.

187

Астраханский листок. 1917. 16 (29) авг.

188

Астраханский рабочий. 1917. 10 сент.

189

Государственный архив Российской Федерации (далее ГАРФ). Ф. 406. Оп. 24а. Д. 9557. Л. 2.

190

Астраханский листок. 1917. 17 (30) авг.

191

Голос революции. 1917. 7 сент.

192

Астраханский рабочий. 1917. 8 сент.; Голос революции. 1917. 10 сент.

193

Астраханский листок. 1917. 30 сент. (13 окт.).

194

Астраханский рабочий. 1917. 7 сент.

195

Астраханский рабочий. 1917. 7 сент.

196

ГААО. Ф. 480. Оп. 1. Д. 3436. Л. 2–3; ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 37. Л. 386.

197

Голос революции. 1917. 17 сент.

198

Совр. ул. Кирова, 21.

199

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 4. Л. 191.

200

Письмо председателя Биржевого комитета Склянина // Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 114–115.

201

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 99–100.

202

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 34. Л. 115.

203

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 119–120.

204

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 117.

205

Голос революции. 1917. 21 сент.

206

Голос революции. 1917. 23 авг.

207

Астраханский листок. 1917. 14 (27) нояб.

208

Астраханский листок. 1918. 14 марта.

209

Голос революции. 1917. № 49; Астраханский рабочий. 1917. 4 окт.

210

Голос революции. 1917. 5 окт.

211

Голос революции. 1917. 24 сент.

212

Астраханский рабочий. 1917. 22 окт.

213

Астраханский рабочий. 1917. 22 окт.

214

Голос революции. 1917. 12 окт.

215

Голос революции. 1917. 26 окт.

216

ГААО. Ф. 285. Oп. 1. Д. 271. Л. 146 об.

217

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 4. Л. 185–188.

218

Астраханский листок. 1917. 26 окт.

219

Астраханский листок. 1917. 25 окт.

220

Голос революции. 1917. 8 окт.

221

Астраханский листок. 1917. 29 окт.

222

Астраханский листок. 1917. 27 июля.

223

Астраханский листок. 1917. 18 (31) авг.

224

Астраханский листок. 1917. 9 (22) авг.

225

Астраханский листок. 1917. 11 (24) нояб.

226

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 131–132.

227

Голос революции. 1917. 8 окт.

228

Астраханский листок. 1917. 26 окт.

229

Астраханский листок. 1917. 21 нояб. (4 дек.).

230

Голос революции. 1917. 13 авг.

231

Голос революции. 1917. 1 окт.

232

Астраханский листок. 1917. 30 сент.

233

Астраханский рабочий. 1917. 28 сент.

234

Голос революции. 1917. 1 окт.

235

Астраханский листок. 1917. 26 сент.

236

Астраханский листок. 1917. 20 июля.

237

Астраханский листок. 1917. 21 июля.

238

Астраханский листок. 1917. 23 июля.

239

Астраханский листок. 1917. 7 нояб.

240

Астраханский листок. 1917. 11 нояб.

241

Астраханский листок. 1917. 15 нояб.

242

Астраханский листок. 1917. 9 дек.

243

Астраханский листок. 1917. 29 нояб.

244

Астраханский листок. 1917. 10 (23) дек.

245

Астраханский листок. 1917. 27 окт.

246

Астраханский листок. 1917. 28 окт.

247

Астраханский листок. 1917. 2/15 нояб.

248

Голос революции. 1917. 5 нояб.

249

Астраханский листок. 1917. 10 (23) нояб.

250

Астраханский листок. 1917. 28 окт.

251

ГААО. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 4. Л. 195 об. – 196.

252

Партия левых социалистов-революционеров: документы и материалы. Т. 2. Ч. 1. М., 2010. С. 156.

253

Астраханский листок. 1917. 1 нояб.

254

Астраханский листок. 1917. 2 и 5 нояб.

255

ГААО. Ф. 480. Оп. 1. Д. 3461. Л. 2.

256

ГААО. Ф. 480. Оп. 1. Д. 3461. Л. 2, 2 об.

257

Астраханский вестник. 1917. 1 нояб.

258

Астраханские ведомости. 1917. 1 нояб.

259

Липатов Иван Иванович, 1879–1949, член ВКП(б) с 1904 года, пекарь, воевал в мировую войну, создатель Красной гвардии в Астрахани, первый председатель губисполкома, затем работал в рыбной промышленности Астрахани, Гурьева, Керчи, с 1930 года в Москве, умер в 1949 году.

260

Герасименко Г. Советы Поволжья в 1917 году. Саратов, 1967. С. 108.

261

Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 62.

262

Астраханский листок. 1917. 28 нояб. (11 дек.).

263

Астраханский вестник. 1917. 21 нояб.

264

Астраханский листок. 1917. 21 нояб.

265

Голос революции. 1917. 19 нояб.

266

Голос революции. 1917. 23 нояб.

267

Голос революции. 1917. 22 и 23 нояб.

268

Астраханский листок. 1917. 13 (26) дек.

269

Голос революции. 1917. 28 сент.

270

Неженцев Иван Петрович был сыном крестьян из Царевского уезда, село Житкур. Он окончил Царевское городское училище, устроился работать на почте и в 1904 году вступил в партию эсеров. В январе 1905 года он был арестован с типографией, и дальнейшая его жизнь была связана с революционным движением. Закончил в Москве высшие сельскохозяйственные курсы. Автор ряда книг по сельскому хозяйству. Умер в 1971 году в Москве.

271

Волосов Григорий Кузьмич, уроженец Каменного Яра, был избран председателем сельской кассы взаимопомощи, затем депутатом уездного и губернского земства. После Февральской революции земляки избрали Волосова черноярским уездным комиссаром.

272

Астраханский листок. 1917. 4 окт.

273

Астраханский вестник. 1917. 18 нояб., 24 нояб., 9 дек.; Астраханский листок. 1917. 8 дек.

274

Совр. ул. Урицкого.

275

Совр. ул. Лейтенанта Шмидта.

276

Совр. ул. Ташкентская.

277

Совр. ул. Свердлова, ближе к Набережной Волги.

278

Голос революции. 1918. 4 янв.

279

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 16. Л. 25.

280

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 1, 2; Д. 5. Л. 23.

281

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 8, 11, 14, 15.

282

Голос революции. 1917. 3 янв.

283

Астраханский листок. 1917. 15 (28) нояб.

284

Очерки истории Астраханской областной партийной организации КПСС. Волгоград, 1985. С. 118.

285

Астраханский листок. 1917. 18 (31) нояб.

286

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 18. Л. 63.

287

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 18. Л. 27.

288

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 18. Л. 63–64.

289

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 18. Л. 62.

290

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 9. Л. 2 об, 4, 7.

291

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 9. Д. 11. Л. 1.

292

Непряхин М. Г. (1887–1980) родился в Астрахани, в 15 лет окончил 4-классное городское училище, с 17 лет работал на рыбных промыслах, в 1905 году участвовал в организации забастовок на пивоваренных заводах. Оказавшись под полицейским надзором в Астрахани, переехал в Саратов, где работал в торговом доме «Бр. Коган» и вступил в профсоюз приказчиков. Был избран делегатом IV съезда профсоюза приказчиков в Москве. В 1914 г. переехал в Петроград и стал работать на цементном заводе «Жел-Цем» помощником бухгалтера и доверенным лицом, затем вернулся в Саратов, занялся профсоюзной деятельностью. Февральскую революцию встретил в Петрограде в тюрьме, находясь под следствием за революционную и литературную деятельность, амнистирован, вернулся в Астрахань.

293

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

294

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 8. Л. 2.

295

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 16. Л. 24.

296

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 2.

297

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 2. Л. 8.

298

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 1.

299

Голос революции. 1917. 4 янв.

300

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 12 об.

301

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 16. Л. 25; Д. 18. Л. 14, 35, 35 об.

302

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

303

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 16. Л. 24.

304

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 14. Л. 13.

305

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 17. Л. 11.

306

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 2.

307

ГААО. Ф. 2102. Оп. 1. Д. 5. Л. 105, 106.

308

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 8.

309

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 7. Л. 60.

310

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 4. Л. 6; Д. 11. Л. 19, 23.

311

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 2. Л. 5.

312

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 6. Л. 2.

313

Астраханский листок. 1917. 12 дек.

314

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 2. Л. 9, 36; Д. 15. Л. 3.

315

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 16. Л. 26.

316

Астраханский листок. 1917. 14 и 16 дек.

317

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 4. Л. 13.

318

Астраханский вестник. 1917. 21 дек.

319

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 2. Л. 43.

320

Вестник Астраханского Казачьего войска. 1917. 17 дек.

321

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 8. Л. 9, 10.

322

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 8. Л. 20.

323

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 3.

324

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 6 об.

325

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 3, 5.

326

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 9. Л. 1.

327

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 9. Л. 3.

328

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.

329

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 24.

330

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 8.

331

Астраханский листок. 1918. 9 янв.

332

Астраханский листок. 1917. 13 (26) дек.

333

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 27.

334

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 4. Л. 1, 6.

335

Астраханский листок. 1917. 18 дек., 9 янв.

336

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 9.

337

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 8. Л. 2.

338

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 19.

339

Астраханский листок. 1917. 30 дек.

340

Астраханский листок. 1917. 21 дек.

341

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 6. Л. 7, 9–22.

342

Астраханский листок. 1917. 10 (23) дек.

343

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 13.

344

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 22.

345

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 13.

346

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 41.

347

Госархив Волгоградской области. Ф. 497. Оп. 4. Д. 2. Л. 61.

348

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 18.

349

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 13.

350

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 15.

351

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 16.

352

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 25.

353

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 30, 31; Д. 1. Л. 1, 10.

354

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 18. Л. 19.

355

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 20.

356

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 23.

357

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 2. Л. 45.

358

Астраханский листок. 1918. 9 янв.

359

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 20.

360

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 41.

361

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 5. Л. 24; Д. 7. Л. 54.

362

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 20.

363

Нестроев Григорий. Максимализм и большевизм. М., 1919. С. 107.

364

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 29.

365

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 11. Л. 27.

366

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 191. Л. 13.

367

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 189. Л. 80–86.

368

Аристов М. Л. Январские дни 1918 года в Астраханской губернии. Астрахань, 1925. С. 18.

369

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 238. Л. 5.

370

Очиров Уташ Борисович. Калмыкия в период революции и гражданской войны (1917–1920 гг.): диссертация. С. 106.

371

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 238.

372

Соотв. старшему лейтенанту.

373

Пугачев Б. Г. Офицеры и чиновники Астраханского казачьего войска, 1914–1918. Биографический справочник Астрахань, 2017 С. 16–17.

374

Аристов М. Л. Январские дни 1918 года в Астраханской губернии. Астрахань, 1925. С. 29.

375

ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 7. Л. 3.

376

Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 76.

377

Аристов М. Л. Январские дни 1918 года в Астраханской губернии. Астрахань, 1925. С. 21.

378

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т 1. С. 140.

379

Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 76.

380

Астраханский листок. 1918. 11 янв.

381

Партия левых социалистов-революционеров: документы и материалы. М., 2000. Т. I. С. 327.

382

Очерки истории Астраханской областной организации КПСС. Волгоград, 1985. С. 123.

383

ГААО. Ф. 1094. Оп. 1. Д. 12. Л. 25, 26.

384

Голос революции. 1917. 31 дек.

385

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 158.

386

ГААО. Ф. 1632. Оп. 3. Д. 2. ллЛ 54, 55.

387

Очерки истории Астраханской областной организации КПСС. С. 133.

388

Астраханский листок. 1918. 6 янв.

389

Вестник Астраханского казачьего войска. 1917. 17 дек.

390

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 98.

391

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 189. Л. 72.

392

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 13. Л. 21.

393

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 13. Л. 23, 24.

394

Очерки истории Астраханской областной партийной организации КПСС. Волгоград, 1985. С. 133.

395

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 189. Л. 73.

396

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 95.

397

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 10. Л. 5. Д. 11. Л. 11, 21; Д. 15. Л. 22.

398

Перекресток ул. Кирова и ул. Ахматовской.

399

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 191. Л. 17.

400

Голос революции. 1917. 8 февр.

401

ГААО. Ф. 2060. Оп. 1. Д. 13. Л. 16, 21.

402

Ныне Кирова.

403

Дом Усейнова есть, но находится не на Московской/ Советской, а чуть дальше. Его современный адрес ул. Кирова, 27.

404

Ныне на ул. Адмиралтейской.

405

По воспоминаниям бойца Мусульманской роты М. Х. Айдарова, место дислокации роты № 14 было в доме Губина на углу набережной реки Кутум и ул. Грязной (совр. Куйбышева).

406

Ныне ул. С. Перовской.

407

Голос революции. 1917. 8 фев.

408

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–11; Ф. 1178. Оп. 1. Д. 191. Л. 12.

409

Район Кр. Набережная, 93.

410

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 10. Л. 8.

411

ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 7. Л. 5.

412

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 395.

413

Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 64, 65.

414

Цит. по: Казаков П. В., Казакова Е. П. Гражданская война в Астрахани глазами очевидцев: по материалам из фондов Астраханского музея-заповедника // X Краеведческие чтения: сборник. Астрахань, 2018. С. 207.

415

Совр. ул. Ленина, 17, напротив здания Администрации Кировского района.

416

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 238. Л. 10, 11.

417

Астраханский листок. 1918. 2 фев.

418

Коммунист. 1919. 8 фев.

419

ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 7. Л. 3.

420

ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 7. Л. 6.

421

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 238. Л. 11.

422

У торгового центра «Московский» на Больших Исадах.

423

Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 72.

424

Цит. по: Казаков П. В., Казакова Е. П. Гражданская война в Астрахани глазами очевидцев: по материалам из фондов Астраханского музея-заповедника // X Краеведческие чтения: сборник. Астрахань, 2018. С. 209.

425

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 238. Л. 12.

426

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 107.

427

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 191. Л. 17–19.

428

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 8. Л. 12.

429

Наша жизнь. 1918. 6 авг.

430

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 189. Л. 293.

431

Голос революции. 1918. 4 фев.

432

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 104.

433

Воспоминания Ткачева // Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 84.

434

Совр. ул. Красного Знамени и ул. Ленина.

435

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 238. Л. 15.

436

Астраханский листок. 1918. 2 фев.

437

ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 7. Л. 6.

438

Марков А. С. История Астрахани в событиях и фактах. С. 266.

439

Астраханский листок. 1918. 4 фев.

440

В этой гимназии учился И. Н. Ульянов.

441

Гимназия, как и магазин «Граммофон», располагалась в здании на совр. ул. Советская, 8.

442

Совр. Дантона.

443

Воспоминания Ф. Никишина // Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 102.

444

Голос революции. 1917. 4 фев.

445

Совр. завод им. К. Маркса.

446

Совр. район ул. Мечникова – Дж. Рида.

447

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 399.

448

Аристов М. Л. Январские дни 1918 года в Астраханской губернии. Астрахань, 1925. С. 27.

449

Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 51.

450

Там же. С. 55.

451

Астраханский листок. 1918. 2 фев.

452

Воспоминания М. Х. Айдарова. Цит. по: Казаков П. В., Казакова Е. П. Гражданская война в Астрахани глазами очевидцев: по материалам из фондов Астраханского музея-заповедника // X Краеведческие чтения: сборник. Астрахань, 2018. С. 207.

453

Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 67–68.

454

ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 7. Л. 7.

455

Голос революции. 1918. 4 фев.

456

Воспоминания Хайдара Ирмуратова // http://www. regionvol.ru/index.php?newsid=13103.

457

ГААО. Ф. 1446. Оп. 1. Д. 1. Л. 40.

458

ГААО. Ф. 1446. Оп. 1. Д. 1. Л. 53.

459

Аристов М. Л. Январские дни 1918 года в Астраханской губернии. Астрахань, 1925. С. 35.

460

Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 96.

461

Воспоминания Ткачева // Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 84.

462

Очиров Уташ Борисович. Калмыкия в период революции и гражданской войны (1917–1920 гг.): диссертация. С. 179.

463

Совр. Первомайский СРЗ.

464

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 191. Л. 19. Д. 189. Л. 9.

465

То есть в районе совр. АЦКК.

466

Совр. Форпост.

467

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 189. Л. 62.

468

Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 97.

469

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 109.

470

Голос революции. 1918. 4 фев.

471

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 1116. Л. 20, 21.

472

Совр. пл. Ленина.

473

Совр. ул. Ленина и ул. Красного Знамени.

474

Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 68.

475

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 238. Л. 17.

476

Воспоминания Орловского // Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 73.

477

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 111.

478

Солдаты Октября. С. 37.

479

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 191. Л. 20.

480

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 111. Скорее всего, рост численности отряда связан с присоединением к нему группы уральских казаков во главе с полковником В. С. Толстовым и разного рода отставших от своих частей оренбуржцев и гурьевцев.

481

Астраханский листок. 1918. 2 фев.

482

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 113.

483

Совр. ул. Анри Барбюса.

484

Ул. Куйбышева и Адмиралтейская соответственно.

485

Голос революции. 1917. 4 фев.

486

Совр. ул. Ленина.

487

Площадь напротив совр. администрации Кировского района г. Астрахани.

488

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3. Л. 6.

489

Район совр. гимназии № 3.

490

Аристов М. Л. Январские дни 1918 года в Астраханской губернии. Астрахань, 1925. С. 35.

491

ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 7. Л. 9.

492

Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 69.

493

Коммунист. 1919. 25 янв.

494

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 191. Л. 21.

495

Воспоминания Ткачева // Астрахань и январские дни 1918 года. Астрахань, 1925. С. 84.

496

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 117.

497

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 1116. Л. 20, 21.

498

Астраханский листок. 1918. 13 марта.

499

Астраханский листок. 1918. 15 марта.

500

Астраханский листок. 1918. 29 марта.

501

Голос революции. 1918. 2 фев.

502

Коммунист. 1919. 25 янв.; Астраханский листок. 1918. 2 фев.

503

Совр. корпус АГУ, пл. Шаумяна, 1.

504

Известия Совета депутатов. 1918. 3 марта.

505

Астраханский листок. 1918. 3 марта.

506

Известия Совета депутатов. 1918. 8 марта.

507

Голос революции. 1918. 15 марта.

508

Астрахань, Наб. 1 мая, 73.

509

Астрахань, ул. Ленина, 2.

510

Совр. Кирова, 21.

511

Астрахань, Советская, 15.

512

Астрахань, Кр. Набережная, 47.

513

Совр. городской ЗАГС.

514

Астрахань, Наб. 1 мая, 69.

515

Совр. Астрахань, Наб. 1 мая, 95.

516

Наша жизнь. 1918. 1 авг.

517

Известия. 1918. 23 окт.

518

Партия левых социалистов-революционеров: документы и материалы. Т. 1. М., 2000. С. 326–327.

519

Астраханский листок. 1918. 29 янв.

520

Голос революции. 1917. 2 фев.

521

Собрание постановлений и распоряжений СНК Астраханского края. 1918. № 1. С. 9.

522

Партия левых социалистов-революционеров: документы и материалы. Т 2. Ч. 1. С. 273.

523

Комиссариат внутренних дел разместился в бывшем доме губернатора, совр. ул. Кирова, 21.

524

Астраханский листок. 1918. 23 марта.

525

ГАРФ. Ф. 406. Оп. 24а. Д. 9557. Л. 2.

526

Известия. 1918. 6 апр.

527

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 61.

528

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6. Л. 1–3.

529

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6. Л. 14.

530

Известия. 1918. 7 июня.

531

Астраханский листок. 1918. 24 мая.

532

Борьба за право. 1918. 16 мая.

533

Пятый Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов: стенографический отчет: Москва, 4–10 июля 1918 г. / РСФСР. М.: Изд-во ВЦИК, 1918. С. 299.

534

Известия. 1919. 27 июня.

535

Астраханский листок. 1918. 26 июня.

536

Махно Н. И. Воспоминания.

537

Астраханский листок. 1918. 6 апр.

538

ГААО. Ф. 1. Оп. 14 л.с. Д. 11. Л. 155.

539

Астраханский листок. 1918. 3 июля.

540

Свободная мысль. 1918. 24 фев.

541

Известия. 1918. 17 мая.

542

Известия. 1918. 28 апр.

543

Астраханский листок. 1918. 1 апр.

544

Известия Совета депутатов. 1918. 18 апр.

545

Голос революции. 1917. 11 апр.

546

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 53.

547

Астраханский листок. 1918. 15 марта.

548

Астраханский листок. 1918. 23 мая.

549

Голос революции. 1918. 8 фев.

550

Голос революции. 1918. 15 апр.

551

Голос революции. 1918. 11 апр.

552

Голос революции. 1918. 14 апр.

553

Известия Совета депутатов. 1918. 2 марта.

554

Известия Совета депутатов. 1918. 6 марта.

555

Голос революции. 1917. 11 мая.

556

ГААО. Ф. 641. Оп. 5. Д. 1. Л. 15.

557

Астраханский листок. 1918. 9 мая.

558

Борьба за право. 1918. 12 мая.

559

Известия Совета депутатов. 1918. 14 апр.

560

Известия Совета депутатов. 1918. 1 мая.

561

Борьба за право. Дата? (так в оригинале)

562

Известия Совета депутатов. 1918. 21 фев.

563

Известия. 1918. 3 дек.

564

Собрание постановлений и распоряжений СНК Астраханского края. 1918. № 1. С. 67.

565

Собрание постановлений и распоряжений СНК Астраханского края. 1918. № 1. С. 37–39.

566

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 189. Л. 9.

567

Наша жизнь. 1918. 16 авг.

568

Наша жизнь. 1918. 3 авг.

569

Наша жизнь. 1918. 1 авг.

570

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 1. Л. 88, 88 об.

571

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 189. Л. 84.

572

Пугачев Б. Г. Офицеры и чиновники Астраханского казачьего войска, 1914–1918. Биографический справочник. Астрахань, 2017.

573

Берковский К. Кредитные билеты Астраханского края // http://www.fox-notes.ru/spravka/fn_st0068.htm.

574

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 73. Л. 13.

575

Известия Совета депутатов. 1918. 9 мая.

576

Жадаев Семен Захарович, 1872 г. р., уроженец села Верхне-Погромное Царевского уезда, получил только начальное образование, в возрасте 30 лет переехал из своего села в Астрахань, вступил в профсоюз торгово-промышленных служащих, во время войны призван в армию, в 1917 году возглавил полковой комитет, в октябре 1917 года вернулся в Астрахань и вступил в партию большевиков // ГААО. Ф. 1. Оп. 14 л.с. Д. 20. Л. 1.

577

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3. Л. 51.

578

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 107.

579

Астраханский листок. 1918. 12 июня.

580

Астраханский листок. 1918. 9 апр.

581

Труды II краевого съезда Советов Астраханского края. Астрахань, 1918. С. 384.

582

Там же. С. 286.

583

Там же. С. 316.

584

Там же. С. 231.

585

Пролетарская мысль. 1919. 24 апр.

586

Труды II краевого съезда Советов Астраханского края. Астрахань, 1918. С. 217, 221, 223.

587

Известия Совета депутатов. 1918. 26 фев.

588

Труды II краевого съезда Советов Астраханского края. Астрахань, 1918. С. 384.

589

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 60. Л. 45.

590

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 232.

591

Астраханский листок. 1918. 20 июня.

592

Астраханский листок. 1918. 23 мая.

593

Известия. 1918. 14 авг.

594

Известия. 1918. 20 июня.

595

Астраханский листок. 1918. 6 авг.

596

Голос революции. 1917. 7 апр.

597

Известия Совета депутатов. 1918. 23 фев.

598

Известия Совета депутатов. 1918. 2 апр.

599

Собрание постановлений и распоряжений СНК Астраханского края. 1918. № 1. С. 4.

600

Известия. 1918. 9 апр.

601

Собрание постановлений и распоряжений СНК Астраханского края. 1918. № 1. С. 115.

602

Астраханский листок. 1918. 27 марта.

603

Известия. 1918. 11 апр.

604

Мамаева Светлана Викторовна. Промышленность Нижнего Поволжья в период Военного коммунизма, 1918 – весна 1921: диссертация. С. 142.

605

Собрание постановлений и распоряжений СНК Астраханского края. 1918. № 1. С. 166.

606

ГААО. Ф. 339р. Оп. 1. Д. 16. Л. 149.

607

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 241.

608

Партия левых социалистов-революционеров: документы и материалы. Т 2. Ч. 1. С. 273.

609

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 249, 250.

610

Там же. С. 232.

611

См.: Кирокосьян М. Пираты Каспийского моря. Астрахань, 2011.

612

РГАСПИ. Ф. 158. Оп. 1. Д. 115. Л. 8, 77.

613

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 232.

614

Известия Совета депутатов. 1918. 14 марта.

615

Известия Совета депутатов. 1918. 30 марта и 3 апр.

616

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 144.

617

Астраханский листок. 1918. 26 марта.

618

Астраханский листок. 1918. 27 марта.

619

Астраханский листок. 1918. 9 апр.

620

Собрание постановлений и распоряжений Совета народных комиссаров Астраханского края. 1918. 26 марта. С. 36–37.

621

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 259.

622

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 60. Л. 28, 29.

623

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 151–158.

624

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 60. Л. 29.

625

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 30. Л. 52.

626

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 249.

627

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 30. Л. 19.

628

Труды II Астраханского краевого съезда Советов. С. 68–77.

629

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 43.

630

Известия. 1918. 21 июня.

631

Свободная мысль. 1918. 24 фев.

632

Свободная мысль. 1918. 16 фев.

633

Известия. 1918. 3 марта.

634

Известия Совета депутатов. 1918. 6 марта.

635

Известия. 1918. 6 окт.

636

Коммунист. 1919. 7 фев.

637

Астраханский листок. 1918. 15 июля.

638

Астраханский листок. 1918. 7 авг.

639

Известия. 1918. 18 окт.

640

Известия. 1918. 28 окт.

641

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 33. Л. 41.

642

Известия. 1918. 24 окт.

643

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 26. Л. 17.

644

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3. Л. 41.

645

Астраханский листок. 1918. 17 июля.

646

http://uspenskiysobor.narod.ru/html/11_2_2.html.

647

Царевской ЧК в октябре 1918 года также был расстрелян Николай Башляев из Пришиба, подробности по обвинению которого неизвестны.

648

Известия. 1918. 12 окт.

649

Астраханский листок. 1918. 4 июля.

650

Очерки истории Астраханской епархии. С. 161.

651

Очерки истории Астраханской епархии. Т. 2. С. 150–164.

652

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 26. Л. 15.

653

Коммунист. 1918. 14 дек.

654

Астраханская беднота. 1918. 29 дек.

655

Коммунист. 1918. 15 сент.

656

ГААО. Ф. 396. Оп. 1. Д. 490. Л. 1–3.

657

Сызранов А. В. Ислам в Астраханском крае: история и современность. Астрахань, 2007. С. 67–69.

658

Совр. ул. Боевая.

659

Голос революции. 1917. 10 сент.

660

Астраханский листок. 1917. 8 июля.

661

Известия. 1918. 12 апр.

662

Известия. 1918. 26 окт.

663

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 58; Наша газета. 1918. 11 июля.

664

Наша жизнь. 1918. 6 авг.

665

Известия. 1918. 3 окт.

666

Коммунист. 1918. 10 сент.

667

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 17. Л. 1–4.

668

Располагалась между совр. ул. Савушкина и ул. Коммунистической.

669

Пролетарская мысль. 1919. 14 фев.

670

Коммунист. 1919. 6 июня и 22 нояб.

671

Максимов К. Н. Трагедия народа: репрессии в Калмыкии, 1918–1940-е гг. М., 2004. С. 199.

672

Очиров Уташ Борисович. Калмыкия в период революции и гражданской войны (1917–1920 гг.): диссертация. С. 322.

673

ГААО. Ф. 340. Оп. 1. Д. 5. Л. 213.

674

Труды II Астраханского краевого съезда Советов. С. 137.

675

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 232.

676

Свободная мысль. 1918. 27 фев.

677

Свободная мысль. 1918. 28 фев.

678

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 18. Л. 182.

679

Свободная мысль. 1918. 28 фев.

680

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37. Л. 5.

681

Свободная мысль. 1918. 28 фев.

682

Собрание постановлений и распоряжений СНК Астраханского края. 1918. № 1. С. 37–38.

683

Труды II краевого съезда Советов Астраханского края. Астрахань, 1918. С. 286.

684

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 60. Л. 10.

685

ГААО. Ф. 1281. Оп. 1. Д. 182. Л. 4.

686

ГААО. Ф. 113. Оп. 1. Д. 12. Л. 5–32.

687

Собрание постановлений и распоряжений СНК Астраханского края. 1918. № 1. С. 111.

688

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 284.

689

Известия Совета депутатов. 1918. 20 апр.

690

Известия Совета депутатов. 1918. 11 апр.

691

Астраханский листок. 1917. 9 (22) апр.

692

Астраханский листок. 1917. 15 (28) мая.

693

Астраханский листок. 1917. 28 мая (11 июня).

694

Астраханский листок. 1917. 22 окт.

695

Очиров Уташ Борисович. Калмыкия в период революции и гражданской войны (1917–1920 гг.): диссертация. С. 106.

696

Голос революции. 1918. 24 фев.

697

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 30. Л. 131.

698

ГААО. Ф. 339р. Оп. 1. Д. 16. Л. 2.

699

Известия. 1918. 1 окт.

700

Голос революции. 1918. 8 апр.

701

Известия. 1918. 1 окт.

702

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 44.

703

Труды II краевого съезда Советов Астраханского края. Астрахань, 1918. С. 302.

704

Астраханский листок. 1918. 29 марта.

705

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 107.

706

Известия. 1918. 4 дек.

707

Известия. 1918. 4 дек.

708

Астраханский листок. 1918. 11 авг.

709

Известия. 1918. 9 авг.

710

Астраханский листок. 1918. 4 апр.

711

Астраханский листок. 1918. 13 апр.

712

Российский государственный военный архив (далее РГВА). Ф. 194. Оп. 1. Д. 21, микрофильм.

713

Астраханский листок. 1918. 3 авг.

714

Ныне ул. Шаумяна.

715

ГААО. Ф. 340. Оп. 1. Д. 63. Л. 1; Ф. 340. Оп. 1. Д. 5. Л. 142.

716

Коммунист. 1919. 15 мая.

717

Например, в марте таким образом была расстреляна шайка из четырех рецидивистов. См.: Астраханский листок. 1918. 1 апр.

718

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1.

719

Известия Совета депутатов. 1918. 24 фев.

720

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3. Л. 5.

721

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 126–132.

722

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3. Л. 9, 48.

723

Астраханский листок. 1918. 10 авг.

724

Труды II Астраханского краевого съезда Советов. С. 186. Астрахань, 1918. С. 55.

725

Партия левых социалистов-революционеров: документы и материалы. Т. 2. Ч. 1. С. 274.

726

Пугачев Б. Г. Офицеры и чиновники Астраханского казачьего войска, 1914–1918. Биографический справочник. Астрахань, 2017.

727

Труды II Астраханского краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 95.

728

Астраханский листок. 1918. 12 июня.

729

Астраханский листок. 1917. 16 (29) нояб.

730

Свободная мысль. 1918. 1 марта.

731

Астрахань в событиях Великой войны, 1914–1918. Астрахань, 2014. С. 271.

732

ГААО. Ф. 386. Оп. 2. Д. 44. Л. 24.

733

Совр. город Николаевск Волгоградской области.

734

Совр. здание Думы Астраханской области, ул. Володарского, 15.

735

Ныне село Началово.

736

Астрахань, Кр. Набережная, 45.

737

Известия Совета депутатов. 1918. 24 марта и 6 апр.

738

Известия Совета депутатов. 1918. 16 апр.

739

Известия Совета депутатов. 1918. 24 марта.

740

Астраханский листок. 1918. 14 авг.

741

Труды II Астраханского краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 113.

742

Пл. Шаумяна, 1.

743

Ул. Коммунистическая, 48.

744

Труды II Астраханского краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 389.

745

Здесь и выше: Труды II Астраханского краевого съезда Советов. 1918. С. 100–111.

746

Коммунист. 1918. 29 дек.

747

Кабинет Гузикова находился в доме Макарова на Знаменской улице.

748

Астраханский листок. 1918. 18 апр.

749

Астраханский листок. 1918. 24 апр.

750

Астраханский листок. 1918. 15 июля.

751

Наша жизнь. 1918. 25 июля.

752

Совр. Ахтубинск.

753

Известия Совета депутатов. 1918. 14 авг.

754

Астраханский листок. 1918. 3 авг.

755

Астраханский листок. 1918. 23 апр.

756

Астраханский листок. 1918. 1 июня.

757

Свободная мысль. 1918. 24 фев.

758

Свободная мысль. 1918. 26 фев.

759

ГААО. Ф. 339. Оп. 1. Д. 22. Л. 15.

760

Известия Совета депутатов. 1918. 24 фев.

761

Астраханский листок. 1918. 30 марта.

762

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37. Л. 1.

763

Совр. Драматический театр Астрахани.

764

Астраханский листок. 1918. 6 июля.

765

Труды 2-го краевого съезда Советов Астраханского края. Астрахань, 1918. С. 58.

766

Борьба за право. 1918. 16 мая.

767

Партия левых социалистов-революционеров: документы и материалы. Т. 2. Ч. 1. С. 156, 273.

768

ГААО. Ф. 1. Оп. 14 л.с. Д. 11. Л. 279.

769

Федор Михайлович Митенев, родился в 1893 году в Черкасской волости, гидротехник по образованию, примкнул к партии эсеров перед революцией, вступил в боевую организацию и участвовал в убийстве провокатора, был осужден, отсидел в тюрьме 2 1/2 года, во время описываемых событий был женат, имел двух детей. См.: ГААО. Ф. 1. Оп. 14 л.с. Д. 11. Л. 59; Архив ФСБ Астраханской области. Д. 7908. Т. 3. Л. 215.

770

Здесь и далее Труды II краевого съезда Советов Астраханского края. Астрахань, 1918. С. 17–53.

771

ГААО. Ф. 1. Оп. 1а. Д. 1. Л. 31.

772

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 250.

773

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37. Л. 7.

774

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37. Л. 16.

775

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 370–373.

776

ГААО. Ф. 1281. Оп. 1. Д. 182. Т. 1. Л. 11.

777

Известия. 1918. 16 нояб.

778

Известия. 1918. 7 сент.

779

Известия. 1918. 26 окт.

780

Коммунист. 1918. 25 дек.

781

ГААО. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3.

782

Наша жизнь. 1918. 1 авг.

783

Коммунист. 1918. 15 сент.

784

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 145–149

785

Там же. С. 150, 159

786

ГААО. Ф. 396. Оп. 2. Д. 5. Л. 170.

787

ГААО. Ф. 396. Оп. 2. Д. 1. Л. 2.

788

Известия. 1918. 27 авг.

789

Астраханский листок. 1918. 22 авг.

790

Известия. 1918. 27 авг.

791

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 9, 10.

792

Известия. 1918. 28 авг.

793

Астрахань, Наб. 1 мая, 101.

794

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 126.

795

Пролетарская мысль. 1919. 20 фев.

796

Известия. 1918. 28 авг.

797

Михайлов В. А. История образования военных комиссариатов и военные комиссары Астраханской области. Астрахань, 2003. С. 37–38.

798

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 8. Л. 16.

799

Известия Совета депутатов. 1918. 21 авг.

800

Мушкатеров Н. Оборона Астрахани и разгром контрреволюционных сил в Астраханском крае. С. 35–36.

801

Район совр. улиц Трофимова и Бакинской.

802

Известия Совета депутатов. 1918. 21 авг.

803

Михайлов В. А. История образования военных комиссариатов и военные комиссары Астраханской области. Астрахань, 2003. С. 40.

804

ГААО. Ф. 1. Оп. 14. Д. 5. Л. 16.

805

Трофимов Ф. События 15 августа 1918 года // Три года борьбы Астраханского пролетариата: ист. сборник. Госиздат. Астраханское отделение, 1920. С. 20.

806

Михайлов В. А. История образования военных комиссариатов и военные комиссары Астраханской области. Астрахань, 2003. С. 40.

807

Астраханский листок. 1918. 25 авг.

808

ГААО. Ф. 396. Оп. 2. Д. 1. Л. 1.

809

Ф. 396. Оп. 2. Д. 1. Л. 4.

810

Российский государственный архив социально-политической истории (далее РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 109. Д. 28. Л. 3.

811

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 185.

812

https://rusk.ru/newsdata.php?idar=209313.

813

Известия. 1918. 26 окт.

814

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 188.

815

Коммунист. 1918. 14 дек.

816

Коммунист.1918. 15 нояб.

817

Известия. 1918. 2 нояб.

818

Коммунист. 1918. 2 нояб.

819

Колесникова Н. Н. По дорогам подполья. Баку, 1973. С. 265.

820

Коммунист. 1918. 11 сент.

821

Коммунист. 1918. 17 сент; Известия. 16 сент. Поименно были расстреляны Василий Куликов, Иван Решетов, Андрей Рожков, Василий Номашкин, Николай Ситников, Сергей Тынников, Антонина Давгаль, Георгий Хачатуров, Илья Лившин, Александр Ромашкин, Николай Курбатов, Феодосий Чернопятов, Василий Вартев, Петр Грелин, Никита Харитонов, Вячеслав Петроцкевич, Александр Тимофеев, Варвара Попова.

822

Коммунист. 1918. 25 сент.; персонально Федор Андреев-Эктов, Александр Глыбовский, Василий Бачинин, Николай Новиков, Алексей и Сергей Морозовы, Николай Михайлов, Иван Барыбин, Яков Мизандронцев, Сергей Шевырев, Тимофей Морозов и Павел Беззубиков.

823

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 172. Л. 12.

824

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 167.

825

Коммунист. 1918. 2 окт.

826

Известия. 1918. 2 июля.

827

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37. Л. 17.

828

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37. Л. 1

829

Абросимов М., Жилинский В. Страницы былого. Волгоград, 1988. С. 12.

830

Известия. 1918. 12 сент.

831

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 33. Л. 4.

832

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 8. Л. 61.

833

Известия. 1918. 3 окт.

834

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 13.

835

Коммунист. 1918. 30 окт.

836

Известия. 1918. 19 нояб. и 21 нояб.

837

Известия. 1918. 14 нояб.

838

Коммунист. 1919. 30 янв.;ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 8. Л.158.

839

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 230. Л. 88.

840

Сегодня эта тюрьма известна как «Белый лебедь».

841

ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 8. Л. 148.

842

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 230. Л. 140.

843

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 230. Л. 89.

844

ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 8. Л. 17.

845

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 230. Л. 89.

846

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 4.

847

ГАСД АО. Ф 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 19.

848

Колесникова Н. Н. По дорогам подполья. Баку, 1973. С. 280–285.

849

Коммунист. 1918. 16 и 17 нояб.

850

Коммунист. 1918. 18 нояб.

851

Известия. 1918. 11 дек.

852

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1а. Д. 4. Л. 2.

853

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 9. Л. 1–13.

854

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1а. Д. 5а. Л. 128–137.

855

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 13. Л. 5.

856

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 4, 5.

857

ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 8. Л. 145.

858

Пролетарская мысль. 1919. 20 фев.

859

Астраханский листок. 1918. 7 авг.

860

Известия. 1918. 27 авг.

861

Известия Совета депутатов. 1918. 21 авг.

862

Известия. 1918. 1 дек.

863

Чуйков Ю. Первая заповедь. Астрахань, 1992.

864

Известия. 1918. 10 дек.

865

Коммунист. 1918. 15 нояб.

866

Известия. 1918. 19 нояб.

867

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 13. Л. 1, 2.

868

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 13.

869

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 60. Л. 5.

870

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 60. Л. 14.

871

Известия. 1918. 21 сент.

872

Известия. 1918. 14 и 21 авг.

873

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 30. Л. 11–14.

874

ГААО. Ф. 1. Оп. 14. Д. 5. Л. 3, 4.

875

Известия. 1918. 27 нояб.

876

Известия. 1918. 12 сент.

877

Совр. ул. Ленина, 2, гостиница «Бонотель».

878

Известия. 1918. 11 нояб.

879

Известия. 1918. 27 июля.

880

Астраханский листок. 1918. 21 и 22 июля.

881

Известия. 1918. 30 июля.

882

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3. Л. 215.

883

Астраханский листок. 1918. 6 авг.

884

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37. Л. 26.

885

Астраханский листок. 1918. 6 авг.

886

ГААО. Ф. 1. Оп. 1а. Д. 1. Л. 17–19.

887

Известия. 1918. 3 окт.

888

Партия левых социалистов-революционеров: документы и материалы. Т. 2. Ч. 2. С. 603.

889

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 1. С. 322.

890

ГААО. Ф. 1. Оп. 1а. Д. 1. Л. 29.

891

ГАСД АО. Ф. 36. Оп. 1. Д. 1. Л. 58, 63.

892

Известия. 1918. 27 окт.

893

Известия. 1918. 11 окт.

894

Шестой Всероссийский чрезвычайный съезд Советов рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депутатов: стенографический отчет, 6–9 ноября 1918 г. М.: Изд-во ВЦИК, 1919; Известия Астраханского Совета РСКД. 1918. 3 нояб.

895

Коммунист. 1918. 31 окт.

896

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 28. Л. 3.

897

Известия. 1918. 11 нояб.

898

Известия. 1918. 19 нояб.

899

Известия. 1918. 20 нояб.

900

Коммунист. 1918. 3 дек.

901

РГАСПИ. Ф. 282. Оп. 1. Д. 24. Л. 8.

902

Известия. 1918. 1 дек.

903

Коммунист. 1918. 26 дек.

904

Коммунист. 1918. 28 дек.

905

Коммунист. 1918. 26 дек.

906

Коммунист. 1918. 22 дек.

907

Коммунист. 1918. 29 дек.

908

ГАСД. Ф. 1. Оп. 1. Д. 13. Л. 8.

909

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 400. Л. 63.

910

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 20.

911

Очерки истории Астраханской областной партийной организации КПСС. С. 187, 204.

912

Колесникова Н. Н. По дорогам подполья. Баку, 1973. С. 274.

913

Колесникова Н. Н. По дорогам подполья. Баку, 1973. С. 299.

914

Астраханский листок. 1918. 4 авг.

915

Астраханский листок. 1918. 15 авг.

916

Известия. 1918. 27 авг.

917

Вереин Л. Е. Астраханский комсомол в годы гражданской войны и интервенции. Астрахань, 1962. С. 8–9.

918

Известия. 1918. 20 сент.

919

Известия. 1918. 16 нояб.

920

Известия. 1918. 12 дек.

921

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 13. Л. 3.

922

Труды III краевого съезда Советов, доклад Боганова.

923

Наша жизнь. 1918. 7 авг.

924

Труды III краевого съезда Советов. Астрахань, 1919. С. 42, 55.

925

Известия. 1918. 4 июня.

926

Коммунист. 1918. 10 окт.

927

Очерки истории Астраханской партийной организации КПСС. С. 168.

928

Астраханская беднота. 1919. 1 янв.

929

Очерки истории Астраханской партийной организации КПСС. С. 169.

930

Труды III краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 70.

931

Труды III краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 73.

932

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 159.

933

Астраханское рыболовство. 1919. № 7. С. 52.

934

Наб. Приволжского затона, 11.

935

Здесь и выше: Труды III краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 84–85.

936

Мамаева Светлана Викторовна. Промышленность Нижнего Поволжья в период Военного коммунизма, 1918 – весна 1921: диссертация. С. 145.

937

Труды III краевого съезда Советов. Астрахань, 1918.

938

Астраханское рыболовство. 1918. № 8. С. 21–40.

939

Наша жизнь. 1918. 9 авг.

940

Астраханская беднота. 1919. 10 янв.

941

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 94.

942

Коммунист. 1918. 2 нояб.

943

Наша жизнь. 1918. 10 авг.

944

Коммунист. 1918. 18 сент.

945

Известия. 1918. 3 и 15 нояб.

946

Известия. 1918. 20 окт.

947

Известия. 1918. 15 нояб.

948

Коммунист. 1918. 1 нояб.

949

Коммунист. 1918. 21 сент.

950

Астраханский листок. 1918. 4 авг.

951

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 33. Л. 9.

952

Коммунист. 1919. 20 июля.

953

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 60. Л. 31.

954

Труды III краевого съезда Советов. Астрахань, 1919. С. 220.

955

Известия. 1918. 22 нояб.

956

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 33. Л. 56.

957

Коммунист. 1918. 17 дек.

958

Известия. 1918. 22 нояб.

959

Коммунист. 1918. 15 сент.

960

Известия. 1918. 3 окт.

961

Коммунист. 1919. 23 нояб.

962

ГАСД. Ф. 36. Оп. 1. Д. 1. Л. 37.

963

Астраханская беднота. 1918. 25 дек.

964

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 251.

965

ГААО. Ф. 236. Оп. 1. Д. 2. Л. 83.

966

Наша газета. 1918. 9 июля.

967

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 2, 3. С. 106.

968

Коммунист. 1919. 6 авг.

969

Коммунист. 1918. 14 дек.

970

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 3.

971

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 21.

972

Труды II краевого съезда Советов. Астрахань, 1918. С. 251.

973

ГААО. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3. Л. 59.

974

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 224.

975

Здесь собиралось до 20 000 тонн фруктов. См.: Коммунист. 1919. 25 мая.

976

Известия. 1918. 1 окт.

977

Известия. 1918. 9 сент.

978

Астраханская беднота. 1919. 1 янв.

979

Труды III краевого съезда Советов. Астрахань, 1919. С. 190.

980

Астраханская беднота. 1918. 28 дек.

981

Труды III краевого съезда Советов. Астрахань, 1918; доклад Крупнова.

982

ГААО. Ф. 306. Оп. 1 а, д. 1. Л. 93, 94.

983

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 229.

984

ГАСД. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6. Л. 19.

985

Известия. 1918. 2 нояб.

986

ГААО. Ф. 1178. Оп. 2. Д. 755. Л. 2–26.

987

Посчитано по: Очерки истории Астраханской областной организации КПСС. С. 167; Астраханская область. Справочник по административно-территориальному делению. Волгоград, 1984. С. 24–51.

988

ГААО. Ф. 518. Оп. 1. Д. 1. Л. 33–35.

989

Коммунист. 1919. 19 июля.

990

Пролетарская мысль. 1919. 27 апр.

991

Астраханская беднота. 1918. 26 дек.

992

Астраханская беднота. 1918. 29 дек.

993

ГАСД. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6. Л. 33.

994

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 20.

995

Известия. 1919. 25 сент.

996

ГАСД. Ф. 36. Оп. 1. Д. 1. Л. 46б.

997

РГАСПИ. Ф 17.

998

Совр. Ахтубинск. Оп. 6. Д. 8. Л. 5.

999

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 20.

1000

Коммунист. 1919. 18 июля.

1001

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 136, 139, 142.

1002

Известия. 1918. 6 авг.

1003

Коммунист. 1918. 15 сент.

1004

Известия. 1918. 16 окт.

1005

Совр. Астрахань, ул. Свердлова, 37.

1006

Известия. 1918. 19 сент.

1007

Известия. 1918. 25 нояб.

1008

Коммунист. 1919. 16 апр.

1009

Астраханский листок. 1918. 14 авг.

1010

Известия. 1918. 28 июля.

1011

Известия. 1918. 28 июля.

1012

Известия. 1918. 28 июля.

1013

Известия. 1918. 27 нояб.

1014

Труды III съезда Советов Астраханского края. Астрахань, 1919.

1015

Труды III съезда Советов Астраханского края. Астрахань, 1919.

1016

Известия. 1918. 15 июля, 10 авг.

1017

Коммунист. 1918. 15 нояб.

1018

Астраханский листок. 1917. 29 нояб.

1019

Голос революции. 1918. 4 янв.

1020

Известия. 1918. 14 нояб.

1021

Известия. 1918. 1 дек.

1022

Известия. 1918. 26 нояб.

1023

Известия. 1918. 3 нояб.

1024

Известия. 1918. 30 нояб.; в тот период лепрозорий располагался на территории современной школы милиции.

1025

ГААО. Ф. 1. Оп. 14 л.с. Д. 20. Л. 3.

1026

Известия. 1918. 26 нояб.

1027

http://www.astrakhan.ru/?content=news-item&id=73598.

1028

Известия. 1918. 15 окт. и 17 окт.

1029

Труды III съезда Советов Астраханского края. Астрахань, 1919. С. 22.

1030

Там же. С. 234.

1031

Там же. С. 227–229.

1032

Там же. С. 223–227.

1033

Колесникова Н. Н. По дорогам подполья. Баку, 1973. С. 275.

1034

ГААО. Ф. 1. Оп. 14 л.с. Л. 3–17; Пролетарская мысль. 1919. 16 апр.

1035

Коммунист. 1919. 4 фев.

1036

Труды III съезда Советов Астраханского края. С. 219.

1037

Пролетарская мысль. 1919. 23 фев.

1038

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 20. Л. 2, 14.

1039

Коммунист. 1919. 27 янв.

1040

Пролетарская мысль. 1919. 9 апр.

1041

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 33. Л. 56.

1042

Коммунист. 1919. 14 фев.

1043

Пролетарская мысль. 1919. 21 и 28 фев.

1044

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 13. Л. 49.

1045

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 28. Л. 25.

1046

ГААО. Ф. 396. Оп. 1. Д. 641. Л. 3–5.

1047

Совр. лепроклиника и торговый центр «Ярмарка».

1048

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 13. Л. 52.

1049

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 230. Л. 80.

1050

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 230. Л. 87.

1051

Коммунист. 1919. 2 марта.

1052

Архив Астраханского ФСБ. Д. 5993-0. Т. 4. Л. 118.

1053

Коммунист. 1919. 31 нояб.

1054

Коммунист. 1919. 10 апр.

1055

Коммунист. 1919. 18 фев.

1056

Борьба за власть Советов в Астраханском крае (1917–1920 гг.): документы и материалы. Астрахань, 1960. С. 191.

1057

Коммунист. 1919. 15 марта.

1058

Коммунист. 1919. 21 фев.

1059

Коммунист. 1919. 2 апр.

1060

Коммунист. 1919. 17 янв.

1061

Коммунист. 1919. 7 фев.

1062

Мушкатеров Н. Указ. соч. С. 68.

1063

Коммунист. 1919. 14 марта.

1064

Пролетарская мысль. 1918. 5 апр.

1065

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 688. Л. 70.

1066

Дзидзария Г. А. Ефрем Эшба. Революционер ленинской гвардии. Сухуми, 1983. С. 48.

1067

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 22. Д. 5, микрофильм.

1068

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 196. Л. 4.

1069

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 230. Л. 80.

1070

в Астрахани

1071

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 8. Л. 11.

1072

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 8. Л. 4.

1073

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 8. Л. 26.

1074

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 230. Л. 219.

1075

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 688. Л. 68.

1076

Коммунист. 1919. 17 янв.

1077

Пролетарская мысль. 1919. 5 апр.

1078

Пролетарская мысль. 1919. 28 фев.

1079

Коммунист. 1919. 9 марта.

1080

Коммунист. 1919. 19 янв.

1081

Пролетарская мысль. 1919. 23 фев.

1082

Коммунист. 1919. 17 мая.

1083

Коммунист. 1919. 3 фев.

1084

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 7. Л. 104.

1085

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 3. Д. 1. Л. 8.

1086

Коммунист. 1919. 3 фев.

1087

ГААО. Ф. 340. Оп. 1. Д. 118. Л. 15.

1088

Колесникова Н. Н. По дорогам подполья. Баку, 1973. С. 293.

1089

ГАСД АО. Ф. 1, опись 1. Д. 3. Л. 11

1090

Пролетарская мысль. 1919. 2 марта.

1091

ГАРФ. Ф. 382. Оп. 6. Д. 329. Л. 72.

1092

Коммунист. 1919. 9 марта.

1093

Коммунист. 1919. 5 марта.

1094

Совр. завод им. Гужвина на Заячьем острове.

1095

Совр. завод им. К. Маркса на Эллинге.

1096

Совр. завод им III Интернационала на юге Трусовского района Астрахани.

1097

Колесникова Н. Н. По дорогам подполья. С. 289–293.

1098

Коммунист. 1919. 9 июля.

1099

Пролетарская мысль. 1919. 7 марта.

1100

Коммунист. 1919. 6 марта.

1101

Пролетарская мысль. 1919. 9 марта.

1102

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 2. Л. 91.

1103

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 4. Л. 192–194.

1104

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 30.

1105

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 5. Л. 215.

1106

ГААО. Ф. 207. Оп. 10. Д. 20. Л. 1.

1107

РГВА. Ф. 195. Оп. 9. Д. 35 (1), микрофильм.

1108

Позднее переименован в завод им. К. Маркса.

1109

У совр. парка Гейдара Алиева.

1110

Совр. Памятник Петру I.

1111

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 51.

1112

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 5. Л. 212.

1113

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 55.

1114

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 5. Л. 19–37.

1115

Теперь этот мост соединяет Боевую и Адмиралтейскую.

1116

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 32.

1117

ГААО. Ф. 1. Оп. 14 л.с. Д. 20. Л. 1.

1118

Совр. Детсад № 93.

1119

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 3. Л. 173.

1120

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 5. Л. 215.

1121

Колесникова Н. Н. По дорогам подполья. Баку, 1973. С. 294.

1122

Чугунов Петр Петрович, родился в 1881 году, астраханец. С подросткового возраста работал в бондарных мастерских Форпоста, в 1905 году примкнул к большевикам. В январе 1918 года организовал отряд добровольцев, сражавшийся против мятежников во время боев за Астрахань. Был назначен военным комиссаром Астраханского уезда, затем комендантом Астрахани. В октябре 1919 года направлен на Уральский фронт. Служил командиром кавдивизии во время боев против поляков и Врангеля. Имел боевые награды, включая два ордена боевого Красного Знамени и именные часы. После войны работал в Астрахани военным комиссаром. Умер в 1922 году.

1123

Ул. Набережная 1 мая, 95.

1124

Совр. ул. Пороховая.

1125

Совр. ул. Трофимова.

1126

Ныне ул. Гилянская.

1127

Ныне ул. Морозова.

1128

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 33–35.

1129

РГВА. Ф. 195. Оп. 9. Д. 35 (1), микрофильм.

1130

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 53.

1131

Коммунист. 1919. 14 марта.

1132

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 25.

1133

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 52.

1134

Совр. Клиника лепры на пр. Воробьева и Н. Островского.

1135

Совр. Бакинская и Трофимова.

1136

Перекресток ул. Кирова и Трофимова.

1137

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 3. Л. 12, 27.

1138

Мост через Канал по ул. Кирова. ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 48.

1139

Торосов Торос Авакович, родился в 1893 году в бедной крестьянской семье Нагорного Карабаха. В 1914 году призван в армию, служил в авиапарке по обслуживанию самолетов. В 1915 году поступил в Московскую авиашколу. С 1917 года на фронте, наблюдатель, сбил самолет противника. После революции избран командиром авиаотряда. Защищал Бакинскую коммуну. Погиб в бою в июле 1919 года.

1140

Марков А. С. Революционные были. Волгоград, 1978. С. 101.

1141

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 54; всего было расстреляно три красноармейца. См.: Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 5. Л. 213.

1142

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 5. Л. 266.

1143

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 52.

1144

Теперь здесь расположен торговый центр «Московский».

1145

Совр. Перекресток ул. Бакинской и Бэра.

1146

ГААО. Ф. 889. Оп. 1. Д. 1. Л. 63.

1147

Ул. Бурова, 4.

1148

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 55.

1149

ГААО. Ф. 207. Оп. 10. Д. 20. Л. 1, 2.

1150

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 55.

1151

Коммунист. 1919. 13 марта.

1152

ГААО. Ф. 396р. Оп. 1. Д. 3531. Л. 28.

1153

Совр. Морской сад.

1154

https://voencomuezd.livejournal.com/208124.html.

1155

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 33. Л. 43.

1156

Силин П. Астраханская трагедия. Берлин, 1922 // http://rys-arhipelag.ucoz.ru/publ/p_silin_astrakhanskaja_ tragedija/29-1-0-1527.

1157

Архив ФСБ АО. Д. 7908.Т. 3. Л. 262.

1158

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 7. Л. 7.

1159

Сейчас городской квартал, примыкающий к АЦКК.

1160

http://благовестсамара. рф/-public_page_9314.

1161

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 7. Л. 49.

1162

Коммунист. 1919. 18 сент.

1163

Пролетарская мысль. 1919. 13 марта.

1164

Коммунист. 1919. 13 марта.

1165

Коммунист. 1919. 13 марта.

1166

Пролетарская мысль. 1919. 17 апр.

1167

Теперь пл. Ленина.

1168

Коммунист. 1919. 27 марта.

1169

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 7. Л. 204.

1170

Пролетарская жизнь», 19 марта 1919 года

1171

Коммунист. 1919. 20 марта.

1172

Пролетарская мысль. 1919. 19 апр.

1173

Очерки истории Астраханской областной партийной организации КПСС. С. 187, 188.

1174

Коммунист. 1919. 10 мая.

1175

Пролетарская мысль. 1919. 16 апр.

1176

Пролетарская мысль. 1919. 24 апр.

1177

Коммунист. 1919. 2 апр.

1178

Коммунист. 1919. 27 апр.

1179

Коммунист. 1919. 17 мая.

1180

Коммунист. 1919. 30 марта.

1181

Совр. Ахтубинск.

1182

Коммунист. 1919. 26 сент.

1183

Теперь Вольное Харабалинского района.

1184

Пролетарская мысль. 1919. 20 фев.

1185

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 3. Л. 215.

1186

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 230. Л. 20.

1187

Коммунист. 1919. 20 июля.

1188

ГААО. Ф. 1223. Оп. 1. Д. 177. Л. 44.

1189

Коммунист. 1919. 7 фев.

1190

Пролетарская мысль. 1919. 4 марта.

1191

Коммунист. 1919. 8 авг.

1192

ГААО. Ф. 1223. Оп. 1. Д. 17. Л. 122.

1193

ГААО. Ф. 1223. Оп. 1. Д. 17. Л. 166.

1194

Пролетарская мысль. 1919. 1 марта.

1195

ГААО. Ф. 1223. Оп. 1. Д. 177. Л. 169.

1196

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 2. Л. 93.

1197

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 7. Л. 52.

1198

Коммунист. 1919. 1 апр.

1199

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 3. Л. 388.

1200

Коммунист. 1919. 1 апр.

1201

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 21. Л. 1–96.

1202

Коммунист. 1919. 2 апр.

1203

Коммунист. 1919. 25 марта.

1204

Воспоминания старожила Георгия Головенкова // https://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1322477.

1205

http://www.astrakhan.ru/?content=news-item&id=26568.

1206

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 7. Л. 62.

1207

ГААО. Ф. 889. Оп. 1. Д. 1. Л. 37.

1208

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 2. Л. 26.

1209

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 2. Л. 27.

1210

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 2. Л. 13.

1211

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 2. Л. 32.

1212

ГААО. Ф. 889. Оп. 1. Д. 1. Л. 36, 70.

1213

Коммунист. 1919. 2 апр.

1214

Архив ФСБ АО. Д. 7908. Т. 2. Л. 69.

1215

http://old-astrakhan.livejournal.com/26830.html.

1216

Пролетарская мысль. 1919. 26 апр.

1217

Пролетарская мысль. 1919. 27 апр.

1218

Коммунист. 1919. 27 апр.

1219

Известия. 1918. 7 окт.

1220

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 26. Л. 36.

1221

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 26. Л. 34.

1222

Труды Киевской Духовной Академии. № 20. Киев, 2014; Акишин С.Ю… Деятельность Профессора Киевской духовной академии А. А. Дмитриевского в Астрахани. 1919–1923.

1223

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 26. Л. 31.

1224

Сухоруков В. Т. XI Красная армия в боях на Северном Кавказе и Нижней Волге, 1918–1920, М., 1961. С. 212.

1225

Мушкатеров Н. Указ. соч. С. 50.

1226

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 4. С… 106–113.

1227

Они оба были репрессированы при Сталине.

1228

Пролетарская мысль. 1919. 3 мая.

1229

Военные моряки в борьбе за власть Советов в Азербайджане и Прикаспии, 1918–1920: сб. документов. Баку, 1971. С. 126–128.

1230

Махачкала.

1231

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 28. Л. 25.

1232

Коммунист. 1919. 15 мая.

1233

Хайруллин Марат. Военлеты погибшей империи // Красный воин. 1919. 18 июня.

1234

Коммунист. 1919. 26 июня.

1235

Коммунист. 1919. 21 июня – 27 авг.

1236

Военные моряки в борьбе за власть Советов в Азербайджане и Прикаспии. С… 163–164.

1237

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 66. Л. 144.

1238

Антропов О. О. Астраханское казачество. С… 202.

1239

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 207.

1240

Мушкатеров Н. Оборона Астрахани и разгром контрреволюционных сил в Астраханском крае. С. 128.

1241

РГВА. Ф. 1367. Оп. 2. Д. 4. Л. 209.

1242

Пролетарская мысль. 1918. 1 апр.

1243

Коммунист. 1919. 16 мая.

1244

Очерки истории Астраханской епархии. С. 167–168.

1245

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 77. Л. 12.

1246

РГВА. Ф. 194. Оп. 1. Д. 21, микрофильм.

1247

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 26. Л. 31.

1248

Очерки истории Астраханской епархии. Т. 2.

1249

Совр. Большой зал Администрации области.

1250

Коммунист. 1919. 9 июля.

1251

Патриарх Тихон и история Русской церковной смуты. С. 395, 398–399.

1252

Очерки истории Астраханской епархии. Т. 2. С. 168–170.

1253

Марков А. С. История Астрахани в событиях и фактах. Астрахань, 1996. С. 235–240.

1254

О Сергее Кирове, воспоминания. М., 1985. С. 58.

1255

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 3. Д. 1. Л. 20.

1256

ГААО. Ф. 1926. Оп. 2. Д. 8. Л. 192–195.

1257

РГВА. Ф. 194. Оп. 1. Д. 21, микрофильм.

1258

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 3. Д. 1. Л. 20.

1259

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 230. Л. 166.

1260

II Бирюковские чтения // Сычев С.Д. М. Л. Аристов. Факты биографии. С. 74.

1261

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 28. Л. 28.

1262

Газета «Коммунист», орган ЦК Компартии Армении, 20 апреля 1966 года

1263

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 3. Д. 1. Л. 19.

1264

Гражданская война на Астраханском фронте и С. М. Киров. М., 1936. С. 124.

1265

Коммунист. 1919. 5 авг.

1266

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 3. Д. 1, микрофильм.

1267

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 10. Л. 23.

1268

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 10. Л. 43.

1269

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 3. Д. 1. Л. 20.

1270

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 1. Л. 145.

1271

ГААО. Ф. 340. Оп. 1. Д. 51. Л. 29–40.

1272

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 8. Л. 89.

1273

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 10. Л. 20.

1274

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 7. Л. 1.

1275

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 17. Л. 32–35.

1276

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3. Л. 124.

1277

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 17. Л. 11.

1278

Коммунист. 1919. 6 июня.

1279

Теперь это город Элиста.

1280

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 86.

1281

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 86–91.

1282

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 153.

1283

ГААО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1. Л. 154.

1284

Очиров Уташ Борисович. Калмыкия в период революции и гражданской войны (1917–1920 гг.): диссертация. С. 184.

1285

ГААО. Ф. 339. Оп. 1. Д. 16. Л. 145.

1286

Коммунист. 1918. 25 дек.

1287

Известия. 1918. 22 нояб.

1288

Астраханская беднота. 1919. 1 янв.

1289

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 28. Л. 23.

1290

Очиров Уташ Борисович. Калмыкия в период революции и гражданской войны (1917–1920 гг.): диссертация. С. 286.

1291

ГААО. Ф. 396. Оп. 2. Д. 2. Л. 21.

1292

Известия. 1918. 4 дек.

1293

ГААО. Ф. 396. Оп. 1. Д. 641. Л. 5.

1294

Коммунист. 1919. 2 марта.

1295

Коммунист. 1919. 27 фев.

1296

Очиров Уташ Борисович. Калмыкия в период революции и гражданской войны (1917–1920 гг.): диссертация. С. 272.

1297

Коммунист. 1919. 5 авг.

1298

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 217.

1299

Ерымовский К., Безбородов П. Клинки и люди. Астрахань, 1933. С. 38.

1300

ГАСД АО. Ф. 296. Оп. 2. Д. 69. Л. 8–9.

1301

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 3. Д. 3, микрофильм.

1302

Совр. квартал города Ахтубинска.

1303

РГВА. Ф. 195. Оп. 9. Д. 1, микрофильм.

1304

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 220.

1305

Сухоруков В. Т. XI красная армия в боях на Северном Кавказе и Нижней Волге, 1918–1920. М., 1961. С. 228–229.

1306

Пролетарская мысль. 1919. 23 фев.

1307

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 222.

1308

РГВА. Ф. 1367. Оп. 2. Д. 50. Л. 37.

1309

Астраханский фронт и С. М. Киров. М., 1937. С. 58.

1310

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 233.

1311

РГВА. Ф. 1367. Оп. 2. Д. 50. Л. 142.

1312

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 234.

1313

Маковский А. А., Радченко Б. М. Каспийская Краснознаменная. М., 1982. С. 74.

1314

Коммунист. 1919. 14 нояб.

1315

Здесь и далее про действия авиации см.: Хайруллин Марат. Военлеты Российской империи. Авиация в Гражданской войне.

1316

РГВА. Ф. 1367. Оп. 2. Д. 50. Л. 112.

1317

РГВА. Ф. 1367. Оп. 2. Д. 50. Л. 144.

1318

Марков А. С. Революционные были. С. 123.

1319

Астраханский фронт и С. М. Киров. Сталинград, 1936. С. 102–103.

1320

Коммунист. 1918. 3 дек.

1321

Коммунист. 1918. 2 окт.

1322

Астраханский фронт и С. М. Киров. Сталинград, 1936. С. 66.

1323

Коммунист. 1919. 2 дек.

1324

Сухоруков В. Т. XI Красная армия в боях на Северном Кавказе и Нижней Волге, 1918–1920. М., 1961. С. 235.

1325

Совр. пос. Кочубей Республики Дагестан.

1326

РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 185. Л. 9.

1327

http://warspot.ru/2231-voyna-v-stepyah.

1328

Коммунист. 1919. 19 авг.

1329

Коммунист. 1919. 11 июля.

1330

Коммунист. 1919. 8 июля.

1331

Мелкий хутор западнее Басов, не сохранился.

1332

Сухоруков В. Т. XI Красная армия в боях на Северном Кавказе и Нижней Волге, 1918–1920. М., 1961. С. 225.

1333

Коммунист. 1919. 19 авг.

1334

РГАСПИ. Ф. 79. Оп. 1. Д. 142. Л. 3.

1335

РГАСПИ. Ф. 79. Оп. 1. Д. 142. Л. 5, 9.

1336

Красный воин. 1919. 13 дек.

1337

ГААО. Ф. 381. Оп. 1. Л. 91.

1338

ГААО. Ф. 395. Оп. 1. Д. 3531. Л. 88.

1339

Михайлов А. В. История образования военных комиссариатов и военные комиссары Астраханской области. Астрахань, 2003. С. 62–63.

1340

РГВА. Ф. 1367. Оп. 2. Д. 50. Л. 101.

1341

Коммунист. 1919. 19 нояб.

1342

Широкорад А. Б. Борьба за Каспий и Каспийская флотилия. М., 2016. С. 163.

1343

Коммунист. 1919. 10 апр.

1344

Известия. 1918. 15 авг.

1345

Коммунист. 1919. 21 авг.

1346

Коммунист. 1919. 11 авг.

1347

Коммунист. 1919. 10 июня.

1348

Коммунист. 1919. 27 нояб.

1349

Коммунист. 1919. 29 авг.

1350

Коммунист. 1919. 19 авг.

1351

Коммунист. 1919. 16 июля.

1352

Пролетарская мысль. 1919. 25 апр.

1353

Коммунист. 1919. 27 апр.

1354

Коммунист. 1919. 20 сент.

1355

Коммунист. 1919. 3 июня.

1356

Коммунист. 1919. 23 нояб.

1357

Коммунист. 1919. 15 авг.

1358

ГААО. Ф. 395. Оп. 1. Д. 3531. Л. 95.

1359

Коммунист. 1919. 11 окт.

1360

ГААО. Ф. 395. Оп. 1. Д. 3531. Л. 57, 109, 110, 112.

1361

РГВА. Ф. 1367. Оп. 2. Д. 50. Л. 138.

1362

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 218–219.

1363

ЦГАСА СССР. Ф. 194. Оп. 3. Д. 77. Л. 55–58.

1364

Мушкатеров Н. Оборона Астрахани и разгром контрреволюционных сил в Астраханском крае. С. 142.

1365

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 252–253.

1366

ГААО. Ф. 889. Оп. 1. Д. 1. Л. 102.

1367

Астраханский фронт и С. М. Киров. Сталинград, 1936. С. 83–84.

1368

Коммунист. 1919. 11 нояб.

1369

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 262.

1370

Михайлов В. А. История образования военных комиссариатов и военные комиссары Астраханской области. Астрахань, 2003. С. 63–64.

1371

Коммунист. 1919. 2 дек.

1372

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Т. 2. С. 95.

1373

Очиров Уташ Борисович. Калмыкия в период революции и гражданской войны (1917–1920 гг.): диссертация. С. 305.

1374

ГААО. Ф. 395. Оп. 1. Д. 3531. Л. 121.

1375

Коммунист. 1919. 16 окт.

1376

Ныне Рассвет. См.: ГААО. Ф. 395. Оп. 1. Д. 3531. Л. 87.

1377

ГААО. Ф. 395. Оп. 1. Д. 3531. Л. 80.

1378

ГААО. Ф. 395. Оп. 1. Д. 3531. Л. 87.

1379

ГААО. Ф. 395. Оп. 1. Д. 3531. Л. 114.

1380

Коммунист. 1919. 31 окт.

1381

РГВА. Ф. 1367. Оп. 2. Д. 50. Л. 162.

1382

ГАСД АО. Ф. 554. Оп. 1. Д. 1. Л. 21–30.

1383

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 33. Л. 52.

1384

Коммунист. 1919. 21 фев.

1385

Коммунист. 1919. 31 окт.

1386

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 28. Л. 27.

1387

Коммунист. 1919. 9 окт.

1388

Коммунист. 1919. 23 июля.

1389

Коммунист. 1919. 27 нояб.

1390

Коммунист. 1919. 13 июня.

1391

Коммунист. 1919. 10 июля.

1392

Коммунист. 1919. 5 мая.

1393

«Коммунист. 1919. 11 окт.

1394

Наш край. 1924. № 1. С. 32.

1395

Мейснер В. И. Главрыба // Бюллетень рыбного хозяйства. 1927. № 10. С. 4.

1396

Очерки истории Астраханской областной партийной организации КПСС. С. 169.

1397

Коммунист. 1919. 23 июля.

1398

Мамаева Светлана Викторовна. Промышленность Нижнего Поволжья в период Военного коммунизма, 1918 – весна 1921: диссертация. С. 175.

1399

Известия. 1918. 7 апр.

1400

Известия. 1918. 16 апр.

1401

Известия. 1918. 11 окт.

1402

Коммунист. 1919. № 10.

1403

Коммунист. 1919. 20 авг.

1404

Коммунист. 1919. 17 янв.

1405

Коммунист. 1919. 6 янв.

1406

Коммунист. 1919. 18 мая.

1407

Известия. 1918. 30 мая.

1408

Коммунист. 1919. 18 авг.

1409

Коммунист. 1919. 23 авг.

1410

Коммунист. 1919. 10 июня.

1411

Совр. Вокзальная площадь и торговый центр «Ярмарка».

1412

Коммунист. 1919. 15 июня.

1413

В. И. Ленин и Астраханский край: сб. документов. Волгоград, 1984. С. 137.

1414

Совр. ул. Рабочая.

1415

Коммунист. 1919. 20 сент.

1416

Пролетарская мысль. 1919. 14 фев.

1417

Коммунист. 1919. 12 и 25 июля.

1418

Известия. 1918. 20 окт.

1419

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 8. Л. 7.

1420

Коммунист. 1919. 18 авг.

1421

Коммунист. 1919. 11 июля.

1422

Пролетарская мысль. 1919. 14 фев.

1423

Известия. 1919. 27 нояб.

1424

Кирокосьян М. А. Очерки истории школьного образования в Астрахани. Астрахань, 2009. С. 113–114.

1425

Коммунист. 1919., 23 авг.

1426

Коммунист. 1919. 2 и 14 нояб.

1427

Коммунист. 1919. 6 янв.

1428

Коммунист. 1918. 24 дек.; ул. Старо-Кузнечная – совр. ул. Московская, ул. Поперечно-Кутумная – совр. ул. Мельникова.

1429

Коммунист. 1919. 3 июня.

1430

Коммунист. 1919. 1 апр.

1431

Коммунист. 1919. 25 мая.

1432

Пролетарская мысль. 1919. 26 апр.

1433

Коммунист. 1919. 23 нояб.

1434

Совр. ул. К. Маркса.

1435

Коммунист. 1919. 17 янв.

1436

На месте театра «Вулкан» в настоящее время находится ТЮЗ.

1437

Пролетарская мысль. 1919. 24 апр.

1438

Коммунист. 1919. 17 июля.

1439

Коммунист. 1919. 25 янв.

1440

Вереин Л. Е. Астраханский комсомол в годы гражданской войны и интервенции. С. 42.

1441

Пролетарская мысль. 1919. 14 фев.

1442

Коммунист. 1919. 4 июля.

1443

ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 30. Д. 73. Л. 2–11.

1444

Астраханский листок. 1918. 6 авг.

1445

Чуйков Ю. С. Из истории организации Астраханского заповедника // Астраханский вестник экологического образования. 2016. № 1 (35). С. 117–123.

1446

ГАСД АО. Ф. 554. Оп. 1. Д. 1. Л. 37.

1447

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3. Л. 4.

1448

Марков А. С. Историческое путешествие в Каспийскую столицу. Астрахань, 2011. С. 161–163.

1449

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 22. Д. 5.

1450

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 3. Д. 1, микрофильм.

1451

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 28. Л. 29.

1452

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 7. Л. 167.

1453

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 7. Л. 21.

1454

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 22. Д. 5, микрофильм.

1455

ГАСД АО. Ф. 554. Оп. 1. Д. 1. Л. 38.

1456

ГАСД АО. Ф. 554. Оп. 1. Д. 1. Л. 39.

1457

ЦГАОР. Т. 1005. Оп. 6. Д. 325. Л. 199–200.

1458

РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 22. Д. 5, микрофильм.

1459

Астраханский фронт гражданской войны и С. М. Киров. М., 1936. С. 27.

1460

РГАСПИ. Ф. 79. Оп. 1. Д. 143 и др.

1461

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 8. Л. 119.

1462

Коммунист. 1919. 10 авг.

1463

Коммунист. 1919. 3 июня.

1464

ГААО. Ф. 1025. Оп. 1. Д. 77. Л. 12.

1465

Коммунист. 1919. 31 окт.

1466

ГАСД АО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 9. Л. 32.

1467

Коммунист. 1919. 13 нояб.

1468

РГАСПИ. Ф. 282. Оп. 1. Д. 24. Л. 6.

1469

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 11. Л. 5.

1470

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 11. Л. 9.

1471

Мушкатеров Н. Оборона Астрахани и разгром контрреволюционных сил в Астраханском крае. С. 180.

1472

Антропов О. О. Астраханское казачество. С. 238.

1473

Сухоруков В. Т. XI Красная армия в боях на Северном Кавказе и Нижней Волге, 1918–1920. М., 1961. С. 239.

1474

В. И. Ленин и Астраханский край. С. 140.

1475

Там же. С. 145.

1476

ГААО. Ф. 1178. Оп. 1а. Д. 5а. Л. 170.

1477

РГАСПИ. Ф. 282. Оп. 1. Д. 24. Л. 12.

1478

ГАРФ. Ф. 406. Оп. 24а. Д. 9557. Л. 3.

1479

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 17. Л. 108 об.

1480

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 17. Л. 109.

1481

Пролетарская мысль. 1919. 26 апр.

Content

Олег Шеин
Астраханский край в годы революции и гражданской войны (1917–1919)

Глава 1. Астрахань накануне революции

Астраханская губерния

Экономика 1916

Образование и медицина

Выборы до революции: как это было

Казачество

Жизнь во время войны

Партии Астраханской губернии

Глава 2. Год первый: 1917-й

Мартовская революция в Астрахани

Исполком

Политическая палитра весны 1917 года

Советы

Продовольственный кризис

Отставка Ивана Бирюкова

Солдатские беспорядки в Астрахани

Волнения в уездах

Самосуды

Селяне и церковь

Рабочее движение

Крестьяне, казачество и горожане: разные дороги

Выборы в городскую Думу и Совет РСД

Большевики

Корниловское выступление

Сентябрьские волнения

Правые эсеры теряют Совет и приобретают Губисполком

Крестьяне не ждут

Очередной разгром винных складов

Рост низового насилия

25 октября

На пути к самостоятельной краевой власти

Создание Комитета народной власти

Выборы в Учредительное собрание

Профсоюзы

Комитет народной власти: организация

Ноябрьская забастовка

Земельный вопрос

Активизация правой демократии

Забастовка портных и судослужащих

Борьба левых за КНВ

Казаки и 156-й пехотный полк

Провозглашение Советской власти в уездах

Глава 3. Год второй: 1918

Гражданская война

Повод к войне

Выступление начато и остановлено

Война в условиях города

Первое советское правительство

Первый съезд Советов

Совнарком и партии левой коалиции

Перестройка власти

Анархия – мать порядка

Правые социалисты в оппозиции к Советам

Эра милосердия

История астраханских денег

Рабочий вопрос и промышленность

Продовольственная проблема

Ловецкий вопрос

Положение в уездах

Советы и церковь

Национализация

Реквизиции и конфискации

Создание народной милиции

Красное казачество

Образование

Здравоохранение

Военная обстановка

II съезд Советов

Экономическая политика

Война: первые всполохи

Создание Каспийской флотилии

Августовский мятеж: солдаты против профсоюзных активистов

Сентябрь-1918: боевое расписание

Боевые действия летом-осенью 1918 года

Выступления дезертиров

Осень 1918 года: астраханцы против «центровиков» и «бакинцев»

Красный террор

Борьба вокруг ЧК в Астрахани

Перемены в губисполкоме

Профсоюзы: рабочая крепость

Визит Троцкого

Из левых эсеров – в ревкоммунисты

Перемены в компартии

Горсовет: перевыборы

Экономика края осенью 1918 года: промышленность

Труд и зарплата

Коммуны и артели

Рыбная отрасль

Снабжение: нарастание кризиса

Отделение северных уездов

Красноярский уезд

Комитеты бедноты

Образование

Здравоохранение

Культурная жизнь

III съезд Советов

XI Красная армия

Глава 4. Год третий. 1919

Астраханский край. Начало 1919 года

Январский солдатский мятеж

Война, голод и тиф

Военная диктатура Мехоношина-Кирова

Мартовская трагедия

Мартовский террор

Выступления в селах

Восстание в Астраханском уезде

Конец военной диктатуры и смерть Трусова

Церковь и государство

Весна-1919: преобразование XI красной армии

Сражение за Форт-Александровск

Война в воздухе: приморское направление

Воздушные бои над западными ильменями и Астраханью

Война: падение Царицына

Разбросанные войска

Июльский террор и крушение Атарбекова

Перемены в компартии

Киргизская орда

Калмыкия

Бои у «красного Вердена»

Август: воссоздание XI армии

Сентябрьские бои: Черный Яр – Царицын

Война в воздухе: Черный Яр

Владимирско-Баскунчакское направление

Бои против Драценко

Дезертиры и беженцы

Банда Попова

Красноярское направление

Элистинское направление

Экономика 1919 года

Рыбное хозяйство

Городское хозяйство

Образование

Здравоохранение

Культура

Создание заповедника

Дело Иллиодора

Роль Кирова в обороне Астрахани

Астраханские большевики побеждают бакинских

Освобождение Царицына

После войны

Заключение

Приложение

Примечания