Балканская звезда графа Игнатьева

ОТ ГРАФА ИГНАТЬЕВА

К РУССКИМ ЧИТАТЕЛЯМ

— О чём это вы заговорили? — спросит меня

удивлённый читатель.

— Я хотел было написать предисловие, потому

что нельзя же совсем без предисловия.

Ф. М. Достоевский

Дневник писателя

Я никогда не писал предисловий к книгам, никогда не предавался занятию литературного критика и не одалживал своего имени в качестве рекламы. Но был вынужден уступить настойчивости автора, так как это совсем другой случай. Исключительный в своём роде. Книга Сергея Пинчука — это первое художественное произведение, посвящённое моему прадеду, выдающемуся русскому дипломату и политику графу Николаю Павловичу Игнатьеву, рассчитанное на самый широкий круг читателей.

Думаю, что мой прадед был одним из немногих дипломатов, который не только разбирался в тонкостях дипломатической игры, но остро и точно понимал глубинную сущность России, знал её историю и, отчасти, предвидел её будущее. Он, например, в 1858 году предсказал сразу после Крымской войны, что западные державы постараются в будущем отнять от России сначала Польшу, а затем примутся за Малороссию. Игнатьев понял, что у России друзей нет и не будет. Не доверял прадед и Турции. В этом вопросе, как мы можем убедиться, остался прав и по сей день.

В 1860 году Игнатьев подписал Пекинский мирный договор, благодаря которому Россия получила выход в Японское море, и за ней утвердился обширный край к востоку от Уссури и по Амуру. Как говорили тогда современники, всего этого Игнатьев добился без пролития русской крови, одним умением, настойчивостью и самопожертвованием. В 1878 году Николай Павлович подписывает ещё один договор, ставший триумфом и вершиной его карьеры: Сан-Стефанский, названный так по местечку Сан-Стефано, располагавшемуся в десяти верстах к западу от Константинополя. Именно этот документ освободил Болгарию, Сербию, Черногорию и Западную Румынию от Османской империи. Однако военные и политические позиции России оказались гораздо слабее, чем это представлялось Игнатьеву. Европа восприняла усиление российского влияния на Балканах в штыки. Кроме известных ценностных расхождений Игнатьева с частью правящих кругов России, тем же канцлером А. М. Горчаковым, с традициями петербургского Министерства иностранных дел. Да, ему противостояли самые серьёзные и могущественные политики Запада — из Англии, Пруссии, Франции и Австрии. Благо на тот момент политическая интуиция не подвела царя. Александр II верно чувствовал, что, если бы Россия тогда настояла на своих правах, это привело бы как минимум на 40 лет раньше к масштабной войне на европейском континенте. И российская элита, которая, по словам поэта Алексея Толстого, «лежала то пред тем, то пред этим на брюхе», ментально не была готова к подобному исходу, рассчитывая на мировую сделку с европейскими державами. Всё это усугубило положение России на предстоящем Берлинском конгрессе. Выгодные для неё положения Сан-Стефанского договора были вычеркнуты, карту Балкан перекроили. В русском обществе мирный договор в Берлине называли «позорным» …

После окончания русско-турецкой войны деятельность Игнатьева на поприще внутренней политики также не сложилась. Он предложил провести выборы в Земский собор от всех слоёв населения и фактически был сослан из Петербурга в Киевскую губернию в село Круподеринцы. На подольской земле граф прожил более 20 лет. Здесь сохранилась построенная на его средства уникальная церковь в византийском стиле. В ней размещается склеп-усыпальница графа, его жены и дочери, а на подворье — единственный в Украине памятник русским морякам, погибшим в Цусимском сражении. Наша семья потеряла в этом сражении сразу трёх молодых людей, двоюродных братьев. Среди них был и младший сын Николая Павловича — офицер эскадренного броненосца «Император Александр III» весёлый Владимир Игнатьев. «Водою крещёный, морем взятый» — написано на памятнике. Установленный графом незадолго до его смерти, монумент представляет собой четыре соединённых якоря, посередине которых — огромный камень с двухметровым крестом. Местные жители рассказывают, что этот камень весом почти в 8 тонн их деды тянули на волах из карьера почти 2 года!

Чтобы завершить портрет своего прадеда, добавлю ещё один важный штрих. Николай Павлович был во многом нетипичным чиновником. Выходец из военной среды, он заметно выделялся среди тогдашних дипломатов: обладал личной храбростью и смёткой, не терялся в сложных обстоятельствах и умел находить неординарные решения. Посол в Константинополе не боялся отстаивать перед начальством в Петербурге свою точку зрения. Его характеру была противна система лжи, угодничества и лицемерия, царящая при дворе и в Министерстве иностранных дел. Но было ли правильно всё то, что делал Игнатьев? Ошибался ли он в своих расчётах? Конечно, нет. Не всегда его суждения и оценки политической ситуации на Балканах и в Европе были верными. Но это были его суждения, за них он боролся искренне и бескорыстно, мучился сомнениями, размышлял…

Вместе с тем Игнатьев был очень русским человеком. Это важно для меня, так как наша семейная история глубоко связана с Россией, а значит, частичка меня принадлежит исторической родине. Счастьем для Николая Павловича явилось то, что он вышел и возрос из добрых семейных корней служилого русского дворянства, что во многом предопределило его социальный статус и судьбу. Первый предок Игнатьевых, которого мы знаем, Фёдор Бяконт, был на службе у сына Александра Невского — князя Даниила Александровича. Один из его сыновей стал монахом и известен как святой Алексий, митрополит Московский, святитель всея Руси. Его справедливо называют отцом Куликовского сражения, потому что именно он воспитал и вдохновил на ратные подвиги Дмитрия Донского. Благодаря ему Москва стала тем городом, той столицей, которой она ныне является. По совету святителя Алексия и по его проекту, великий князь решил расширить Московскую крепость и её стены выстроить из белого камня, добываемого в подмосковных каменоломнях по реке Пахре. Святитель Алексий выбрал для облицовки новых московских стен белоснежный известняк. С той поры Московская крепость приобрела наименование Кремля, а в народе Москва начинает именоваться Белокаменной. Любопытно, что сам термин «кремль» (в варианте «кремник») впервые встречается в летописях 1317 года в рассказах о постройке Тверского кремля, где была возведена деревянная городская крепость, которую обмазали глиной и побелили…

По другой прямой линии — от прабабушки — я происхожу от фельдмаршала Михаила Кутузова. А моего прапрадеда, графа Павла Николаевича Игнатьева, постсоветский человек не знает, потому что его большевики не любили: когда было Декабрьское восстание, он со своим отрядом окружил мятежников. Прадед, Николай Павлович, о ком и написана эта книга, генерал, выдающийся российский дипломат, национальный герой Болгарии. Дедушка, Алексей Николаевич Игнатьев, был последним киевским генерал-губернатором. Волею судеб сегодня я последний в роде Игнатьевых, оставшийся православным и русским. И я стараюсь жить так, чтобы быть достойным своего рода и родины своих предков, духовно окормляя русских православных людей в Германии, в приходах, где я служу.

Без прошлого нет будущего. Без памяти нет человека. Без семейной истории нет и самой семьи, и страны. Эти временные пояса крепко связывают нас.

Прошлое России преломилось в судьбах конкретных людей. Таких как мой прадед — граф Игнатьев, таких как простой унтер-офицер Никита Ефремов, да и многих других героев этой книги. Более того, некоторые вымышленные им персонажи и факты воспринимаются нами как реально существовавшие. Делает это автор легко, изящно, увлекательно, втягивая читателя в удивительный мир политических хитросплетений 1878 года. Полагаю, что романист может придумывать всё, что кажется ему правдивым или правдоподобным, и этим обнаружить важнейшую правду, на которую историческая наука, сдерживаемая строгими рамками документов, не может отважиться. На Западе масса таких примеров. Поэтому я надеюсь, что и книга о графе Игнатьеве будет интересна читателям в России.

Митрофорный протоиерей

граф Димитрий ИГНАТЬЕВ

Русским дипломатам посвящается

«Е.в. император всероссийский и е.в. император

оттоманов, движимые желанием возвратить и

обеспечить своим государствам и своим народам

благодеяния мира, а также предупредить всякое новое

усложнение, которое могло бы угрожать этому миру,

назначили в качестве своих полномочных, для

установления, заключения и подписания прелиминарного

мирного договора:

е. в. император всероссийский с одной стороны —

графа Николая Игнатьева… г-на Александра Нелидова….

и е.в. император оттоманов с другой —

Сафвета-пашу, министра иностранных дел… и Садуллах-бея,

посла е.в. при германском императорском дворе».

Преамбула Сан-Стефанского

прелиминарного мирного договора,

Сан-Стефано, 19 февраля/3 марта 1878 г.

Сан-Стефано (San Stefano, греч. Hagios Stephanos, по имени

визант. монастыря) деревня в 15 км к западу от Константинополя,

у Мраморн. моря; 2 тыс. жителей; 19 февраля 1878 заключён здесь

мирный договор между Россией и Турцией, значительно изменён

Берлинским конгрессом.

Малый энциклопедический словарь

Брокгауза и Ефрона

ГРАФ ИГНАТЬЕВ. ГАБРОВСКИЙ ПРОХОД (ШИПКА)

Январь 1878 года

После очередного толчка громадный известняковый валун пошатнулся и со скоростью почти 200 метров в секунду ринулся вниз. Ударив по участку горного склона, камень обрушил вслед за собой громадный пласт непрочного переметённого снега. Он с головой накрыл крытую повозку, погребя под собой ездового и идущих рядом солдат. От резкого удара переломилось дышло. Правая пристяжная лошадь в испуге рванула вперёд, отчаянно, с хрипом, рвя постромки, стала валиться в пропасть, потянув за собой кибитку.

При сигнале опасности, а в данном случае резком звуке, в кровь выбрасывается адреналин, мышцы напрягаются, готовятся к бегству или борьбе. Гормон стресса — адреналин буквально наэлектризовал Игнатьева. Его бросило в пот, во рту пересохло, тело, казалось, одеревенело. Было трудно дышать, так как лицо и дыхательные пути запорошило снежной пылью. «Господи, спаси и сохрани!» — эти слова мелькнули в голове зарницей, пока он пытался выпростать руки из пут тяжёлого овчинного полушубка.

Инстинкт самосохранения подсказал — прыгать в противоположную от пропасти сторону нельзя — утянет вместе с кибиткой, смещавшейся с каждой секундой вниз. Выбив со второго удара сапогом дверцу, Игнатьев вывалился из кибитки набок, упав на скользкий карниз, образовавшийся на контрфорсе скальной стены. В следующую секунду лошадь сорвалась с карниза, а кибитка, с хрустом треснув, полетела за ней, едва не зацепив задним колесом пассажира.

Его руки тщетно цеплялись за лёд, срывая ногти в кровь, в попытке найти хоть какую-то опору, чтобы избежать этого страшного центробежного движения. Хрупкий наст неожиданно подломился, и ноги, попав на каменную крошку, заскользили вниз. Когда отчаявшийся человек уже был готов отдаться страшному потоку, неминуемо влекущему за собой, судьба послала точку опоры в виде обледеневшего куста под склоном — там, где начинался ледяной жёлоб с острыми пиками скал. Не в состоянии притормозить, Игнатьев в последний момент мёртвой хваткой вцепился в его костлявые ветки, чуть не выдернув плечевой сустав. Говорят, именно так утопающий хватается за соломинку. Эта соломинка, точнее обледеневшие ветки колючего можжевельника, не дали ему упасть в бездну. Только сейчас он смог перевести дыхание, осмотреться, унять зябкую дрожь. И посмотреть вниз. Ощущение было жутковатое — над чернеющим провалом оседала мелкая снежная пыль. Перед глазами возникли лица его жены Катеньки и детей. «Милые мои, родные», — беззвучно шептали губы…

Казалось, что прошла целая вечность, пока над карнизом не показались две головы в мохнатых шапках. «Держись крепче, ваше благородие!» — заорали сверху. У него сразу отлегло от сердца. Вниз упала верёвка со стремечком. Спасительная верёвка болталась на уровне глаз, но Игнатьев так и не смог расцепить руки, будто приросшие к ледяным веткам. Через несколько минут на импровизированной лебёдке к нему спустился один из солдат с вздёрнутым носом и озорными глазами. На Николая Павловича, непривычного к табаку, пахнуло крепким запахом махорки и разгорячённым от спуска мужицким телом. Солдат сноровисто, на весу, обвязал туго верёвку вокруг его тела и помог вставить ногу в стремечко.

— Жить ещё будем, вашблагородие, — по-отечески хлопнув Игнатьева по плечу, сказал солдат, показав жестом своим товарищам наверху: мол, пора тянуть. Соединёнными усилиями не без труда путешественника вытащили на подошву скалы…

Горбоносый болгарин-помак[1]долго всматривался вниз, пока до конца не осела снежная пыль, поднятая лавиной. На нижней террасе копошились русские солдаты, растаскивая вручную завалы из камней и разгребая снег. Коляски нигде не было видно.

— Аллах сизе гисмет елесин Иншаллах! Собаке — собачья смерть! — смачно сплюнув, сказал горбоносый, обращаясь к своему низкорослому спутнику, напоминавшему маленького злобного снеговика в громадном тулупе. Глаза его в ответ хищно сверкнули:

— Бей по шее, бей по пальцам! И это для неверных настоящая милость Аллаха. Сказано же в Коране: сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха и не подчиняется религии истины, пока они не дадут откупа своей рукой, будучи униженными! Аллах послал на голову этого богомерзкого кафира камень, который погреб его под собой! Надо поторапливаться, Петко-бей!

Отбросив подальше в сторону две большие деревянные оглобли, с помощью которых столкнули камень, помаки, прежде чем начнётся спуск с Шипки, поднялись ещё выше, чтобы обогнуть большой известковый бугор, возвышающийся над проходом. За этой покрытой снегом преградой открылся живописный вид на верхнюю часть долины Тунджи и горной цепи, сплошь покрытой густыми буковыми лесами, отделяющей её от Фракии. Там проходил такой крутой и безлесный склон, что в своё время специально для проезда султана даже были выстроены перила вдоль искусственно выложенной дороги.

Затеплились звёзды, кругом развернулась бесконечная панорама горных вершин, красиво плававших в серебряном мерцании ночи. Деревья стояли, словно кто-то украсил их венками, сплетёнными из ползучих растений, и ледяными гирляндами, которые свисали с них. Как будто всё это изваяно волшебной рукой неведомого художника. Помаки шли сосредоточенно, порою по грудь проваливаясь в сугробы, не обращая внимания на окружающую красоту. Ветер и позёмка вскоре замели их кривые следы, и только луна — яркая и ясная — ещё долго маячила над их головами кровавым полумесяцем. Прошло много времени, пока им удалось достичь ближайшей деревушки. Хозяин харчевни, анатолийский турок, и его редкие клиенты с любопытством поглядывали на незнакомцев, ввалившихся посреди ночи в одежде, покрытой снегом с панцирем изо льда. После ужина горбоносый тронулся в сторону Казанлыка, а его партнёр остался ночевать в гостинице, чтобы поутру также отправиться по направлению к Адрианополю.

* * *

О том, что турки готовят покушение на графа Игнатьева и главнокомандующего русской армией — великого князя Николая Николаевича, тайный русский агент в Константинополе Поль Анино узнал совершенно случайно из подслушанного частного разговора в Порте. Его послание в Бухарест, куда первоначально направлялся Игнатьев, к сожалению, запоздало. Слишком запоздало. Когда русский посол в Бухаресте Стюарт получил расшифрованный текст, Игнатьев, торопившийся в Адрианополь, переправлялся на гребном судне через ледяные заторы на Дунае.

Слежка началась с Тырново. Наружных агентов у турок было несколько, и они, сменяя друг друга, «вели» Игнатьева и его товарищей по остальному маршруту следования. Делать это было просто — в Тырново русский посланник приобрёл весьма примечательные коляску и фургон и далее передвигался только в коляске. Ночью путники уже были в Габрово. Здесь турки разделились: пара агентов осталась приглядывать за царским посланником, а пара выдвинулась в район перевала к так называемому Орлиному гнезду.

С утра русские дипломаты начали подъём в горы. Коллеги и подчинённые Игнатьева — чиновники Вурцель, Щербачёв и Базили — решили подниматься пешком, а Николай Павлович, упорствуя, остался в коляске, которую иногда приходилось проводить чуть ли не на руках сквозь узкую дорожку, так как всё было забито телегами, фургонами, зарядными ящиками и орудиями. В этот момент от толпы болгар, расчищавших дорогу для подъёма русских войск, незаметно отделилась тёмная фигура. Скрывшись за снежной пеленой, человек стал спешно карабкаться по одной, известной только ему, тропинке на вершину горы. Наверху его ожидали изрядно озябшие помаки — горбоносый и его друг.

Они уже знали, что им предстоит сделать.

Подобраться к человеку такого ранга, постоянно окружённому военными и казаками, почти невозможно.

Крутой и опасный спуск и подъём — практически не оставлял шансов на спасение потенциальной жертве.

Осталось только выбрать оптимальный способ убийства.

ДОЛИНА РОЗ И ТРУПОВ

Казанлык, небольшой болгарский городок, был в 20 верстах от Шипкинского перевала. После недавнего Шейновского сражения перестала существовать одна из самых боеспособных турецких армий Вессель-паши, а перед русскими войсками открывался прямой путь на Адрианополь и на Стамбул. Город был заполнен военными частями и болгарскими ополченцами, здесь же находилась и ставка главнокомандующего.

На обочинах при въезде в Казанлык валялись замёрзшие людские тела вперемешку с трупами животных, оглоблями вверх торчали телеги и экипажи, которым так и не суждено было добраться до спасительного пристанища. Ветер разметал по дороге вырванные из Корана листки бумаги с арабской вязью, напоминавшие диковинных бабочек. Турки, ослеплённые страхом перед русскими, бросали свой кров, имущество, массово гибли в давках по пути. Железная дорога отказалась от приёма беженцев. Последний состав, уходивший в сторону Адрианополя, был доверху забит отрядами турецкой пехоты-низама и кавалерии, солдаты штыками и прикладами отгоняли от вагонов орущих женщин и детей. Первые казачьи разъезды русских опоздали всего на час. Увидев их, обезумевшая от ужаса толпа бросилась с перрона врассыпную. Люди топтали и давили друг друга. Раздавались душераздирающие крики упавших. Поэтому в январе 1878 года Казанлык больше напоминал долину смерти, а не своё поэтическое название — «долина роз».

Мёртвые тела и не менее страшные уцелевшие брошенные собаки. Таким предстал перед глазами горбоносого этот городок. Миновав рыночную площадь, минареты и обгоревшие дома с заснеженными черепичными крышами, путник добрался до почтовой станции, которая имела несколько удобных отдельных комнат с коврами для приезжих и почётных гостей. Заведующий станцией старый, много повидавший на своём веку турок, с лицом изборождёнными глубокими морщинами, напоминавшим пересохшее русло реки, молча указал ему на полуоткрытую дверь в одну из комнат. Там, в клубах дыма, поджав под себя ноги по-турецки, сидел светловолосый молодой человек в партикулярном европейском платье и в плотных шерстяных носках. Его остроносые, сделанные по последней моде полуботинки, аккуратно стояли у ворсистой кромки ковра. Гость курил кальян и сосредоточенно думал о чём-то своём, прикрыв глаза. За эти две недели произошло нечто невероятное, не укладывающееся у него в голове. Логика событий была нарушена.

Фон Поггенполь, директор информационного агентства «Эженси Женераль Руссе», родился в Лифляндии. Свою малую родину он считал не частью Российской империи, а «немецким государством остзейской губернии», ошибочно и, естественно, временно существующей в рамках этого варварского славянского образования. Подданный России получал русское жалованье, ел русский хлеб и всеми фибрами души ненавидел свою же страну. Поггенполь искренне полагал, что лишь при помощи чужеземного ярма русские были насильственно подняты на первую ступень цивилизации, остальные же ступеньки были вымощены трудолюбивым прусским гением. Высокомерие и неприязнь к русским не помешали молодому человеку составить довольно неплохую карьеру. Благодаря связям в аристократических придворных кругах, Поггенполь возглавил информационное агентство при Министерстве иностранных дел, что вполне соответствовало поставленной перед ним задаче. А задача заключалась в том, чтобы исправно снабжать своих берлинских родственников и их покровителей доступными ему сведениями военного и политического свойства. Его двоюродный дядюшка был близок к «железному канцлеру» Германии Отто фон Бисмарку. В декабрьском письме дядюшка сообщил племяннику, что канцлер в интимном дружеском кругу прямо заявил о своём наплевательском отношении к болгарам, этим «овцекрадам с нижнего Дуная». Однако политические результаты войны, которые Бисмарк увязывал с будущим международным положением Германии и её соседей, его крайне интересовали. Поэтому германский посол в Константинополе получил инструкцию, по возможности, «утопить в чернилах» весь болгарский вопрос. «Железный Отто сложил свою карту Балканского полуострова, по которой следил за ходом войны, — писал Поггенполю берлинский родственник, — и сказал, что до весны она ему не понадобится. Зимой наступление через Балканы невозможно. Эту точку зрения разделяет и старик Мольтке».

К такому же выводу пришло и правительство Австро-Венгрии. Все исследователи Балкан считали Шипкинский и Траянский перевалы непроходимыми для войск в зимнее время и, тем более, для артиллерии. На этих крутых горных склонах бесследно исчезли римские легионы, а турки, покорившие Византию и болгарское царство, предпочитали искать обходные пути. И невозможное возможно. Особенно с этими русскими, которые действовали вне рассудочной логики. Шипка и Траян пали в считанные недели перед натиском небольших отрядов, едва ли превосходивших турок, защищавших эту твердыню природы. Решительный поворот событий, произошедший за две новогодние недели, сильно встревожил и Берлин, и венский двор. «Поистине, положение немцев и австрийцев было бы весьма приятным, если бы мы, а не славянские дикари имели бы свой естественный выход к Адриатическому и Средиземному морям, — меланхолично рассуждал Поггенполь, покуривая кальян, — а пока восточная часть Германии искромсана, как объеденный крысами хлеб!»

Чуть слышно отворилась дверь.

— Это я, эфенди, сёлам алейкум! — сказал горбоносый, входя в комнату.

Поггенполь поднёс к холодным светлым глазам кисть левой руки с плоскими часами в кожаном браслете и медленно перевёл глаза на помака.

— Вы опоздали на целый час. С таким чудовищным отношением ко времени вы так и останетесь средневековыми варварами, живущими в европейской части Турции! — произнеся эту фразу, Поггенполь сделал акцент на слове «европейской». — Толку с того, что мы снабжали вас новейшими орудиями, собранными лучшими немецкими мастерами на заводах Круппа и Бокум феряйн? Вы будете снова и снова проигрывать славянским ордам, пришедшим с Востока, чтобы насиловать ваших женщин и надругаться над вашей верой, пока мы не приучим вас к немецкому порядку и точности!

— Успокойтесь, эфенди! Всё прошло наилучшим образом, — Петко присел на ковёр и, наклонившись прямо к уху европейца, стал ему что-то торопливо рассказывать. За дверью, в прихожей, послышался скрип половиц. Петко по-кошачьи гибко вскочил на ноги. Его рука потянулась за пояс, где был спрятан нож.

Широкая фигура смотрителя заслонила светлый дверной проём. Голос у него был самый почтительный, а всё же чудилась насмешка:

— Ещё кальяну уважаемым гостям?

— Да, Гасан, — расслабленно кивнул Петко, — и подай нам ракии. Сегодня особенный день. А вам, господин Поггенполь, придётся раскошелиться не только за ракию!

«Чох яхши, помаклар, — морщины на лице смотрителя расползлись в широкой и лучистой улыбке, — как говорят, «йи акшамлар» — посидели, поговорили и ушли. Только учти, любезный, что в час акшами — час заката — порядочным людям не полагается вообще говорить о важных предметах. Иначе злые джины сотворённые, как сказано в Коране, из чистого огня без дыма могут всё это проглотить». Духанщик беззвучно смеялся, обнажая белёсые малокровные дёсны. Тут же принесли ещё один украшенный перламутром кальян с длинным мундштуком. Старик заранее положил в кальян немного семян конопли и одурманивающего средства. Вода весело забулькала в сосуде, как только помак, развалившийся на мягких подушках, с мечтательным видом начал тянуть из него наркотический дымок…

С утра Поггенполь стал первым посетителем телеграфной станции. Это была одна из немногих турецких телеграфных станций, занятая теперь русскими телеграфистами. О турецком присутствии ничего не напоминало, за исключением свежей репродукции с портретом султана Абдул-Хамида на стене: напыщенный мужчина в красной феске, с выпуклыми бараньими глазами, сластолюбивым ртом и традиционной «священной бородой калифа», к которой какой-то шутник умудрился пририсовать изображение мужского полового органа с крылышками. Ниже на гвозде болталась копия приказа по войскам от 15 января 1877 г. № 5 о приёме служебной корреспонденции на станциях государственного телеграфа и последняя депеша, которую турецкие телеграфисты так и не успели отослать адресату. При переводе её узнали, что это было послание казанлыкского головы своему вышестоящему начальнику в Филиппополь. «Громадные силы русских разбили наших в большом сражении. Казанлыкское население бежит поголовно. Учреждения Красной Луны пока остаются на месте. Приходится так плохо, что администрации надо выбираться», — жаловался градоначальник.

— Примите срочно телеграмму! — с порога заявил Поггенполь.

— Никак не могу! — русский чиновник, не отрываясь от стакана с чаем, увлечённо читал газету.

— Я утверждённый корреспондент. Вот мой знак, — Поггенполь показал ему нарукавную повязку.

— Ну и что? Не помню когда, но было твёрдо приказано — не принимать телеграмм, — несколько развязным тоном ответил телеграфист.

— У меня есть официальное разрешение от государственного канцлера. Вот печать. Известие крайне важного политического характера.

— Не могу принять и всё. Не велено. Сказано же вам. Извольте получить разрешение в штабе. Каждая телеграмма должна быть снабжена подписью и казённой печатью лица, от которого она исходит, — служащий военно-телеграфной команды вдруг откровенно зевнул и скучно посмотрел вокруг, как бы недоумевая, когда наконец уйдёт докучливый посетитель.

— Монголы! Русские свиньи! Варвары, дикари! — Поггенполь плюнул себе под ноги и, резко хлопнув дверью, побежал в штаб.

Дежурный офицер в штабе, ознакомившись с текстом телеграммы, снял фуражку и в возбуждении стал ворошить русые волосы на голове.

— Вы ручаетесь за этот текст, господин корреспондент?

— Конечно! Это информация из надёжного источника. Надеюсь, вы в курсе, что редакционным телеграммам, которые прочитаны и разрешены начальником штаба, даётся преимущество перед всеми частными. Такие телеграммы идут наравне с правительственными. Всё цивилизованное русское общество с нетерпением ожидает телеграмм и сведений из Болгарии.

— Обождите пару минут, — офицер встал, поправив ремень на поясе и, надев фуражку, вышел в соседнее помещение.

Пока он отсутствовал, Поггенполь достал серебряный портсигар и прикурил папироску. Быстро перегнувшись через деревянную стойку, он бросил взгляд на бумаги, разложенные ровными стопками в папках на столе. К сожалению, папки лежали достаточно далеко от него, чтобы можно было дотянуться, а предусмотрительный офицер перед уходом ещё и перевернул их с лицевой стороны. Поггенполь едва успел отпрянуть от деревянной конторки на прежнее место, когда услышал приближающиеся шаги.

В комнату вошёл дежурный и ещё двое мужчин. Один — с погонами полковника, по-видимому, начальник штаба. Второй — в штатском — дородный, с кошачьими пепельно-русыми, усами. К его широкому лицу, оттенённому резко очерченным мужественным подбородком (выпуклость которого, если верить френологам, выдаёт исключительно сильную волю), как будто приклеилась постоянная улыбка. На щеке красовался свежий порез от бритья на скорую руку: капелька крови даже испачкала жёсткий воротник белой рубашки. Ещё корреспондент обратил внимание, что руки у незнакомца были холёные, почти красивой формы, если бы не коротковатые пальцы. На каждой руке — по витиеватому перстню с бирюзой от сглаза в золотой оправе. А ещё Поггенполь заметил, что полковник держался с ним независимо, но с той долей чиновной почтительности, которую нельзя было не оценить. Краем уха журналисту удалось уловить обрывок их разговора.

— Я рад, что уговорил великого князя главнокомандующего допустить иностранных корреспондентов в армию. По крайней мере, не станут оспаривать существования наших успехов и подвигов, как бывало прежде. В Европе отдадут справедливость чудным качествам русского солдата, и истина восторжествует над ложью, интригою и коварством наших порицателей и врагов, иностранных и доморощенных. А свои воры, милостивый государь, хуже чужих вдвойне, — сказал дородный господин.

Его собеседник вежливо поддакивал: «Согласен, Николай Павлович, согласен. Но, как вы сами…» — на этой фразе полковник резко замолк, увидев Поггенполя. Тем не менее и полковник, и дородный господин приветствовали корреспондента простым, но довольно холодным поклоном.

— Так значит, вы берётесь утверждать, что граф Игнатьев погиб в результате несчастного случая на перевале? — обратился к нему штатский. Глубоко под надбровьями поблескивали умные и чуть ироничные светлые глаза.

— Да, мой господин. К сожалению, не имею чести вас знать. Это крайне важная новость, имеющая мировое значение. Вместе с графом Игнатьевым погибли и все дипломатические бумаги. Мирные переговоры с Портой, как я могу предположить, по этой причине могут быть отложены на неопределённый срок или вообще сорваны. Это же вопросы войны и мира, — запинаясь, ответил Поггенполь.

— Не беспокойтесь, все бумаги здесь! — собеседник демонстративно прикоснулся к своей крупной голове. — Я — граф Игнатьев.

— О, майн Готт! — пол поплыл под ногами Поггенполя. От тлевшей в его руке папироски задымился рукав пиджака, а горящий пепел больно ожёг ему ладонь. Поггенполь отбросил папироску на пол и запрыгал на месте, растирая обожжённую ладонь.

— Боюсь, что главной новостью у нас станет пожар в вашем рукаве, господин корреспондент, — сказал Игнатьев под дружный смех офицеров. — Задержите этого молодого человека для выяснения обстоятельств!

УНТЕР-ОФИЦЕР НИКИТА ЕФРЕМОВ. ШИПКА

Ну и чудной же этот барин!

На своём веку пришлось Никите и вверх, и вниз полазить: корову, свалившуюся в овраг по природной глупости, на верёвках вытягивал, колодец деду Трофиму и нужники чистил, на Масленицу за петухом первый на лысый столб вскарабкался. Да и здесь, на Балканах, много чего на своём горбу перетаскать довелось по этим клятым горам и долинам. Но чтобы лезть в пропасть, как в преисподнюю, да оттуда ещё и целого генерала вытащить! Такого с Никитой отроду не случалось.

А дело было так: спасённый им генерал тискал его в своих объятиях и что-то с жаром говорил ему. Ефремов, наоборот, молчал как убитый, так как в голове у него вертелась неуместная к месту и случаю поговорка: «От у нас в сели кажуть так: чорт в хату лизэ! Абы не кацап!» Не дай бог, откроет рот, скажет этому пану-генералу что-нибудь неприятное, тогда — пиши пропало. Вот и стоял унтер, набычившись: не генерала боялся — себя. Увидел ротный такое дело, как Никита с генералом обнимаются, налетел как коршун. Бурку с плеча своего скинул на генеральские плечи и повёл куда-то. Подходит унтер-офицер Бихневич, известный проныра и тёртый калач из Одессы, и говорит: «Эх, Никита, упустил ты своего Егория. Надо было просить награду у генерала!» Посмотрел Никита на свои стёртые верёвкой ладони, на рваные сапоги, махнул рукой с досады, и пошли они с Бихневичем к своему взводу. Там, на дороге, два орудия почти сползли с откоса. По пояс в грязи солдаты суетились около станка, колёс и запряжки, пытаясь хоть как-то вытащить их на скользкую террасу.

— Впрягайте волов в возы, хлопцы! — скомандовал Никита, сам налёг на постромки грудью: «Потянули, братцы! Эх, дубинушка, ухнем! Эх, зелёная сама пойдёт! Подёрнем, подёрнем», — затянул он песню, но орудия, как назло, и не думали сдвигаться с места. Пушки вязли в разъезженных колеях, пока к ним не подошёл из восьмой роты Карп Меленчук, здоровенный детина лет двадцати пяти, с бородой на румяном лице и с таким богатырским затылком и мощными плечами, что боязно было смотреть:

— А ну-ка… разойдись.

Быстро распоясавшись и скинув шинельку, давно лопнувшую по швам на крутой спине, этот настоящий богатырь, иначе и не назовёшь, упёрся в станок и поднатужился.

— Тащи за верёвки, ребята! — зычно заорал Меленчук. Ухватившись за верёвки, Никита с товарищами изо всех сил тянули пушку, и вскоре колёса начали медленно вращаться. «Пошла, пошла!» — радостно завопил Ефремов. На ровной террасе решили перевести дух.

— Ну ты и здоров, парень, — искренне восхитился Никита, — откуда только такой выискался?

— Наш закон — тайга, — ответил бородач, — из Сибири мы, паря. На домашнем молоке и сале вырос.

— А фамилия-то хохлацкая?

— Может, и хохлацкая, — добродушно согласился Меленчук, — да только я природный сибиряк.

— Зато и вырос с бугая ростом, — не без зависти сказал Ефремов.

— Это верно, здоров, силы на троих хватит, — улыбнулся Карп. — Ну, пойду я, что ли? Своих догонять надо.

— Иди, — подтвердил Никита. — Мы тут сами управимся. За подмогу спасибо. С тобой, Меленчук, чую, мы ещё скрутим славную цигарку так, шо в мирное время не крутили. Передавай всем мужикам из восьмой привет и мой поклон.

Через час упряжка снова застряла на крутом склоне. Тут уже работали в две смены: одни отдыхали, другие работали. Всё от сапог до башлыка представляло одно сплошное грязное пятно, на фоне которого лихорадочно блестели солдатские глаза под серой коркой грязи и снега. Помимо пушек лейб-гвардейцы ещё тащили на себе снаряды, ружья, манерки с патронами и задки для зарядных ящиков. Провизию оставили в долине. Так вот и шли. Хорошо ещё, турки из-за непогоды попрятались в свои крысиные норы, не шкодили. На половине подъёма пришлось заночевать. Для штабных офицеров подыскали хорошее место — не продуваемое на ветру, под холмом, за правым флагом полка, где и была разбита их палатка. Солдаты же остались ночевать прямо на дороге.

На биваке ротный подозвал Никиту: «Унтер Ефремов, ко мне!» А Никита только было хотел попить горячего чаю. Ребята костёр запалили, водичка вскипела, чтобы побаловать замёрзшие солдатские души. Что делать: служба есть служба. Вздохнул Никита, встал, оправил шинель и поплёлся вслед за ротным. Остановились они возле белой обер-офицерской палатки. Ротный приподнял парусиновый полог у колышка и знаком приказал Никите войти внутрь. Там среди клубов едкого дыма он разглядел своего генерала: с румяными щеками и слезящимися от гари глазами в окружении трёх офицеров. Никита, даром что деревенский, службу знал исправно, с порога зычно оттарабанил:

— Ваше высокоблагородие, унтер-офицер пятой роты гвардейского Кексгольмского полка Никита Ефремов по вашему приказанию прибыл!

— Поди сюда.

— Слушаюсь, ваш-ство!

— Да не горлань ты как оглашённый. Ну-ка, братец, расскажи мне про себя. Ты грамотный?

— Точно так-с.

— И писать умеешь?

— А как же, — с некоторой обидой в голосе отреагировал унтер.

— Как твоя фамилия?

— Ефремов, ваше-ство! Из казаков мы, стародубские.

— Вижу, что удалой. Скоро георгиевским кавалером будешь. От верной смерти меня, господа, этот молодец избавил, — обратился генерал к офицерам, — а водку тебе сегодня давали?

Никита, не зная, что ответить на этот скользкий вопрос, с большим сомнением покосился на своего ротного — тот деликатно промолчал:

— Никак нет, ваш-ство!

— А коли я тебе разрешу как старший здесь по чину?

Снял тогда Никита шапку и ответил: «Не откажусь от такой чести, вашблагородие». Подали ему чарку. Никита, перекрестившись, хрипло сказал своё любимое присловье: «Нам на здоровье, врагам на погибель», — и очень легко ловким взмахом руки опрокинул в рот водку.

«Ну и крепка. Но до чего хорошо!» — выпив, он утёр губы рукавом рубахи, но закусывать не стал. Только когда выпили по второй, Никита осторожно взял с полевого стола сухарь, разгрыз его и с таким наслаждением крякнул, что Игнатьев заулыбался. И пошли тут вопросы о семье, о родине, о житье-бытье.

Надо сказать, что Никита совсем растерялся от такого обхождения, ибо никто ещё из господ никогда в жизни не предлагал ему что-либо обсудить. И растерялся Никита даже не от самого генеральского предложения, показавшегося ему диковинным, а от сознания того, что он не знает, о чём, собственно, говорить. Генерал же, увидав, что Никита заробел, снова протягивает ему чарку: «Пей, солдатик!»

После третьей чарки Никиту совсем отпустило, и страхи куда-то пропали. От самодельной буржуйки, где потрескивали дрова, тянуло домашним теплом. То ли водка генеральская на него так подействовала, то ли тепло от печки, но разговорился Никита, как на исповеди, рассказав за полчаса усатому барину всю нехитрую правду о себе.

СКАЗ О ЖИЗНИ НИКИТЫ

Никита был родом из старинного малороссийского городка Мглина на северной Черниговщине[2].

Если взглянуть на городок сверху, то Мглин напоминал лоскутное цыганское одеяло: дома его жителей были беспорядочно раскиданы на высоких пересечённых оврагами берегах мутной речки Судынки.

Через город шла почтовая дорога, что вела из Петербурга через Смоленск и Чернигов прямиком в Киев. По всему протяжению речки жители понаделали запруды, так называемые копанки, в которых вымачивали пеньку. Ей же в основном и торговали, а ещё конопляным маслом и рогатым скотом. Пенька и масло отправлялись к рижскому порту, а скот сбывали в обеих столицах. Так и жили мглиняне.

Жил так Никита и его семья. Огород, угодья. Лошади, одна корова — вот и всё имущество. Прадед его был казак, дед — казак, отец — сын казачий. Словом, был Никита из казацкого рода, которому, как известно, нет переводу. Предки Никиты лихо дрались с ляхами, крымскими татарами и шведами, а причисленный к Стародубскому полку Мглин сделался сотенным местечком.

«Город наш Мглин против других городов полку стародубовского и прочих на самом пограничу стоит» — так описывали свою роль горожане в послании к полковнику Стародубского полка. После того как матушка Екатерина упразднила полк вместе со всем честным казачеством, занялись казаки бывшей Мглинской сотни хлебопашеством и разными ремёслами. Но, по сложившейся традиции, их потомки продолжали ратную службу в лучших полках российской армии. Так и Никита был призван в 1872 году по рекрутскому списку и зачислен в 19-й резервный батальон в третью роту, которой командовал свирепый капитан Сивай.

Из всего учения только что и запомнились слова капитана: «Помни одиннадцатую заповедь, не зевай, что у вас командир капитан Сивай». Потом муштра сменилась другой напастью — выдумали господа офицеры «грамотность»[3]. Пришлось ему ежедневно, по два часа в день корпеть над буквами по новой тогда методике Столпянского. По ней все буквы считались состоящими из частей круга с придатками и писались со счётом вслух. При написании буквы «О» хором пели: «раз, два, три, О», для буквы «А»: раз, два, три, раз, А». Толку от занятий было мало: от счёта вслух у Никиты стоял шум в ушах. Однако грамоту, к своему удивлению, казачий сын освоил, да так хорошо, что назначили уже его за учителя. Ходил он с палочкой между скамеек и сам кричал уже: «Пиши полкруга с левой стороны, с правой добавь ещё палочку — это будет “А”».

На выборке судьба вновь преподнесла Никите сюрприз: попал он служить не куда-нибудь в гвардии, в саму Варшаву, в Кексгольмский гренадерский полк[4]. Через две зимы произвели его в унтер-офицеры и оставили при учебной команде в качестве учителя «по сигналам и гимнастике» для вольноопределяющихся. А тут Никите нечаянно свезло, и свезло по-крупному: во время отпусков библиотекарь полковой ушёл домой, а ротный командир назначил Ефремова заведовать книжками. Работа — не бей лежачего. Разбаловался Никита: пища с офицерской кухни, в распоряжении книги и карты, романчики стал почитывать, всё больше про авантюрные приключения и амурные дела. По вечерам отправлялся в неспешную прогулку в город, на почту за газетами, по пути раскланиваясь с прехорошенькими польскими дамочками. И так время шло хорошо! В 1877 году пришёл его черёд сходить на побывку домой. Никита к этому событию подготовился серьёзно: пальто, мундир, брюки и всё по вкусу сделал и подогнал, а тут бац тебе — война!

Приехал в полк бравый генерал Бремзен и поздравил всех с мобилизацией. Дескать, война с турком объявлена, сражения начались, а посему назначенных в отпуск задержать и полки укомплектовать по военному составу. Вручили Никите под командование четвёртый взвод седьмой роты. Продал с расстройства новую обмундировку жидкам Никита за полцены. Солдату лишнее не нужно, идёт, понимаешь, на войну, а им только по дешёвке и подавай.

30 августа вывели их на площадь, митрополит окропил святой водой, а граф Коцебу[5] сказал на прощание: «Так вот, братцы, мы спали, а вы верно, Богу молились, и он вас благословил на доброе дело. Дай же Бог мне вас встретить обратно, но с георгиевскими крестами». Казалось, вся Варшава вышла провожать. Защемило что-то в груди у Никиты, когда он увидел в толпе напротив, как женщины вытирают слёзы и машут белыми платками, вспомнилась ему матушка и чернобровая соседка Оксанка. Тут прозвенел первый колокольчик, потом второй и третий, дребезжащий свисток обер-кондуктора, совпавший со свистом паровоза, клубы дыма, команда «По вагонам!» и — чух-чух — поехали. На бессарабской станции Бендеры приказали им надеть шинель в рукава, затем была остановка в Кишинёве, где Никита успел сходить в город, в трактир, и по солдатскому обыкновению выпил рюмочку и чайком побаловался — война-то ещё впереди. Вечером поезд повёз их дальше по направлению к румынской границе.

— Господи, благослови и помоги честному делу в час добрый! — крестясь, промолвил сосед Никиты. «Прощай, матушка Рассея!» — подумал Никита. Про себя же решил, что если судьба дозволит выжить ему на войне, то по возвращении, на побывке, обязательно сходит в «Кыев» — богу помолиться. За окном отправляющемуся составу картинно салютовал молдавский часовой — доробанец в сером суконном пальто и барашковой шапке. Слева в шапку было воткнуто какое-то диковинное перо, то ли петушиное, то ли индюшки — Никита так и не смог на глаз определить породу птицы. Стоял часовой у форменной будки, окрашенной косыми синими, жёлтыми и красными полосами. Как будто ничего вокруг и не изменилось: те же крестьяне, те же бабы и мужики в полях, те же колодцы с «журавлями», как у Никиты на родине.

А всё ж заграница — Румыния!

Первый встреченный по пути румынский город Яссы показался ему довольно живописным. Дома раскинулись амфитеатром на холме, белый цвет стен пёстрыми пятнами мешался с зеленью садов, черепичными крышами и жестяными, как серебро сверкающими на солнце куполами церквей. На самой платформе толпилось множество русских и румынских солдат в щеголеватой форме, напомнившей Никите актёров из варшавской оперетты. Язык румын понравился унтеру: отдельные слова вроде и знакомы на слух, а понять — ничего не поймёшь. Обращался к румынам по-нашему — а они только руками разводят: тоже не понимают. Зато главное слово «война» по-ихнему звучало как «разбой». «Так оно и есть. Правильный язык!» — сделал для себя логический вывод Ефремов.

Встретил тут Никита случайно своего земляка и товарища с детства, с которым вместе попал на военную службу, Акакия Пожилецкого. Радость от встречи была короткой. Сообщил дружок Никите, что землячки их — Маринич, Могомошко, Полоницкий, Бондоров и Батура — уже убиты и спят вечным сном в сырой земле. «Вот те на!» — почесал затылок унтер, смотря в грустные серые глаза Акакия. Самому ему как-то не хотелось верить в такой печальный конец. Собирался что-то и сам сказать в ответ, да не успел. Понеслась по перрону команда: «По вагонам!». Люди засуетились, зашумели, попрыгали в свои товарные теплушки. Состав дрогнул и медленно стал набирать ход.

Как приметил Никита, от станции до станции пути охранялись казачьими разъездами, следящими за состоянием полотна, рельсов и телеграфа. В каждой будке торчала физиономия с флагом или фонарём в руках. Чувствовалось, что война настоящая не за горами. Так оно и оказалось: прямо с железнодорожной станции были видны турецкие редуты, откуда время от времени показывались жёлтые вспышки огня, а после слышалось протяжное «уууух баба-бац», и следом картинно взлетали ошмётки дорожной грязи и камней, а где и человечье тело подкидывало…

Дальше была Плевна. Сначала часть Никиты держали в запасе, а в октябре, 16 числа, перевели на передовую. И чего только не испытал наш герой в тот день. Как начали турки через голову метать гранаты: «Ложись!» — плюхались в грязь, затем, по команде ротного, снова перебежками вперёд до очередного разрыва. Офицеры все были бледные как полотно, солдаты такие же, мат-перемат, сплошной звон стоит. Вот летит и визжит эта окаянная граната, летит она через голову и сдаётся — вот-вот лопнет и рассыплется по всем головам да, верно, и Никитиной не минует — снесёт ко всем чертям. Тут артиллерия наша в дело вступила, и турки не выдержали натиска — выкинули белый флаг. Затем был царский смотр, и полк Никиты тронулся в балканские горы по Софийскому шоссе, а что было далее, вы сами, ваше-ство, знаете…

В этом месте генерал задумчиво посмотрел прямо в глаза Никите.

— И не такое, братец мой, знаю. Потрепала тебя жизнь на войне, но это только на пользу — духом окрепнешь. Но как удивительно, что мы встретились! Ведь мы с тобой, Никита, почти земляками будем.

— Как так земляками? — сильно удивился Никита. Я всех наших бар по Мглину наперечёт знаю, — и стал на руках загибать пальцы, — Косачи, Брешко-Брешковские, Скаржинские, Сиротенки, Саханские… Может из суражских? Чернявские, Калиновские, Гудовичи, Завадовские, Искрицкие? — и уж совсем осмелев, спросил: — А вы какой фамилии, извиняюсь, вашблагородие, будете?

— Игнатьевы мы, ведём своё начало от черниговского боярина Фёдора Бяконта, перешедшего на службу к великим московским князьям, отца митрополита московского святого Алексия.

— Вот оно как, — Никита с неподдельным уважением посмотрел на генерала, — от святых людей корень ваш, получается.

— Живу я, солдатик, как и ты в Малороссии. Бывает, закрою глаза и мысленно переношусь в свой край, в милые моему сердцу Круподеринцы: мазанки белые, ныряющие из волны зелени садов и фруктовых деревьев, окружающих каждую хату; плетни отделяют дворы один от другого, кругом хмеля полно, подсолнухов, и поросята везде снуют… Словом — мечта, да и только.

Никита на генеральский манер также прикрыл глаза, представив мысленно свой родной Мглин: уютную отцовскую хатку под соломенной стрехой, цветущую вишню, черноглазую молодицу Оксану в цветном саяне.

— Так что ты хочешь в награду за подвиг свой? — прервал его мечты генерал.

— Да какой там подвиг, вашблагородие? — Никита даже привстал, — не подвиг, а баловство одно — на верёвке как малому дитю покататься! Видит Бог, я своего Егория ещё за дело получу. Дай только турка доколотить!

Ухмыльнулся в усы генерал и всё не отстаёт:

— Мечта у тебя есть заветная? Самая-самая? Ну, так что же, говори, не стесняйся.

Голубые глаза Никиты враз посерьёзнели:

— Хорошо бы завести пасеку, дело-то это интересное и прибыльное. Вона как сосед мой Петро жену медком балует, одного-двух трутней живыми съест и жужжит по селу довольный. Я бы Оксанку свою тоже медком приманил.

Генерал в ответ раскатисто рассмеялся: «Говорят, что у плохого человека пчёлы не водятся. Жинка у меня добрая, пособит тебе, коли обратишься, держи её адрес». И дал Никите маленький четырёхугольный картонный лист — визитной карточкой называется.

Вернулся Никита к ребятам своим в роту, рассказал им про генерала:

— Братцы, генерал этот настоящий, нашей природы, понимать всё может. За ним — как у Христа за пазухой. А те, которые баре, тем понимать нас нельзя… Те по-нашему и говорить не могут…

После генеральского чая с водкой хорошо спалось Никите с седлом под головой. Снились ему жужжащие над ульями золотистые пчёлы, генеральские усы и Оксанка, идущая к пруду полоскать бельё. Шла она подтянуто-стройно, виляя упругими кострецами, на правом плече болталось коромысло. У сходней она наклонилась, заголила подол, обнажив крепкие бёдра. От этого соблазнительно видения Никита заулыбался во сне.

Игнатьев уже в шесть утра был на ногах. Нахлёстывая лошадь, вместе с десятком сопровождавших казаков, царский посланник мчался во всю прыть по дороге в казанлыкскую долину.

«СЕМЕНА ПРОГРЕССА И СВОБОДЫ»

Пока оставим графа Игнатьева, заснеженные пики Балкан и мутный Дунай. Тем более что нашему герою не привыкать к дорожным приключениям. Как-то в молодости, по дороге из Пекина в Санкт-Петербург, где-то уже на сибирских просторах его застал буран. Игнатьев приказал запаниковавшим казакам поставить лошадей в круг, а сам расположился в центре с людьми, плотно накрывшись полушубками. Так и переждали непогоду, не потеряв ни одного человека в страшной ночной кутерьме.

А мы с тобой, читатель, окунёмся в атмосферу зимы 1878 года. Чем тогда жила России, чем жили тогда люди, что вообще происходило в имперской столице, в златоглавой Москве и провинции? Без этих мелких, но важных штрихов наш рассказ будет неполным. Война совпала с пробуждением русского общества, с надеждами на грядущие перемены, с подъёмом патриотических настроений. Кто видел восторг, с каким было встречено падение Плевны, тот невольно переносился в славную эпоху 1812 года, хотя враги России в эту войну не проникали в её пределы нигде, за исключением Эриванской губернии, да и то на несколько вёрст от границы. Остро чувствующий течение времени и настроения публики, писатель Фёдор Достоевский вещал, что «через год наступит время, может быть, ещё горячее, ещё характернее, и тогда ещё раз послужим доброму делу».

Прошедший 1877 год стал для России воистину годом самоорганизации общества. Это выразилось в сборе пожертвований и в создании многочисленных, по всей стране, комитетов по оказанию помощи страдающему славянскому населению Балкан. Деньги собирали все — от мала до велика. Впервые, как никогда, значительной стала роль женщин. Они занимались традиционной благотворительностью, бесплатно работали в мастерских общества Красного Креста, отправлялись на театр военных действий в качестве сестёр милосердия или фельдшериц, где неутомимо ухаживали за ранеными. Хватало и крайностей в этом гражданском порыве. Нашлись, к примеру, экзальтированные дамы-«туркофилки», с «возбуждённой фантазией и расстроенными нервами», которые устраивали пленным туркам овации, преподносили им букеты, угощали конфетами и шампанским и даже возили на пикники.

Пресса, доселе зажатая тисками цензуры, повела себя шумно и смело, критикуя правительство и выборные местные органы власти. Чего стоит только одна фраза из колонки популярного тогда журнала «Всемирная иллюстрация» о том, что «лень и кумовство, по-прежнему, господствовали в среде наших дум и управ», а «праздные словоизлияния задерживали разрешение самых насущных вопросов, и общественные деньги расходовались с удивительным легкомыслием». Ох, как тогда едко проезжались журналисты по поводу столичных властей, которые целую вечность не могли разобраться с элементарным вопросом о таксе на извозчиков и о типах экипажей! А в Москве? В Москве газетчики костерили на чём свет стоит Московскую думу, тормозившую рассмотрение проекта по прокладке мостовых. Ещё более хлёстко писали про одесских градоправителей, отмечая их природную бестолковость. Оценка таилась внутри журналистской интонации, читалась между строк, но уже на смену эзопову языку шла прямая речь. Одно то, как все тогда жадно читали газеты, как ждали сообщений с Балкан, как порицали бездарность гражданских и военных властей, показывало глубину и масштаб произошедших в обществе перемен.

Удивительным было другое явление. Россия стремительно прирастала наукой, несмотря на то, что война давалась стране традиционно тяжело. Не хватало пушек, снарядов, медикаментов. С каждым шагом вперёд росли потери. В то же время образовательные учреждения (реальные училища, учительские семинарии, женские училища, земские школы, научные общества и кружки) росли как грибы после дождя, открываясь повсюду — в Риге, Казани, Брянске, Томске, Нижнем Новгороде, Новочеркасске, Ромнах и даже в станице Урюпинской. И это всё только за военный 1877 год!

Однако в реальной жизни гораздо чаще наблюдалась и обратная картина: самопожертвование и подъём патриотического движения среди широких слоёв русского общества не вызвал особого восторга у отечественных предпринимателей. «Мы — будущие хозяева жизни!» — хвалились они, разглагольствуя о неслыханном преуспеянии России. В то же время их пожертвования на военные нужды и благотворительность были весьма и весьма ограничены, если не сказать скудны. В русско-турецкой войне они видели только выгодное предприятие для вложения капитала. Коммерсантами и спекулянтами всех мастей наживались громадные состояния на поставках продовольствия и других товаров в действующую армию, а на робкие просьбы о помощи они откликались иронически-добродушными шуточками: «Посмотрим-посмотрим. А там уж как Бог даст». Поэтому внутренний заем не нашёл в лице молодых русских капиталистов и банкиров поддержки. Показательно, что земельные банки только под сильнейшим давлением правительства согласились на отсрочку платежей должников — офицеров, медиков, железнодорожников, находившихся на войне.

Таков был фон, на котором происходили события русско-турецкой войны. Многим в России тогда искренне казалось, что это последнее напряжение сил, что дальше будет проще, что войн больше не будет вообще. А один мечтательный автор, видимо, предвкушая праздничное новогоднее застолье, провозгласил: «Пожелаем же, чтобы 1878 год довершил дела своего предшественника и позволил широко распуститься семенами прогресса и свободы, брошенными на окровавленную почву Балканского полуострова. Неудачи, лишения и жертвы не страшат нас, и России не в первый раз приходится выдерживать бури и выходить с торжеством из борьбы, казавшейся не знающим духа русского народа безнадёжной». «Но в испытаньях долгой кары, перетерпев судеб удары, окрепла Русь — так тяжкий млат, дробя стекло, куёт булат», — вторил ему поэт, чьё имя навсегда кануло в Лету…

Обычному человеку порой сложно понять мир девятнадцатого века — это совсем другое время, другой язык, другие нравы. Листаешь листки чьих-то дневников или пожелтевшие подшивки прессы, рассматриваешь картинки и дагерротипы, невольно удивляешься: неужели были такими и дела, и люди? Женщины и мужчины в старомодных, нигде не виданных нами одеждах, дети с лицами пасхальных ангелков, бравые солдаты в мундирах. Неизвестные, навсегда исчезнувшие люди. Как они жили? Что их волновало, о чём они думали? Что составляло смысл их существования? Этого мы уже никогда не прочувствуем, хотя и попытаемся приоткрыть завесу над самыми важными событиями далёкой зимы 1878 года.

Пока Россия готовилась победоносно завершить очередную русско-турецкую войну и отыграться за горечь неудач в Крымской войне, для канцлера Германии Бисмарка уже ваяли памятник на литейном заводе Гладенбека. Главный мироустроитель был изображён в непринуждённой форме в кирасирском мундире, по-наполеоновски заложивши руки между пуговицами мундира.

В это же время инженер, изобретатель и гуманист Альфред Нобель изобрёл новое взрывчатое вещество. Называли его тогда «взрывчатой желатиной».

Французы собирались протянуть телеграфный канат от Франции через Нью-Йорк и Сан-Франциско к Японии. В Париже на площади Трокадеро, с широкой эспланады которой открывается панорама всего города, строили грандиозное здание к предстоящей в 1878 году всемирной выставке. Рихард Вагнер написал новую оперу «Парсифаль», в которой после «языческого» «Кольца нибелунга» возвращается к христианским символам и ценностям.

В России, в самый канун нового года, умер популярный поэт Некрасов, автор знаменитой поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Траурная процессия с его гробом растянулась на весь Петербург и вылилась в стихийный митинг. Газетчики ошиблись в некрологе, и, выправляя ситуацию, «Московские ведомости» сообщили подписчикам, что «Вчера в заметку о смерти Н. А. Некрасова вкралась опечатка: напечатано, что покойному было 65 лет от роду, следует читать: 56 лет».

Мир покидали не только творческие деятели. Практически одновременно с Некрасовым умер итальянский король Виктор-Эммануил, первый монарх объединённой Италии, напыщенный толстяк с завитыми усами. На пышном балдахине, укрывавшем тело усопшего монарха, топорщились его тараканьи усы.

Не стало старого интригана, римского папы Пия IX. Папа-иезуит открыто выражал сочувствие туркам, вырезавшим болгар, а своим землякам-итальянцам, мечтавшим освободиться от вековой австрийской оккупации, объяснял, что оккупанты также его «духовные дети», как и прочие католики. А посему, будьте благоразумны, молитесь и терпите! Именно при нём швейцарская гвардия — те самые потешные великанские солдатики в средневековом одеянии и шляпах — впервые расстреляли демонстрацию мирных римлян. Тело умершего папы выставили для прощания, предусмотрительно оградив решёткой — толпа с жадностью обцеловывала ступни церковного иерарха. Предварительно, следуя старой традиции, ватиканские служки трижды ударили по лбу усопшего серебряным молоточком, трижды называли его по имени, чтобы удостовериться в факте смерти.

Папа не откликнулся. Papa vere mortus est!

Самой старой женщиной на свете в то время считалась испанка Евлалия Перец, чей возраст исчислялся 140 годами, проживающая в Калифорнии. В 1771 году, когда в её деревне построили первую церковь, у неё уже был муж и трое детей.

Человечество собиралось полететь. Некий англичанин изобрёл новую воздухоплавательную машину, отдалённо напоминающую современный дельтаплан. Она состояла из рамки, прикреплённой к поясу воздухоплавателя, шара в виде подушки, наполненного газом, и пары полукрыльев, приводимых в движение пружинами, сделанными из лёгкой материи. Для управления этим снарядом был приделан руль или хвост из папье-маше. Считалось, что для успешного осуществления проекта летательной машины, необходимо «дать человеческому телу точку опоры в воздухе, чтобы оно поднималось, так сказать, само собою, и мускульная сила сберегалась для управления снарядом и движением вперёд».

Людей интересовали не только облака, но и тайны морских морей. Английское адмиралтейство вознамерилось определить глубину Индийского океана, и для этих целей строила на верфи в Индии особый пароход.

Американский физик Дреперт громогласно заявлял, что открыл на солнце кислород методом сравнения фотографий солнечного спектра и накалённого кислорода. Негативы показали «совпадение светлых линий кислородного спектра с блестящими линиями на спектре солнце». Дреперт надеялся открыть на солнце и другие тела, присутствие которых до сих пор было неизвестным.

В Германии сравнивали крепость дерева и чугуна и опытным путём доказывали крепость первого, а в Америки отдельные чудаки пытались использовать бумажную прессованную массу для выделки паровозных колёс и строительных материалов (прессованная бумага). Только в 1878 году американцы планировали открыть в Вашингтоне национальный университет и музей, а в России, ушедшей далеко вперёд в сфере науки и образования, отмечали 125-летие со дня открытия одного из первых морских училищ.

В Москве зимой 1878 года стояли сильные морозы, поэтому во избежание обморожений рекомендовалось… «прикладывать к больному месту жёваный горох»; через полчаса от гороха оставалась одна шелуха, и тогда его заменяли новым.

В моде была аристократическая бледность и активные толки о спиритизме и загробном мире. Действие «Рафаэлевой воды» сулило дамам «сейчас же явить натуральную белизну лица, шеи и рук». Чудодейственный раствор, судя по рекламным объявлениям, всего за 1 руб. 25 коп., был способен избавить всех жаждущих от желтизны, морщин, прыщей, веснушек и загара, который был совсем не в моде. С «Рафаэлевой водой» конкурировало другое средство, также гарантирующее кожу с «белизной и прозрачностью» — вода «Лис де Нинон».

Для православных, протестантов, католиков, грузин, армяно-григориан, евреев-раввинистов, евреев-караимов и магометан поступил в продажу Всеобщий календарь на 1878 год в красной обложке с таблицей часов и 14 портретами главнейших русских деятелей и военачальников русско-турецкой войны с картой театра войны.

Аналогичным образом предприимчивые книготорговцы и издатели распространяли «Иллюстрированную хронику войны».

Художник Айвазовский представил свою персональную выставку, изображающую важнейшие подвиги русского флота, в том числе и во время последней русско-турецкой войны, а в Санкт-Петербурге устроили спектакль в пользу раненых гренадеров, отличившихся при натиске войск Осман-паши под Плевной, собрав более 1300 руб.

А эта новость, набранная петитом, шла в самом конце и как бы между прочим. Война на Балканах, в горах и на неровной местности кровью вносила коррективы в действующее оружие. Армейскую винтовку Бердана со скользящим затвором решили приноровить к стрельбе, впервые при этом используя прорезь на пятке поднятого прицела. Целясь на расстоянии на 500 шагов, опытные стрелки безошибочно попадали в головной убор, на 400 — в верхнюю часть туловища, на 300 — в живот, на 200 — в колена и на 100 — в ноги. Все пули ложились точно в цель. Прицел, применённый 20 сентября в боях под Большими Ягнами и при отражении кавалерийских атак и 6 ноября под Карсом, окончательно убедил русское армейское руководство в пользе и удобстве этого технического приспособления.

Русские войска шли на Константинополь. Они шли вперёд, прокладывая дорогу среди заносов, вырубая лестницы во льду, спуская орудия от одного дерева к другому, победив главного врага — природу и считавшиеся непроходимыми в это время года Балканы.

И удивительное совпадение. С 8 января 1878 года солнце вступило в знак Водолея, считающийся у астрологов покровителем России.

* * *

Оставим за кадром все эти знаменательные и не очень события и вновь вернёмся на Балканы.

С неба, обитого толстым войлоком облаков, медленно сыпались снежные хлопья. Глубокую тишину утра нарушало прерывистое дыхание всадников и ритмичный, дробный топот копыт по промерзшему грунту. Игнатьев, с сопровождающими его казаками, гнали лошадей вёрст пять, не останавливаясь, так, что мёрзлый пар валил с усталых животных. Миновав мост через дымную морозно-мутную реку Тунджу, они взяли курс на Эски-Загору. Оттуда Игнатьев планировал добраться по железной дороге до Адрианополя, в окрестностях которого собралась вся русская армия.

Через некоторое время казаки перевели лошадей на шаг. От мерного покачивания Игнатьеву, плотно закутанному в башлык, казалось, что даже звенящий в его ушах снег стал вроде бы теплее…

АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ: «ВЕРЕ, ЦАРЮ, ОТЕЧЕСТВУ»

Всё началось много лет назад с поездки в ненастный февральский день, в метель, через снежные заносы и непроглядь, в самый центр Украины — на Винничину. Здесь, на древней земле Надросья — истоке реки Рось, чьё название дало имя союзу славянских племён, а позже целому народу и стране, находится небольшое село Круподеринцы. Вместе с группой российских и болгарских дипломатов и журналистов мы приехали в эту глушь издалека, чтобы поклониться праху выдающегося российского дипломата XIX века графа Николая Игнатьева, человека, в судьбе которого неразлучно соединена Россия и Болгария. В заиндевевшей от мороза крипте храма я стоял в раздумьях у могилы героя своей будущей книги. Надгробие, помимо обычных указаний на год рождения и смерти, по краям венчали две лаконичные надписи: «Пекин 1860» и «Сан-Стефано 1878».

А что было между этими датами? Как складывался его жизненный путь? Для меня эти цифры и стали тем толчком, тем импульсом, который привёл к появлению замысла самой книги и авторских отступлений, чтобы прояснить читателю основные вехи яркой биографии Николая Павловича Игнатьева.

Видимо не случайно и символично, что на родовом гербе Игнатьевых был начертан благородный девиз: «Вере, Царю, Отечеству», который переопределил судьбу не одного поколения этого дворянского рода. Именно так служили они Отчизне, видя в этом свой нравственный долг.

Сам герб представлял собой щит, разделённый перпендикулярно на две части. В правой — золотой — виден вылетающий наполовину чёрный орёл в короне, имеющий в лапе державу. В левой половине, на лазоревом фоне, из облаков выходит рука в латах, держащая меч. Держава и рука с мечом во все времена воплощали в геральдике отвагу и готовность защищать свою Родину. В 1877 году к гербу добавилась графская корона и графский коронованный шлем. Таким образом император Александр II отблагодарил своего верного служаку Павла Игнатьева, возведя его со всем нисходящим потомством, к которому принадлежал и мой герой, появившийся на свет холодным январским днём 1832 года, «в графское Российской империи достоинство».

Рождение первенца в семье Игнатьевых совпало с установкой под руководством Огюста Монферрана гигантского камня под пьедестал Александрийского столпа — символа самодержавия и мощи российского государства, служению которому посвятило жизнь не одно поколение Игнатьевых. Пока малыш требовательно попискивает в колыбели в окружении матери и нянек, его отец с удвоенной энергией отдаётся службе, проводя почти всё своё время в полку. Позже его назовут «важнейшим лицом фамилии». Своей блестящей карьерой он во многом был обязан Его Величеству случаю и… восстанию декабристов. Когда Николай I, с бьющимся от волнения сердцем, вышел на подъезд Зимнего дворца, ближайший к Миллионной улице, то первой воинской частью, прибывшей на Дворцовую площадь в распоряжение нового царя, оказалась первая рота Преображенского полка. Казармы её были рядом — на той же Миллионной. Запыхавшихся от быстрого бега гвардейцев привёл молодой и статный капитан Игнатьев. Так ему удалось поймать за хвост капризную Фортуну, богиню удачи. Дальнейшая карьера этого офицера росла как на дрожжах: в конце своей жизни бывший преображенец даже возглавил кабинет министров Российской империи. До этого род Игнатьевых, насчитывающий четырёхвековую историю, никогда не был в числе знатных и не подымался выше ранга сокольничьих и стрельцов, а позднее служивых людей Петровской эпохи. В общем-то это была вполне обычная семья, если бы не одно обстоятельство — в их роду было аж трое христианских святых! И главный среди божиих угодников — митрополит Алексий, святитель Московский и всея Руси чудотворец. Тандем митрополита и его ближайшего друга преподобного Сергия Радонежского в духовном и политическом плане подготовил победу Дмитрия Донского в Куликовской битве.

Есть такое поверье, что русские святые молятся за своих наследников. Наверное, их молитвы через века были услышаны. С самого рождения на сына Павла Игнатьева буквально упала манна небесная — крёстным отцом ребёнка стал будущий император Александр II. В 19 лет Николай Игнатьев блистательно окончил Императорскую военную Академию, получив за отменные успехи большую серебряную медаль — вторую в истории этого учебного заведения. В 26 лет стал самым молодым генералом русской армии, в 28 — генерал-адъютантом свиты государя, в 29 — руководителем Азиатского департамента Министерства иностранных дел, ведущего мозгового центра внешнеполитического ведомства, в 32 года был назначен послом Российской империи в Османскую империю. В руках у молодого дипломата оказываются все нити управления российской политикой на Востоке.

Он не раз рисковал, блефовал и шёл ва-банк, но неизменно обыгрывал на дипломатическом поле сильнейших противников: китайского богдыхана, британского премьер-министра Дизраэли, турецкого султана Абдул-Азиза и германского «железного» канцлера Бисмарка, а его имя долгое время будет занимать западную печать. В кривом зеркале своих врагов Игнатьева за глаза именовали «отцом лжи», «чёрной лисой», гоголевским Ноздревым, «Мефистофелем Востока», истолковывая в дурном свете все его поступки. Не всё так просто, как кажется на первый взгляд, читатель: Игнатьев не был банальным авантюристом. Это был политический игрок до мозга костей. Игрок весьма азартный, застрахованный от роли обычного чиновника со штамповальным мыслительным аппаратом, своим недюжинным темпераментом, который в одном из писем к родным, сам назвал «русской смёткой», «которую люди принимают за хитрость и коварство».

А чего стоит только история приключений Игнатьева в Средней Азии и Китае — это Хаггард, Жюль Верн и Майн Рид, вместе взятые!

Пока же отмотаем плёнку назад, в март 1858 года. Игнатьева по высочайшему повелению назначают главой дипломатической миссии в Хиву и Бухару с целью упрочить политическое и коммерческое влияние России в этих восточных государствах и, по возможности, остановить ползучую экспансию англичан в Среднюю Азию. Территория, начиная от Оренбурга, последнего русского форпоста, была неизведанной и опасной. Здесь путника ждали бескрайние степи, безводные пустыни, воинственные мусульмане, с недоверием относящиеся к чужакам, и почти повсюду орудовали разбойничьи шайки кочевников, грабившие караваны и занимавшиеся работорговлей. С иностранными лазутчиками и дипломатами азиатские деспоты не сильно церемонились. Всем была памятна печальная судьба миссии Грибоедова, перерезанной персиянами в Тегеране. Позже два английских агента Стоддарт и Конноли были зверски казнены в Бухаре, а двое других Шекспир и Аббот чуть не подверглись такой же участи в Хиве и спаслись только благодаря случаю. По Петербургу поползли зловещие слухи о предстоящей экспедиции. Знакомые прощались с Игнатьевым как будто в последний раз. «Иду даже на полную неудачу с твёрдою решимостью сделать всё человечески возможное, чтобы исполнить волю государя, а об успехе и не думать, предоставив всё воле Божией и себя самого, и результаты своей поездки» — так писал путешественник отцу.

Через Аральское море на судах, а затем по степи, пройдя сыпучее песчаное взволнованное море барханов, посольство с трудом прибыло в Хиву. Азиаты встретили их крайне настороженно. Под угрозой смертной казни жителям города было запрещено разговаривать с русскими. Игнатьев в течение десяти дней добивался встречи с ханом. Переговоры были тяжёлыми и безрезультатными. Только перед отъездом хан Хивы Сеид Мухаммад, средневековый восточный кровопийца и полный мизерабль[6], согласился принять посланника, но с категоричным условием — явиться среди ночи одному и безоружным. Игнатьев написал завещание и письмо, приказав адъютанту вскрыть конверт, если не вернётся через час. Потом положил в карман два заряженных револьвера и отправился к хану в сопровождении двух казаков, приказав конвою готовиться к отражению возможной атаки.

У входа во дворец корчились в муках несчастные, посаженные на кол для устрашения чужака. Несчастные казнённые освещались заревом большого костра. Костры несколько меньших размеров располагались по двору и в заворотах тёмных коридоров, ведущих на внутренний дворик, где происходила аудиенция. Их пламя освещало путь, бросая красноватый, зловещий оттенок на вооружённых халатников, в высоких туркменских шапках, составлявших дворцовую стражу и размещённую по всему пути шествия. Николай Павлович нашёл хана на небольшом дворике, сидящим на возвышении из глины и покрытом коврами. Надобно сказать, что он совсем не идеализировал этих восточных деспотов, с которыми по государевой воле ему пришлось иметь дело, догадываясь об их коварстве и жестокости. Но к этому человеку с высокомерным и равнодушным взглядом, с выпяченными от важности губами, после всего увиденного при входе, Игнатьев испытывал почти физическое отвращение. Перед ханом, на ковре, лежал кинжал и кремнёвый пистолет, а за ним — как и в первую аудиенцию — находилось государственное знамя и несколько вооружённых людей. На ступеньках сзади и по бокам седалища стояли вооружённые с ног до головы люди. Хан заявил, что условием ввода русских судов в реку Амударью будет признание за Хивой территорий до междуречья Сырдарьи, Эмбы и Мерва. Это означало, что Хива претендует на уже освоенную русскими часть земель по Сырдарье и Эмбе, а также на владения туркменских племён. После того как Игнатьев категорически отказал в подобных претензиях, хивинский правитель посоветовал ему быть сговорчивей, намекнув с приторной восточной улыбкой, что гость полностью находится в его власти.

«У царя много полковников, и пропажа одного не произведёт беды. Задержать же меня нельзя» — с этими словами Игнатьев выхватил револьверы и пригрозил убить всякого, кто к нему подойдёт. На скуласто-бронзовом, бараньем лице хана, онемевшем от неожиданности, читался животный страх. Пользуясь минутным замешательством охраны, Игнатьев выскочил в коридор, услышав, как за стеной подняли шум казаки из его конвоя, пытаясь пробиться поближе к двери. Вместе они пробежали к выходу, где уже ждали осёдланные кони…

Более успешно прошли переговоры в Бухаре. С эмиром Насруллой Игнатьев заключил договор, предусматривавший свободное плавание по реке Амударье русских судов, сокращение в два раза таможенных пошлин на ввозимые товары, учреждение в Бухаре торгового агентства. Эмир хотел, чтобы Игнатьев непременно выехал на слоне из Бухары — его подарке «белому царю». На обратном пути Игнатьев подружился с животным, подкармливая его сухарями и сахаром почти при каждой встрече. Завидя начальника экспедиции, слон приветствовал его трубным звуком, походившим на сигнальный выпуск пара из трубы речного парохода, и поклоном. Свита, путешествующая на лошадях и ишаках, разлеталась в разные стороны от его оглушительного рёва.

Переезд из Оренбурга через Симбирск и Москву, несмотря на наступившие сильные морозы, Игнатьев совершил на почтовых, а оттуда по железной дороге прибыл в столицу. Так кончилось его тяжёлое семимесячное путешествие в Азию. В Петербурге, куда вести об экспедиции не доходили, всех её участников давно считали погибшими и даже заказывали в церквах поминальные молитвы. Когда Игнатьев, вернувшийся домой, зашёл без доклада в кабинет отца и застал его тогда за чашечкой чая, то богобоязненный Павел Николаевич был так поражён его появлением, что первоначально испугался и принялся креститься, приговаривая: «Чур меня! Чур меня!»

Затем последовала ещё более сложная миссия в Китай, больше напоминавшая политический детектив на фоне так называемой «опиумной войны». Поясним читателю. Ещё в 1858 году графом Муравьёвым был заключён Айгунский договор, по которому левый берег Амура отходил к России, а земли в Приморском крае объявлялись в общем владении России и Китая до определения границы. Главной задачей было добиться ратификации договоров, так как китайское правительство отказывалось признать Айгунский договор и затягивало ратификации следующего — Тяньцзиньского договора, в котором речь шла как раз о разграничении границы.

Неофициально Игнатьев должен был добиться, чтобы другие державы не смогли добиться от Китая исключительных прав и уступок в территориальном вопросе. Выехал Игнатьев совершенно простуженным и в сопровождении врача, так как во время перехода через Байкал он провалился в полынью. Тем не менее посланник гнал на санях по весенней распутице с сумасшедшей для того времени скоростью — до 300 вёрст в сутки и уже в ночь на 4 апреля был в городке Кяхте на границе с Монголией. Через месяц Игнатьев въехал в Пекин, соблюдя все мудрёные китайские «чайные церемонии», как большой вельможа, в роскошном паланкине. Через некоторое время и в Пекине, и за его пределами его станут уважительно называть И-Дажень, что значит «сановник И».

На первой же встрече китайские представители категорически отвергли все российские предложения. Высокомерные императорские сановники заявили, что подписавшие Айгунский договор сановники, сделали это самовольно и уже наказаны императором. И тут Игнатьеву сказочно пофартило — разразилась война между Китаем и Англией, и Францией. «Просвещённые» европейцы, зарабатывавшие немалые барыши на торговле наркотиками, стремились добиться свободного ввоза в Китай опиума из Индии, а британские промышленники и купцы мечтали открыть для своих товаров новый обширный рынок. 20-тысячный экспедиционный корпус союзников двинулся на Пекин. Изрядно блефуя, Игнатьев, убедил войска союзников отступить от стен осаждённого города, а князю Гун Цин Ван, который в отсутствие императора вёл все дела, обещал выгодные условия капитуляции. Взамен Игнатьев настоял на ратификации прежних договоров, заключённых Китаем с Россией, и умудрившись настоять, чтобы земли в Приморском крае, находившиеся прежде «в совместном владении», полностью отошли к России.

Торжественная церемония подписания договора состоялась в Русском подворье 2 ноября 1860 года в половине четвёртого пополудни или в Сянь-Фынь Х года 9-й луны по китайскому календарю. Князь Гун уступил Игнатьеву право первым поставить свою подпись. Кто бы что ни говорил, но великой морской державой де-факто Россия стала в этот день: за ней были закреплены права единоличного владения территориями, расположенными между нижним течением Амура и Кореей, включая береговую линию и удобные для строительства портов гавани, где впоследствии выросли порты Владивосток, Ванино, Находка, Восточный, Посьет и другие. Русский военный Андреевский флаг теперь развевался от Балтики до Тихого океана.

Без единой капли русской крови Россия приросла на целых 400 000 квадратных километров богатых дальневосточных территорий.

10 ноября Игнатьев покинул Пекин. Сани скользили легко по первопутку; уныло гремели бубенчики, и однообразное бренчание их далеко разносилось среди снеговой пустыни. В душе Игнатьева звучала другая музыка! Музыка, которая слышна только победителям. К тому времени договор уже был подписан богдыханом, опубликован в китайских газетах и разослан по всей стране с приказанием неукоснительного исполнения. Обратную дорогу Игнатьев проделал с удивительной для своего времени скоростью, преодолев 1000 вёрст в трое суток и три часа, загнав вусмерть не одну тройку почтовых лошадей. Наконец 1 января 1861 года перед ним открылась перспектива шпилей Петропавловской крепости и Адмиралтейства. Санкт-Петербург, родной город, родительский дом! Мать хотела его обнять, но Николай не позволил, пока не снял завшивленную шинель, которую пришлось немедленно сжечь. Молодому барину спешно приготовили горячую ванну. На следующее утро его лично принял государь. Вручая Игнатьеву в Петербурге орден Св. Владимира второй степени, расчувствовавшийся император Александр произнёс: «Девиз ордена как бы для тебя сочинён: польза, честь и слава».

Экспедиции в Азию и Китай создали Игнатьеву славу удачливого переговорщика. Он получил генеральский чин, ордена и как знаток Азии был назначен директором Азиатского департамента Министерства иностранных дел. Однако в ведомстве, насквозь проникнутом бюрократическим духом, Игнатьев с его кипучей молодой энергией долго усидеть не мог. Из здания на Дворцовой набережной молодой дипломат вскоре перебрался в качестве посла на улицу Пера в Стамбуле.

Тогда этот город ещё называли его старым византийским именем — Константинополь.

АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ: «НАШ ЧЕЛОВЕК В СТАМБУЛЕ»

Шёл 1864 год. Летнее яркое солнце освещало открывшуюся перед Игнатьевым панораму Золотого Рога. Пароход Русского общества медленно продвигался к гавани. Морской бриз, аромат свежих кунжутных бубликов-симита, пряный запах цветов, казалось, заполняли всё пространство вокруг. С одной стороны, Европа — залитый огнями Золотой Рог, купола византийского собора Святой Софии, минареты, полуразвалившиеся, но некогда неприступные зубчатые стены Константинополя.

С другой — шумный азиатский Стамбул, утопающие во фруктовых садах прибрежные дворцы и минареты и тающие в утреннем тумане сказочные Принцевы острова. Прибавьте к этому заунывные крики мулл, стаи бездомных кошек и собак, восточная грязь узких улочек, снующие повсюду на воде лодки рыбаков, многоголосие толпы — и увидите Стамбул того времени глазами Игнатьева.

В Турцию русский посланник приехал не один, а в сопровождении очаровательной супруги — Екатерины Леонидовны, урождённой княжны Голицыной, правнучки полководца Кутузова. Автор этих строк впервые увидел её портрет в типовом панельном доме её правнучки в Киеве. Длинные ресницы, живые карие глаза, тонкие брови вразлёт, лебединая шея, переходящая в безупречно плавную линию плеч. Некогда первая красавица Петербурга, умная, волевая и образованная, говорившая на пяти языках. Говорили, что она имела забавную привычку разгрызать зубами грецкие орехи. Игнатьев был счастлив с ней в браке, найдя в её лице идеальную женщину, которая сделала его жизнь гармоничной, став верной и преданной союзницей на долгие годы.

«Жинка моя» — полушутливо, на малороссийский лад, дипломат величал свою Катеньку. Николаю Павловичу, склонному к весёлой искрящейся шутке, нравилось иногда расцвечивать свою речь смачными украинскими словечками. А когда профессиональный или политический барометр предвещал бурю, то «жинка» в устах посла превращалась в «дружину». Так на Украине именуют замужнюю женщину. Получалось складно: не просто жена, а сказочная дружина, на которую можно положиться, с которой и в бой не страшно. Как говорится, один в поле не воин, а с такой «дружиной», как Катенька, можно было крепко стоять на Босфоре. «Жинка» отвечала ему взаимностью и писала ему почти каждый день в пору разлуки с невероятной теплотой и нежностью: «Скучно расставаться, когда вместе так хорошо…»

Тут мы сделаем небольшое лирическое отступление. В жизни Игнатьева в своё время была другая женщина. Назовём её «Л.Ш». Именно так деликатный поклонник зашифровал в письмах свою возлюбленную. Чувства к ней были слишком сильны. Каждый раз, когда Игнатьев видел её перед собой, его захлёстывало чем-то горячим, пронизывающим сердце. Голова шла кругом. На прогулке в Летнем саду прохожие часто могли наблюдать эту красивую пару — статный и щеголеватый офицер и его дама, нарядно одетая и очень недурная собою. Военный осторожно поддерживал её за хрупкую руку. Спутница стеснялась своей чуть сутулой фигуры, крупного родимого пятна на щеке. И это смущение, вполне невинное, и отсутствие ложной позы, тоже нравилось Игнатьеву. В ней, как казалось ему, было всё, что составляет главную прелесть любящей женщины. Увы, но финал отношений был болезненным для Игнатьева. «Л.Ш» сказала, что воле родительской не прекословит, а разрешение на брак ей не дадут.

Надежды таяли как дым. Впервые в жизни бравый офицер не на шутку захандрил. Как-то расхаживая по своей комнате и разговаривая сам с собой, Игнатьев, не выдержав, сел за стол и стал лихорадочно царапать пером по бумаге, чтобы выразить переполнявшие его чувства. Написал — и поразился: ведь получились! «Бредни мои» — по-другому быть и не могло. А ведь раньше ему казалось, что писать подобные стихи не менее стыдно, чем надеть галстук или, скажем, партикулярное платье:

Да, я люблю, но мать одна лишь может

Своё дитя так искренне любить.

Ни ревность, ни печаль мне душу не тревожит

И без взаимности могу я счастлив быть.

Зачем она, ведь кто препоручится,

Что страсть моя так скоро не пройдёт?

Что если вдруг она нечаянно умчится?

А мне раскаяние на душу зайдёт.

Нет, не в холодном рассудке, помимо воли Игнатьева пробились эти строки. В его голове, в ритме шагов из угла в угол, теснились всё новые и новые строки, пробивая изнурительную немоту гортани. Всё, что он хотел сказать своей возлюбленной, но не смог выразить словами: «бывает минуты груди тяжело», «как люблю я её… в ней всё счастье моё», «когда твой голос серебристый коснулся слуха моего», «уныние давит сильней и сильней». Удивительное и незнакомое ощущение — одновременно сладостное и горькое. «Да ну, какой я поэт, — отмахнулся Николай Павлович от своих собственных мыслей. Но спрятаться от них было решительно невозможно. В тот же вечер им было отправлено самое последнее письмо «Л.Ш» с прощальным стихотворением. Потом… потом была горячечная скачка через лес, не разбирая дороги, навстречу упругому вечернему воздуху. Ветки больно хлестали по лицу, по которому катились слёзы. Игнатьев непроизвольно отпустил и повод, и шенкеля. На крутом повороте лопнула подпруга, и всадник вместе с седлом упал с лошади оземь. Со временем образ «Л.Ш.» в его памяти стёрся и как-то потускнел, превратившись почти в сон. Остались только её серебристый голос и приятно щемящая боль в сердце…

С княжной Екатериной Голицыной Игнатьев познакомился ровно через год, начав посещать гостеприимный княжеский дом. Катя Голицына всегда была в окружении многочисленных поклонников, улыбчива, мила, насмешлива и казалось, вовсе не обращает на бравого генерала никакого внимание. «Я ещё молодая, у меня ещё тысяча планов, и из тысячи шансов я не упущу ни одного», — кокетничая, говорила кавалерам юная княжна. Ей хотелось веселиться, ей нравились балы. В общем, эдакая пигалица! Игнатьева, наоборот, светская жизнь тяготила. Да и танцевал он последний раз лет десять назад, ещё в чине поручика. И то это был вполне приличный котильон — вид кадрили, а не какая-нибудь там разухабистая мазурка! «У нас с вами до ужаса много общего, если не считать того, что мы полная противоположность друг другу. Начиная от внешности, заканчивая темпераментом!» — хихикала Катенька, подразнивая его. — «И при этом, сударыня, я вас просто обожаю», — отшучивался в ответ Игнатьев, а на душе скреблись кошки. — «Да-да, — переходила во встречную словесную атаку девушка. — Мужчины меня обожают, кружа вокруг меня, как мотыльки. Однако я люблю умных мужчин, но попадаются больше глупые. Почему-то они меня обожают». И снова неистово хохотала, запрокидывая беленькое личико.

Неожиданно всё изменил случай. Как-то зайдя в комнату и застав её совсем одну, без кавалеров, сидящую в кресле за чтением бульварного романа, новоиспечённый дипломат смутился и решил откланяться:

— Простите, сударыня. Быть может, вы не желали, чтобы я навестил вас сегодня. Впрочем, если вас смущает моё присутствие, я тотчас готов покинуть вас.

Она посмотрела на него снизу вверх, как дети смотрят на взрослых, тихими серьёзными глазами, — такими Игнатьев ещё никогда их не видел! — и, откинув с лица тяжёлую прядь темно-каштановых волос, вдруг сказала: «Да не будьте же вы таким скованным, я не убью вас за это!»

В груди Игнатьева после этой фразы что-то оборвалось…

А дальше — дальше ничего не происходило. Шли дни и месяцы. Игнатьев робел от её обхождения и, несмотря на благорасположение будущей тёщи, не решался объясниться, откладывая решительный разговор. Удивительное дело — столько раз в своей жизни он был на волосок от смерти и не терялся в самых сложных обстоятельствах, а тут словно впал в ступор, боясь услышать повторный отказ.

— Смотри, уведут у тебя невесту, будешь потом локти грызть! — как-то за обедом не выдержала мать. В её остром проницательном взгляде светилась энергия Мальцевых — заводчиков, коммерсантов, знаменитых предпринимателей: — Уводи её сам, будь, мой милый, проворнее в делах сердечных. Мой батюшка Иван Акимович не сплоховал, и у Василия Львовича Пушкина увёл твою бабушку. Первостатейная красавица была![7]Игнатьев умоляюще взглянул на мать, на щеках зардел румянец. Мать не подала виду, отметая в сторону деликатность темы, и веско заключила родительский совет: «Действуй же, Николенька, счастие в твоих собственных руках!»

Вскоре Игнатьев, бледнея и смущаясь, попросил руки Катеньки Голицыной. В ответ, вопреки всем страхам, прозвучало желанное «да». Пара венчалась в русской церкви немецкого города Висбаден. Екатерина Игнатьева стала матерью восьмерых их детей (первый умер в младенчестве), но она никогда не ограничивала свои интересы семейным кругом или светскими успехами. Её жизнь стала неотделимой частью дела её мужа. Двери русского посольства в Константинополе были всегда широко открыты. Здесь находили помощь и убежище похищенные девушки, дети-сироты и болгарские повстанцы, которые, снабжённые русскими паспортами, отправлялись в Одессу, открылся госпиталь для больных. Во всём этом послу помогала его супруга. Набело, своим тонким изящным почерком, она терпеливо переписывала многие донесения Игнатьева, по форме букв больше напоминавшие острые пики Альп или очертания Кавказского хребта. Кроме того, жена посла щедро занималась благотворительностью — почти все прошения о денежной помощи от женщин, как правило, подавались на её имя. Вечно деятельная и неутомимая, Катенька Игнатьева и на посольских приёмах царила как законодательница тона и вкуса, блистая природной красотой и ювелирными украшениями. После одного из таких светских раутов во дворце персидского посланника в Царьграде Мирзы-Мошин-хана один французский поэт напишет о ней в своей оде: «О царице бала один турок сказал совсем тихо то, о чём думал каждый, но не смел признаться вслух: «Эта женщина может покорить Стамбул одним только словом, одной улыбкой — всю Азию».

Здесь же, в Стамбуле, совершился переворот в душе Игнатьева. Наш дипломат влюбился в идею освобождения славян. Влюбился, как может влюбиться только обладатель художественной натуры и подлинный романтик. Со временем эта деятельность стала для него неким подобием нравственного обязательства. Подрастающие сыновья нередко наблюдали, как их отец после дневной службы в посольстве прогуливается по двору среди азалий, заложив руки за спину, выслушивая бородатых и усатых посетителей — священников, купцов, матросов, лавочников, крестьян. С наступлением темноты к нему пробирались проходимцы и шпионы всех мастей. В Константинополе, где каждый человек его уровня был на счету, русского посла называли «вице-султаном», а враги — «королём лжи». Многие турецкие министры его боялись и были в его руках, так как Игнатьев был в курсе всех дел стамбульского двора, включая интимные секреты одалисок из султанского сераля.

Всё бы хорошо, только на родине Игнатьева к его активности относились со сдержанной прохладой. Востоком, как тогда называли Балканы и Малую Азию, канцлер Горчаков интересовался мало. Практические указания из министерства поступали крайне редко, поэтому в своих действиях Игнатьев был полным хозяином. «Я предоставлен сам себе и никакой поддержки из Петербурга не имею» — это его собственное признание. Вот так — не больше, не меньше. Другой бы человек в такой ситуации просто бы «отбывал свой номер» за изрядное посольское жалованье. Так, собственно, и поступали другие российские дипломаты, проводя время в светских раутах и пустопорожней болтовне, ожидая пока их не отзовут в Петербург или назначат на аналогичную должность в другой стране. Инициативы и предложения Игнатьева вызывали раздражение у начальства, ломали рутинный порядок, заведённый в здании у Певческого моста. Там привыкли неспешно делать карьеру, пересаживаясь со стула на стул, от стола к столу, оттачивали каллиграфические навыки, умели остроумно болтать по-французски и при случае завязать небольшую политическую интригу. Да и кому, скажите, хочется сильно работать и напрягаться? Тем более ради чего! Подумаешь, Болгария какая-то или Турция. Восток. Короче, Азия дремотная. Это же не Ницца, не Баден-Баден! А с таким как Игнатьев хлопот не оберёшься. В Петербурге, где рутина, умеренность и аккуратность в письме заменяли ум и знание, себе на беду и России на пагубу, константинопольский посланник был бельмом на глазу.

Должно быть, очень уж наболело на душе у Николая Павловича от такого отношения, раз у него вырвались такие строки в письме к отцу: «В тесных рамках сидеть и бояться ежеминутно ответственности — значит пропустить все случаи быть полезным… Инструкций мне не нужно, но их никогда и не дождёшься при существующем порядке. Путного и своевременного ответа не дождёшься от Министерства иностранных дел. Стало быть, всегда под ответственность подвести могут, и чтобы её избегнуть, надо лежать на боку, всем кланяться и даром русский народный хлеб есть. Но на это я не способен… Пока я представитель России, сидеть сложа руки не буду».

До чего же свежи, злободневны эти слова! Как будто произнесены только вчера, а не полторы сотни лет назад.

Главной своей задачей Игнатьев считал утверждение влияния и престижа России на Востоке, поколебленного поражением в Крымской войне. Нужно было во что бы то ни стало добиться отмены позорного пункта, запрещавшего России держать военно-морской флот на Чёрном море. Сам флот предстояло фактически создать заново. Ну и наконец, для ограждения России на Балканах буфером из дружественных государств, ей были нужны надёжные союзники. Такими естественными союзниками, по мысли Игнатьева, должны были стать славяне. «Союз славян с нами — вся наша европейская будущность. Иначе мы задавлены и разорены будем», — говорил Николай Павлович своим подчинённым, искренне веря, что Россия в исторической перспективе должна способствовать освобождению угнетённых славянских народов. По-иному русский посол относился к европейцам, столкнувшись на практике с их бесконечными кознями и интригами. «Всякий раз, когда нам приходилось отстаивать правое дело, если в нём были прямо или косвенно замешаны интересы России на Востоке, мы всегда оставались одинокими перед лицом сплотившейся против нас Европы», — однажды горько посетовал Игнатьев. — Из Петербурга твердят, что для нас гибельно всякое вмешательство, даже нас не касающееся… Веры нет в своё отечество. Губят совершенно значение России на Востоке, и мне приходится быть ответственным перед потомством за наше будущее здесь унижение. Горько!» Числясь по Министерству иностранных дел, Игнатьев по факту сознательно работал в другом министерстве. Своём министерстве русских дел.

Подведём итог, читатель. Перед вами два русских человека, два блестящих дипломата — Игнатьев и Горчаков. Оба по-своему любили Россию. Канцлер, чьим излюбленным выражением была фраза «спокойно выжидать», всячески стремился избегать ситуаций, которые могли втянуть Россию в военные конфликты. Со временем «спокойно выжидать» выродилось в старческое «кабы чего не вышло». Игнатьев — человек дела, действия, прежде всего. Для него не было неразрешимых задач, терзавших осторожную душу Горчакова. Противоречие характеров Игнатьев и Горчакова — ещё один контраст, наложивший отпечаток на их отношения. Два глубоко и принципиально отличных восприятия действительности. Два противоположных психических склада. На поверку выходило совсем по-пушкински: волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень.

В этом и состояла, собственно, разница между двумя незаурядными политиками.

И в этом коренилась главная опасность для карьеры Игнатьева.

* * *

Было уже далеко за полночь. Две огромные подушки лежали рядом на взбитой постели, прикрытой от мошек и комарья марлевой накидкой. Николай Павлович бесшумно проскользнул в спальню, предусмотрительно задув ночник. Когда глаза притерпелись к темноте, увидел, что Катенька не спит, — большие глаза-угольки выразительно смотрели на него:

— Опять что-нибудь стряслось? — сказала Катя, и её глуховатый голос прозвучал в тишине преувеличенно спокойно. — Ещё кого-то выручал и выслушивал? Или опять твои шпионы и соглядатаи? Твои фокусы когда-нибудь закончатся? Дети так ждали тебя…

— Прости меня, Катенька, — его губы дрогнули. — Понимаю, ты беспокоилась. Служба. Я очень хочу спать. Очень.

Игнатьев откинулся на подушку, и Катенька легко склонилась над ним.

— Я верю в свою звезду и потому, когда свыше будет предопределено, я понадоблюсь и принесу посильную пользу России, — сквозь сон бормотал Игнатьев. — Нам рано или поздно не миновать….

— Милый ты мой, несуразный, — прошептала она и прижалась крепко губами к лицу своего супруга. — Я тоже верю в тебя…

И вот, спустя столько лет, какие-то звёзды сошлись на его небосводе — началась война за освобождение Болгарии.

Поэтому Игнатьев так торопился в Адрианополь. Это была его личная политическая схватка за несбыточную мечту.

КАРАНДАШИ И ШИФР

Несмотря на свою внешнюю хрупкость, грифель карандаша чудовищно твёрд: перед тем как поломаться, средний заострённый кончик карандаша может противостоять давлению 255 атмосфер, или 264 кг на см.

Дмитрий Скалон, адъютант главнокомандующего русской армией великого князя Николая Николаевича, мучился уже полчаса в попытке зашифровать срочную телеграмму. Пытаясь провести энергичную линию, отделяющую буквы от цифр, штабист слишком сильно надавил сверху указательным пальцем на стержень, сломав при нажатии остро отточенную головку карандаша, по форме напоминавшую четырёхгранную египетскую пирамиду. Из-за этой очередной и столь досадной поломки грифеля, Скалон был вынужден прервать важную и, главное, срочную работу. В раздражении отбросив поломанный карандаш на стол, офицер громко позвал денщика:

— Патрин, чёрт бы тебя побрал! Живо ко мне!

Дверь отворилась, и оттуда показалось лукавое лицо казачка с заспанными глазами: «Всё-то вам не спится, вашблагородие?»

— Молчать! — рявкнул Скалон, с силой метнув карандаш в казачка, который, проявив неожиданную для его сонного вида прыть, успел увернуться от неизбежного столкновения с летящим в его лицо предметом.

— Смирн-ааа! Во фрунт! Смирно, говорю тебе!

Казачок встал в «струнку», вытянув руки по швам, всем своим видом выражая готовность беспрекословно выполнить любой, даже абсурдный, приказ. Например, немедля достать с неба луну. Его расширившиеся глаза с некоторой долей опаски смотрели на осерчавшего барина.

— Канцелярский нож, наждачную бумагу и новые карандаши. Сей же секунд, паршивец ты этакий! Понял меня? Бббе-еггом-арш!

Скалон был в душе педантом в хорошем смысле этого слова и любил порядок во всём. Сказывалось и его лютеранское воспитание, и годы учёбы, проведённые в скромном коричневом двухэтажном домике на Английской набережной — Академии Генерального штаба, храма военной науки, стены которого пропахли традициями времён Жомини. Страсть к красивой отделке чертежей и схем, каллиграфическому почерку была отличительной чертой выпускников этого элитного учебного заведения. «Фазаны» или «моменты», как в армейской среде полупрезрительно называли офицеров генерального штаба, по секрету, в виде особого одолжения, передавали друг другу по-китайски изощрённые способы точить карандаш. Точили не только ножом и напильником, но даже стеклянной бумагой и бархатом!

Для шифровальной работы, по мнению Скалона, лучше всего подходили карандаши баварской фирмы «А. В. Фабер», особенно самые твёрдые — «А. В. Фабер» (НННННН). И хотя в России производство карандашей наладили ещё в середине XIX века, качество продукции нескольких фабрик Никитина и Карнаца в Москве, Риге и Вильно уступало эталонным образцам — карандашам баварской фирмы «А. В. Фабер»: они были не настолько равномерно тверды и немного хрупче «баварцев». Да и по объёму выпуска всё русское производство не годилось в подмётки фабрике Фабера, где пять тысяч рабочих изготовляли в год до четверти миллиарда карандашей. Все карандашные фабрики России давали продукции на 100 тыс. рублей в год, что было в 40 раз меньше объёма продаж фирмы Фабера. Собравшись на войну, Скалон запасся целым ящиком любимых карандашей, которых было не только трудно заострить ножиком, но и ещё приходилось прибегать к подпилкам при помощи напильника и специальной наждачной бумаги.

Дмитрий Анатольевич точил любимые карандаши сам, не доверяя этого важного дела денщику: «Деревня лапотная, не ценит и не понимает настоящую красоту! Нельзя ему доверять столь деликатного дела».

Канцелярский нож, бумага и карандаши наконец-то были принесены, и Скалон принялся за работу, мурлыча себе под нос песенку Глинки из цикла «Прощание с Петербургом», посвящённую его отцу: «О, дева чудная моя! Твоей любовью счастлив я. Припав челом к моей груди…» Ножик казался ему нежным смычком виолончели, а острый ритм испанского болеро, который Дмитрий Анатольевич акцентировал, цокая языком и, время от времени, похлопывая себя по коленям, напомнил ему сладостную атмосферу дружеского кружка офицеров лейб-гвардейского Егерского полка и цесаревича Александра Александровича, музицировавших по четвергам в Зимнем дворце. Оркестр был исключительно медный с прибавлением одного струнного инструмента — контрабаса (ротмистр Дмитрий Антонович Скалон) и турецкой музыки.

«Но нет! Ты не изменишь мне! Но нет! Ты не изменишь мне!» — пропев заключительные слова романса, Скалон с удовлетворением взглянул на заточенный конус грифеля. Выглядело почти идеально. Или почти идеально, но не совсем. Достав наждачную бумагу, офицер стал полировать грифель, чтобы довести его грани до эстетического совершенства…

«Не зря говорят, что история повторяется, причём через столетия», — подумалось Скалону. Далёкий предок-крестоносец, согласно фамильной легенде, первым пробился на крепостную стену арабской крепости Аскалон. Граф Готфрид Бульонский пожаловал его золотыми шпорами и дворянским титулом, повелев именоваться впредь д’Аскалоном. Геральдическими знаками герба нового дворянского рода стали лилии и мечи — символы душевной чистоты и воинской доблести. Теперь его далёкий потомок принимает участие в новом крестовом походе против «неверных», в штабе войск, нацеленных на взятие столицы крупнейшей исламской империи — Константинополя. Золотой мечты русских правителей столетия, стремившихся повторить подвиг Вещего Олега, прибившего некогда свой щит к вратам покорённого Царьграда. «И мой фамильный щит будет там!» — решил про себя Скалон и вновь с удвоенной энергией сел за бумаги. Через полчаса текст телеграммы генералу Радецкому был готов. Вот что мог разобрать непосвящённый читатель. Настоящая абракадабра: «(II) 54.44.63.67.63.775453.14.71.3416.43) 66, 44.42_44.3426752216_16_266b (15) 247114…».

Владевший ключом шифровальщик генерала Радецкого, чьи войска охраняли Шипкинский перевал, почти моментально перевёл этот бессвязный набор цифр и букв в текст следующего содержания: «Князю Мирскому вернуться тотчас к своей дивизии. Предупреждаю Вас о необходимости предохранить Ваш правый фланг, а левый фланг Имеретинского во время его движения на Сильви и Ловчу со стороны проходов Розамиты и Траяна. Николай».

Шифр, которым пользовался Скалон, назывался «Русский ключ № 361». Этот ключ содержал так называемые биграммные сочетания из 28 букв упрощённого русского алфавита, знаков препинания и 31 отдельной русской буквы и знака[8]. Всего, таким образом, в его словаре было 992 величины, которым соответствовали трёхзначные кодовые обозначения. Вначале ключ этот был разослан в русские консульства на Востоке, а с начала русско-турецкой войны этот шифр отослали в действующую армию. Этим ключом, насколько знал Скалон, пользовался и граф Игнатьев, специальный посланник императора, уполномоченный на ведение переговоров с турками, чьё прибытие со дня на день с нетерпением ожидали в штаб-квартире главнокомандующего. Телеграмму о его скором приезде адъютант командующего расшифровал накануне. Граф Игнатьев был уполномочен царём на ведение мирных переговоров, чтобы положить конец войне, длившейся уже более года, конец страданиям и жестокостям, творившимся на Балканах.

Дмитрий Анатольевич был не в курсе, что у Игнатьева была и другая, автономная от военных криптографов, линия связи. Выезжая из Петербурга, Игнатьев условился с царём о связи через французский биклавный шифр № 348, составленный по системе барона Дризена. Экземпляры этого ключа были у строго ограниченного круга лиц: самого царя, министра иностранных дел князя Горчакова, в Императорской главной квартире, Походной канцелярии, Азиатском департаменте Министерства иностранных дел, а в действующей армии только у генерала Игнатьева…

Он также не знал и не мог знать, что бумаги посланника, верительные грамоты, и шифр оказались на дне пропасти вместе с личными вещами Игнатьева. Это сильно осложнит будущий переговорный процесс с турками, так как шифрованные дипломатические телеграммы Игнатьев будет вынужден отправлять по слабозащищённой военной линии связи, а его оппоненты воспользуются отсутствием верительных грамот, чтобы в самый последний момент дезавуировать договорённости…

Всё это ещё впереди.

НЕ ИДТИ ВПЕРЁД НЕЛЬЗЯ, ИДТИ НЕВОЗМОЖНО

6 января рано утром из Петербурга пришла шифрованная телеграмма.

Её текст Скалон разбирал, пока великий князь был в постели. Смысл телеграммы был прост: англичане боятся дальнейшего продвижения русских войск вглубь Турции. Под вечер поступило донесение от Скобелева о занятии им ещё двух турецких городов Германлы и Трново-Сейменли и что на переговоры в ставку едут турецкие уполномоченные.

Турки выехали ещё две недели назад из Константинополя, с большим обозом и личным поваром, беспечно продвигаясь по стране, рассчитывая, что русские войска ещё далеко — где-то там, за Малыми Балканами. Только в Адрианополе до них дошло известие о генеральном сражении в долине роз и полном разгроме турецкой армии. Сервер-паша и Намык-паша были ошеломлены: стоит ли ехать им дальше или вернуться назад?

Уже на пути из Эдирне к Эски-Загоре турецким посланникам пришлось столкнуться со зрелищем не для слабонервных. На заснеженной дороге валялись поломанные коляски-каруцы, а возле них были разбросаны веретена, драные одеяла, подушки, тряпьё; изнеможённые и брошенные волы лежали без корма; некоторые из них, которые ещё могли кое-как передвигаться, глотали валяющиеся в грязи метёлки из жёсткой травы, оставшиеся от домашних веников. Но самое ужасное было видеть трупы стариков, старух и больных детей, брошенных ещё живыми. Многие старики, что особенно поразило Сервера, лежали с открытыми глазами, в последней надежде вцепившись в томик Корана. Старые турчанки с распущенными, выкрашенными хной в ярко-рыжий цвет волосами и пёстрых юбках, скорченные в разных позах, застывали там, где их неожиданно настигла смерть. Все эти тела покоились в грязном снегу, а трупики детей и вовсе с ней смешались.

Среди этих ужасов Сервер-паша заметил одну сидевшую турчанку, закутанную в одеяло. Она казалась ещё живой среди этого людского кладбища. Паша слез с коляски и, затыкая нос шёлковым платком от тлетворного запаха гниения, подошёл к ней. И только тут понял, что на её руках лежал умирающий ребёнок. Сервер наклонился к ней, чтобы помочь, но тут же отшатнулся, как будто его ужалила ядовитая змея. «Да пошлёт Аллах своих грозных ангелов на головы тех, кто вызвал эту войну! Да будешь ты проклят!» — из последних сил произнесла женщина, плюнув ему в лицо. Услышав эти слова, впечатлительный Намык-паша испуганно вжался вглубь коляски. Дальше по ночам путь пашам освещало зарево бесконечных пожаров — башибузуки жгли сёла и деревни, чтобы оставить перед русскими выжженную пустыню. В шестидесяти верстах от Адрианополя им встретились уже не беженцы, а солдаты, устало бредущие, измождённые, в крови и копоти. «Москов» близко, Ак-паша где-то тут в окрестностях», — только и могли сообщить посланникам аскеры. Через час, не доезжая до Германлы, турки наткнулись на первые аванпосты русских. Это был отряд знаменитого генерала Скобелева. Сам генерал устроил послам встречу с помпой, самовольно решив их задержать на несколько часов, чтобы показать им, с какими силами и каким настроем войска идут вперёд.

«Пусть турки видят русских орлов-победителей во всей красе!» — распорядился Михаил Дмитриевич адъютанту. Солдаты и офицеры, выстроенные в шеренги, потрясали оружием и громко кричали «ура», когда вдоль строя проходили смущённые турки, а Скобелев ещё и умудрился прогарцевать на белом коне, по-молодецки отсалютовав шашкой. От увиденного послы загрустили не на шутку. Для сопровождения пашей в Казанлык, где находилась ставка главнокомандующего, Скобелев отрядил лучшую уральскую сотню Кириллова, но паши не показывались из кареты, пребывая в мёртвом молчании. Только во время ночлегов турецкие дипломаты выходили на улицу и, безмолвным кивком ответив на приветствие охраны, до утра прятались по отведённым домам.

События тем временем разворачивались стремительно. Разгромив к югу от Шипкинского перевала турецкую армию Вессель-паши и взяв в плен 36 тысяч человек, русские силы под предводительством Скобелева взяли направление на Пловдив и Адрианополь. Вследствие этих манёвров, Сулейман-паша со своей 50-тысячной армией оказался отрезанным от основного театра войны. После нового поражения армии Сулеймана русские войска стояли у ворот Адрианополя. Телеграфисты стучали у своих аппаратов, не разгибая спины, передавая бесконечные высочайшие и великокняжеские депеши, шедшие из Санкт-Петербурга и обратно. Приказы, указания и распоряжения из Зимнего дворца, военного министерства и Певческого моста, где располагалось Министерство иностранных дел, сыпались как горох из ведра, зачастую противореча друг другу.

7 января, после Рождества, к утреннему чаю к великому князю пришёл его дипломатический советник Нелидов с депешей от министра иностранных дел Горчакова. Канцлер информировал, что государь направил важные письма в Германию и в Австрию, чтобы прозондировать их отношение к дальнейшему продвижению русских войск к турецкой столице. До получения ответа ставке главнокомандующего приказывалось тянуть время, спрашивая у турок, каковы их мирные условия, а свои не раскрывать. «Имеем причины предполагать, что Порта просила переговоров для умножения своих военных сил и воспользования нашими политическими условиями, дабы укрепить враждебное нам положение Биконсфилда и, сколь возможно, разрознить нас с нашими союзниками. Во всяком случае, военные действия не должны быть остановлены», — резюмировал Горчаков.

— Этот старик опять сбивает государя и делает вздор! — швырнул с досадой чайную ложку и встал из-за стола Николай Николаевич. — Этот великий дипломат не знает, в каком положении дело, и начинает всё путать. То мы получаем указание в виде «последней уступки Англии, в Галлиполи отнюдь не идти», то Горчаков нам свысока, из тёплого кабинета, советует не останавливаться. Чёрт знает что! Сейчас самое время, не давая опомниться англичанам, быстро заключить мир и кончить дело.

— Ваше высочество, в своё время Дибич повелел утопить курьера из Зимнего дворца, чтобы не прерывать движения за Балканы.

— Это было в своё время! Однако скажи Чингисхану, чтобы прервал телеграфное сообщение и более ни одна депеша к нам не шла из России. Всё по-тихому и без лишней ажитации. Давай-ка зови его сюда.

— Ваше высочество, Чингисхан, как говорит Газенкампф, настоящий телеграфный спортсмен. И хотя у некоторых против него здесь большие предупреждения, ибо считают его фанатичным мусульманином, Губайдулла — солдат исправный. Не сомневайтесь, всё будет как надо.

Сын казахского хана Губайдулла Жангиров, получивший в довесок к своему родовому имени разрешении называться ещё и Чингисом, действительно был отдалённым потомком знаменитого монгольского воителя. С началом войны Губайдулла как преданный офицер и опытный администратор был назначен начальником движения телеграфной корреспонденции Балканской армии. Именно этот человек стал основателем и войск связи России, а в Московском Кремле, на беломраморной стене в Георгиевском зале высечена его фамилия.

— А-а, явились! Лучше поздно, чем никогда. А то мне докладывают, где-то бродит тут Чингисхан, прячет от меня свою неверную басурманскую голову, — усмехнулся Николай Николаевич.

Невысокий, стройный, плосконосый, с тёмными горячими глазами азиат вытянулся перед ним в струнку. Выслушав приказ, Чингисхан лихо козырнул и, плутовски подмигнув Скалону, вышел со двора. Немедленно им было отдано распоряжение испортить телеграф. Связи с Петербургом и со штабами больше не было. Полнейшая тишина и безызвестность.

Даже новые данные о победе Гурко об окончательном разгроме армии Сулейман-паши не были своевременно отправлены в Петербург.

ПЕРЕГОВОРЫ

Наконец турки прибыли в Казанлык. У въезда их встречал почётный караул из гвардейской роты, проводивший их с музыкой до квартиры, и толпы болгар, с ненавистью глядевших на пашей.

— Вся эта ужасная война — дело рук Игнатьева, вашего посла в Стамбуле, — с порога стал плакаться Сервер-паша. — Это он всё сделал, это он хотел этой войны.

— Но вы-то упорно стояли на своём, — напомнил ему Нелидов, директор дипломатической канцелярии при главнокомандующем, пришедший проведать турок. — Кто резал и притеснял христиан? Игнатьев? А когда Игнатьев уже уехал из Стамбула и я со слезами на глазах просил турецкое правительство согласиться на условия нового договора между нашими державами, как вы отреагировали?

— Мы были жестоко обмануты. Нам обещали помощь, уверяли в том, что как только начнётся война, мы будем не одни — и вместо европейских армий дали нам только европейское оружии. Турцию погубила не Россия, а наши союзники. А сейчас я стар и разбит, — заканючил в свою очередь Намык-паша. — Но разбит не физически, а нравственно, видя то состояние, в котором находится моё отечество. Прошу вас, пусть его высочество будет снисходителен к нам, бедным туркам. Ведь вы ещё не раз в своей жизни вспомните, что пили воду Константинополя и ели его хлеб.

— Его высочество лично расположен к вам, но вы не должны упускать из виду, что он не волен в своих решениях. И если вы будете тянуть время, то мы будем вынуждены увеличить свои требования, так как Россия понесла неисчислимые жертвы в этой войне.

Утром на другой день им была назначена аудиенция у великого князя. Турок сопровождала гвардейская рота с музыкой, да оборванные болгарские мальчишки бежали вслед, норовя запустить в спину послам шматки грязи и камней.

Великому князю посланников представил Нелидов. Разговор, на удивление, продолжался недолго — в течение десяти минут. Уполномоченные, склонив головы, с видом удручённого достоинства, вышли из кабинета главнокомандующего, сели в свои коляски и уехали.

Скалон осторожно постучал в дверь.

— Митька, это ты?

— Я, ваше высочество!

— Войди! — глухо прозвучал голос Николая Николаевича.

С задумчивым видом младший брат царя рассматривал карту полуострова Галлиполи. Через эту узкую, вытянутую далеко на юго-запад полоску земли, отделяющую Мраморное море и пролив Дарданеллы от Саросского залива и Эгейского моря, открывался стратегический выход к столице Османской империи.

Галлиполи, или, как его называют турки, Гелиболу, была последней турецкой точкой на европейской территории. С античных времён эта земля была известна как Херсонес Фракийский, через него проходили армии крестоносцев и купеческие караваны. Именно отсюда в XVI веке началась мусульманская экспансия в Европу. У входа в него сегодня стояла многотысячная русская армия, за две недели преодолевшая непроходимые зимние перевалы на Балканах, изготовившаяся, как зверь перед последним решающим прыжком на жертву…

— Что же, ваше величество, с чем они приехали? Что-то поняли из разговора с вами? — спросил его Скалон.

— Бог их знает! — чистосердечно ответил князь. Намык-паша на мой вопрос, зачем приехали и какое имеют поручение, ответил, что султан прислал их изъявить свою покорность императору и повергнуть себя на его милосердие. Никаких, подчёркиваю, никаких условий капитуляции они не предлагают, полагаясь на наше снисхождение к побеждённым. Я им сообщил, что торговаться с ними не желаю, и передал им наши условия заключения перемирия. Надеюсь, что турки меня поняли и согласились с моими доводами. Главное для меня другое: я удивляюсь непоследовательности государя. Ведь он два раза писал мне, что совершенно одобряет мои распоряжения, а потом изменил их. Должно быть, его сбил с толку Горчаков, затеявший очередную политическую интригу. Слушай, не могу писать. У меня холодеют и мертвеют руки, и я делаюсь нервным. Придумай сам что-нибудь от меня? А?

Сказав это, главнокомандующий бросил на стол перо и стал у окна, потягивая и складывая руки на груди, смотря куда-то вдаль заиндевевшего стекла. Скалон давно заметил эту привычку: нервничая, великий князь импульсивно шевелил руками и потягивался.

Вдруг Николай Николаевич резко повернулся:

— Я сегодня написал государю в шифрованной телеграмме, что не могу больше медлить, что он и себя, и меня может поставить в затруднительное положение в виду нашего быстрого продвижения вперёд. И, наконец, чёрт подери, я не знаю, где мне остановиться?! В Галлиполи, по его мнению, я не должен идти, а идти на Константинополь, не заняв Галлиполи, невозможно! В войсках начинают роптать, что мы тянем время…

Заминка в наступательном движении русских войск объяснялась большой политикой. Точнее, той сложной игрой, которую вели с Европой царь и Горчаков. Действительно, весь Петербург, вся Россия, армия в январе 1878 года ждали этого заключительного аккорда, раз и навсегда решавшего кровавый восточный вопрос. Великий князь Николай Николаевич упрашивал его согласиться на бескровное занятие Константинополя. А шанс на это был! Судьба тогда благоприятствовала России, чтобы раз и навсегда отделаться и от Турции, и от Англии. Даже Бисмарк, рейхсканцлер Германии, дал царю, едва ли не в первый и не в последний раз, искренний, дружеский совет: beati possidentes[9]. Кардинальная перемена в настроении и планах царя, о чём знали или догадывались считанные единицы, была связана с телеграммой английской королевы Виктории. В ней «владычица морей» слёзно умоляла остановить движение русских войск к Константинополю. И Александр II неожиданно согласился. Военный министр Дмитрий Милютин вспоминал, как царь всем упорно повторял одно и то же:

— Я дал королеве Виктории слово.

— Но ведь Англия сама нарушила свои обещания, помогая туркам в эту войну.

— Всё равно. Она могла обмануть меня, но русский государь должен держать своё слово!

Мы все доказывали чёрным по белому, чем это грозит нам в будущем, — позже рассказывал Милютин, — но царь был неумолим.

— Да... да... Я сознаю... Всё это верно... Вы правы. Разумеется, мы за это поплатимся... Но я дал слово...

Ох, как же дорого обходились России эти романовские обещания!

* * *

Вернёмся в Казанлык. К вечеру пришла ещё одна новость: передовой отряд генерала Струкова, ушедший вперёд вёрст на 80, появился перед Адрианополем. Его появление вызвало панику и беспорядки в городе, в котором воцарился хаос и пожар: местный начальник, вали, сбежал из него с войсками, успев взорвать пороховые погреба. Сулейман, прижатый к Родопским горам, отчаянно отбивался до поздней ночи и, не желая сдаваться, решил ночью уйти в горы. Артиллерию и обозы взять с собой не было возможности в связи с отсутствием колёсных путей на этом плоскогорье, изрезанном глубокими пропастями. Поэтому Сулейман оставил артиллерию и приказал пехоте, прикрывавшей её, пробиваться к Адрианополю вдоль подножия гор. С остатками своей армии Сулейман-паша по тропам ушёл в горы на юг.

«Срочно буди послов», — приказал великий князь Скалону. В два часа ночи разбудили Намыка и Сервера. Те вскочили испуганные.

— Великий князь велел передать, что предварительной отдачи Адрианополя уже не требуется.

— Что значит эта уступчивость? — недоумевал Намык.

— Сегодня утром Адрианополь взят с боя.

— Как взят?!

С минуту, а может быть и больше тянулась немая, но тем более тяжёлая пауза, как в последнем акте «Ревизора».

Паши казались совершенно уничтоженными. Намыку сделалось на миг дурно. Посол едва подошёл на ватных, непослушных ногах ближе к стене, чтобы ощутить опору. Эдирне, Адрианополь — это турецкая Москва, первая столица османов. Её сдача имела колоссальное моральное значение для всего Востока. Перед глазами пашей замаячили призраки убитого султана и его приближённых, кровавый переворот в Стамбуле, дикая резня на улицах города. Первым опомнился Сервер-паша:

— Этого не может быть. Адрианополь, верно, уже занят армией Сулеймана.

— Армия Сулеймана разбита и уничтожена окончательно. Сам он бежал во Фракийские горы с двадцатью таборами, побросавшими оружие.

— Следовательно, в Филиппополе.

— Вчера там был отслужен торжественный молебен русскими войсками.

— Аллах предаёт Турцию! — Намык погрузился в мрачные раздумья.

* * *

На следующий день Николай Николаевич собрал своих ближайших соратников: начальника штаба, апатичного и вялого Артура Адамовича Непокойчицкого, его помощника — суетливого и вечно растерянного Казимира Левицкого, составлявшего прелюбопытный контраст своему шефу, маленького, с огромной бородой Черномора, полковника Михаила Газенкампфа, составлявшего ежедневную сводку военных действий, и верного адъютанта, заведующего канцелярией Дмитрия Скалона. Короче, вся королевская, точнее, великокняжеская рать. Тяжело и сосредоточенно, оглядев своих подчинённых, великий князь произнёс:

— Ну, господа, и что будем делать? Из Петербурга идут противоречивые указания. Идём вперёд или нет? Уже мне эта политика! Терпеть не могу.

— Чистая беда, ваше высочество, — поддакивал Непокойчицкий. — Тут видно судьба нас ведёт. Надо покоряться и следовать. Как Бог даст!

— Как Бог даст, говорите? — Николай Николаевич в задумчивости покачал головой. — Переговоры с турками тянуть мы, конечно, можем сколь угодно. В виду всех этих событий и их быстроты, считаю необходимым довести дело до конца и идти до Константинополя. Верно я говорю, Артур Адамович?

Непокойчицкий деликатно промолчал. А Скалой, чей рукав усиленно тянул к себе Газенкампф, не удержавшись, припомнил вслух высказывание Наполеона о том, что «упущенный момент не вернётся вовеки!»

В итоге сообща составили следующее послание в Петербург: «...долгом своим считаю высказать моё крайнее убеждение, что при настоящих обстоятельствах невозможно уже останавливаться, и в виду отказа турками условий мира, необходимо идти до центра, т.е. до Царьграда, и там покончить предпринятое тобою святое дело. Сами уполномоченные Порты говорят, что их дело и существование кончены, и нам не остаётся ничего другого, как занять Константинополь. При этом занятие Галлиполи, где находится турецкий отряд, неизбежно, чтобы предупредить, если возможно, приход туда англичан и при окончательном расчёте иметь в своих руках самые существенные гарантии для решения вопроса в наших интересах. Вследствие этого не буду порешать с уполномоченными до получения ответа на эту депешу и с Богом иду вперёд».

Подписывая шифровку, которую принёс ему Скалой, князь с чувством широко перекрестился...

— События идут так быстро, что даже становится боязно, чем всё это закончится. Порою кажется, идут, как лавина, как потоп. Подозреваю, что на самом деле это сама судьба ведёт нас и заставляет действовать. Слишком много эмоций! Слишком! Боюсь лишь одного — что Горчаков опять спутает все карты. Не даст нам довершить дело: так будет трусить, что будет торопить государя всё закончить... Что государь скажет на мою депешу? Могут ведь и осклабиться на неё. Но я не могу иначе действовать: судя по фактам, общая ситуация развивается очень быстро на моих глазах. — Эта тирада прозвучала с такой горячностью, что Скалону невольно передалось волнение великого князя.

Момент, что и говорить, был чрезвычайно напряжённый, но Николай Николаевич также неожиданно успокоился, как и вспыхнул, и тихим, мечтательным голосом произнёс: «Вообрази себе, Митька, у меня в детстве была мечта и желание когда-нибудь услышать «Тебе Бога хвалим в Софийском соборе». И вдруг это осуществится?! О себе я не думал никогда, поверь!»

От Адрианополя до Сан-Стефано, где будет поставлена финальная точка в этой войне, оставалось около 240 вёрст.

УНТЕР НИКИТА ЕФРЕМОВ:

«ВО ЯК, БРАТУШКО!»

Сам я из Батака, — знаешь Батак?

Далеко отсюда, где-то за горами...

Без отца, без мамки, сирота-бедняк,

Я бреду, озябший, зимними полями[10].

Между старых домов он видел синее небо с примесью отражения моря, которое становилось всё ближе и ближе к нему. Вот уже гнущиеся ветки прибрежного кустарника, шумные волны, встрёпанные ветром гривы коней, горделивый полёт чайки. Ветер влажный и солёный наполнял грудь сладкой тревогой. Когда это ощущение стало абсолютно реальным, Иванчо понял, что засыпает, и внутренне содрогнулся: хуже самого страшного сна оцепенение. За ним следует смерть. Обычно так и замерзают во сне в горах зимой. Он не хотел замерзать. Ему нужно выжить во что бы то ни стало. Выжить, чтобы мстить туркам и чорбаджиям за поруганную честь своей семьи, за свои обиды, за своё горе, за го, что он вынужден скрываться в горах как загнанный зверь. Особенно важно это сейчас, когда под Рождество затеплилась надежда — русские идут. Говорили, что они уже рядом, за перевалом, за Шипкой. Глядишь, к Рождеству будут здесь. Надо было встать и двигаться, чтобы не уснуть. Иванчо наполнил пригоршни снегом и умыл лицо, затем собрав последние силы, приподнялся, опершись на ель, и побрёл по острозубым сугробам в сторону долины.

Вся жизнь Иванчо, если задуматься, как бы состояла из двух частей — до и после. До того как он ушёл в горы, в юнаки, у него был дом, была семья, была своя жизнь. Всё это исчезло в одночасье. В Кукуше, селе, где когда-то жил Иванчо, было только 20 турецких домов среди 500 болгарских, но вся земля принадлежала туркам. Турки называли всех «неверных» болгар «райей», то есть стадом. Никаких прав у болгарина не было: его дом, его семья, его земля, его имущество — всё принадлежало туркам. Случился как-то неурожай. Хлеба нет, подати и аренду платить нечем. Тогда старый турок-хозяин за долги и недоимки забрал к себе в залог ясноглазую Росицу, жену Иванчо, и его малолетнего сына. Вот и решил Иванчо податься в лес, к юнакам, удалым парням, которые ходили по горам и вершинам Старой Планины, где гроза высекала чёрту искры для трубки. Турки боялись даже показываться на горных дорогах. Из-за каждого куста их стерегли юнацкие пули. Вечерами, когда полная луна, будто окно в неведомое, зажигалась над горами и вниз осыпался звёздами небесный свод, они собирались у костра. Языки пламени, трепеща, прорезывали искрами густую темь. Юнаки садились в круг, молчаливые и сосредоточенные, а над их головами ветер шумел в кронах буков. В эти минуты Иванчо казалось: то, что было с Росицей и сыном, ушло куда-то далеко в прошлое, а есть вот это, пусть обыкновенное, зато верное мужское счастье. И рядом его друзья-войники, братья по оружию. Гордые и одинокие, как волки...

Только к обеду в тот зимний день, когда он чуть не замёрз на вершине, Иванчо добрел до присыпанной снегом, вросшей в землю харчевни. В прозрачных облаках вкусного дыма сидели крестьяне, спорили о политике, запивая виноградной ракией «шкемерджу» — острую густую похлёбку из бобов и требухи. Хозяин, давнишний знакомый, — сухонький болгарский еврей — налил ему рюмочку мастики. Иванчо сел у печи, спиной почувствовал спасительное тепло. Он почти сразу стал задрёмывать, время от времени поднимая тяжелеющую голову. Так бы и заснул, но тут дверь в харчевню растворилась и в неё просунулась чья-то голова: «Русские!» Все разом высыпали на улицу и увидели несколько русских верховых, а за ними колонну солдат. Был среди них главный офицер, которому стали целовать руки и чуть не стащили с лошади. Женщины, повыбегавшие на шум из окрестных домов, плакали. Иванчо, окончательно осмелев, подошёл к офицеру и сказал, что знает дорогу и знает, где турки:

— Братушка, тука турка има!

— Ну, братушка, коли так, иди вперёд. Веди нас, — произнёс офицер. — За мной! На плечо! Скорым шагом прямо марш! — скомандовал он, обернувшись к своим, и солдаты двинулись за ним, выстраиваясь в узкую, длинную колонну.

В нужное время и в нужном месте оказался Иванчо. Судьба свела его с гвардейцами Кексгольмского и Литовского полков, которые после трудного перехода через заснеженные Балканы, следовали согласно приказу к реке Марице по направлению к городку Филиппополю. Звуки барабанов, напоминавшие треск ломаемых сучьев, резко и нервно звучали в сухом морозном воздухе. На худой, с подтянутыми боками лошади ехал командир роты. Рядом с ним бежал, задыхаясь, Иванчо. К утру добрались до реки. Холодная мутная вода закрыла колени, наполнила раструбы сапог, подошла к груди, но выше не поднялась. Мокрые, продрогшие и злые выбрались на берег. Иванчо стал выливать воду из сапог, подпрыгивая на одной ноге.

— А ты, братушка, молодцом! — обратился к нему один из русских солдат, рядом отряхивавшийся от воды. — Ты чего губами шлёпаешь? Замёрз поди? — и оскалился в добродушной, беззлобной улыбке.

— Замёрз, — хмуро признался Иванчо. — Ты же сам видишь?

— Ничего, скоро согреемся, — улыбнувшись, продолжал русский. — Вот турок огоньку подбросит — горячо станет, и по-дружески обнял за плечи болгарина.

Так Иванчо и познакомился с Никитой. Ему сразу понравился этот коренастый, ладно скроенный солдат с задорными глазами. Хотя Иванчо довольно плохо понимал по-русски, а Никита, всё выпытывая где турки, смешно произносил по-болгарски «кЫде», они быстро поладили. По душе Иванчо пришлось и то, что русский оказался своего рода юнаком: из казаков, то есть людей охочих и вольных. Но толком разговориться не удалось, прозвучала команда: «Строиться в походную колонну! Вперёд!»

Взвод Никиты, первый по счёту, и попал в правофланговые. Проводник увязался с ними. Сначала шли по раскисшей от талого снега грунтовой шоссейной дороге, затем, пройдя кукурузное поле, они вышли к глубокому оврагу, за которым было село, расположенное у самой подошвы горы. И звалось это село Карагач. В переводе с турецкого — чёрное дерево. Здесь, как предполагал Иванчо, могли скрываться гурки. Несмотря на все предосторожности, неприятель что-то почувствовал: едва они выбрались на пригорок с правой стороны раздался оглушительный орудийный выстрел: «Ба-ба-ббббах!!!»

«Ложись! Граната!» — истошно завопил ротный. Никита Ефремов тут же шлёпнулся в снег, рядом с ним завалился Иванчо. Над их головами что-то хлестнуло. Граната с воем и шипом, пролетев мимо, упала за соседним пригорком, рассыпалась на сотню горячих осколков, к счастью, никого не задев. Только ветром обдало. Затем послышался ещё выстрел — и ещё, и ещё!

В ответ кексгольмцы рассыпали цепь и флангом, по направлению к вражескому огню, двинулись в атаку. Шли они тихо по приказу ротного, сжав зубы, без единого выстрела, спотыкаясь о смёрзшиеся комья земли. Вспыхивающие из-за изгороди огоньки ружейных выстрелов служили им ориентирами. Не доходя и сотни шагов до ближайшего дома, стрелки дружно крикнули «Ура!» и бросились бегом. Боевой клич как эмоциональный трамплин подстегнул Никиту и его товарищей, придал им силы, словно невидимые крылья выросли у них за спиной. Противник в ответ сыпанул ружейным огнём.

Целый шквал пуль: вжик, вжик-в-и-у-у... Свистели они будто слепни бешеные. Оглянулся Никита: справа и слева моментально поредела его цепь. Но болгарин молодцом — цепко следовал рядом — только глаза его яростно блестели. «Мать твою в Бога душу! — выматерился Никита и прибавил шагу. — Живей пошевеливайся, ребята!». Наконец они перевалили за ограду из сучьев — тут у турок было устроено нечто вроде окопа с бруствером, за которым еле видны были смутные очертания вражеских солдат — и пошли работать штыком. Вскоре сопротивление турок было почти сломлено. Лишь в двух крайних домишках они ещё огрызались редким огнём. «Давай, ребята, зажжём хаты!» — предложил Никита. Сказано — сделано. Пучки соломы расцвели огненным петухом на крышах — турки не выдержали и повалили из окон, моля о пощаде — «аман, аман!».

У Никиты при виде трясущихся от страха врагов настало какое-то ожесточение. Вспомнил он своих товарищей, полёгших неподалёку в поле, вспомнил, как во время штурма Плевны он увидел обезображенные трупы несчастных егерей и павловцев с перерезанными горлами, с вырезанными крестами на груди, на лбу, на руках, на плечах. Вспомнил искривлённое в страшной гримасе лицо одного солдатика, поджаренного турками заживо. Его голую спину, всю в громадных волдырях, прикрученную проволокой к столбу, пустые глазницы, смотревшие в голубое небо... Оглянулся — офицеров поблизости не было.

— В штыки эту сволоту! — зло скомандовал унтер, — на черта они нам! Патроны сбережём! Коли их!

Через минуту полтора десятка трупов аскеров корчились в агонии на снегу, а за ними, потрескивая, догорали подожжённые хаты. Никто не успел убежать, никого не осталось в живых. Пока победители переводили дух, как с другой стороны деревни послышался звук сигнального рожка — «ти-ти-ти, ти-ти-ти», наигрывавшего наступление. Звук был однообразным и гнусавым. Таилась в нём такая скрытая угроза, несущая смерть в этих сумерках, такой животный ужас в вечерней тишине, что даже собаки в деревне жалобно завыли. Этот остервенелый собачий вой слился С призывными криками «алла, алла!» и заунывным голосом муллы. У Никиты учащённо забилось сердце: «А вдруг там целая армия Сулеймана в двадцать тысяч, а нас-то всего шесть батальонов — а это всего четыре с половиной тысячи человек — по одному батальону осталось в Филиппополе!»[11] Лица его ребят на фоне сине-чёрного неба напоминали бескровный холст, а один из них — молдаванин — что-то забормотал по-своему, какие-то слова прощальные, как будто он уже и не жилец на белом свете.

— Ребята, главное — не робеть! Занимайте канавы и приготовьтесь, — вовремя подскочил к ним ротный командир, капитан Альтан[12], — заряди ружья и подпускай их поближе, шагов эдак на тридцать, а потом и лупанём его хорошенько. Не робейте, одним словом! Бодрей держитесь — прорвёмся!

Залегли они в свежий турецкий ров, верх которого был выложен виноградной лозой. Пошли томительные минуты. Когда впереди показалось колыхание тёмной человеческой массы, Никита открыл откидной затвор своей «крымки»[13] и до упора загнал патрон в патронник, затем тщательно прицелился. Тени надвигались всё ближе. Капитан, взмахнув саблей, истошно заорал:

— Рота-а-а — пли!..

Сплошной треск выстрелов покрыл дикие крики. Первый залп скосил добрую половину первой шеренги наступавших.

— Рота-а-а — пли! — послышалось с правого фланга, и такой же грохот там.

— Заряжай, ребята, скорее! Да поторапливайтесь же вы, сукины дети, итить вашу мать! — неистовствовал Альтан.

В сером пороховом дыму и в горячке боя Никита сначала не обратил внимание, а увидев, прямо-таки обалдел: рядом из окопчика раздавались рассеянные, одиночные выстрелы. Это Иванчо почти не целясь палил по врагу, в возбуждении приговаривая «во як, братушко!», «во як!»

— Да ты патроны-то считай! — огрызнулся Никита на болгарина. — Патроны подходят к концу. Хрен его знает, сколько ещё держаться!

Тот даже бровью не повёл, лихорадочно опустошая патронную сумку. Очередной беспорядочный залп принёс наконец-таки результат — турецкий солдат, поймавший его шальную пулю, подпрыгнув, свалился замертво. Братушка вскочил было на радостях, да Никита навалился на него сверху и надавал тумаков: «Лежи, не двигайся, дурная твоя башка!»

Так отбили они ещё две атаки. Наконец, стало светать. Подмоги не видно, а у турок сил в избытке. Поэтому командиры решили отступать. Отходили полуротно. Одна полурота прикрывает, одна тащит ящики с патронами и снарядами, одна орудие. Увязая в заснеженных зарослях виноградника, еле выбрались на шоссе. И тут Никита увидел на дороге серую ленту колонны, над которой реяло белое полотнище с Георгиевским крестом, окаймлённым золотыми и оранжевыми кантами.

«Наши!» — отлегло на душе у Никиты.

«Братушки! — завопил Иванчо. — Скъпи мои братя!»[14]

Весь грязный и мокрый, но сияющий от радости, он то подпрыгивал, то вновь касался земли, выбрасывая вперёд коленца, то выкликивая что-то вроде «хо» и «опа», то крутился на месте как волчок.

Это танцевал не просто Иванчо — в его лице сейчас танцевала вся Болгария: на глазах пятивековое турецкое иго уходило в прошлое.

Навсегда. Как страшный сон поутру.

Из русских газет того периода:

Восточная война 1878 г.

«За эти несколько дней — опять новые славные победы, ещё раз украсившие русскую военную историю! В последнее время победы за победами, приведшие нас, наконец, в Адрианополь — преддверие Константинополя, одерживались нашими войсками так быстро, что ни публика, ни военные политики не успевали делать им какую-либо оценку... Один шаг нас отделяет от Константинополя... Но увы! Теперь, кажется, придётся нашим войскам, разбившим последнюю вражескую армию (Сулейман-паши), остановиться и на этот раз у порога Стамбула...»

Из Казанлыка.

Подробности боя.

«Дело происходило так: граф Шувалов, с лейб-гренадерами, павловцами и тремя баталионами московцев и гвардейской стрелковой бригадою, двинулся от Адакиоя, перешёл р. Марицу по пояс вброд, при ледоходе, и атаковал с фронта турецкую позицию у Кадыкиоя... сделав от Кадыкиоя и Айранли захождение левым флангом вперёд, к ночи стал фронтом к горам, правым флангом против Дермендере, левым флангом против Маркова. Весь день его правый фланг, служивший осью захождения, вёл демонстративный бой у Дермендере, удержал там значительную часть турецких сил: остальные пробирались, между тем, через Марково, Беластицу, Карагач к Станимаки, но на пути наткнулись на колонну Дандевиля; этой колонне выпала главная часть боя... 1-я бригада 3-й гвардейской пехотной дивизии ударом в штыки отбросила турок в горы, сразу взяв 18 орудий. Турки, выждав приближавшиеся подкрепления, перешли в наступление и, несмотря на наш огонь, бросились врукопашную, отбивать свою артиллерию. Будучи отбиты, отошли в горы, опять выждали подходившие подкрепления, вторично ударили в штыки; но, несмотря на отчаянную храбрость, отброшены в горы л.-гв. Литовского и Кексгольмского гренадерского императора Австрийского полков».

ГРАФ ИГНАТЬЕВ. АДРИАНОПОЛЬ

Игнатьев приехал в Адрианополь рано утром, когда только начинало светать: сквозь утреннюю мглу проклёвывались смутные очертания домов и острые шпили минаретов. Стал накрапывать дождь с довольно холодным ветром. Плохая погода соответствовала плохому настроению. И причин тому было несколько.

Переговоры начались без него. А дальше события развивались столь стремительно, что Николай Павлович попал, что называется, к дележу чужого пирога. Соглашение в Адрианополе остановило движение нашей армии к Царьграду. Демаркационная линия не учитывала реальное расположение русских частей, что опять-таки давало передышку и определённые преимущества сильно потрёпанным в боях турецким войскам. Предварительные мирные условия были подписаны без надёжных гарантий со стороны турок. Плохо было и то, что паника у турок, вызванная быстрым наступлением русских войск, улеглась. Они приходили в себя, пытаясь закрепиться на новых оборонительных рубежах. Как опытный дипломат граф понимал, что поспешный приезд турок в ставку главнокомандующего сигнализировал о желании любой ценой затормозить порыв русских войск. Всё было бы по-другому, если бы наши пушки господствовали над высотами у турецкой столицы. Тогда бы и переговоры шли по сценарию, который много раз прокручивал в своей голове Игнатьев. Но тут уж, как говорится, ничего не попишешь!

«Я вступил здесь в свою обычную роль: пополнять опять другими сотворённое легкомысленно», — печально думал Игнатьев, ибо поправить дело, дурно начатое, царский посланник был не в состоянии. Задача ему предстояла непростая и, как подсказывала интуиция — неблагодарная. Главная квартира и штабы устали, ослабли, и войска обносились донельзя. Люди ждали мира, а не войны. Генералы желали наслаждаться уже добытыми лаврами и наградами. С другой стороны, всё, что видел царский посланник на пути из Казанлыка — все ужасы и опустошения, доказывало необходимость раз и навсегда избавить этот богатый болгарский край от турецкого ига.

— Какой повод вашего приезда и что вы будете делать в Адрианополе? — такими «вежливыми» словами встретил Игнатьева главнокомандующий. — Всё уже кончено до вашего прибытия. Понимаете ли вы, Николай Павлович? Абсолютно всё!

— Ваше высочество, в свою очередь я вынужден задать вам встречный вопрос: почему вы остановились, почему поспешили заключить перемирие, тогда как все военные и политические соображения заставляют вести русские войска на высотах Царьграда и Босфора? Я не ожидал такой несвоевременной остановки от вас, ваше высочество, наслышавшись прежде о вашем желании дойти до Константинополя. Тем более и государь этого желал и ожидал, и вам в этом смысле, насколько мне известно, телеграфировал дважды — 11 и 12 января!

При этих словах Николай Николаевич вспыхнул и стал нервно подкручивать свои чуть седеющие усы. «В Петербурге правая рука не знает, что творит левая. Я не получал от государя телеграмм, на которые вы ссылаетесь, о том, что мне дозволено безостановочно идти до высот Константинополя. Горчаков торопил с перемирием, о том же мне сигнализировал и Шувалов из Лондона, дескать, не время раздражать англичан — чревато войной с ними. К ней мы не готовы. Да поймите же вы — мои войска вымотались, оборвались, артиллерия и парки отстали при быстром движении из Филиппополя. Признаюсь, о вашем приезде, друг мой, я также узнал в последний момент», — говоря эти слова, Николай Николаевич старался не смотреть на Игнатьева, своего старого товарища. Ему, по натуре прямодушному и светскому человеку, было совестно лгать вот так, прямо в лицо приятелю, и чувствовать себя нашкодившим кадетом.

Игнатьев, слушая эти неловкие объяснения, незаметно разглядывал пейзаж за окном. Горизонт, как иголками, был утыкан шпилями минаретов. Бывший фракийский город с 1362 года и до завоевания турецким султаном Мехмедом II Константинополя был резиденцией султанов, первой столицей Османской империи. Русские войска в турецкой «Москве», сердце европейской Турции. Всего несколько переходов до Константинополя. Осталось сделать последний рывок. Придётся снова уговаривать главнокомандующего, убеждать, обманывать. Ох, как же нелегко! А может, и не пытаться? Нет, всё же попробую надавить на него:

— Невероятно, ваше высочество, просто невероятно, чтобы царская телеграмма не дошла за семь дней по полевому телеграфу. — Голос Игнатьева был нарочито спокойным. — Если дело обстоит так, то надо просто удивляться беспечности Главной квартиры! Необходимо тотчас же принять меры для установления надёжного сообщения с Санкт-Петербургом, в особенности при нынешних обстоятельствах. Военные действия ещё могут возобновиться, если турки, поддерживаемые интригами англичан и австрийцев, начнут упираться.

— Избави Бог! — нервно воскликнул великий князь, — смотри, Игнатьев, ты нам навяжешь ещё войну с Англией. Пора кончать военные действия и идти домой!

— Хорошо. Допустим, ваше высочество, вы и не получили разрешение государя идти вперёд. Вы видите, в каком состоянии турецкая армия. Вы знаете, что Англия, не ровен час, вмешается, полезет со своим флотом в Дарданеллы. Не лучше бы заранее предупредить болезнь, чем потом безуспешно её лечить? Иначе благоприятная минута будет упущена раз и навсегда, — веско заметил Игнатьев.

— Для чего вы мне это рассказываете?! — взорвался Николай Николаевич. — Не нужны мне такие вопросы. Не нужна мне ваша высокая политика. Не дёргайте меня вообще — я нервничаю из-за этого!

С этого момента Главная квартира зачислила Игнатьева в ряды «ястребов», «воинствующих дипломатов», как полушутя назвал его великий князь и начальник его штаба, генерал Непокойчицкий.

Общее ощущение, вынесенное Игнатьевым из разговоров с разными лицами и самим великим князем и его начальником штаба, было безотрадным. Повсеместная апатия воцарилась в головах. Все, словно сговорившись, повторяли ему одно и то же: «Поскорее заключайте мир и отпускайте нас домой. Бог с ними, с этими болгарами, из-за которых мы полезли в такую даль». В бой рвались только Гурко и молодой Скобелев.

Не отпускала Игнатьева и проблема пропавших или недошедших царских телеграмм. На крыльце конака — так у турок назывался дворец высокопоставленной особы — дипломат столкнулся со своим старым знакомым генералом Чингисом, главным телеграфистом русской армии. Чингис петлял, говорил о несущественном, «забывал» некоторые детали, но, припёртый к стене фактами, всё же сознался, что шифрованная телеграмма государя была им подана князю 19 января, ещё утром, в день подписания перемирия с турками.

— А связь телеграфная куда пропала? Разве вы не пробовали связаться обходными путями через штабы других армий?

Связь между армиями была прервана, — отвечал Чингис, — вследствие порчи телеграфной сети.

— Почему же не восстановили? В чём проблема? — продолжал настаивать Николай Павлович.

— Потому что не было на то приказа, — признался доверчиво и смущённо офицер. — Приказа его высочества.

Игнатьев вернулся к великому князю, и с порога заявил, что доискался, где же была телеграмма государя о продолжении наступления до высот Царьграда: «Она была вами действительно получена, хотя и с большим запозданием, за несколько часов до подписания перемирия».

Николай Николаевич глубоко вздохнул:

— Признаться?.. Ну что ж. Раз другого выхода нет... Расскажу, признаюсь. То-то и беда, друг мой, красное солнышко (так он ещё с детства называл Игнатьева), что телеграмма пришла слишком поздно. Нелидов уже условился с турецкими уполномоченными, а я дал слово и не мог уже изменить, ты же меня знаешь? Да у меня было желание действительно дойти до Константинополя, но я уже поручился перед пашами и не желал новых компликаций. Притом надо было дать отдохнуть войскам, а артиллерии и паркам подтянуться и догнать свои части. Следовательно, пришлось утвердить перемирие. Скажи теперь и мне, чего ты от нас добиваешься, в конце концов?!

Тут уже не выдержал Игнатьев. С его губ в необдуманном порыве сорвалась фраза, раз и навсегда испортившая личные отношения между ними:

— Я просто хотел удостовериться, что разрешение государя идти вперёд до Константинополя до вас дошло. Но позвольте доложить вам, что, если бы вы были простым главнокомандующим, а не членом императорской фамилии, вы бы как минимум получили выговор. Не только при получении такого разрешения царя, но даже если бы его совсем не было, обязанность военачальника в этой ситуации одна — идти вперёд, гоня разбитых турок до берегов Босфора, пока они ещё не опомнились от разгрома и не вмешались англичане. Нельзя им дать опередить нас. Мир, заключённый при нынешних условиях, крайне хрупок и шаток. И я бы предпочёл вести переговоры из Буюк-дере, откуда открывается чудесный вид на дворцы и минареты Константинополя.

Бывают слова, сказанные сгоряча, без желания обидеть. Но из-за них Игнатьев серьёзно испортил отношения с великим князем. Некогда дружелюбный и открытый Николай Николаевич стал к нему предельно холоден. «Ещё одним врагом больше», — с лёгкой грустью констатировал Игнатьев. Он чувствовал, что вокруг выстраивается незримая и враждебная стена отчуждения: и здесь, в Адрианополе, и там, на родине, — в холодном и сановном Петербурге.

На самом деле Игнатьев даже не подозревал двусмысленности своего положения. Канцлер давно заключил тайное соглашение с Австрией о будущем разделе наследства Османской империи. Келейную сделку с Австрией решено было держать в строжайшем секрете не только от широкой публики (не дай бог, кто-то что-то пронюхает — такой шум поднимут!), но и от российского посла в Константинополе, чтобы не повергать его в состояние психологической раздвоенности. Пока Игнатьев вместе со всем русским общественным мнением продолжал верить, что Австрия — «коварный враг», австрийцы являлись вполне формальными союзниками для царя и Горчакова. Ещё более сложными условиями были обставлены отношения с английским кабинетом. Британцам зачем-то пообещали, что русские войска никогда не вступят в турецкую столицу. Эта декларация была ахиллесовою пятою для России в предпринятой ею войне на Балканах. До поры до времени об этом даже не знал главнокомандующий, царский брат.

Игнатьев инстинктивно чувствовал, что за его спиной плетутся интриги, что-то происходит, что-то выпадает из-под его контроля. Особенно тоскливо было вечерами, когда накатывала волна какой-то давящей безысходности: «Зачем всё это мне? Во имя чего?» Граф заново анализировал свои беседы с царём, канцлером, наследником, военным министром. «Надо смотреть правде в глаза, и я смотрю. Крёстный — царь — вроде бы любит меня и ценит, но поддержать в случае надобности у него характера не хватит. Отступать поздно — уже ввязался в эту драку. Другой бы на моём месте бросил всё и удрал, чтобы не подвергаться личному поражению. Но я-то не могу: наш брат-русак должен служить отечеству верно, не как наёмный немец! Что ж, буду тянуть лямку, пока сил хватит, не Гоняясь за наградами-дешёвками, а за удовлетворением совести. А там — будь что будет».

Мысль эта очень понравилась ему. На душе стало покойно и хорошо, как давно уже не было. Всё ясно: не поддаваться никаким вспышкам эмоций, действовать, невзирая на обстоятельства, а потом посмотреть, что из этого выйдет. Поступать наперекор — это очень по-русски! Теперь, подчиняя свою голову строгой логике, Игнатьев стал последовательно выстраивать комбинаторику переговоров с турками. Начинать с наиболее приемлемых для них условий, переходя затем к более тяжёлым, требуя визирования по каждому согласованному пункту. Только так возможно связать турок договорными обязательствами. Связать крепко, надёжно. Только так...

* * *

Из письма графа П.Н. Игнатьева жене от 31-го января 1878 года:

«Для доставления моих вещей, оставшихся в овраге близ дер. Шипка, был командирован великим князем л.-гв. Казачьего полка штабс-ротмистр Лесковский. Избитым оказался погребец, многое помято и поломано, несколько золотых потеряли футляр и затерялись, бриллиантовая звезда Александра Невского исчезла, седло и сбруя с запасными подковами и ремнями сгинули в овраге и, вероятно, пригодились казакам, разыскивавшим мои вещи в балканских трущобах. Фургон погиб в овраге, коляска дошла до Адрианополя каким-то чудом, одни рессоры пострадали и крылья ободраны... Бедному Евангели, оставленному при вещах у Шипки, пришлось выдержать и голод, и холод. Он не ел четыре дня кряду. С особенным удовольствием я разложил свои вещи. До сих пор у меня ничего, кроме тёплого платья, бывшего при мне, не было... даже почтовой бумаги... Я получил кучу приветствий из Константинополя... Конечно, несравненно лучше было не заключать перемирия, пока высоты над Константинополем и Босфором не заняты нами, и не подписывать с турками тех предварительных условий, которые были мною составлены ещё до перехода нашего чрез Балканы. Но мы теперь предупредили турок, что в случае прихода английской эскадры в Босфор принуждены будем занять высоты над самым Константинополем — соmmе contrepoid set garantie materiael...[15]

Бог сохранил меня чудом в балканской пропасти, куда я слетел с коляской при конце подъёма на гору Св. Николая».

«КАРАЮЩИЙ МЕЧ» СВЯЩЕННОГО АЛЬЯНСА

Скалой проснулся в холодном поту.

Рывком сдёрнул с себя простыню, сел на край кровати, постепенно приходя в себя. Натянув штиблеты на босые ноги, шатаясь, адъютант великого князя пошёл по направлению к выходу из своей комнатки, протянув руку вперёд, чтобы не наткнуться на стены в кромешной темноте. За дверью, прикорнув на стуле, безмятежным сном спал денщик, пуская слюни изо рта. «Мне надобно умыть руки и лицо» — это была единственная мысль, засевшая, как гвоздь, в тот момент в его голове. Дойдя до самодельного жестяного рукомойника, Скалой подставил голову под обжигающе холодную струйку воды, а затем стал бить себя ладонями по щекам, словно пытаясь отогнать от себя пугающее и жуткое сновидение, ещё несколько минут назад казавшееся ему явью.

И вот что снилось ему. Ему снилось, что он сидел в турецкой чайхане и курил кальян. Рядом на пёстрых пуфиках возлежал Николай Николаевич, его начальник, с какой-то глиняной трубкой в руках и меланхолично потягивал её. Перед ними кругами ходил переводчик турок, месье Ляморт, взмахивая чёрными фалдами сюртука, точно крыльями. Мрачная фигура этого человека напоминала Скалону старую ворону на снегу Царскосельского парка, а слова звучали, как сухой треск камней на морозе. Говорил Ляморт тихо, невнятно и невразумительно. Скалой мучительно пытался разобрать хотя бы отдельные слова, нагибался поближе, переспрашивал, но слышал только невнятное бормотание. Вдруг его левое ухо стало увеличиваться на глазах, оттопырилось в сторону источника звука и через ушную раковину потоком полились слова, гудя и отдаваясь в голове как звон колокола. «Бум! Бам! Бом!» — многоголосо звучал медный звон, словно празднуя тризну. Дмитрий Антонович в ужасе попытался закрыть уши ладонями обеих рук, чтобы ослабить чудовищное внешнее воздействие, но было поздно — загадочные и бессмысленные фразы заполнили каждую клеточку его мозга, ярко вспыхнув в финале своей абсолютно бессмысленной концовкой: «Жертва ваша — это тяжёлая победа над собой и своим разумом. И ответ ваш — это ответ на 11 вопрос. Могут ли все числа от 1 до 10 истолковать, что есть число 1 и есть число 10-е, что значит число 5? И просим мы Бога, отречения от «я» своего, которое происходит из ада, хотя великолепным именем света одевает себя. Трепеща, говорим мы о нём и о Всемогущем Зиждителе Вселенной. Да отрещица суета мира! Но остерегитесь, чтобы бисер не был повержен перед свиньями, а в противном случае вы сами за оное отвечать будете нашему Спасителю и другу душ наших! Ибо не за горами время силанума, когда отсекаются засыхающие и увядшие отпрыски райского древа, а иногда и целые бесплодные ветки».

Комната вдруг стала заполняться дымом, черты лица Ляморта потускнели, а сам он, подогнув ноги в вязаных чулках, стал приподниматься над полом. На уровне головы Скалона, его фигура совершила плавный разворот на 90 градусов, медленно и величаво проплыла мимо Николая Николаевича, изумлённо застывшего с трубкой во рту, мимо стен, завешанных цветастыми персидскими коврами. В этот момент Скалой понял, что надо бежать. Бежать скорее от этого кошмара к выходу — и проснулся. От окна тянуло холодом. Он сам был в испарине, и давило сердце.

Утром, во время завтрака, Скалой осторожно рассказал об этом сне князю.

— Масонские бредни, — сперва отмахнулся великий князь. — Начитался на ночь всякой дури. Перед сном надо дышать свежим воздухом, а не пылью канцелярских бумаг.

Однако положил вилку на стол, задумчиво сказал: «Я слышал нечто подобное. Право, не припомню уже от кого. На всякий случай присмотрись к этому Ляморту и держи ухо востро!»

* * *

Ляморт прикрыл глаза, перебирая чётки. В это же самое время он находился чайхане у хромого Гасана, всего в версте от штаб-квартиры русского главнокомандующего. На бледном лице скользнула слабая улыбка: Ляморт не знал и не мог знать дословного содержания беседы, однако был уверен, что приснится Скалону именно сегодня. Вчера, когда вместе с Садуллах-беем их пригласил к себе адъютант русского главнокомандующего, Ляморт как бы случайно забыл на столике у изголовья кровати книгу под странным названием «Теоретический градус соломонских наук», заложив нужную ему страницу высохшим листом чёрного папоротника. Простой психологический трюк и немного практической магии. Зато теперь его противник начнёт нервничать, совершать глупые и непростительные ошибки. Ровно это ему и надо: выбить русских из привычной уверенной манеры поведения победителей, заставить их опасаться неведомой силы.

На протяжении многих лет Ляморт трудился на одного и того же работодателя — организации под названием «Священный альянс», секретной католической службы, учреждённой римским папой Пием V ещё в 1556 году. Подчинялась разведка только владыке Святого престола. С её деятельностью связывали огромное количество громких шпионских скандалов, загадочных политических убийств и государственных переворотов, происходивших во все времена «во имя защиты веры». Тайные сотрудники «Священного альянса» вместе с иезуитами трудились по всей Европе, открывая коллегии и академии, подготавливая войны и перевороты, шпионя с единственной целью — вернуть как можно больше еретиков в лоно католической церкви.

Секретные сведения — это такой же товар, которым шпионы разных стран всегда торговали друг с другом. Связка между тайной политической полицией Пруссии и Ватиканом образовалась ещё в 1848 году, когда улицы Берлина покрылись баррикадами, а чернь, подстрекаемая смутьянами-социалистами, вела ожесточённые бои с правительственными войсками. В это смутное время Вилли Штибер, глава прусской разведки, начал терпеливо сплетать паутину из агентов, союзников, случайных, но полезных связей и контактов. До него доходили отдалённые слухи о могущественной тайной службе Ватикана. Партнёр был потенциально интересен. А тут и подвернулся случай: в поле зрения прусской полиции попал революционер, готовящий покушение на главу католиков. Неудачливого террориста схватили на границе Папской области. Так Штиберу удалось выйти на главу «Альянса» — кардинала Луиджи Ламбручини. В руки «Альянса» пруссаки и дальше передавали информацию о своих клиентах — итальянских революционерах, представителей интеллигенции, гарибальдийцах. В обмен «Священный альянс» предоставлял Штиберу возможности своей разветвлённой агентской сети, действующей в разных странах и на разных континентах.

В декабре 1877 года, после того как пала самая мощная турецкая крепость Плевна и русские войска стали стремительно наступать на Константинополь, Бисмарк вызвал к себе Штибера. Неспешно раскурив свою знаменитую толстую гавану, «железный канцлер» выпустил облачко сизого дыма, окутавшего его голову, так что за густой завесой усов была видна только тяжёлая нижняя часть лица.

Штибер терпеливо ждал. Но Бисмарк начал серьёзный разговор издалека, с прелюдии, абсолютно не относящейся к делу:

— Мой дорогой Штибер, домашний врач меня упрекнул, что я не выпускаю изо рта сигару. Я согласился с ним. Но ведь моё искусство дипломатии и заключается в том, чтобы пускать пыль или, простите за метафору, дым в глаза людей. — Бисмарк раскатисто рассмеялся.

Штибер не проронил ни слова, только его глаза весело сощурились за стёклами очков. Бисмарк продолжил:

— Судя по всему, война на Балканах клонится к закату. Старик Мольтке[16], кажется, серьёзно ошибся в своих прогнозах — русские идут вперёд. Мы должны использовать последствия этой войны в интересах немецкой политики. У нас нет прямой выгоды в этом конфликте. Но — тут Бисмарк поднял толстый указательный палец вверх, а в глазах его блеснули холодные искры — мы не можем не считаться с законами географии. Нам не нужен русско-австрийский конфликт. Более того, я хотел бы склонить императора к союзу с Австрией. Пусть русский паровоз выпустит свои пары где-нибудь подальше от германской границы. А посему — посему нам надо разыграть отвлекающую комбинацию, пожертвовав ферзём ради того, чтобы поставить мат. Причём поставить мат всем игрокам — русским, туркам и дряхлеющему английскому бульдогу. Германия должна взять на себя роль арбитра и определять условия мира и территориального передела европейской Турции. Для этого в Константинополе необходим агент, который, располагая достаточно крупной суммой денег, мог бы подготовить почву, играя на противоречиях сторон и стравливая всех со всеми. Тайная подготовительная работа должна предшествовать явным политическим выступлениям. Они закрепят заранее обеспеченный будущий дипломатический успех Германии. Это уже по моей части, Штибер.

— Ваше сиятельство, — ответил Штибер, — у нас там достаточно агентов.

— Нет, не подходит, — категорически возразил Бисмарк. — Я уверен, что все они на «крючке» у русских и англичан. В Стамбуле всё продаётся и покупается. Постарайтесь подобрать нейтральную фигуру, незнакомую местному дипломатическому корпусу.

Заметив, что Бисмарк немного оживился, Штибер решил перевести разговор на нейтральную для него тему, где он мог продемонстрировать свою информированность. — Послушайте, ваше сиятельство, оказывается, Игнатьев уже в ставке в Адрианополе.

— Знаю. Это опасный противник. Не чета Горчакову. Того я подловлю на его старческом болезненном тщеславии. Иной склад характера у Игнатьева. Это один из немногих славян, который знает, чего он хочет, имеет известные убеждения и ясно высказывает свои мысли. Его надо будет изолировать от будущего переговорного процесса. Но меня сейчас другое волнует, — продолжал с той же раздражённой торопливостью канцлер. — Мы должны точно знать, что планируют русские на подступах к Константинополю. Что и когда? Медлить нельзя: я должен знать, что там у них происходит день за днём.

На Бисмарка устремился внимательный взгляд серых глаз собеседника. — Это не так просто, ваше сиятельство.

— Чёрт побери, информация нужна как воздух, а с кого её, спрашивается, стрясти? Ты что, мой маленький дурачок, думаешь, что меня волнуют интимные тайны русского царя и его юной любовницы?

— Нет, ваше сиятельство, но...

— Никаких «но»! — взорвался Бисмарк. — Ройте землю как кроты, только так, чтобы лап ваших никто не видел.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, но для этого нам нужны их дипломатические шифры и коды. У русских появился новый какой-то мудрёный шифр.

— Так и займитесь этим, дружище. Карты вам в руки. Больше это организовать некому. Для этого я и плачу вам ровно столько, чтобы хватало не только на пиво и суп из бычьих хвостов. Ты же не баварский тугодум. Форвертс! Марш вперёд!

Лицо Штибера вытянулось, брови поползли вверх. Почтительно кланяясь, главный обер-шпион Пруссии попятился к двери. Когда он скользнул за неё ужом, клубы табачного дыма вновь потекли вверх, скрыв монументальную голову рейхсканцлера.

Трясясь в коляске, Штибер по дороге мучительно обдумывал приказ своего начальника. Задание не из лёгких. Вилли перебрал в своей голове всех известных ему лазутчиков и осведомителей: «Кого же подобрать на роль агента? Кого?». По словам Бисмарка, агент должен оставаться в тени, действовать самостоятельно, но без прикрытия, чтобы в случае чего от него можно было безболезненно отказаться. Колесо со скрежетом зацепилось за булыжник мостовой, и тут Штибера осенило. В цепкой памяти главы разведки всплыл взгляд человека из резиденции папского нунция в Вене. Этот старый дворец на площади Ам-Хоф, давно ставший центром политических интриг, примыкал к церкви «Девяти ангельских хоров». Монсеньор Антонио Саверио Де Лука, посланник римского паны при Австрийской империи, ставший с помощью Штибера неиссякаемым источником ценной информации из Вены для «Священного альянса», подвёл к нему благообразного человека в чёрной сутане. Голову монаха скрывал просторный капюшон.

— Позвольте представить вам, господин Штибер, отца Ляморта. Вы знаете, что наша паства готова отдать свои жизни, выполняя любые приказания понтифика. Отец Ляморт не просто преданный служитель престола Святого Петра — это карающая рука «Священного альянса».

Штибер в недоумении воззрился на кардинала.

И тогда монах резко откинул с лица капюшон. Его взгляд тяжёлый, прямой, пронзающий, взгляд бесцветных и бездонных глаз, казалось, проникал в самую душу. Даже такому прожжённому, видавшему виды цинику, как Штиберу, стало не по себе от этих глаз — как будто повеяло леденящим холодом преисподней...

— Уста их мягче масла, а в сердце их вражда; слова их нежнее елея, но суть их обнажённые мечи! — улыбнулся Де Лука.

Турецкий уполномоченный Садуллах-бей приехал в Казанлык для переговоров с русскими поздно вечером 31 января 1878 года. Добирался окольным путём через Берлин, Вену и Триест. Игнатьев не хотел вести себя строго по этикету, так как турок был его старым приятелем, и навестил его на следующее утро, не ожидая визита. Он был крайне удивлён, увидев, что Садуллах-бея сопровождает какой-то пожилой господин с явно европейской внешностью.

Так на политическом закулисье Балкан появился Ляморт.

ВЗГЛЯД ИЗ ПРОШЛОГО.

ГЛАВА СОВСЕМ НЕПРАВДОПОДОБНАЯ

— Сударь, мы с вами знакомы?

Дмитрий Скалой удивлённо вскинул брови и посмотрел на собеседника.

— Вряд ли, месье. Хотя, впрочем, мы с вами могли пересечься во время моего путешествия с великим князем на Святую землю. Вы были в Иерусалиме или в Яффе три года назад?

— Нет. Хотя ваши глаза, точнее, их выражение, извините, до боли знакомо, — многозначительно заметил Ляморт. — Я плохо помню лица, но взгляд запоминаю почти безошибочно.

«Какой же странный этот тип, переводчик Садуллах-бея, — подумал Скалой. — Лицо совершенно без возраста, учтиво льстит, пытаясь подладиться к собеседнику. Надо держать с ним ухо востро!»

У самого Ляморта были бесцветные голубые глаза с мутными красными прожилками, в глубине которых были глубоко запрятаны «кошачьи» зрачки.

Дмитрий Антонович, не скрывая любопытства, разглядывал своего визави. Переводчик перестал изучать свои ногти и внимательно посмотрел на адъютанта великого князя. Скалой просто физически ощущал на себе его пристальный взгляд. Ощущение было не из приятных. Ляморт, в свою очередь, был готов поклясться, будто однажды уже видел собеседника. Но где и когда?! И тут его осенило: «Боже милостивый, да это же он! Человек из сна!»

Первый раз этот кошмарный сон привиделся ему в ночь поминовения усопших. Ляморт тогда был в Италии. В этом полусне-полуяви Ляморта, который почему-то был в старинных рыцарских латах, убивали. То же повторилось в следующие годы. И вот сейчас черты лица этого русского, его глаза — вдруг всплыли из глубин подсознания самого Ляморта.

«Вещие сны — очень часто это память предков, — говорил ему старец в пустыни. — Верующие сказали бы — глас Божий! Это — тайна. Это пока не для тебя. А слово тайны не произносится просто так. Да и лучше пройди стороной, если тебя это не касается... Сон и есть туман, облака и след ночи, облака и след в памяти нашей, оставляемый предками и самой ночью. Веря снам, легко подпасть козням врагам, но бывают сны и благодатные». Ляморт хорошо помнил заметно тронутые возрастным пигментом руки на груди старца, своё путешествие вдоль выжженного солнцем каньона Иудейской пустыни до монастыря Георгия Хозевита. Его каждый раз тянуло туда. Может быть, потому что его душа уже была здесь когда-то?

Угрюмые коричневые скалы, жёлтый песок, безоблачное синее небо и палящий зной были его спутниками на протяжении всего маршрута. Лишь изредка на склонах гор мелькали пасущиеся стада овец кочевников-бедуинов. Тысячи лет тому назад в этих местах почитали Эля и Ашеру, Ваала и Ашторет, библейских патриархов и пророков, мусульманских и христианских святых. Безжизненные земли были выбраны тысячи лет назад, по наитию или откровению древних мудрецов, потому что именно в них человеку легче всего искать благодати. Ляморт обычно делал остановку в Иерихоне — единственном оазисе в Иорданской долине, подкрепляясь водой и финиками. Затем следовал последний рывок, и после двух-трёх часов напряжённой ходьбы перед ним открывался висящий над пропастью в теснине Кельта удивительный монастырь Мар-Джарис — преподобного Георгия Хозевита. В этом горном ущелье, на стыке христианских цивилизаций, палестинское монашество синтезировало египетский, сирийский и каппадокийский монашеский опыт и сформировало на его основе свою собственную оригинальную религиозную систему. Здесь, в одной из пещер, вырубленной прямо в скале, жил монах-затворник, ставший духовным отцом Ляморта. Отшельник растолковал ему видение, объяснив, что видимые образы — это ключ к событиям, некогда происходившим в далёком прошлом. Знание потаённого смысла сна не освободило его от ночных кошмаров: Ляморт вновь просыпался в приступе мистического страха...

14 августа 1099 года на рассвете герольды возвестили о начале сражения. Арнульф де Роол, патриарх Иерусалима, обошёл ряды воинов, показывая им древо Животворящего Креста. Затем крестоносцы выступили навстречу неприятелю к Ашкилонской долине, окаймлённой с востока холмами, с запада — плоскогорьем, возвышающимся над морем, а с юго-запада громадными песчаными заносами. На западном плоскогорье возвышался древний город Ашкилон. Армия сарацин стояла лагерем на скате песчаных холмов. С ночи дул хамсин — сухой и горячий ветер. Волны раскалённого воздуха обрушились на осаждённых и их противников. Мириады острых, как иглы, песчинок шуршащим дождём струились по кольчугам, шлемам и щитам крестоносцев. Навстречу им летели тучи стрел. Мусульманские полководцы пытались сомкнуть ряды своих воинов, но Готфрид Бульонский, предводитель рыцарей, предпринял новую быструю атаку. Вырвав своё белоснежное шитое золотом знамя из рук человека, нёсшего его, с криком «За мною, нормандцы!» — сам бросился в толпу сарацин. В следующее мгновение всё смешалось в водовороте человеческих и конских тел. Не выдержав напора, египтяне и сарацины в панике бросились к городским укреплениям.

Жоффруа, цепкий как кошка, первым вскарабкался через пролом на стену Ашкилона, яростно работая двуручным мечом. Ляморт (во сне его звали Пьером) шёл за ним по пятам. Отбросив в сторону бесполезный щит, расколотый надвое мощным ударом сарацинского копья, несмотря на летевшие сверху камни и стрелы, упрямо лез наверх. Ещё один рывок — и он на крепостном валу. Пот и кровь заливали лицо.

— Пьер, справа! — успел крикнуть ему Жоффруа, с трудом выдерживавший натиск трёх арабских воинов. Пьер едва успел увернуться от смертельного удара пики. В ответ последовал его коронный выпад, подрубивший темнокожего египетского копейщика, как будто это был не человек, а стебель травы.

— Жоффруа, я твой должник! — крикнул храмовник и ринулся на помощь к другу.

Через час всё было кончено. Граф Готфрид Бульонский, чьё закалённое палестинским солнцем лицо напоминало терракотовую маску, обходил своих прокопчённых и забрызганных кровью воинов. Полководец остановился перед Жоффруа. — Как звать тебя?

— Я Жоффруа из Лангедока.

— За доблесть, проявленную в этом бою, так как именно вы, сударь, первым из братьев взобрались на крепостную стену, властью, данной мне Богом и императором, жалую вас и ваше потомство благородным рыцарским званием. Отныне и навеки вы, в честь вашего доблестного подвига, именуетесь рыцарем д’Аскалоном!

Жоффруа, не веря своему счастью, рухнул на землю, а на плечо ему лёг тяжёлый меч полководца.

Вечером у костра крестоносцы шумно праздновали победу, безудержно хвастались самими собой, своей сообразительностью, ловкостью, восхищались распорядительностью своих предводителей. Пьер пил не меньше других, но весь вечер оставался мрачен, молчалив и вял.

— Не грусти, — похлопал его но плечу Жоффруа, — обойдётся. Сегодня определённо весь мир сражался на нашей стороне, и, если бы многие из наших не задержались бы при разграблении лагеря, немногие из великого количества врагов смогли бы сбежать с поля битвы. Твоя добыча и награда ещё впереди!

Жоффруа и Пьер были близкими друзьями и немного соперниками. Но если Жоффруа — полуграмотный южанин из солнечного Лангедока, отличался жизнерадостным нравом, любил грубые шутки, вкус к которым унаследовал от предков-крестьян, то Пьер, незаконный сын аббата из Нормандии, был холодным и расчётливым авантюристом. И цели у них были разными. Оставив семью и опостылевший ему огород, Жоффруа с усердием неофита овладевал воинской наукой, мечтая о карьере наёмника. Такая слава отнюдь не прельщала Пьера. Ещё в детстве он был заворожён рассказом о чудодейственной силе Грааля — чаше божественной мудрости, из которой Иисус Христос вкушал на Тайной вечере и в которой хранится его кровь. Тому, кто узрел её, чаша Грааля давала бессмертие и вечную юность, а главное — чаша могла исполнять любое желание своего владельца. На выжженной от солнца библейской земле её тщетно искали многие. Искал её и Пьер. Предметом его вожделений была власть. Безграничная власть собственного ущемлённого самолюбия «бастарда» над людскими душами...

После празднования победы войско возвратилось в Иерусалим. Как-то вечером Пьер и Жоффруа через Яффские ворота спускались вниз по улицам, грязным, узким и тёмным, где стоял тяжёлый запах нечистот, крови и человеческих испражнений. За воротами Святого Гроба друзья повернули к югу — к церкви Святой Марии. Пьер набожно перекрестился, завидя её: — Помилуй, Господи, меня, недостойного и грешника великого, — и пояснил новоиспечённому рыцарю. — Это особый храм. Ассиряне говорят, что сама блаженная Матерь Божья стояла при распятии Сына своего, Господа нашего на том самом месте, где алтарь помянутой церкви. — Ага, ясно, — понятливо кивнул головой Жоффруа. Внезапно до них донеслись истошные женские крики. Крестоносцы прислушались, пытаясь определить, откуда доносятся звуки и, выхватив оружие, побежали на них. Что-то происходило в маленькой прилегающей церкви, где, как знал Пьер, всегда жили монахини. Глазам их предстала следующая картина. В центре храма был клубок барахтающихся тел. При их появлении клубок распутался, на полу осталась только женщина с бесстыдно задранным подолом. Рядом лежал труп священника с крестом в руках.

— Эй, проваливайте отсюда! — раздался сиплый, пьяный голос. Пьер с трудом разглядел в сумерках, что это был их старый знакомый — Большой Жан, простой латник из Прованса. Его длинную фигуру с непропорционально огромной, уродливой головой нельзя было забыть, раз увидавши. Одной рукой он цепко держал дрожащую от страха монахиню. Другой махал кривой саблей, тыкая ею в сторону крестоносцев. Сзади нерешительно переминались ещё несколько теней.

— Жан! — Жоффруа недовольно замотал бородой, — оставь эту бабу. Тут в городе довольно другой добычи.

И не подумаю. Это не твоё дело! — нагло отрезал Жан.

— Ты слышал, что тебе сказал Жоффруа?! — Пьер был спокоен с виду, но в его бесцветных глазах зажёгся поистине адский огонь. — Ты забыл, что месяц тому назад, когда мы брали город, мы здесь были первыми, храм — наш!

— Ваш? Попробуй забери его! — Большой Жан как зверь бросился на Жоффруа. Однако тот, внимательно следивший за малейшим движением своего неожиданного противника, чуть отклонился и сам нанёс сильный упреждающий удар снизу. Жан, захрипев, начал заваливаться не вбок, а головой вперёд. Из-под полы его одежды выпала какая-то блестящая чаша и со звоном раскатилась по плитам храма. «Вот болван», — ухмыльнулся Жоффруа. Нагнувшись, он подобрал чашу. Пьер в свою очередь добежал до опешивших насильников. Первого заколол сразу, а со вторым пришлось немного повозиться. Это был довольно нескладный германский ландскнехт, умело оборонявшийся пикой, но и его сопротивление было недолгим. Поскользнувшись на плите, упал навзничь с рассечённым виском. Пьер взглянул на женщину, лежавшую на полу с открытым ртом и изумлёнными огромными глазами, будто вопрошая небо: что же случилось? «Мертва», — без всяких эмоций подумал Пьер, вторая монашенка во время драки успела отбежать в сторону и теперь стояла, испуганно вжавшись в стену. Из её глаз градом катились слёзы. «А ну-ка уходи отсюда. Слышишь, уходи?» — после этих слов Пьера женщина согласно кивнула головой, а затем, на секунду, припав к груди своей умершей подруги, побежала к дверям.

И тут в руках у Жоффруа Пьер заметил золотую чашу необычной формы в виде рыбы. Её края в отблесках лунного света, проникавшего сквозь стрельчатые окна, ярко блестели.

— Пьер, посмотри какая игрушка! — Жоффруа обернулся к приятелю.

— Отдай её мне, Жоффруа! — попросил Пьер дрогнувшим голосом. — Молю Бога, отдай её мне!

— Тебе?! Зачем тебе этот золотой горшок?

— Так нужно, потом объясню, Жоффруа, потом! — взмолился Пьер, готовый униженно упасть на колени перед другом.

— Раз она так тебе нужна, то эта безделушка пополнит мои трофеи, — упрямо заявил Жоффруа.

В тот же момент в его грудь упёрся клинок.

— Ах так! — заорал Жоффруа, — ты готов пожертвовать другом ради какой-то посудины? Тогда ты сам здесь сдохнешь, предатель! — и отскочил в сторону, выхватив из ножен свой меч.

Драка друзей была жестокой. Удар на удар. Вздох на выдох. Более тяжёлый и мощный Жоффруа наседал, чаша весов вот-вот должна была склониться в его пользу. Ещё один выпад, и Пьер почувствовал мощнейший толчок в бок, кольца кольчуги лопнули, и лезвие, пронзив рубашку, пронзило его плоть. Оружие выпало из его рук. Раненый стал медленно оседать всё ниже и ниже и наконец рухнул, раскинув руки. Жоффруа злобно пнул валявшуюся чашу ногой и, пошатываясь, побрёл в сторону выхода, где слабо брезжил лунный свет...

— Брат, не дай мне умереть без причастия. Дай мне проститься с тобой, — жалобно простонал Пьер. Над Пьером возникла бородатая голова Жоффруа. Приятель участливо приподнял его голову, расстегнул завязки кольчуги у горла, стеснявшие дыхание.

— Пьер, прости меня, ты сам виноват, — начал было Жоффруа, но в тот же миг его взгляд затуманился, став удивлённо-испуганным, а глаза неимоверно расширились. Из его шейной артерии, откуда хлестала кровь, торчал длинный и тонкий итальянский стилет. Рукоятку венчал череп, мастерски вырезанный из слоновой кости. Это был знаменитый «мизерокордия», «кинжал милосердия», оружие наёмных убийц и воров. Пьер, хрипя, подполз к месту, где валялась брошенная Жоффруа чаша, и прижал её к груди с рыданиями. Рывок забрал все последние силы Пьера. Крестоносец лежал и чувствовал, как жизнь по капле покидает его бренное тело.

— Это не то, что ты ищешь! — послышался женский голос. Слова звучали на привычной ему латыни, но с более мягкими южными интонациями. Из полусумрака появилась — или это только показалось Пьеру? — фигура спасённой им молодой монахини, а над ней круговой ореол неземного света. Она подошла к Пьеру, держа в руках другую чашу грубой работы.

— Я умираю, сестра, позови мне священника! Скорее! — теряя сознание, взмолился Пьер, ощущая на губах обжигающий край посудины. Он судорожно задыхался, захлёбывался и глотал, глотал прохладную, чуть сладковатую воду.

Обычно на этом эпизоде сон Ляморта обрывался.

Сейчас его осенило: Дмитрий Скалон смотрел на Ляморта глазами Жоффруа, своего далёкого пращура.

Это была встреча с прошлым, живущим в подсознании Ляморта.

КОФЕ ПО-ВЕНСКИ

В 1878 году русских посольств за границей было пять: в Берлине, Вене, Константинополе, Лондоне и Париже; миссий — двадцать одна: в Афинах, Берне, Брюсселе, Вашингтоне, Веймаре, Гааге, Гамбурге, Дармштадте, Дрездене, Иеддо, Карлсруэ, Копенгагене, Лиссабоне, Мадриде, Мюнхене, Пекине, Риме, Рио-де-Жанейро, Стокгольме, Тегеране и Штутгарте. Существовало также двадцать шесть генеральных консульств, сорок три консульства и семь вице-консульств.

В Вене в должности старшего канцелярского служащего работал Юлиус Вейхарн, скромный и очень исполнительный человек, ставший незаменимым для всего немногочисленного состава посольства. Он раньше всех приходил на работу, а уходил затемно, последним.

Вот и сегодня, аккуратно положив свой кожаный портфельчик и пригладив редкие волосы на голове, посольский клерк старательно принялся разгребать кучу бумаг и донесений от вчерашний экспедиции, краем уха слушая, как за соседним столом ворчит военный агент, полковник Фёдор Александрович Фельдман: «Чёрт знает, что пишут эти профессора: утром, натощак, сигара с кофе и стаканом воды часто способствует послаблению у людей, страдающих запорами!»

Русское посольство помещалось тогда в наёмном доме. Пройдя мимо очень седого швейцара, почтительно кланявшегося посетителям, и поднявшись но лестнице, можно было очутиться в приёмной русского посольства. Лакей с чёрными и весьма изящными бакенбардами, снявши пальто с гостя, оставался в передней, внимательно наблюдая за поведением гостя и ожидая приказаний от посла. Аудиенции, как правило, проходили в просторной гостиной со столом посередине, где гостя лично встречал посол — ещё не старый, очень подвижный и несколько суетливый на вид человек. Если это был важный гость, посол приглашал его в свою личную комнату, обставленную по-восточному: вся в коврах, с чудесной мягкой и низкой мебелью и оттоманкой неимоверной величины, на которой сразу могли усесться несколько человек. Здесь, предлагая кофе и ликёры, вели неформальные беседы, по выражению посла, «толковали». В случае особого расположения, посол лично провожал гостей через переднюю на верхнюю площадку лестницу. Была в посольстве и ещё одна комната, о которой мало кто знал, кроме посольских работников и, разумеется, Вейхарна, заслужившего многолетней работой доверие посла. Это был так называемый чёрный кабинет, внутри которого было несколько рабочих столов, принадлежности для письма, пресс для снимания копий с бумаг, несгораемый сейф для секретных бумаг. В нём постоянно хранились шифры трёх министерств: военного, внутреннего и иностранных дел. Из этого чёрного кабинета был отдельный выход в коридор и на другое, непарадное крыльцо с выходом во внутренний двор. Второй секретарь хранил ключи от ящика с шифрами и вёл всю секретную переписку. Здесь дешифровывались копии, снятые с шифротелеграмм, перлюстрировались письма, велась тайная переписка с Петербургом и другими посольствами и консульствами.

За несколько часов до того, как Вейхарн вошёл в посольство, предварительно отряхнув снег, налипший к галошам, в Вену приехал другой человек. Своему соседу по купе, заговорившему с ним по-французски, пассажир представился швейцарским ювелиром, ехавшим в столицу Австро-Венгрии по делам фирмы. В Вену поезд прибыл ранним утром: ещё горели фонари, а возле вокзала пассажиров поезда ожидали, выстроившись в ряд, маленькие извозчичьи каретки в одну лошадь. Каретка довезла его до рекомендованной гостиницы «Гранд Отель» на Кертнерштрассе.

Метрдотелю приезжий предъявил бельгийский паспорт на имя Вернина и объявил, что прибыл в город на несколько дней для прохождения обследования у знаменитых венских целителей. «Моторчик в последнее время, увы, барахлит. Мой лечащий врач рекомендовал пройти процедуры в Вене, а затем поехать в горы, подышать свежим альпийским воздухом», — приложив руку к груди, заявил ему гость. Служащий гостиницы сочувственно кивнул головой: «Надеюсь, месье, поправит здесь своё здоровье». Получив ключи от номера, Вернин велел разбудить его в 10 утра и принести завтрак.

Ровно в 12.00 уже свежевыбритый, пахнущий хорошим и дорогим одеколоном, Вернин спустился в холл отеля. Оставив ключ от номера портье, он сказал, что едет на приём к доктору. Выйдя на улицу, постоялец рукой показал извозчикам, что не нуждается в их услугах. Ровно через пять минут к крыльцу гостиницы подъехал полностью закрытый экипаж. В окошке мелькнуло чьё-то лицо, дверца кареты открылась, и Вернин исчез за ней. Через полчаса ювелир уже пил кофе по-венски в уютном кафе, расположенном на соседней улице с русским посольством. Этот знаменитый напиток появился в конце XVII века, когда после австро-турецкой войны то ли поляк, то ли украинец Франц Кольчицкий привёз в Вену несколько мешков кофе. Благодаря ему в городе не только открылась первая венская кофейня, но и был придуман новый способ приготовления бодрящего напитка: Кольчицкий фильтровал гущу, а в напиток щедро добавлял молоко и мёд. Особый «смак» кофейне предприимчивого поляка придавали специальные рогалики и круассаны в форме полумесяца — своеобразный реверанс в сторону исламской символики. Однако вовсе не свежий альпийский воздух, красоты Вены и не райский напиток, чей рецепт был изобретён здесь когда-то, интересовали Вернина.

Пару дней назад к нему на дом, в Брюссель, поступила телеграмма из Австрии. Её отправителем значился некто И. Дитрих, а в качестве адреса был указан «Главпочтамт до востребования». Текст телеграммы гласил: «Глубокоуважаемый Г.-н. Вернин. Приношу извинения за задержку в высылке телеграммы. К сожалению, ваш дядюшка Клаус серьёзно болен. Ныне имею честь, уважаемый Г.-н. Вернин, препроводить Вам при сем просьбу, незамедлительно прибыть в Вену. Что касается Ваших предложений, то все они приемлемы. Уважающий Вас И. Дитрих». В Вене у Вернина не было никаких родственников. Это была условная фраза, означавшая приказ о его срочном прибытии в столицу Австрии. «Дядюшкой Клаусом» был руководитель немецкой разведки Вилли Штибер, давно работающий на Бисмарка и создавший целую шпионскую сеть во всех европейских странах, считавшихся потенциальными противниками Германии. Агентами Штибера были служащие отелей, продавцы в табачных лавках, гувернантки в богатых домах, странствующие ремесленники и фешенебельные кокотки, модные парикмахеры и скромные чиновники почтового ведомства. Шпионами у Штибера служили немцы, швейцарцы, бельгийцы жители страны, в которой проводилась шпионская «работа». С Верниным ещё со времён франко-немецкой войны 1871 года Штибера связывали особые доверительные отношения — отношения не руководителя и подчинённого, а скорее партнёров.

В распоряжении Штибера были секретные фонды, поступавшие из трёх источников: от немецкого канцлера на непредвиденные расходы, для тайных расходов по Министерству иностранных дел и для секретных расходов но статье военного министра, т.е. подкупа нужных людей, покупки карт и документов в соседних странах. Кроме того, германская разведка располагала средствами с доходов особого фонда Вельфов для поддержки официозной печати и подкупа нужных людей за границей. У Вернина — себя предпочитал именовать на аристократический манер «Де Вернин», — международного авантюриста без роду и племени, давно обосновавшегося в Брюсселе и открывшего там информационное бюро, была обширная сеть агентов, собиравших со всей Европы информацию разного рода, слухи, сплетни. Со временем самым ликвидным товаром Вернина стала торговля кодами и шифрами. Именно Вернину немецкая разведка «передала» Юлиуса Вейхарна. Немцы предпочли «не светиться», выходя на прямой контакт со служащим русского посольства. Поэтому перспективного агента вёл лично шеф брюссельского информационного бюро.

Пять лет тому назад Вейхарн сам пришёл в немецкое посольство и предложил свои услуги. Австриец отчаянно нуждался в деньгах: после смерти отдалённого родственника ему надо было вступать в наследство и оплатить долги. А тут ещё и Лотта — пышногрудая русоволосая красотка, работавшая кельнершей в гаштете, куда Вейхарн частенько захаживал пропустить кружечку-другую. Лотта вначале отвергла его притязания, но Юлиус был настойчив и последователен в достижении своей цели: маленькие сувениры, корзинки цветов, дорогой шоколад заставили неприступную красотку сменить гнев на милость. И хотя Вейхарн был ей не слишком симпатичен, далеко не первой молодости и невзрачной внешности, но его солидность, обходительная манера поведение и высокая, по её понятиям, должность чиновника иностранного посольства вскоре привели Лотту в постель к Вейхарну. Там молодая женщина испытала и первое разочарование. Юлиуса хватало только на несколько минут быстрого секса, потом он в полном измождении отваливался на противоположную сторону кровати и моментально засыпал, в то время как раздражённая и неудовлетворённая Лотта была вынуждена слушать этот ужасный храп... Всё было плохо, к тому же ноги у Вейхарна были холодными, как у мертвеца. Тогда любовница поставила перед ним ультиматум: если ты слаб в постели, то должен компенсировать мне этот недостаток своими вниманием и подарками. Внимание к Лотте стоило дорогого. Его расходы росли как снежный ком. Когда же у Вейхарна неожиданно скончался близкий родственник и появились неоплаченные долги, пожилой сластолюбец пришёл в полное отчаяние. Тогда-то Юлиус и решился на роковой шаг — отправиться в посольство Германии.

Эта страна после победы над Францией олицетворяла всю мощь возрождавшейся из праха и пепла немецкой нации, к которой с гордостью причислял себя и Вейхарн. Но к удивлению Вейхарна, представитель немецкого посольства, статный, с офицерской выправкой, но одетый в строгий гражданский сюртук, наотрез отказал ему: «Мы не нуждаемся в шпионах, господин Вейхарн, у нас прекрасные отношения с русскими». Однако, пожав руку на прощание, немец, как бы невзначай, попросил Вейхарна оставить свои координаты. Через месяц Вейхарн «случайно» познакомился с бельгийским «адвокатом» Верниным, который «по дружбе» помог ему уладить вопросы с наследством. Взамен Вернин ненавязчиво и тактично попросил о небольшом одолжении — собирать информацию о России для Бельгийского бюро. Так невольно Юлиус стал информатором Вернина, даже не подозревая, что на самом деле работает на немецкую разведку. За относительно небольшую мзду, выплачиваемую ежемесячно, чиновник исправно приносил в указанное место содержимое корзин, стоящих у письменного стола сотрудников посольства, и копировальные книги из канцелярий, черновики и подлинники получаемых писем и официальных донесений. Пользуясь безграничным доверием посла, Вейхарн сам упаковывал и отвозил на вокзал всю дипломатическую русскую почту посольства, тем самым значительно облегчая работу немецкой разведки по перлюстрации российской дипломатической почты.

Вернин допил кофе и уже собирался было раскурить сигару, как на входе показался Вейхарн с раскрасневшимся от интенсивного движения лицом. Скинув пальто и шляпу в руки привратнику, Юлиус сел за один столик к Вернину. Несколько минут царила тишина. Вернин поднёс спичку к сигаре и затянулся табаком. Выдохнув облачка сизого дыма, бельгиец вопросительно посмотрел на собеседника. Вейхарн, облизнув губы, нервно заговорил:

— Вы знаете, что у меня мало времени. Обеденный перерыв такой короткий и в любой момент меня могут хватиться.

— Тогда давайте сразу перейдём к делу, — предложил ему Вернин. — Может быть, чашечку кофе? — хрустко щёлкнув пальцами, он подозвал к себе кельнера.

— Нет-нет, спасибо, — вежливо отклонил его предложение Вейхарн. У меня, возможно, сегодня будет возможность достать то, что вам надо.

— Замечательно, — отозвался Вернин, — так в чём же проблема?

При этих словах Вейхарн покрылся испариной, а его ладони стали оставлять на отполированной столешнице влажные следы. Юлиус быстро затараторил, проглатывая слова:

— Дорогой месье Де Вернин, вы знаете, как я вам безмерно благодарен за всё, что вы сделали для меня. Вот уже как пять лет я сотрудничаю с вами, сотрудничаю, ежеминутно и ежесекундно подвергаясь риску быть разоблачённым. Но за всё это время тот гонорар, который я получал от вас взамен на информацию, получаемую мною таким трудным путём, был несоизмерим и даже скуден но отношению к моим усилиям. Сегодня Россия находится в состоянии войны с Турцией, завтра, быть может, случится война с нами — вы осведомлены о настроениях, царящих при венском дворе и в прессе. Потому совершенно иначе должен быть обставлен вопрос об оплате той сложной задачи, поставленной вами в военное время. А подыскать охотника нелегко, ибо передача донесений — дело крайне рискованное, за которое можно поплатиться жизнью.

— Сколько вы хотите за свою услугу? — лаконично спросил Вернин.

— Я... я хотел бы не менее 20 тысяч франков, — еле слышно пробормотал Вейхарн.

— Это слишком большая сумма, слишком, — философски заметил Вернин. — Вы точно уверены, что у меня на руках будут и номер 348 и 361?

— Да, — ответил Вейхарн (на самом деле ещё месяц назад, воспользовавшись оплошностью второго секретаря посольства, шпион проникнул в «чёрную комнату», где, открыв специально подобранным ключом сейф, сделал на прессе копии русского биграммного ключа № 361, используемого преимущественно в российских консульствах на Востоке и французского биклавного ключа № 348, применяемого на европейских линиях связи). — Поймите меня, господин Де Вернин, это моя «лебединая песня» — я уже стар, устал и чертовски измотан. К тому же я догадываюсь о ценности того, о чём вы меня просите («Тем хуже для тебя», — злобно подумал Вернин, но ни единым мускулом лица не выдав своих эмоций). Поэтому я не могу, не могу в этой ситуации торговаться и снижать цену. 20 тысяч франков — я знаю, что это много, нереально много, но у меня сегодня будет верный шанс, и вы будете довольны, как всегда были довольны моей скромной работой.

— Что ж, вы назначили свою цену, — сухо подытожил Вернин, — это ваше право. Но я хочу быть уверенным в том, что у меня на руках будут копии или оригиналы шифров. Только после этого я готов заплатить вам требуемую сумму. Вы согласны?

— Да, да, мой господин. Завтра всё будет у вас.

— Что ж, тогда прощайте, и до завтра. Жду вас здесь в восемь часов пополуночи.

— А нельзя ли пораньше? — взмолился Вейхарн, — у меня есть неотложные дела, и к тому же я буду уже свободен после шести.

— Нет, — жёстко отрезал Вернин, — я буду ждать вас в это время или вы меня больше не увидите. Это уже моё условие!

На следующий день ровно без четверти восемь Вейхарн был уже в кафе. Вернина внутри не обнаружилось. «Ничего, обожду», — успокоил себя Юлиус. Он заказал кофе по-венски и рюмочку вишнёвого ликёра. Поочерёдно смакуя напитки, чиновник достал из портфеля женский журнал «Иллюстрирте фрауэнцайтунг», купленный им для Лотты, и стал просматривать рисунки. Ему особенно приглянулась картинка, на которой была изображена юная девушка в модном выходном платье с турнюром, богато украшенном кружевами и орнаментальной драпировкой. «Лотта в подобном наряде смотрелась бы восхитительно», — решил он. В этот момент послышался знакомый хрипловатый голос: «Добрый вечер, господин Вейхарн. Сегодня вы выглядите просто как франт». Это был Де Вернин. Вейхарн, довольно улыбнувшись, оглядел себя: серебряная булавка с первого раза удачно сколола новый пышный галстук, и цепочка от часов видна настолько, насколько этого требует последняя мода, и перчатки с цилиндром — последний штрих в туалете нашего героя лежали на столе, подчёркивая статус их владельца.

— Спасибо, месье Вернин. Просто сегодня наша последняя встреча. Я закрываю все дела, увольняюсь из посольства и уезжаю с Лоттой на воды.

— Я искренне рад за вас. Вы принесли то, о чём мы говорили вчера.

— Да. — Вейхарн достал из-за пазухи конверт.

— Позвольте полюбопытствовать? — попросил Вернин.

Вейхарн передал ему пакет. Вернин быстро и ловко проверил его содержимое, прикрывая тыльной стороной руки сложенные вдвое листки бумаги. «Кажется, это действительно то, что мне надо», — удовлетворённым голосом произнёс бельгиец.

— А вы, месье, сомневались во мне? — улыбнулся Вейхарн.

— Упаси Боже! — ответил Вернин. Тогда Вейхарн подвинул ногой свой открытый портфель под столом по направлению к Вернину. В следующий момент объёмный пакет скользнул внутрь, а Вернин встал со словами: «Прощайте, господин Вейхарн, вынужден откланяться. Можете не пересчитывать. Всё как вы просили — до последнего франка». На выходе агент немецкой разведки на мгновение задержался возле одного столика, за которым в одиночестве сидел угрюмый мужчина с колючими «рыбьими» глазами, и дважды подмигнул ему.

Буквально через пять минут после ухода Де Вернина, Вейхарн засобирался. Ему не терпелось заглянуть в портфель. Он сидел как на иголках. В голове его роились тысячи абсурдных мыслей: а что, если Вернин обманул его и денег меньше? Как догнать его? И как предъявить свои требования? «Нет-нет», — успокаивал Юлиус себя, — месье Вернин всегда был пунктуален в плане расчётов». И всё же, не вытерпев, попросил официанта проводить его в уборную. Там, запёршись, при мутном свете газового рожка лихорадочно пересчитал все купюры. «Мой Бог! Пресвятая Дева Мария! Вся сумма!» — Юлиус был на седьмом небе от счастья. Расстегнув воротничок манишки, экзальтированно поцеловал маленький крестик с распятием, висевший на шее. Ему, добропорядочному и ревностному католику, даже не приходила в голову простая мысль, что он злоупотребляет доверием своих русских коллег. Поступает низко и подло. Выйдя из уборной, Вейхарн позволил себе заказать ещё одну рюмочку ликёра и выпил её за здоровье месье Де Вернина.

На улице было совсем пустынно. Ни одного прохожего. С неба крупными хлопьями неожиданно повалил снег. Юлиус в эйфории торопливо шёл домой. Мысли его были полностью поглощены будущим: в его голове роились радужные планы, как вместе с Лоттой наконец-то уедет из опостылевшего города в горы, поближе к чистому альпийскому воздуху, как купит там давно приглянувшийся ему кабачок, с хозяином которого предприимчивый венец уже составил купчую. Оставшуюся часть средств определённо надо положить в один из надёжных банков под процент. Денег на всё, в том числе и на безбедную Старость, должно хватить. Навстречу ему шёл какой-то человек, но Вейхарн не придал этому значения: мало ли припозднившихся гуляк в этот час?

Расстояние между ними стремительно сокращалось. Франтовато одетый господин шёл прямо на него, небрежно помахивая тросточкой со свинцовым набалдашником. Когда они сблизились вплотную, господин учтиво снял с головы котелок. «Разве мы знакомы?» — с удивлением подумал Вейхарн. В следующий момент стилет, встроенный в окончание трости, вонзился между его рёбрами, а господин вежливо приобнял свою жертву как будто это был его изрядно подвыпивший приятель, и посадил на ближайшую скамейку. Вейхарн конвульсивно дёрнулся, по его губам скатилась кровь, и застыл с остекленевшим взором. Господин, достав из своего кармана платок, вытер его лицо, затем, оглянувшись по сторонам и увидев, что поблизости никого нет, поднял упавшую шляпу и глубоко надел её на голову Юлиуса. Затем мужчина проворно обшарил карманы трупа. Из левого им был бережно извлечён конверт с купюрами. Убийца тщательно пересчитал их, следом вытащил из кармана сюртука дорогие серебряные часы на чёрном шнурке, а из жилетки тугое портмоне. Все эти предметы перекочевали в бездонные карманы его пальто. Франт издевательски поклонился трупу, прижав ладонь к своему сердцу, и спокойно пошёл дальше. Вскоре снег замёл его следы.

Утром полицейский, обходя свой участок, обнаружит уже окоченевшее тело Вейхарна. Через сутки в венских газетах в рубрике «происшествия» появится краткая информация, что «служащий российского посольства г-н Ю.В. трагически погиб во время нападения на него банды уличных грабителей».

ЦЕПЬ ЗАМКНУЛАСЬ

Когда полицейский обнаружил труп Вейхарна, Вернин выехал из своего отеля. Огромный вокзал Южной дороги — «Зюд Айзенбан» был почти пуст. Подойдя к кассе, Вернин увидел моложавого человека неопределённого возраста, одетого в пальто из тонкого сукна с бобровым воротником и щегольской норковой шапкой. Они приветливо поздоровались. Это был отпрыск древнего и знатного прусского рода князь Отто Гохберг. Изгнанный с позором из армии и презираемый в светском обществе как карточный шулер и мошенник, Отто стал одним из полезнейших агентов Штибера.

— Передайте любезному дядюшке, что его просьба выполнена. Остаток — 10 тысяч франков — я перешлю почтой в Берлин по указанному мне адресу. Другую половину, по договорённости со Штибером, за вычетом небольших накладных расходов, в том числе по устранению Вейхарна, Де Вернин положил себе в карман. Бельгиец передал пакет с шифрами Гохбергу и пожелал ему удачной дороги. У билетной кассы очереди почти не было. Кассир, выдав Гохбергу билет прямого сообщения до Бухареста, любезно предложил ему взять дополнительный билет для получения места в спальном вагоне. Гохберг отказался, так как на практике знал, что пассажиров спальных вагонов таможня и пограничники досматривают особенно тщательно. Предпочитая оставаться исключительно одному, ещё садясь в вагон, он сунул кондуктору какую-то монету и услышал в ответ: «danke, empfehle mich» («спасибо, премного благодарен»).

Надобно заметить, что все вагоны в Австрии в тот период состояли из отдельных купе с входом сбоку; для обогревания на пол купе ставились грелки; кондуктора на ходу поезда обходили вагоны по наружным приступкам и, когда нужно, открывали двери купе, обдавая пассажиров холодом. Обед подавался в купе в виде подноса с гнёздами, в которых стояла посуда с яствами и питьём. Заперев купе, Гохберг перочинным ножом поддел крышку сигарной коробки. Выложив сигары, Отто поместил на самое дно пакет с шифрами, а затем сверху рядами небрежно выложил почти 90 сигар. Коробка была размещена им на самом видном месте, специально открытой. После таких трудов великосветский мошенник и по совместительству шпион закурил сигару, любуясь своей работой. Проводник, проходя мимо купе, услышал, как оттуда доносится ария Фигаро из оперы Россини «Севильский цирюльник»...

Через сутки поезд прибыл на румынскую границу в Сучаву. Чернявый таможенник, заглянувший в купе, повертев в руках документы Гохберга, обратил внимание на коробку:

— А сигары у вас есть?

— Да, как вы видите, ещё остались, — вежливо улыбнулся Гохберг.

— Мы должны их конфисковать, так как ввоз в Румынию запрещён. Впрочем, если вы заплатите пошлину и штраф, то можете взять. Штраф — 20 франков.

Чертыхаясь и проклиная про себя эту продажную нацию дешёвых цыган, которые почему-то присвоили себе право именоваться потомками римских легионеров и говорят на ломаной латыни, Гохберг извлёк из бумажника несколько купюр. Только тогда инцидент с таможенником был исчерпан. Через несколько часов немец уже был в Бухаресте. Этот южный город встретил его холодом, резким ветром, снегом и метелью — Гохберг не пожалел, что взял по совету Штибера тёплое пальто и меховую шапку. Он остановился в гостинице «Отель Бульвар», чьим хозяином был также немец, Поль Зейдель. На первом этаже был ресторан, где по вечерам собирались постояльцы, а иногда депутаты румынского парламента для неофициального обсуждения вопросов. Вечером в нём Отто Гохберг встретился со своим земляком, корреспондентом Берлинского телеграфа бароном Краутом.

Ещё через сутки русский разведчик полковник генерального штаба Пётр Паренсов донёс начальнику штаба русской армии Непокойчицкому, что, по его сведениям, некто Краут, давно подозреваемый как немецкий агент и шпион, и Михайловский, его лакей, из поляков, были замечены на пристани в Журже. Как сообщал Паренсов, Михайловский передал еврею Эпштейну, живущему в Рущуке, известному турецкому агенту, пакет. С этим пакетом Эпштейн был тайно переправлен на правый берег Дуная. Казачьему разъезду не удалось своевременно обнаружить место переправы Эпштейна. Брошенная лодка позже была найдена в камышах в плавнях. Скорее всего, как полагал Паренсов, следы его следует искать по направлению Адрианополя и Галлиполи, куда отступает турецкая армия. Непокойчицкий был взбешён. По распоряжению Артура Адамовича Краут и Михайловский были арестованы и высланы в Сибирь.

Но было уже поздно — цепь замкнулась.

ПСЫ ВОЙНЫ ИЛИ ДЖИНГО

We don't want to fight but by Jingo if we do,

We've got the ships, we’ve got the men, we ve got the money, too.

We've fought the Bear before, and while we re Britons true,

The Russians shall not have Constantinople.

— Вы здесь, потому что пришли послушать меня, а не этих олухов из парламента! — популярный комик Гилберт Гастингс Макдермотт стоял на подмостках лондонского мюзик-холла один и гремел своим феноменальным голосом, перекрывавшим шум толпы: — Это потому что они всегда вам врут, а только я, «Великий Макдермотт», говорю вам правду! Вы здесь, потому что здесь я. Я люблю вас, лондонцы!

Разноцветное конфетти летело на сцену, публика ревела в восторге, гремели аплодисменты, слышались возгласы изумления и восхищения, дамские истеричные повизгивания.

Зимою 1878 года песенка «Псы войны», которую исполнял комик, стала самой популярной в Британии.

— Браво! Браво, Джи Эйч! — летело со всех сторон. Отвечая на бурю овации, «Великий Макдермотт», сняв свой цилиндр, галантно раскланялся и с последним поклоном бросил в тёмный зал гвоздику из своей петлицы. Затем артист сделал несколько уморительных жестов в сторону дирижёра:

— И ещё раз! Нотка: «пу-ум», а потом уже: «на-па-ру-рам, па-па-ру-рам»...

Наэлектризованный зал снова взорвался от хохота, бурно реагируя на незамысловатую шутку своего любимца. Сухощавый дирижёр во фраке, обернувшись к оркестру, размещённому на ступенчатых подставках, махнул своей палочкой. Вслед за первыми звуками мелодии, исполнявшейся на рояле в сопровождении корнета и ударных, в умеренном, но весьма энергичном темпе, хористы дружно заголосили о «псах войны», которые не страшатся «русского медведя». Макдермотт, встав впереди дирижёра, размахивал в такт мелодии руками, заводя публику, и, когда зазвучал бодрый и радостный припев, его дружно подхватили в зале:

Мы не хотим воевать, но, чёрт побери,

если уж нам придётся драться именем Джинго,

мы это сделаем, нам хватит людей и кораблей,

и денег, чтоб воевать. Мы и раньше боролись с медведем,

и пока мы ещё британцы, русским никогда не видать Константинополя!

Когда хор замолк, Макдермотт эксцентрично скрылся за кулисами, словно испугавшись сотен глаз. Затем под аплодисменты резво выскочил снова и, как цирковой жонглёр, высоко подбросил в воздух свой цилиндр. При этом комик подпрыгнул, сделав в воздухе ногами уморительное антраша, умудрившись ловко поймать свой головной убор на самом краю рампы. Вскинув руку с цилиндром вверх, Макдермотт истошно закричал: «Старая добрая Англия и Святой Георгий! Старая Англия! О, джинго-джинго-джинго!» Раздалось несколько пугающе неожиданных хлопков — сверху на зрителей опять полетело разноцветное конфетти.

Гром аплодисментов, крики «браво», «ой-ля-ля», с галёрки на сцену летели цветы и шляпы, дамы, расчувствовавшись, судорожно всхлипывали, утирая напудренные носики платочками. И всё это Англия! Добрая старая Англия! Великая империя, чьи границы простираются от заплёванного паба на Ист-Энде до устья Ганга, где солнце никогда не заходит! Империя морей и океанов!

«Взбудораженные, грязные, невежественные грубые подонки общества», — Уильям Гладстон, вождь либеральной оппозиции отбросил в сторону номер свежей газеты, в которой описывалось вчерашнее представление в мюзик-холле. Недавно беснующейся толпой «ура-патриотов» в его доме были выбиты почти все стёкла, а номер «Таймс» с очередной статьёй, где Гладстон резко критиковал курс правительства, был ритуально сожжён в громадном костре.

— Уильям, эти безумцы «джингоисты» — люди второго сорта: завсегдатаи скачек, пивных, второразрядных мюзик-холлов, черпающие своё вдохновение в пиве, — собеседник Гладстона попытался его успокоить. — Мы ещё возьмём свой реванш. За нами деньги Сити. На нас играет время.

Ровно три года назад Гладстон неожиданно проиграл выборы своему старому недругу «Диззи», Бенджамину Дизраэли. Это было тем более обиднее, что по количеству голосов Гладстон победил, набрав 52% против 44,3% у Дизраэли, но в палате общин большинство получили консерваторы, и желанное кресло премьер-министра буквально «уплыло» из-под носа. Конфликт на Балканах Гладстон также использовал в своих интересах, издав брошюру о турецких погромах в Болгарии. И вовсе не из особой любви к южным славянам или русским, как об этом сплетничали недоброжелатели, а для того, чтобы нанести ещё один удар по ненавистным оппонентам из кабинета Дизраэли. На руку Гладстону было и недовольство политикой правительства, зревшее в среде денежных «тузов» — банкиров и ростовщиков из лондонского Сити. Турки им изрядно задолжали, а платить по долгам кредиторам уже было нечем.

Что ж, пришло время нам проститься с Гладстоном и его компаньоном, жаждавшими политического реванша. Оставим их в шумной и многолюдной таверне на Бишопс-гейт, в самом центре делового Лондона, увлечённо обсуждающими планы по мирному свержению кабинета министров.

В тот хмурый декабрьский день 1877 года главного обитателя дома номер 10 на Даунинг-стрит, главного оппонента Гладстона, также не было на месте. Окна были плотно зашторены, и одинокая фигура полисмена-«бобби» в шлеме и плаще выглядела уныло. Уже почти два года новый премьер-министр Бенджамин Дизраэли, сэр Биконсфилд проживал в правительственном отеле в садах Уайтхолла, всего в нескольких минутах ходьбы от Даунинг-стрит и Вестминстерского дворца. Выбор подобного места был продиктован не только желанием Дизраэли, известного своим эгоцентричным поведением, «снова жить как джентльмен» на лоне природы, но и более прозрачными обстоятельствами: великий и ужасный «Диззи» медленно и верно угасал. Политик был настолько не здоров, что не мог ходить даже на короткие расстояния до Даунинг-сгрит, куда его отвозили исключительно на коляске. И хотя его тело было немощно — Дизраэли практически превратился в иссохшую египетскую мумию, — но в глазах время от времени вспыхивал неукротимый яростный огонь парламентского дебатера, драчуна, авантюриста и прожжённого циника.

Нежно-лиловая примула в петлице семидесятитрёхлетнего графа Биконсфилда задрожала всеми лепестками вместе с острыми плечами хозяина смокинга (именно франту Дизраэли принадлежит честь изобретения этой разновидности мужского костюма с атласными лацканами, чтобы пепел от сигар не оставлял никаких следов):

— Разница между бедой и катастрофой, мой милый друг, заключается в следующем: если бы Гладстон упал в Темзу, это было бы несчастьем, и если бы его кто-то спас, то я полагаю, было бы катастрофой!

Дизраэли хохотал искренне, почти по-детски, выпятив свою большую нижнюю губу. Его визави, бывший военный агент её величества в России Уэлсли, специально был отозван с турецкого театра военных действий, чтобы как очевидец событий обрисовать премьер-министру реальную ситуацию на Балканах. Из-под выгнутых ножек дубового викторианского стола на него смотрели остроносые старомодные ботинки Дизраэли с большими красными розетками.

— Поймите, милейший, — премьер-министр говорил снисходительно и ласково, как педагог в школе, — это война на ножах. Гладстон снова, как бульдог, рвётся на арену цирка. Заплатить за поделку 2000 фунтов — слишком большая сумма за бумагу, которая не стоит двух или трёх шиллингов!

Церемония встречи и сам внешний вид Дизраэли напоминали Уэлсли иллюстрации Тенниела к сценке чаепития Алисы на шляпе Болванщика. Та же бледная, как пергамент, кожа, обтягивающая скулы, словно отравленная клеем шляпных политических интриг, длинные коричневые и наманикюренные ногти, старомодная и вычурная одежда. Образ Дизраэли, вернее, карикатура на него в журнале «Панч» уже стала прототипом для другой иллюстрации книги — Человека в бумажном костюме, который ехал в поезде вместе с Алисой. Но именно Безумный Шляпник более всего, как казалось Уэлсли, был сейчас похож на премьера. Уэлсли провёл рукой по глазам, усилием воли пытаясь подавить в себе нежелательные ассоциации, чтобы сосредоточиться на общении с премьер-министром, который не отличался хорошим слухом.

— Можете ли вы поручиться, что русская армия не достигнет Адрианополя раньше чем через шесть недель, — глаза Дизраэли, острые и цепкие, казалось, были готовы проникнуть вглубь души Уэлсли.

— Милорд, по моим соображениям, это событие должно произойти в течение ближайшего месяца.

Лорд Биконсфилд был явно опечален этим ответом. Он поднялся с кресла и подошёл к мраморному камину. В задумчивости посмотрел на весёлые огоньки, перебегающие с одного полена на другое, затем резко повернулся к Уэлсли и произнёс с мрачным выражением:

— Если бы вы мне могли гарантировать шесть недель, то мне было бы ясно, что делать. Я напрасно поверил военному министру, уверявшему меня, что полковник Уэлсли не вполне знает того, о чём говорит. На вашей телеграмме о падении Плевны министр написал, что «Балканы никогда не могут быть перейдены зимою». Теперь я вижу, что это не так, и вынужден принести вам, мой друг, мои извинения. В жизни, как правило, преуспевает больше других тот, кто располагает лучшей информацией.

— Сэр, по слухам, царь направил на Балканы Игнатьева. Об этом мне говорили ещё в Плевне. Сейчас он, скорее всего, по дороге в ставку главнокомандующего. Наши агенты сопровождали его до Бухареста.

Услышав эту новость, Дизраэли разволновался не на шутку:

— Это всё равно, что запустить волка на псарню. Прибытие Игнатьева как удар грома. Ничего не могло бы быть более неподходящим и неуместным, чем его новый приезд в Турцию, особенно в такой решающий момент. Нам нужен в Стамбуле сильный и волевой игрок, способный спутать карты русским, — веско резюмировал Дизраэли. — Генри (Лэйярд, посол Англии в Турции) староват, нужен молодой и жадный до подобной охоты волк.

— Да, это так, милорд. Солсбери в своё время был просто ребёнком в руках Игнатьева.

— Оставьте его в покое. У него был период ошибочных иллюзий, когда он был больше русским, чем Игнатьев. Сейчас, слава Богу или Аллаху, Солсбери настроен антирусски самым категорическим образом. Я глубоко убеждён, что её величество обретёт в его лице наиболее эффективного, преданного и приятного министра. Кстати, а мадам Игнатьева? Как всегда, аккомпанирует своему супругу в поездке?

Уэлсли обратил внимание, что при упоминании имени госпожи Игнатьевой худощавое лицо Дизраэли оживилось, глаза утратили привычную насмешливость и стали почти мечтательными...

— Нет, милорд. Игнатьев, насколько нам известно, едет в Турцию один.

— Да? Это отчасти меняет дело. Скажу вам больше: опасная пара Игнатьевых стоит больше нескольких броненосцев. Я помню эту роскошную леди, с которой легко найти общий язык по любому вопросу, за исключением случаев, когда дело касается предложения что-нибудь выпить. Когда ей предлагали на выбор вино, херес или манзаниллу, она неизменно отвечала: «Да, что-нибудь», но никогда не пила... Светские львицы, прослышав, что русская леди превосходит их красотой и обходительностью, да ещё и позволяет себе зазнаваться по этому поводу, решили без боя не сдаваться. Представьте себе, милейший, эту сцену — Лондондерри сгибалась под тяжестью драгоценностей трёх объединившихся семейств. Но эта русская плутовка превзошла их одним — зато каким бриллиантовым колье! О, это был незабываемый вечер!

Расстояние от Вестминстера, где Дизраэли рассыпался афоризмами и остротами перед своим собеседником, до здания на площади Чатам-плэйс, где находилось русское посольство, около четырёх миль. И если английские политики веселились, то русский посол граф Пётр Андреевич Шувалов пребывал в дурном расположении духа. Настроение графа «Шу», как прозвали его лондонские снобы за светские манеры, остроумие и шарм, изрядно подпортили последние политические события. «Королева воистину лишилась рассудка, — ворчал про себя Шувалов. — Английской конституции недостаточно, чтобы пресечь влияние этой женщины, вбившей себе в голову о войне с нами». Чтобы избежать мелких и колких для его самолюбия неприятностей, он даже испросил у Санкт-Петербурга разрешение не посещать отдельные официальные рауты, на которых звучали небылицы в адрес России. Ладно бы чопорный английский истеблишмент — обыватели, весьма смутно представлявшие, где, собственно, находятся эти Балканы, уверовали в то, что «русский медведь» нацелился покуситься на английские интересы. Газеты «тори» с подачи Дизраэли и его союзников по кабинету убеждали англичан в том, что Россия угрожает торной дороге в Индию через Египет и нация должна объединиться как один человек на защиту Суэцкого канала, на защиту колоний, составлявших жемчужное ожерелье британской короны. Что говорить об обывателях, если сама королева Виктория патетически восклицала: «О! Если бы англичане были теперь как раньше! Но мы всё же отстоим свои права!» Общая антирусская истерия привела к тому, что к февралю 1878 года контроль над внешней политикой Великобритании полностью оказался под контролем триумвирата во главе с Биконсфилдом. Это стало последней победой неутомимого Дизраэли. «Я выдвигаюсь вперёд как человек войны во всех случаях и должен говорить подобно Марсу», — провозгласил он, отбросив дипломатическую шелуху. Однако планы сорвать куш чужими руками провалились. Австрийцы отказались мобилизовать свою армию на границе с Россией, а турецкий султан Абдул-Гамид, которого так стремилась защитить королева, помалкивал насчёт отправки британской эскадры в турецкие проливы, несмотря на все мольбы английского посла в Стамбуле.

— Как говорится в русской пословице: и на старуху бывает проруха! Так и получилось, — удовлетворённо хмыкнул Шувалов, узнав об этом. — Всё почему: спешка, давай-давай, вот у этого жида, старающегося всеми мерами вредить России, ничего не вышло. Посмотрим, как он запоёт, когда я лично сговорюсь с Гладстоном.

— Я бы искренне желал, чтобы они все — и ничтожные турки, и эти безумные русские утонули на дне Чёрного моря, — в то же самое время чертыхался Дизраэли.

— Пусть себе русские, турки и англичане препираются вволю, пусть дерутся, — спокойно думал Бисмарк, расхаживая взад и вперёд по кабинету. Его тяжёлые шаги гулко отдавались по паркету. — Решение дела будет зависеть от меня. Пусть ответственность за события падает на Англию и Россию, я же буду спокойно ожидать исхода борьбы в полной уверенности, что извлеку из неё всё, что будет возможно для Германии.

Бисмарк ногтем сковырнул с сигары пепел, улыбнувшись отзвуку своей старой мысли: вспомнил как по молодости лет, по наивности, мечтал уехать посланником в Константинополь, чтобы не посещать по служебным обязанностям опостылевший Берлин. Теперь он вершит судьбой Константинополя, да и не только Константинополя, из того же самого Берлина! Видно, планида у него такая. Услышать в истории поступь Бога, подпрыгнуть изо всех сил и вцепиться в фалды Его сюртука.

Чёрный сюртук, облекающий плотную фигуру рейхсканцлера.

Вот что следовало бы изобразить на гербе объединённой Германии.

ФЛОТ ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА

Военно-морской флот имеет свою систему сигналов. В английском флоте вымпел «Синий Питер», поднятый на судне, стоящем в порту, означал, что всей команде надлежит срочно прибыть на борт, ибо в ближайшие 24 часа корабль должен покинуть гавань.

— Сэр, на «Александре» поднят «Синий Питер» и, кажется, был слышен выстрел револьвера.

Услышав эти слова от адъютанта, адмирал Джеффри Томас Фиппс Хорнби остался внешне невозмутимым. По-военному немногословный, подтянутый, адмирал редко выражал свои эмоции. Но как непочтительно выразился один из его гардемаринов: «Уголки рта «дяди Джеффа» в этот момент опустились на несколько дней».

— Чёрт бы побрал этих проклятых политиков из Уайтхолла! — Хорнби, ожесточённо пыхтя трубкой, силился переварить полученную информацию. Уже на борту флагмана старый морской волк ознакомился с текстом телеграммы: «Эскадре взять курс на Константинополь, чтобы защитить жизнь и имущество британских подданных. Послу направлено указание на получение необходимых разрешений и фирмана от султана на проход через проливы».

— Слишком поздно, — мрачно думал Хорнби. По его разумению, эти шаги надо было предпринимать ещё шесть месяцев назад, пока на подходе к Константинополю не замаячили русские пушки. Вопрос с проходом через узкое горлышко проливов оставался подвешенным в воздухе — его малочисленная флотилия рисковала быть уничтоженной либо турецкими береговыми батареями, либо полевой артиллерией русских. На всякий случай адмирал распределил форты между броненосцами, приказав командирам кораблей отвечать на огонь, но не останавливаться. Существовала и минная опасность: было известно, что турки выставили в проливах немного мин, но Хорнби надеялся, сильно надеялся, что разбушевавшийся шторм в Средиземном море вынесет их в Эгейское море и они смогут проскочить. Что ж, приказ есть приказ, хотя адмирал в подобных случаях привык руководствоваться старой английской поговоркой «спешка хороша при ловле блох» (“Never be in a hurry, except to catch a flea”, — как дословно любил говорить «дядя Джефф»).

Не менее адмирала был изумлён и сэр Остин Генри Лэйярд, английский посол в Константинополе. Вообще-то он не был профессиональным дипломатом, скорее профессиональным копателем древностей и отчасти шпионом или, наоборот: в основном шпионом и отчасти археологом. Духовным и финансовым наставником дипломата был знаменитый лорд Стратфорд-Канинг, приложивший немало усилий, чтобы разразилась Крымская война. Из своего кармана Стратфорд оплатил поездку нищего студента Лэйярда на Ближний Восток. Фортуна порой бывает благосклонной к новичкам. Молодой британский археолог нашёл среди развалин дворца Ашшурбанипала несколько тысяч клинописных табличек. Таблички и другие артефакты древней Ниневии успешно перекочевали в Британский музей, а в награду учёному предложили место на дипломатической службе. Спустя годы Лэйярд занял место посла в Константинополе. Даже такой бывалый, видавший виды интриган и авантюрист, как Лэйярд, опешил, получив телеграмму английского Министерства иностранных дел о вводе эскадры в турецкие проливы Босфор и Дарданеллы. «Мы собираемся воевать с султаном или с русскими, или с ними обоими? Скажите, что мне делать?» — вопрошал дипломат свой Форин-офис[17].

Задавать вопросы было поздно. Пружины большой политики уже пришли в действие. Обе силовые установки «Александры» работали на полную мощность. Гребной винт, вращаясь, образовывал за кормой пенящуюся струю воды. Следом покачивались на волнах ещё пять рангоутных броненосцев «Азинкур», «Ахиллес», «Суифтшер», «Темерэр» и «Султан». Со скоростью 10 узлов в час, то поднимаясь, то погружаясь чёрным корпусом в мутное чрево Средиземного моря, сквозь снежную пургу, флагман английской эскадры упрямо двигался к своей незримой цели. На его палубе, обнесённой со всех сторон дугообразной броневой стенкой, под чехлами дремали митральезы — девятифунтовые пушки на колёсах с зарядными ящиками. На мачтах также гнездились платформы, куда могли быть поставлены митральезы и лёгкие палубные орудия. 12 громадных пушек, находившихся на второй палубе, были обнесены броней и могли стрелять не только прямо вперёд, но и вбок, и назад. В коридорах корабля, по стенкам, были расставлены тысячи новых, блестящих от смазки винтовок «Мартин-Пибоди» и револьверов. Громадные люки были набиты порохом, уэльским углём, бочками и ящиками с провизией из австрийского сушёного мяса и английских консервов с молоком и зеленью, печеньем, ромом и какао. Из роскошной, отделанной красным деревом каюты адмирала Хорнби, под завывания ветра, доносились звуки музыки — струнный оркестр услаждал слух британского флотоводца.

Извещая русского посла графа Шувалова о решении послать эскадру в проливы, лорд Дерби, министр иностранных дел Англии, пытался его уверить, что это нужно исключительно для обеспечения безопасности проживающих в Константинополе англичан и их собственности от проявлений мусульманского фанатизма и отнюдь не является враждебной России демонстрацией. В том же смысле высказался и британский премьер перед обеими палатами парламента. Правда, в сообщении великим европейским державам он пригласил их последовать примеру Англии и также послать свои эскадры в Босфор.

«Наши примирительные попытки терпят неудачу, — писал Шувалов из посольства в Петербург. — Воинственный дух всё растёт, британцы усматривают только два возможных варианта — либо война с Россией, либо унижение Англии. Избави нас Бог от того и другого».

В этот момент, когда посол снова обмакнул перо в чернильницу, раздался грохот разбитого стекла. В кабинет ворвался морозный февральский ветер, разметавший бумаги на столе. Шувалов осторожно выглянул во двор из-за шторы: полисмены лениво отгоняли от ворот посольства особо буйных «джингоистов».

«И коль придётся в бой идти,

Так прочь с пути! О джинго...»

АПОФЕОЗ КАНЦЛЕРА ГОРЧАКОВА

Ты, Горчаков, счастливец первых дней.

Хвала тебе — фортуны блеск холодный

Не изменил души твоей свободной.

Всё тот же ты, для чести и друзей.

Нам разный путь судьбой назначен строгой,

Ступая в жизнь, мы быстро разошлись,

Но невзначай просёлочной дорогой

Мы встретились и братски обнялись.

А.С. Пушкин

«Выше Господа забрался, как грешный Закхей на дерево», — государственного канцлера Российской империи князя Александра Михайловича Горчакова сегодня знобило. Кутаясь в плотный шотландский плед, ветеран внешнеполитических баталий сидел на кресле, опустив ноги в таз с горячей водой. Его слуга, такой же старик, только более подвижный, достал из него корявую венозную ногу канцлера, быстро и энергично стал растирать её полотенцем.

— Так вот, — Горчаков продолжал говорить то ли ему, то ли самому себе. — Я тебе расскажу притчу про Закхея, который залез на дерево, чтобы увидеть Господа. И жил он себе в Иерихоне, который рухнул от гласа труб Навиновых, и был не просто мытарь, а начальник мытарей, человек очень богатый, очень...

Канцлер на минуту зажмурил глаза, представив обстановку своей роскошной 50-комнатной квартиры, доставшейся ему в наследство от «Карлы», его предшественника на посту министра иностранных дел Карла Васильевича Нессельроде, низкорослого и полугорбатого человека. Настоящая «Карла» «со взором, полным хитрой лести».

Александр Михайлович глубоко вздохнул, старческие губы задрожали, глаза увлажнились. Что это? Нервы, старческая сентиментальность? В то же мгновение мысли его прояснились, и в памяти ярко вспыхнул полузабытый случай из времён лицейской студенческой молодости...

Ранняя осень. Воздух чист и прозрачен. Солнце всё ещё бережно греет лица. Куча ярко-жёлтой листвы Царскосельского сада. Они с разбегу завалились туда всей гурьбой. И от этого острого ощущения осени, влажнеющей листвы, солнечного света из глубин памяти краешком царапнула просыпавшийся мозг картинка: смуглый и дерзкий мулат пинал ногами неуклюжего и жалкого Дельвига, барахтавшегося под их телами, и безумно хохотал, скаля свои белоснежные зубы. Дельвиг в этой кутерьме потерял очки. Горчаков нашёл их и, спрятав за спину, стал дразнить несчастного и беспомощного Антошку, напоминавшего подслеповатого крота...

— Сволочи вы все, какие же вы сволочи! Это так низко! Так подло! — Дельвиг оскорблённо отряхнул со своего костюмчика листву и траву, гордо вскинул голову, сделав вид, что вот-вот уйдёт.

— Тося, не обижайся! — Пушкин примирительно подал ему руку, — Сашка отдай ему очки.

— А зато без них все женщины мне кажутся прекрасными! — с серьёзным видом сказал Дельвиг, и его широкое лицо расплылось в невинной детской улыбке.

«Ах, Сашка, Сашка! Как жил, так и помер фиглярничая. Его поведение было всегда таким нелепым, и надо признаться, что одна лишь ангельская доброта государя могла не утомиться обращаться с ним с той снисходительностью, которой поэт не всегда заслуживал. Да-с. «Кому ж из нас под старость день лицея торжествовать придётся одному?» И торжествую ли я?» — Горчакову вдруг стало жалко не невинно убиенного Сашку Пушкина, чей прах, поди, давно уж истлел, а самого себя, «счастливца первых дней», годы золотые, свою молодость, надежды... Эх!

У него мелькнула крамольная мысль, что даже сейчас, по прошествии стольких лет, — целой вечности, — он испытывает к Пушкину большую симпатию, несмотря на противоположность убеждений. Правда, к этому отношению примешивалось и другое чувство, о котором ему было неудобно думать, ибо чувство это было подлого, плебейского свойства, чуждое ему в принципе, но периодически возникающего при столь частом упоминании имени его однокашника. Особенно рядом с его именем. Поэтому в разговорах с собеседниками Горчаков с удовольствием частенько любил вспоминать, что имел некоторое влияние на Пушкина, «нашего славного лицеиста», который сжёг по его настоянию стихотворение «довольно скабрёзного свойства», по мнению Горчакова.

«Дай Бог памяти, когда ж я последний раз видел Сашку? Кажется, в 25 (1825 году)».

Более 60 вёрст отделяли Михайловское от села Лямонова. Когда Пушкин, находящийся в ссылке, узнал, что к местному помещику Пещурову приехал его племянник Александр Горчаков, что в дороге столичный гость простудился и лежит больной, недолго думая собрался и поехал к другу молодости. Тёплой встречи так и не получилось. Поэт читал захворавшему дипломату отрывки из своей новой поэмы «Борис Годунов» и, между прочим, наброски сцены между Пименом и Григорием. «Пушкин вообще любил читать мне свои вещи, — позже заметит канцлер со снисходительной улыбкой, — как Мольер читал комедии своей кухарке». В этой сцене было несколько стихов, в которых, с его точки зрения, проглядывала какая-то «изысканная грубость» и говорилось что-то о «слюнях». Горчаков заметил Пушкину, что такая искусственная тривиальность довольно неприятно отделяется от общего тона и слога, которым писана сцена... «Вычеркни, братец, эти слюни. Ну, к чему они тут?» — «А посмотри, у Шекспира и не такие ещё выражения попадаются», — возразил, побагровев Пушкин, которого резануло это полубарское обращение «ну» и «слюни». «Да; но Шекспир жил не в XIX веке и говорил языком своего времени», — оппонировал князь.

С тех пор и до самой смерти Пушкина они не виделись, хотя Горчаков время от времени и наезжал в Петербург. Авторы позднейшего рукотворного мифа о князе Горчакове, историю отношений чиновника и поэта преподносят как рамочку для полноценного образа великого государственного деятеля и политика, осенённого солнцем русской поэзии — «будущий русский поэт гениально предугадал блестящую дипломатическую карьеру своего однокашника». Пушкин действительно посвятил ему три, всего три послания — два в лицейские годы и одно вскоре по окончании лицея. Остался и один зарисовок, точнее, дружеский шарж Пушкина на Горчакова; будущий канцлер Российской империи изображён в профиль с нелепым и совершенно неаристократическим носом-«уточкой» и горделиво выпяченной вперёд княжеской губой. Рисуя портрет в профиль, лицо, как правило, освещают спереди. При этом становятся отчётливо видны характерные черты изображаемого. Так поступил и Александр Сергеевич, наложив лёгкую штриховку на тыльной стороне лица, прямо под строками. Пушкин почему-то острее видел людей в профиль; большинство его граффити изображает людей именно в профиль, а не в анфас. На его рисунке, на фоне мелких и невыразительных черт лица Горчакова, выделяется громадный подбородок и нижняя оттопыренная губа, скрывающая ужасный и огромный, «как кратер вулкана», как описывал его один испанский дипломат, рот будущего канцлера.

«Мы встретились и расстались довольно холодно, — писал Пушкин Вяземскому, — по крайней мере, с моей стороны. Он ужасно высох — впрочем, так и должно: зрелости нет у нас на Севере, мы или сохнем, или гниём; первое всё-таки лучше». Высохли и сгнили сами по себе их отношения: с 1825 по 1837 год приятели так и не нашли времени обменяться хотя бы строчкой. Ни Пушкин, ни Горчаков...

— Да ты, друг мой, кажется, вовсе не слушаешь меня?! — канцлер не на шутку осерчал, заметив, что его верный Иван, замечтавшись, опустил только что растёртую ногу в тазик с водой...

— Слушаю, ваше сиятельство, слушаю, — терпеливо ответил слуга, давно привыкший к барским причудам. Как-то ночью Горчаков вызвал его в спальню и, стоя на кровати, в ночнике, долго и с увлечением декламировал Расина на французском. Камердинер был вынужден прерывать мелодраматические завывания князя аплодисментами, имитируя зрителей в театральной ложе.

Если легендарному Закхею, чтобы увидеть Иисуса в толпе, пришлось забраться на смоковницу, то Александру Михайловичу Горчакову, чтобы помолиться Богу, наоборот, надо было спуститься на один этаж ниже. Его жилые покои находились как раз над домовым храмом Св. Благоверного князя Александра Невского Министерства иностранных дел, расположенным на четвёртом этаже здания по Певческому проезду. Будущий канцлер стал вторым хозяином этой казённой квартиры, доставшейся ему в наследство от «Карлы», в которой даже в ванной комнате были картины. Это помещение особенно полюбилось Горчакову своим патрицианским убранством. К медной вылуженной ванне вела маленькая двухступенчатая лесенка, взобраться по которой немощному и боязливому канцлеру помогал слуга. От изразцовой печки исходило благословенное тепло, такое желанное и приятное в этот промозглый февральский вечер. Горчаков практически ничего не менял в этой квартире, только попросил поставить пуховый ободок на ватерклозет, снабжённый редкой по тем временам «машиной со спуском воды». Пополнилась и коллекция редких картин европейских мастеров — бельгийцев, французов, испанцев, немцев, итальянцев. Ван Дейк, Грёз, Галле, Беранже, Лонги, Рибера, Декан, Тюссо, Тройон. Всё это принесло ему славу человека вполне просвещённого и изящного вкуса, покровителя муз. «Поощряйте искусства, — часто Горчаков говаривал своим друзьям, — это самый благородный способ тратить свои деньги». Он был консерватором даже в мелочах. После смерти горячо любимой жены, когда дети, как и положено, «выпорхнули» из отцовского «гнезда», немка-экономка несколько раз пыталась переставлять мебель в квартире в его отсутствие. Обычно замечая подобные перемены, канцлер ничего ей не говорил, но приказывал камердинеру всё расставлять на старые места. И уж если говорить о душевных привязанностях, то, наверное, камердинер был единственным человеком, к кому Александр Михайлович испытывал тёплые чувства. Хотя в последнее время даже этот слуга вызвал необъяснимое чувство глухого раздражения у стареющего политика.

Ещё в лицейские годы в Горчакове угадывались черты будущего карьериста и себялюбца. Один из первых воспитателей, профессор русской и латинской словесности Николай Фёдорович Кошанский, давая характеристику князю, писал: «...Александр Горчаков один из тех немногих питомцев, кои соединяют все способности в высшей степени: особенно заметна его быстрая понятливость <...> соединяясь в нём с чрезмерным соревнованием, прилежанием, особенно с каким-то благородно-сильным честолюбием, превышающим его лета, открывает быстроту разума и некоторые черты гения...» Через пятьдесят лет ещё один поэт, а по совместительству сотрудник и приятель Горчакова, проницательный Фёдор Тютчев, назовёт князя «нарциссом собственной чернильницы». Почти сорок лет Горчаков шёл к этой вершине — к айсбергу под названием «власть», и умудрился удержаться на нём почти четверть века, возглавляя Министерство иностранных дел. Был вторым в иерархии человеком в государстве, демонстрируя чудовищную выживаемость среди других коллег по кабинету министров. Канцлер научился важнейшей аппаратной науке — удачно и своевременно улавливать мысли самодержца и облекать их в более или менее удобоваримый письменный вид, хотя сам писать не любил, внутренне стыдясь своего крупного и размашистого почерка и своих некрасивых кистей рук, ухоженных, но по-мужицки корявых и тонких. Для того чтобы скрыть свой природный дефект, Горчаков изобрёл специально удлинённые манжеты вицмундира. Поэтому при нём стали процветать чиновники, обладавшие хорошими каллиграфическими способностями и канцеляристы, исправно фиксировавшие ценные мысли своего шефа. Так про будущего министра иностранных дел России графа Ламздорфа говорили, что своей карьерой он обязан красивому почерку и умению чинить карандаши и гусиные перья для канцлера князя Горчакова. В то же время канцлер медленно и методично выживал из подконтрольного ему ведомства всё живое и самостоятельно мыслящее. Все, кто, так или иначе, мог представлять угрозу его карьере, был заподозрен им в нелояльности или излишних амбициях, направлялись в отдалённые от столичного Петербурга посольства и миссии. С годами это чувство распространилось и на излишне ретивого графа Игнатьева. Всякий раз, когда константинопольский посланник приезжал в Петербург, Горчаков говорил с раздражением: «Вы приехали, чтобы занять моё место?» В его памяти словно стёрлись аналогичные слова в свой адрес, сказанные ровно пятьдесят лет назад ненавистным «Карлой»: «Александр Горчаков! Посмотрите, он уже теперь метит на моё место!» Вот почему Горчаков продвигал на ведущие позиции двух престарелых ветеранов министерства — Жомини и Гирса. Канцлер, будучи умным и проницательным человеком, был просто уверен в их природной трусости: эти проверенные кадры его не подсидят, не сделают опрометчивого шага, дорожа чиновничьим местом.

Сегодня принято говорить, что Горчаков создатель «русской школы» дипломатии. Позвольте усомниться. Берём «Адрес-Календарь» за 1878 год, в котором приведена роспись «начальствующих и прочих должностных лиц в Российской Империи». Что ж, смотрим отделение пятое, где содержатся сведения о чиновниках Министерства иностранных дел России. Замом Горчакова в ту пору или, как говорили, «товарищем министра» был Николай Карлович Гирс, обязанный своей успешной карьерой не столько своим деловым качествам, хотя Гирс, к слову сказать, не был глупым человеком, сколько женитьбе на племяннице канцлера. Совет министерства, коллективный исполнительный орган, в 1878 году был представлен из следующих фамилий: Фредерикса, Жомини, Бека, Миллера, Фон-Дер-Остен-Сакена и случайно затесавшихся среди них двух русских — Николая Жеребцова и престарелого миллионера-фабриканта Ивана Мальцова. Идём дальше. В ближайших советниках канцлер держал Жомини, Капниста и Гене. Чиновники особых поручений при канцлере — Фредерикс, Привитц, Мартенс и тот же Жеребцов. Канцелярией заведовал Миллер, секретарём был кабинетный человек, никогда за границею но ведомству не служивший, по образованию камер-паж, по склонности гомосексуалист, балтийский помещик граф Владимир Ламздорф, позже возглавивший министерство. Архив возглавлял Фойгт, экспедицией управлял Блессиг, делопроизводством ведал Бюш. Центральные учреждения Министерства иностранных дел состояли в ту пору из канцелярии, Первого департамента (Азиатского), Второго департамента (Внутренних сношений), Департамента личного состава и хозяйственных дел, Петербургского главного архива (сочетавшегося с Государственным архивом) и Московского архива. Азиатским департаментом ведал Гирс, за внутренние сношения отвечал Фон-Дер-Остен-Сакен, за кадры — Гамбургер, архивами в Петербурге и Москве заведовали Бек и Бюлер. Та же картина царила и в зарубежных представительствах российского внешнеполитического ведомства: посол в Японии — Струве, в Швейцарии — Коцебу, в Норвегии — Теттерман, в Швеции — Моллериус, в Кёнигсберге — Фридрих Вильгельм Вышемирский, в Германии — Убри, в Румынии — Стюарт, в Риме — Икскуль, в Гаване — Мейер, в Копенгагене — Моренгейм и т.д и т.п. Изредка русские фамилии Сабуровых, Столыпиных, Лобановых-Ростовских, Орловых, Окуневых и Глинок «прореживали» эту густую немецко-остзейскую «щетину». Если волею случая им приходилось играть первую скрипку, то всё равно в плотном окружении остзейского оркестра. На более низком уровне, в консульствах, засилье немцев было ещё более ощутимым. Даже на Сандвичевых островах в Гонолулу русские интересы отстаивал некий Иоганн-Вильгельм Пфлюгер. Вот вам и «русская» школа дипломатии Горчакова!

«Будь ты прирождённый Талейран, но если у тебя или у твоих родителей нет нескольких тысяч рублей в год тебе на твоё содержание, то отходи в сторону. Отечество обойдётся без Талейрана», — возмущался один из немногих русских дипломатов Владимир Лопухин. Корень проблемы, по его мнению, крылся в поголовном оскудении и обнищании русского поместного дворянства. В этих условиях зажиточные прибалтийские бароны, имевшие связи при дворе, прочно забронировали за собой все ключевые позиции в министерстве. Как тараканы лезли изо всех щелей, корпоративно держались крепко друг за друга, педантично выживая русский дух из стен здания на Певческом мосту. Никогда, даже при ненавистном всей мыслящей России «Карле» Нессельроде, немецкий голос в стенах Министерства иностранных дел не звучал столь громко и напористо, как при русском канцлере Горчакове. Возникает резонный вопрос: почему? Только ли всё заключалось в пресловутом денежном цензе и сословной принадлежности? Может, потому, что сам «счастливец с первых дней» ощущал свою кровную связь с немцами, свои немецкие корни? Ведь его матерью была вдова саксонского посланника в Петербурге баронесса Елена Доротея Ферзен (по первому мужу Остен-Сакен). Посему, не желая обижать поклонников таланта этого выдающегося, при всех его плюсах и минусах, внешнеполитического деятеля, рискнём высказать мысль об отсутствии особой «горчаковской» школы дипломатии. Её, как вымышленной античной химеры, попросту не было природе.

Даже по-русски в русском Министерстве иностранных дел практически не говорили! Это породило известную шутку публициста Каткова об «иностранном министерстве русских дел». И сам министр прилюдно щеголял петербургско-французским сленгом. А вот родоначальником школы дипломатии ради дипломатии действительно можно считать Александра Михайловича. Искусно и изящно составленный циркуляр, меморандум или нота представлялись ему целью самой по себе. Горчакова, как логика и блестящего стилиста, прежде всего волновал не вопрос «зачем?», а вопрос «как?» На такой же стиль управления ориентировались и его подчинённые.

Было как бы две эпохи Горчакова: белая и чёрная. Первая, когда Александр Михайлович прославился своим независимым и гордым поведением, когда морально помог России, униженной союзниками после поражения в Крымской войне, подняться с колен своей знаменитой фразой из депеши, разосланной Горчаковым по всем посольствам: «Говорят, что Россия сердится. Россия не сердится, Россия сосредотачивается». К концу десятилетия его министерского правления результаты были налицо: вражеская коалиция лежала в обломках, похороненная, в том числе и его незаурядными усилиями, престиж России поднят высоко, монархи чуть ли не в очередь выстраивались на встречу с Александром II. Горчаков первым стал в публичных мероприятиях и в своих депешах употреблять слова «Государь» и «Россия», отчасти в пику своему бывшему предшественнику, говорившему, что «мы знаем только царя, нам нету дела до России». Благодаря содействию Горчакова Александр объявил полную амнистию бывшим декабристам, политическим ссыльным, многих из которых канцлер знал лично. Поменялась и бездушная атмосфера в самом Министерстве иностранных дел — сократилось количество канцелярий, были введены строгие экзамены, чтобы привлечь на государеву службу талантливых русских людей. А затем что-то сломалось в этом человеке, словно слетела внутренняя резьба.

Наступила вторая эпоха. Эпоха во многом печальная для этого человека. Горчаков стал смешон и, самое страшное, не замечал этого или, по давней привычке скрывать свои истинные эмоции, делал вид, что не замечает ироничные взгляды окружающих. Всё, что относилось до событий первой половины его жизни, канцлер помнил ясно и отчётливо, а вот в текущих делах был довольно рассеян, забывался, заговаривался и даже засыпал во время совещаний. Министр стал забывать название мест, которые посещал: Унгены, Яссы, Плоешти? Старческая склеротическая забывчивость стала приобретать уродливые и комичные формы. Поскольку министр жил там, где и работал, он взял себе в привычку по утрам обходить канцелярию в домашнем байковом халате и с забавной шапочкой на голове. Такие сцены пугали и одновременно веселили молодых сотрудников. Однажды, присутствуя на богослужении в церкви, Горчаков, уже преклонив колена, вспомнил про какое-то неотложное дело и решил сделать распоряжение, поманив к себе рукою одного из своих ближайших подчинённых. Увидав призыв начальника, находчивый чиновник, не вставая с колен, пополз к министру. Оба совещались о служебном деле, стоя на коленях... Вместе с памятью Александр Михайлович утратил политическое чутьё и ощущение реальности. Произошло самое страшное, что может произойти с политиком: Горчаков пересидел самого себя. Ему нужно было уходить ещё десять лет назад, когда прочувственно рыдал над поздравительным адресом императора. Не ушёл... Ещё крепче вжился в роль фразёра, испытывавшего колоссальное удовольствие от того, что часами диктовал свои бесчисленные ноты, депеши, записки, телеграммы, очаровывал собеседника интеллектуальной словесной игрой.

— Если я выйду в отставку, я не хочу угаснуть, как лампа, которая меркнет, я хочу закатиться, как светило, слышишь меня, Иван? — говорил Александр Михайлович Горчаков. Иван, к которому обращены эти слова, согласно кивал головой, подавая барину чай с лимоном. — Благодаря Богу, дух бодр и не унывает, голова свежа, но физические силы истощаются. Мне нужен настоящий апофеоз. В истории останутся имена Талейрана, Меттерниха, Бисмарка и моё. Ты знаешь, что такое апофеоз? — вопрошал канцлер бесстрастного камердинера.

Хотя сам для себя Горчаков давно всё решил. Его уходу должен предшествовать политический спектакль на крупной международной сцене и игроки соответствующего тяжеловесного калибра. Предложение Бисмарка, «любезного друга Отто» о проведении большого конгресса с участием всех крупных европейских держав как нельзя было кстати. Важно было справедливо распределить места для публики, назначить судейскую коллегию, провести ритуальные действия, справедливо определить победителей среди авторов, актёров, хорегов; наградить их. Античность умела чтить своих героев. В древнегреческом театре апофеозом называлась заключительная сцена, посвящённая прославлению героя или автора пьесы, когда зрители аплодисментами торжественно приветствуют его участников. Успех театральной постановки зависел от всех этих факторов, но решающее значение имела игра актёров. Горчаков предвкушал своё появление на этой сцене, как deus ex machina[18] античного театра. Это будет его финальный аккорд, его лебединая песня. Поэтому загодя Горчаков тщательно собрал и переплёл в несколько десятков томов все, когда-либо написанные им ноты и дипломатическую переписку. Оставалось поставить решающую точку для будущих историков и биографов.

«Только такие равновеликие фигуры, как я и Бисмарк, могут достойно вершить дела войны и мира. Конечно, ещё есть места и для императоров, — погрузился в размышления стареющий политик, — можно подумать и об Австрии с Андраши? Униженная и слабая Франция не в счёт. Союз трёх континентальных держав — это гарантия мира для будущих поколений. Надо только сгладить этот «острый угол» по фамилии Игнатьев». Канцлер жестоко ошибался. Его партнёр по предполагаемой постановке давно раскусил слабые стороны Горчакова. В своих мемуарах Бисмарк предельно жёстко и цинично отзовётся о Горчакове: «Его личное соперничество со мной имело большее значение, нежели интересы России: его тщеславие и зависть по отношению ко мне были сильнее его патриотизма».

* * *

Это послание было составлено 5 февраля 1878 года в то самое время, когда граф Игнатьев вёл трудные переговоры с турками.

Процитируем его содержание:

«Господин Бисмарк собирается сказать своё слово. Его ждёт вся Европа. Оно будет решающим. От него зависит обеспечение всеобщего мира путём укрепления союза трёх дворов в предварительных переговорах, которые мы предлагаем. Вы вооружены всеми необходимыми документами, чтобы осведомить его о нашей позиции, наших желаниях, наших необходимостях, наших решениях. Мы не можем сделать ничего лучшего, чем ждать, что подскажут ему чувства к нам и убеждения относительно будущего наших отношений. Примите и пр.».

Как вы думаете, кто автор этого послания? Этой, по сути, хвалебной оды Бисмарку. Немецкий журналист, писатель, политик? Англичанин, француз, австриец? Нет.

Автор этого текста русский министр иностранных дел Российской империи, князь Александр Михайлович Горчаков. Закончив диктовать, канцлер бросил испытующий взгляд карих глаз, скрытых за толстыми линзами очков в золотой оправе, на собеседника.

— Прошу вас незамедлительно отправить эту депешу дипломатической почтой нашему послу в Берлине. Насколько я знаю, в ближайшее время в Лондон через Берлин отправляется дьякон Сперанский, человек вполне надёжный. Отправьте почту с ним на условиях полной конфиденциальности, чтобы лично вручить её Убри.

Маленький и, видимо, неуклюжий человек из Иерихона Закхей не смог увидеть Христа из-за голов людей и взобрался на дерево. Над ним начинают смеяться, бросают в него камни. Смысл этой евангельской притчи в том, что Закхей не может пробиться через толпу людей к Спасителю из-за своих прошлых грехов. Каждый человек несёт на себе отпечаток своей злости, тщеславия, корысти и собственной глупости. Стена людская — метафора. Стоит эта стена и не пускает. Закхея ко Христу, не даёт возможности увидеть Его...

То же самое, кажется, и произошло с Горчаковым, с 11-м канцлером Российской империи.

КАТЕНЬКА ДОЛГОРУКОВА И КРЕСТ НАД СВЯТОЙ СОФИЕЙ

— Если суждено, то пусть водружают крест над Святой Софией! — государь решительно поставил на стол фарфоровую чашку, так что горячий кофе расплескался на подносе.

Он давно уже изменил старой привычке пить по утрам кофе с неизменным лейб-медиком Епихиным, предпочитая общество любимой Катеньки, Екатерины Долгоруковой. Если его грозный батюшка, Николай Павлович, Николай I, традиционно пил свой кофе между 9 и 10 часами утра на половине императрицы в кругу семьи, то он, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая, проводил утро в комнатах своей любовницы в Зимнем дворце. В остальном Александр, как и все Романовы, был по-немецки педантичен и скрупулёзен, особенно в мелочных вопросах обмундирования, цвета погон и воротников, статей воинских артикулов и так далее.

Несмотря на морозное и пасмурное утро, государь чувствовал сегодня себя в особенно приподнятом настроении, вершителем судеб мира, а глаза его «обожаемой шалуньи», его «дуси», светились как никогда теплотой и любовью. После испытаний и лишений Балканской войны Александр с упоением наслаждался заботой, которой окружила его любимая Катенька, страхи о преждевременной смерти, которые его сопровождали всю кампанию, отошли куда-то на задний план. В шестьдесят четыре года император Александр II держал себя с нею как восемнадцатилетний мальчик. Вот и сейчас его пальцы паучьими движениями переползли от горячего и выпуклого низа живота женщины к двум очаровательным холмикам, спрятанным под лифом платья, и стали их мять. Его возлюбленная, как бы не замечая интимных ласк, без умолку щебетала, поглощая одну за одной шоколадные конфеты из бонбоньерки.

— Сашенька, ну ты же должен меня понять! Конфеты — это часть моей жизни, кусочек рая. Ни один день моей жизни не проходит без них. Съесть конфету я уже считаю своим долгом. Мне кажется, что не осталось тех конфет, которых бы я не пробовала. Мои любимые — с марципаном. А ещё я очень люблю чай с мятой и не люблю чай по-английски с этим ужасным молоком. Если не будет мяты, значит, не будет и чая, а точнее, я попросту его не буду пить. И ещё я никогда не кладу в чай сахар. А зачем? У меня есть конфеты, с ними ведь намного вкуснее. Но пить чай перед сном я сама себе категорически запрещаю, разрешаю только стакан чистой родниковой воды. Иначе у меня на следующее утро будут мешки под глазами, лишние припухлости мне ни к чему, Сашенька. Каждый день я должна выглядеть достойно, то есть женщины пусть завидуют, а мужчины пусть сворачивают свои шеи, глядя мне вслед...

Император смотрел, как блестят её глаза, слушая, какой восторженный вздор она несёт, а думал совсем о другом: что он любит эту женщину больше жизни и счастлив, что она принадлежит ему душой и телом. Только от одной мысли о её теле — таком податливом, таком доступном, доставляющем ему лихорадочное наслаждение в минуты близости, о её сухих и чутких губах, — император почувствовал сладкую истому в паху. Недаром Проперций говорил, что поздняя любовь часто пылает жарким огнём[19].

Но время-время!

Сама мысль о необходимости заняться государственными делами, о предстоящих встречах в такой момент казалась ему отвратительной, противной всему его естеству.

С трудом Александр взял себя в руки.

— Катенька, я завален бумагами и потому лишён возможности с тобою поболтать, как я бы желал, и сейчас мне придётся взяться за работу. Но ты знаешь, милая моя, что я буду счастлив соединиться с тобой в 6 часов, и потом в 8 часов. Дверь в мой кабинет будет уже открыта в половине пятого. Люблю тебя без памяти, и мне страсть как хочется «бингерле» (в лексиконе Александра II это, придуманное им когда-то слово, означало «заниматься любовью»). Теперь же я должен отправляться в кабинет, где меня будут утомлять эти скучные и бесполезные люди, затем бал, где надеюсь, моё солнце, вновь встретить тебя. А после полуночи — да, да, после полуночи — мы встретимся в нашем уютном гнёздышке, предаваясь поцелуям.

После этих слов рука Катеньки скользнула между его ног. Чрез минуту любовники растворились в страстных поцелуях...

Со стены на них строго взирал покойный «папа» — император Николай I, и укоризненно — живая официальная супруга Александра — Мария Александровна...

Гувернантка, собиравшаяся было ввести детей к родителям на завтрак, приостановилась у входа, услышав ритмичный скрип мебели, вздохи и стоны, доносившиеся из-за двери, испуганно остановилась. Перекрестившись, она отвела детей назад, в их комнаты[20].

Через полчаса она снова вернулась к кабинету императора с тремя детьми.

— А вот и мой Гога! — воскликнул гордо император, поднимая в воздух весёлого упитанного мальчугана и сажая его на плечо. Скажи-ка нам, Гога, как тебя зовут?

— Меня зовут князь Георгий Александрович Юрьевский, — ответил Гога и начал возиться с бакенбардами императора, теребя их полными ручонками.

— Очень приятно познакомиться, князь Юрьевский! А не хочется ли, молодой человек, вам сделаться великим князем?

— Саша, ради Бога, оставь! — нервно сказала княгиня, заметив напряжённый взор гувернантки.

Александр тут же замолк и стал нежно поглаживать её ручку, согласившись с её доводами. Затем нежно чмокнув прильнувшую к нему Катеньку и поочерёдно перецеловав детей, царь нехотя отстранился и пошёл в свой кабинет, где, нахмурив лоб, попытался сосредоточиться, работая с целым ворохом бумаг, скопившихся у него на бюро. Дела в голову, как назло, не шли, мысленно он ещё был наверху, со своей Катенькой. «Надо ещё раз переговорить с Крамским, — император задумался. Его давно терзала идея, чтобы запечатлеть на холсте дразнящий взор своей «мадонны», упругую гладь её матовых щёк — всё то, что он так обожал. Это «дурачье» — романовская родня — не признавала Катеньку и её детей, поэтому княжна Долгорукова выразила желание выглядеть на портрете гордой и независимой и указала место, мимо которого должна проезжать в коляске. Это Аничков дворец, где жил наследник императора с семьёй...

Александр с раздражением посмотрел на бюро: количество бумаги не уменьшалось, а наоборот, росло как снежный ком, так как при чудовищной степени централизации управления до императора доходили все, в том числе и самые пустяковые, вопросы. В 11 часов с докладами являлись министры: военный — каждый день, великий князь Константин Николаевич — по мере надобности, степень которой устанавливал он сам, министр иностранных дел — два раза в неделю, председатель Государственного Совета — один раз в неделю, прочие министры для приезда с докладом должны были испрашивать специальное позволение императора. Сегодня царь ожидал приезда Горчакова. Общение с ним в последнее время носило тягостный характер. Этот «выживший из ума эгоист», как приватно выразился о нём военный министр Милютин, продолжал «артачиться» по любому поводу и без. С другой стороны, Александр прекрасно знал, что к канцлеру благосклонно относится его венчанная супруга, мать его детей. Мария Александровна не обращала внимания на внебрачные привязанности мужа, а царь, в свою очередь, компенсировал, поступаясь своими интересами и отношениями. «Я обещал императрице» — эта фраза часто звучала из его уст. Насчёт Горчакова, бывшего своим благодаря остроумной приправе, анекдотам и «бон мот» — светским остротам — своим в чопорном кругу императрицы, Александр тоже «обещал»...

Вечером этого же дня громадные залы Зимнего дворца были украшены орхидеями и другими тропическими растениями, привезёнными из императорских оранжерей. Бесконечные ряды пальм стояли на главной лестнице и вдоль стен галерей. Придворные повара и кондитеры старались перещеголять один другого в изготовлении яств и напитков. Изящно сервированные буфеты с шампанским, винами, прохладительными напитками, фруктами, конфетами, мороженым и чаем — находились в Помпеевской галерее, Ротонде, Зимнем саду и Аванзале. В «Арабской» и некоторых других комнатах дворца были раскрыты ломберные столы для карт. Целые потоки света из газовых «иллюминаторов» наполняли, будто волшебством, громадную Николаевскую залу. Согласно церемониалу, бал начинался полонезом. Государь шёл в первой паре рука об руку с цесаревной Марией Фёдоровной, за ним следовали великие князья и великие княгини в порядке старшинства. Собственно говоря, эта процессия мало напоминала танец, скорее чинное и торжественное шествие с несколькими камергерами впереди, которые громко возвещали прохождение царствующих особ через все залы Зимнего дворца. После подобного обхода все присутствующие несколько расслабились. С эстрады зазвучала долгожданная лёгкая мелодия кадрили — начался настоящий бал, когда «гул танца с гулом разговоров». Когда же пробила полночь, танцы прекратились и государь, в том же порядке, повёл всех к ужину. Танцующие, сидящие и проходящие через одну из зал поднимали глаза на хоры, показывали на молодую, красивую даму и о чём-то перешёптывались. Государь часто смотрел на неё, ласково улыбаясь. Это была княгиня Долгорукова.

На обратном пути из Зимнего дворца наместник на Кавказе и одновременно младший брат императора Александра II, Михаил Николаевич ссорился со своей супругой:

— Что бы ты ни говорил, — возбуждённо заявила великая княгиня Ольга Фёдоровна, — я никогда не признаю эту авантюристку. Я её ненавижу! Она — достойна презрения. Я слышала, как она называет Сашей твоего брата!

Михаил Николаевич вздохнул и в отчаянии покачал головой.

— Ты не хочешь понять до сих пор, моя дорогая, — ответил он кротко, — хороша ли она или плоха, но она вот-вот станет супругой государя... Это только вопрос времени. С каких пор запрещено жёнам называть уменьшительным именем своего законного мужа в присутствии других? Разве ты называешь меня ваше императорское высочество?

— Но она пока не законная супруга, Михаил! И это всё при живой жене, ещё живой... — Ольга Фёдоровна неожиданно расплакалась.

Великий князь смущённо замолчал. Гены похоти и блуда прабабки Екатерины инфицировали мужское поколение этой немецкой семьи, по какому-то недоразумению или случайному стечению обстоятельств носившей фамилию Романовых. Пикантность этой ситуации придавал тот факт, что действующий император формально являлся главой Православной церкви. Своих подданных Романовы нещадно карали, в том числе и за прелюбодеяние, но сами не особо стесняли себя рамками в вопросах морали.

В это время, когда пресыщенные танцами и алкоголем гости разъезжались из Зимнего дворца, голодные, полузамёрзшие русские солдаты и офицеры, чья одежда больше напоминала обноски, продолжали свой победный марш по направлению к Стамбулу.

ТЕЛЕГРАММЫ, ИЗМЕНИВШИЕ ХОД ИСТОРИИ

Каждая газетная страница — это биение пульса эпохи. А тогда, в январе — феврале 1878 года, война на Балканах грозила вот-вот перерасти в большой общеевропейский конфликт. В Адрианополе между русскими и турками шли дипломатические переговоры. Ещё более напряжёнными были военные приготовления в Туманном Альбионе. Об этом мы можем судить по кричащим милитаристским заголовкам английской прессы:

«ФЛОТ ПРОШЁЛ ОСТРОВ ТЕНЕДЕС!»

«НАШ ФЛОТ НА ВХОДЕ В ДАРДАНЕЛЛЫ!»

«ТРУБЫ БРИТАНСКОГО ФЛОТА ДЫМЯТ В ДАРДАНЕЛЛАХ!»

«ФЛОТ МИНОВАЛ ГОРОД И ФОРТЫ ЧАНАК!»

«ФЛАГМАНСКИЙ КОРАБЛЬ «СУЛТАН» САЛЮТУЕТ ТУРЕЦКОМУ ФЛАГУ В ФОРТЕ ЧАНАК!»

«БРИТАНСКИЙ ФЛОТ В МРАМОРНОМ МОРЕ ПРОВОДИТ ТРЕНИРОВКИ ПО АБОРДАЖНОМУ БОЮ!»

«ОРУДИЙНАЯ БАШНЯ ФРЕГАТА ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА «ТЕМЕРЭЙР» ГОТОВА ОТКРЫТЬ ОГОНЬ ПО ВРАГУ!»

«В НАШЕМ ВОЕННО-МОРСКОМ ФЛОТЕ ИСПОЛЬЗУЕТСЯ САМЫЙ СОВРЕМЕННЫЙ В МИРЕ ПУЛЕМЁТ ГАТЛИНГА!»

Антирусская истерия нарастала. Неожиданно выяснилось, что русские войска, стоящие на подступах к Константинополю, «это варвары у порога цивилизации», которую спешно надо спасать благородным джентльменам. Дело дошло до того, что публика в лондонских театрах специально требовала играть русский гимн «Боже царя храни», чтобы всякий раз освистать его, а затем заставляли музыкантов играть турецкий гимн, покрывая его громкими аплодисментами. «Долго ли мы будем оставаться в бездействии, — нервозно вопрошала английская газета «Морнинг Пост», — в то время как Турция погибает под ударами превосходного в силах неприятеля? Необходимо принять энергичные меры немедленно, потому что в дело замешаны английские интересы и, конечно, нельзя ожидать, чтобы их вздумали защищать Германия, Франция, Австрия или Италия; единственной нашей союзницей является Турция, и мы должны помочь ей, пока ещё не поздно».

Перенесёмся с берегов Туманного Альбиона на тысячу миль на восток. Холодный утренний Петербург, град Петров, широкая полоса замёрзшей Невы, силуэт Петропавловской крепости на другом берегу.

К западному фасаду дворца — к Салтыковскому подъезду, выходящему к Адмиралтейству, подъехала карета с канцлером. Вот и заветная парадная лестница с вестибюлем внизу. На угодливые руки привратника падает тяжёлое пальто с бобровым воротником. Горчаков, кряхтя, переводя дух почти на каждой ступеньке, поднимается наверх и идёт по широкому светлому коридору, соединяющему Салтыковский подъезд с Иорданским. Там находится кабинет государя.

До этого совещания Горчаков неоднократно заявлял, что захват Константинополя не входит в планы России, а вопрос о Черноморских проливах, «для сохранения мира и всеобщего спокойствия», должен быть «урегулирован с общего согласия на справедливых и действенно гарантированных началах». Сейчас немощный и подслеповатый старец неожиданно поддержал планы генералитета: «История учит нас, что слабость континента подстёгивает наглость Англии», — старик еле разборчиво прошамкал эти слова своим беззубым ртом и, словно потеряв всякий интерес к происходящему, прикрыл глаза. В итоге было решено дать достойный ответ и ввести в Стамбул войска с той же целью, как собирались это сделать англичане, только для защиты уже всех христианских подданных, и оставаться там, пока британские броненосцы не покинут Дарданеллы. Соответствующую телеграмму, зашифровав, отправили в Адрианополь. Следующий шаг, как в данный момент мечталось императору, это занятие Константинополя. Александр чувствовал себя окрылённым, ему казалось, что его расчёты оправдаются. Он видел восхищенные глаза своей Катеньки и представлял, как скажет ей эту заветную фразу: «Катенька, Царьград у твоих ног».

* * *

Прокрутим глобус нашего повествования вниз, от севера на юг, от Петербурга к Балканам. Маленькая точка на южной оконечности Европы вырастает на глазах, обретает контуры, и вот уже за топкой низиной, сквозь моросящий дождь, нам чётко видны минареты и мечети Адрианополя.

Было ранее утро. Штабные офицеры и дипломаты-уполномоченные — Игнатьев и Нелидов — негромко переговаривались в большой зале адрианопольского конака. Раздались стремительные шаги, в комнату размашисто вошёл Николай Николаевич. Он заявил резким голосом: «Господа, от государя императора получена важная телеграмма, посланная 30 января в 5 часов 40 минут вечера».

Царская депеша гласила следующее: «Вступление английской эскадры в Босфор слагает с нас прежние обязательства, принятые нами относительно Галлиполи и Дарданелл. В случае, если бы англичане сделали где-нибудь высадку, следует немедленно привести в исполнение предположенное вступление наших войск в Константинополь. Предоставлю тебе, в таком случае, полную свободу действий на берегах Босфора и Дарданелл, с тем, однако же, чтобы избежать непосредственного столкновения с англичанами, пока они сами не будут враждебно действовать».

Скалон слишком долго возился с дешифровкой текста, и некоторые слова, составленные по его догадкам, заставили Игнатьева и Нелидова строить разные предположения, которые кончались фразою: «Может, стоит ещё раз спросить государя? уточнить?»

— Ни за что, — великий князь был категоричен, — я всё беру на себя. Спрашивать не хочу: раз спросишь, станут говорить, зачем вы так сделали, а не эдак. Одним словом, государь предоставляет мне дело, и я отвечаю: будет исполнено. Напишите, Александр Иванович, телеграмму: «телеграмму № такой-то получил, а также две от Горчакова; всё будет исполнено». И больше ничего. Будем спрашивать, государь тотчас пошлёт за Горчаковым, а тот станет лишь путать.

Так и поступили. Но тут как снег на голову свалилась и ещё одна депеша от Горчакова. В ней канцлер оповещал, что разослал по пяти посольствам информацию о намерении русской армии мер по защите жизни и имуществу христиан в Константинополе.

— Как бы хорошо было получить эти две депеши в начале января, когда всё было в нашей власти, — вырвалось за обедом у Скалона, — а теперь упущено время, которое на войне — как говорил Наполеон — считается секундами. Прошло же если не четыре недели, то целых три!

— Теперь ничего из этого не выйдет, — грустно заметил Газенкампф.

— Бедный Газенкампф, как он взволновался и встревожился! — пошутил великий князь.

— Как же не взволноваться, когда нам угрожает европейская война, к которой мы не готовы? Ведь это страшное дело! — парировал Газенкампф.

Только на следующий день пришла ещё одна телеграмма из Санкт-Петербурга, разъяснившая непонятные места предыдущей депеши царя. Она была датирована 29 января и где-то долго и подозрительно плутала... День был очень холодным. Стужа особенно резко ощущалась после вчерашнего тёплого весеннего дня; за ночь погода изменилась, наступил мороз с пронизывающим до костей ветром. Хотя в помещении конака, занимаемом великим князем, было относительно тепло и в каждой из комнат его покоев стояла маленькая железная печка-буржуйка, Николай Николаевич чувствовал лёгкий озноб. Это был не столько озноб от сырости комнаты, сколько от неприятного внутреннего ощущения тревоги. Далёкий Петербург представлялся ему Сфинксом, леденящим душу, и ещё больше его пугала та мера ответственности, которую взвалили на него на финальной стадии этой военной кампании — теперь хочешь не хочешь, а надо отвечать за каждый свой шаг, за любое слово... Со вчерашнего дня он раздумывал, как должен вести себя в новых для себя условиях, мысленно проигрывая этап за этапом, задачу за задачей. Как главнокомандующий, как военный, он прекрасно понимал всю сложность задачи по овладению высотами у Константинополя, что турки за истекшие недели успели сделать всё, чтобы укрепить этот важный опорный рубеж. Он также знал, что у него нет ни подходящих осадных орудий, ни броненосного флота, чтобы противостоять англичанам, ни резервов, и его люди вымотались вконец после утомительного перехода через Балканы. Даже фуража для конницы нет. Не оставалось и моральных сил сопротивляться нажиму со стороны Петербурга, нажиму со стороны старшего брата — императора, подталкивающего его к принятию определённого и безотлагательного решения. В такие минуты Николай Николаевич остро ненавидел себя: будучи по натуре человеком слабым и нервным, он всегда колебался в сложных жизненных обстоятельствах.

На столе перед ним стоял оставшийся после обеда графин с водкой, рюмки и закуска. Николай Николаевич решительно взялся за графин — горлышко склянки застучало о край стаканчика. Расплёскивая водку, Николай Николаевич поднёс стаканчик ко рту и залпом выпил. «Айн, цвайн, драйн, Петер ком херайн. Готт эрхальте михь», — выпалив для бодрости свою традиционную скороговорку, великий князь опрокинул залпом и второй стакан[21]. Из-под бороды на его чисто выбритой шее выпирал большой, дрожащий кадык. Когда дело дошло до третьей стопки, раздался лёгкий стук в дверь. От неожиданности Николай Николаевич поперхнулся, и водка пролилась на бороду. В проёме осторожно показалось скуластое лицо флигель-адъютанта полковника Султана Чингис-Хана, или просто Чингиса, заведующего телеграфистами:

— Разрешите, ваше высочество?

Николай Николаевич вытер салфеткой рот и, кивнув на свободный стул возле себя, сказал: «Проходи, садись. Что скажешь, Мамай? (так Николай Николаевич полушутя называл полковника)».

— Да очередная депеша от батьки, — отвечал Чингис, почёсывая затылок.

— Ну что, хорошая?

— Нет, ваше высочество, говно, — по-простецки рубанул Чингис.

— Зови Газенкампфа, Скалона, Непокойчицкого, Игнатьева — будем разбираться, — распорядился великий князь.

Уже час они все вместе сидели, силясь понять, что же делать дальше. Николай Николаевич нервничал, покусывая вислые моржовьи усы, руки его предательски дрожали. В только что полученной телеграмме царь недвусмысленно указывал на необходимость «дружественного», совместно с турками, вступлении в Константинополь. Если же турки воспротивятся, то Николаю Николаевичу рекомендовалось «быть готовым занять Царьград даже силой».

Сообща ещё раз пересмотрели все царские телеграммы и депеши от Горчакова, чтобы понять политическую логику Санкт-Петербурга — её так и не обнаружили. Выходила полная несуразица, так как шифрованные послания шли непоследовательно и сильно запаздывали. Газенкампф предположил, что всему виною отсутствие прямого телеграфного сообщения между Петербургом и командованием действующей армии: телеграммы шли через русское посольство в Вене и даже через телеграфные станции враждебного Константинополя, а далее нарочными — в Адрианополь. Часто бывали и случаи порчи телеграфной линии и перерыва сообщения. Вот и выходило, что в одной из телеграмм государь сердится, ссылается на свою депешу к султану, а её нет. Другая — вообще непонятно к чему относится. Да и смысл указаний и географических названий в этих телеграммах можно было толковать двояко, как в известной детской поговорке «казнить нельзя помиловать». Скалой даже удивился:

— Да отчего же, ваше высочество, то Босфор считается Босфором, то означает и Дарданеллы, и Мраморное море?

— Это всё потому, — ответил великий князь, — что сами не знают, на что решиться, или Горчаков путает.

— Это он, — заметил граф Игнатьев, — это точно он. Я ведь его хорошо знаю. — Он никогда не даст точного приказа. К тому же, господа, он никогда не видел Востока и никакого понятия не имеет, что до него касается. Недаром в министерстве про него сочинили такой шуточный стишок:

Стихло всё, нигде ни слова,

успокоился Восток,

лишь из члена Горчакова

тихо сыплется песок.

«Гы-гы», — по-жеребячьи загоготал Николай Николаевич, а вслед за ним захохотали остальные, и этот дружный смех разрядил обстановку — разговор пошёл в деловом тоне. Решили ещё раз вернуться к тексту последней телеграммы царя.

— Здесь нет решительно высказанного приказания. Эта телеграмма ослабляется оговорками, которые ставят её выполнение в зависимости от общего положения дел, ваше высочество, — первым высказался Скалой.

— Он сам задержал наше выступление 21 января, Митька. Сейчас же занятие Царьграда не столь лёгкое дело, как это было ещё две недели назад. Прикажи мне конкретно, а? Тогда другое дело. А то мне пишет: «Я с трепетом ожидаю, на что ты решишься?» На что я решусь?! Чёрт побери! Если сейчас пойдём на Константинополь, будут новые жертвы, будет война с англичанами. А мы-то знаем, чего нам стоила эта война и как дорого она обошлась России. Но он словно не понимает этого и гонит, гонит нас вперёд, — сокрушённо сказал Николай Николаевич: — К сожалению, это так... — с печальным сарказмом великий князь оглядел собравшихся.

— Ваше высочество, полностью разделяю ваше мнение, — вступил до этого молчавший Непокойчицкий. — Вступление в Константинополь в настоящее время представляет трудную, а, может быть, и рискованную операцию, так как время, когда Царьград давался нам в руки без всяких затруднений, безвозвратно ушло. Турки вооружены, снаряжены и усилились войсками из очищенных нами крепостей, а у нас нет пи зарядов, ни хлеба, ни сухарей. И даже Германия может от нас отступиться и ничего не сделает для нашей поддержки.

— Мы заложники нашей дипломатии, простите, Николай Павлович, это к вам не относится, — сказал Скалой, обращаясь к Игнатьеву. — Я был бы искренне рад ошибаться, но в обратном меня убеждает наша практика. Раньше я наивно думал — надо иметь только русское сердце да здравый смысл, а всё остальное приложится. Горчаков и его присные стеснили нас заранее обязательствами перед Англией и Австрией — туда не идти, так не ходи — упустили, обесценили и свели на нет все результаты наших усилий.

— К сожалению, государь больше верит им, чем нам, — поднявшись на ноги, подытожил, будто ставя жирную точку, Николай Николаевич, — и Горчаков, и примкнувший к нему граф Шувалов не понимают всю пагубность своих действий. Чего ещё можно ожидать с их стороны при предстоящих переговорах о заключении мира? Уверен — ничего хорошего. Старик Горчаков пренесносный и преупорный человек; когда-нибудь государю придётся раскаяться в том, что оказывает ему безграничное доверие, но будет поздно — тогда локтя не укусить.

И никому было невдомёк, что в реальности произошло в Санкт-Петербурге. Александр Николаевич, император и самодержец всероссийский, долго и мучительно колебался, прежде чем отправить первую телеграмму, где недвусмысленно ставился вопрос о вступлении русских войск в Константинополь, «даже силою». Вечером в субботу, 28 января, в восьмом часу вечера, он вторично вызвал к себе военного министра Милютина и канцлера Горчакова — свой обычный «конвент», на котором принимались важнейшие внешнеполитические решения. Царь был крайне возбуждён информацией о вводе английской эскадры в Босфор под предлогом защиты британских подданных в Константинополе.

— Этот акт — настоящая пощёчина нам! — горячился Александр, — честь России ставит мне, как государю, принять обязательную меру и ввести наши войска в Константинополь.

— Ваше императорское величество, давайте всё обсудим несколько хладнокровнее, чтобы не испортить дело излишней поспешностью, — попытался остудить запал царя Милютин. — Переход нашими войсками демаркационной линии — это катастрофа. Новая война — с Англией, которая, несомненно, объединится с турками, — не обещает нам никаких успехов; мы к ней не готовы. Таким образом, мы сами отречёмся от тех громадных выгод, которые приобрели заключением предварительных условий мира. На Германию мало надежды — она держится нейтрально и повторяет, что надо щадить самолюбие Австрии. У нас...

Александр согласно кивнул головой, позволив Милютину некоторое время продолжать свой монолог, как его прервал старческий голос Горчакова: «Вы давно не следуете моим советам. Вот и наслаждайтесь плодами ваших побед. Военными делами я не заведую, а в этих обстоятельствах ручаться за сохранение мира мерами дипломатическими не могу. Если так пойдёт дальше, то я вообще заболею».

После реплики Горчакова царь окончательно вышел из себя. Глаза у него сделались точно стеклянные, не замечающие перед собой ни собеседников, ни политических препятствий.

— Раз так, то я принимаю один на себя всю ответственность перед Богом, — категорично отрезал царь. И обратился к военному министру: — Дмитрий Алексеевич, прошу вас взять перо. Я продиктую вам телеграмму к великому князю Николаю Николаевичу.

Вернувшись домой, Милютин занялся шифрованием телеграммы. Посылая её на подпись государю, всё же наперекор царскому мнению, изменил её содержание, добавив фразу, что турки ещё не очистили крепости на Дунае и в Малой Азии и решение о вводе войск в Константинополь лишит Россию тех выгод, которые она достигла, подписав мирный договор в Адрианополе. Аргументы, которыми руководствовался министр, человек спокойный и рассудочный, были просты. Новой войны, да ещё с половиной Европы, Россия не вытянет. «Ведь мы нашу Балканскую кампанию едва-едва дотянули. Всё у нас расползалось и разлезалось буквально по швам, армия дезорганизована после перехода через Балканы. У великого князя нет тяжёлой артиллерии, только полевая, нет флота, который мог бы стать противовесом наглым Джонам Булям с их броненосными мониторами» — примерно так думалось Дмитрию Алексеевичу в тот час. А ещё ему давно хотелось послать всё к чертям, бросить давно опостылевшее министерское бремя и уехать далеко-далеко — на благословенный юг, наслаждаться синеглазым небом Тавриды, бездумно швырять круглые блестящие камешки в воду и смотреть, как на морской глади расходятся геометрические круги...

Шифрованная телеграмма в мягкой и невнятной редакции Милютина, оговорившего вступление в Константинополь высадкой английского десанта на берег и вводом эскадры в Босфор, была отправлена на Балканы только в 12 часу ночи. «В случае, если бы англичане сделали где-либо вылазку, следует немедленно привести в исполнение предположенное вступление наших войск в Константинополь. Предоставляю тебе в таком случае полную свободу действий на берегах Босфора и Дарданелл, с тем, однако же, чтобы избежать непосредственного столкновения с англичанами, пока они сами не будут действовать враждебно», — говорилось в тексте.

Ни военный министр, ни многомудрый мидовский пескарь Горчаков, ни сам Николай Николаевич, окончательно запутавшийся в пожеланиях своего старшего брата-императора, не знали, что 31 января Александр II втайне от Милютина и Горчакова всё-таки отправил великому князю Николаю Николаевичу свою первую телеграмму, составленную им 29 января. Как говорится, я вам пишу — тире и точка...

Заметим, что эти телеграммы были заботливо изъяты Военно-исторической комиссией Генерального штаба из сборника материалов по русско-турецкой войне 1877—1878 гг. на Балканском полуострове на основании того, что эти телеграммы «семейного характера». В выпуске 15, вышедшем в 1899 г. в Санкт-Петербурге, в котором была опубликована телеграфная переписка главнокомандующего с государем императором, тексты этих депеш отсутствуют[22].

Так что судьба Царьграда, судьба войны и мира оказалась делом сугубо семейным!

ЛУННОЙ НОЧЬЮ В СТАМБУЛЕ

В это же самое время на константинопольской телеграфной станции царила нервозная атмосфера.

— Кажется, есть сеанс, они передают! — турецкий офицер в возбуждении потёр руки.

Токи, посылаемые за много тысяч километров от Стамбула, заставили электромагнит портативного телеграфного аппарата Морзе знаменитой швейцарской фирмы «Бреге» судорожно вздрогнуть. Бумажная лента, связанная с латунным часовым механизмом, протянулась, небольшое колёсико, нижней частью погруженное в сосуд с густыми чернилами, стало поворачиваться, оставляя на бумаге чёткие следы в виде комбинаций из точек и более протяжённых тире.

Оставалось только поработать над расшифровкой текстов. С этим всё было просто. Ляморт вместе с шифровальщиком сидели в соседнем, специально отгороженном помещении. На коленях у последнего лежала книжечка с похищенным русским кодом. И пока пишущее колёсико исправно штамповало по ленте условные знаки точками и тире, на бумаге перед шифровальщиком из цифр, букв и прочих знаков появлялся текст телеграммы. Ознакомившись с его содержанием, Ляморт приказал срочно послать самого толкового гонца в английское посольство. Он передал ему запечатанный сургучом конверт.

— Немедленно вручить этот пакет военному агенту при британском посольстве генералу Диксону.

— Что-то передать на словах, господин? — турок вытянулся перед ним.

— На словах? — голос Ляморта прозвучал словно удар хлыста. — Пусть вводят флот, пусть поторопятся!

«Да. И остальные телеграммы от русских максимально задерживать», — уже на выходе он приказал начальнику телеграфной станции. Поэтому следующая депеша Горчакова к великому князю от 3 февраля, также идущая через Константинополь, была умышленно задержана.

Ровно через час, в тихую лунную ночь из английского посольства в местечке Пера, из дома, который турки давно называли Ингилиз Сарай — английский дворец, — незамеченными выскользнули два человека, просто одетые, с типичными турецкими фесками на головах. Пробираться через весь город, напичканный армейскими патрулями и соглядатаями, англичане не рискнули. Спустившись вниз по узким каменным улочкам старого города и миновав деревянный Галатский мост, они пошли вдоль уединённого берега Золотого Рога к пристани Эминёню, пропахшей смолой, солью и рыбой. Здесь путники растолкали спящего лодочника, и сторговавшись на чисто турецком языке, сели в лодочку-каик[23], поплыли к Чёрному морю, бороздя серебристую и удивительно спокойную для этого времени года гладь Босфора. Дувший целый день холодный пронизывающий ветер к вечеру неожиданно стих. На прояснившемся небе высыпали звёзды. Луна была настолько яркой, что, казалось, можно опустить руку в воду и зачерпнуть из неё пригоршней лунный свет вместе с силуэтами минаретов. Огненно-красные отблески фонарика, закреплённого на носу лодки, трепетали на чёрной воде, словно перья жар-птицы.

Через пару часов они пристали к небольшой бухточке Тарабья, излюбленному месту купания турецкой знати и иностранцев, облюбовавших этот район из-за его целебного климата (отсюда и название «Тарабья» — искажённое греческое «терапия»). Полуночные странники поднялись на небольшой холмик, над которым на флагштоке трепетал «Юнион-Джек», и скрылись в трёхэтажном старинном доме с башнями и приземистой англиканской церковью. В нём сразу же потухли огни в окнах, выходящих на улицу, и зажглись изнутри, со стороны двора, на так называемой гаремной половине.

Английский посланник Лэйярд щипчиками распечатал конверт и внимательно изучил содержание шифрованной телеграммы.

— Что скажете на это, милорд? — спросил его Диксон.

— Что скажу — надо действовать, Диксон. Сейчас не время размышлять — время действовать.

— Ну а если русские не обратят на вас внимания и будут двигаться вперёд?

— Мы будем стрелять в них и вообще начнём против них военные действия, не теряя ни одной минуты.

— Как так, без предварительного объявления войны?!

— Мы определили условия нашего нейтралитета, и нарушение их со стороны русских есть фактическое объявление войны Англии... Генерал, вы же военный человек. Преимущество будет на нашей стороне: против азиатского берега, невдалеке от Кадикея, поставим один из наших самых быстрых пароходов. С него мы будем контролировать любое передвижение русских, любого солдата, который бы вздумал подняться на холм по направлению к Константинополю. Другой такой же пароход поставим на самом Босфоре, на таком месте, откуда отлично просматриваются вершины гор и дороги, по которым неминуемо должны пройти русские, если они захотят занять пролив. Эти пароходы успеют предупредить нас скорее, чем чужой телеграф; мы тотчас двинемся, куда покажет надобность — или к Золотому Рогу, или станем вдоль Босфора. Калибры наших пушек позволяют держать под прицелом весь перешеек, а у русских нет ни береговых, ни осадных орудий, ни морских мин, чтобы закупорить пролив. Старина Джефф (адмирал Хорнби) считает также.

— А если не будет официального решения турок о проходе наших судов в проливы?

— Плевать я хотел на турок, Диксон, плевать! Сейчас, когда на кону интересы Британии, я меньше всего думаю об этих проигравшихся вдрызг мусульманских фанатиках. И меня не волнуют международные формальности, конвенции, договора. За бумагой дело не станет. Завтра султан мне подпишет любую бумагу, любой фирман. — Лэйярд расхохотался, словно произнёс очень удачную и смешную шутку. — Как политик, скажу вам следующее. Неизвестно, кто будет завтра во главе британского правительства. Поэтому нам надо сейчас остановить Россию, не дать ей шанса воспользоваться плодами военной победы и поддержкой славян на юге Балкан. Будущие условия мира всё равно определят европейские державы. Попытка русских занять Константинополь вызовет бурю в Европе и Англии. Начнутся опять переговоры, битвы, неудачи, и довольно ещё 6 месяцев, чтобы довести Россию до окончательного изнеможения, и тогда... тогда Турция и Англия смогут потребовать от неё всё, что захотят.

На рассвете 3 февраля вице-адмирал Хорнби повёл свой флот через Дарданеллы — готовый к бою, со спущенным верхним рангоутом, войдя в пролив, против разыгравшегося шторма и сильного восточного ветра. На «Александре», вследствие того что её шлюп-балки были развёрнуты внутрь, компас дал ошибку, и корабль сразу же за самой узкой частью пролива сел на мель. «Султан» оставили для оказания помощи ей, остальная эскадра проследовала в Галлиполи.

Николай Николаевич, получив это известие от агентов, был взбешён. По его приказу 4 февраля Газенкампф зашифровал очередную депешу в столицу: «Мои войска находятся в двух переходах от Царьграда. Испрашиваю: как ты желаешь смотреть на стояние английского флота у Принцевых островов. Жду скорейшего ответа».

Около 3 часов дня был получен ответ: «Из сегодняшнего ответа моего султану ты увидишь, что я ни в чём не изменяю данных тебе приказаний, в шифрованной вчерашней моей телеграмме изложенных. Депеша Порты, о которой ты упоминаешь в шифрованной телеграмме твоей от 29 января, была ли отправлена тобою по телеграфу или с курьером? Прошу тебя отвечать положительно на мои вопросы, а то я остаюсь в недоразумении».

ПЕРЕГОВОРЫ И РЕЙД НА ЦАРЬГРАД

Переговоры с турками полным ходом шли в Адрианополе. Граф Игнатьев всюду являлся с сияющим лицом, мир, казалось, должен быть заключён с часу на час, как вдруг в одно прекрасное утро всё изменилось. Оказалось, что хитроумный Савфет-паша благодаря своим восточным любезностям и настоятельным советам Ляморта сумел протянуть дело насколько возможно дольше, а потом взял и отрезал разом: «я-де не признаю своих подписей, давал их в состоянии невменяемости».

— Господин Игнатьев, простите старика, но утомление помешало мне вникнуть в истинный смысл предлагавшихся условий, теперь же, по прошествии времени, я глубже вчитался в текст документа — и, конечно же, говорю вам: «нет». Блистательная Порта[24] никак не может согласиться по поводу уступок, которые мы должны сделать в пользу Черногории и Сербии. Это неприемлемо для нас!

Несколько подумав, Савфет добавил ещё одну фразу: «Тогда, неделю назад, было одно положение, мы бы подписали что угодно. А сейчас нет. Обстоятельства уже не те!»

Услышав эти слова, Николай Павлович несколько растерялся. В груди его всё клокотало от гнева. Однако не подал вида и с теми же восточными любезностями, под локти, выпроводил Савфет-пашу из комнаты. Надо было действовать. Как человек, проведший много лет на Востоке, он знал, что мусульмане думают иначе, чем европейцы или русские, и чувствуют иначе. Этические нормы и противоречия, заложенные в природе Корана, совершенно спокойно позволяли им нарушать обещания, данные «неверному», если это шло на пользу поклонникам Магомета. Просто так взять и договориться с Савфетом, чья позиция, судя по всему, будет ещё меняться, как флюгер, бесконечно увиливая от конкретных обязательств, нельзя. Переговоры с турками в такой ситуации бесполезны — нужны иные, эффективные средства давления. Приняв решение, он не привык медлить, откладывать дело в долгий ящик, — умылся и пошёл к конаку, где располагалась квартира великого князя. Игнатьев пробыл у главнокомандующего с час. Затем туда был истребован турок.

— Вы что, приехали торговаться с нами? — спросил Николай Николаевич. Глаза его жёстко смотрели на турка сверху вниз. Савфет-паше сразу же захотелось съёжиться от этого пристального взгляда. Присесть послу Николай Николаевич преднамеренно забыл предложить. Так они и стояли друг напротив друга. Почти двухметровый внушительный русский и маленький, пузатый турецкий паша с огромным носом, представлявший интересы Оттоманской империи.

Ваше высочество, я уполномочен одним министром иностранных дел, а в Стамбуле, как вы знаете, теперь новое министерство, новые люди. Поэтому я не вправе, не сносясь с новым руководством, соглашаться на те уступки, которые я сделал прежде. Поймите, я хоть и уполномоченный, но чиновник, у которого есть своё начальство...

Великий князь резко прервал его:

Идите и помните — если через двадцать четыре часа не получу ответа, согласного с нашими интересами и соответствующими достоинству России — я на штыках императорской гвардии внесу свои условия в Стамбул. Я с боя возьму столицу Оттоманской Порты!

Савфет-паша вышел окончательно расстроенным и обескураженным. «Чёртов гяур Ляморт!» — в сердцах он проклинал своё легковерие. Лицо паши подёргивалось от тика, особенно левая сторона. Он сослепу полез в комнату адъютантов, воображая, что идёт на крыльцо. А там, наступив кому-то на ногу, вместо извинения, — спросил, как его здоровье.

После беседы с турком в зал вышел и сам главнокомандующий. Потребовав к себе начальника собственного конвоя, Николай Николаевич приказал ему к трём часам пополудни выступить вперёд по дороге к Константинополю, затем такое же приказание получили лейб-казаки. Окончательным пунктом движения была назначена Чаталджа. Во дворец великий князь потребовал Гурко и Нагловского. На военном совещании было решено командование всеми войсками, находящимися между Адрианополем и восточной демаркационной линией, поручить генералу Гурко. Стрелковые бригады форсированным маршем должны были занять форты, находящиеся между демаркационными линиями — русской и турецкой. Обладание этой линией отдавало в руки русских и столицу Турции и её окрестности. Графу Шувалову было дано приказание с гвардией двинуться прямо на Кучук-Чекменджи, за линию укреплений, которые, по слухам, воздвигались турками между своею демаркационной линией и Стамбулом. Храброму Струкову поручили со своими «летучими» казачьими разъездами сделать рейд к самому Константинополю, в тылу турецких войск, чтобы деморализовать их. Таким образом, турки не успели бы опомниться, как оплот Стамбула был бы уже в русских руках.

Все ожидали сигнала, чтобы двинуться к Константинополю. В полдень конвойные казаки получили приказ ехать вперёд. В вагоне авангардного отряда собралась разная публика. Журналист Василий Немирович-Данченко, брат известного театрального деятеля, чью грудь украшал боевой Георгиевский крест отнюдь не за газетные публикации, заносил в свой потрёпанный блокнот путевые впечатления (его военные репортажи печатались не только в русской периодике, но и в крупнейших газетах Европы и Америки, настолько ярки и достоверны были свидетельства очевидца этой войны). Рядом с ним сидел с сумрачным видом командир конвойного эскадрона флигель-адъютант Жуков, его офицеры и бледный как тень переводчик Барановский, некогда бывший турецким чиновником. Сзади в поезде разместились 200 казаков с заряженными ружьями. Последний сигнал, и вагоны оставили за собой демаркационную линию, где на пять вёрст не должно быть ни одной живой души. Одни холмы, и на каждом из них грозно смотрят медные жерла орудий, сверкающих на солнце ярким, режущим глаза, блеском. Вокруг них масса людей, палатки, суетятся фигуры турецких офицеров, слышны их гортайные крики. Немирович-Данченко почувствовал холодок под ложечкой в груди, его спутники стали осматривать револьверы. Только переводчик Барановский заволновался. «Меня повесят, меня обязательно повесят, как изменника, господа», — повторял он, то краснея, то бледнея.

— Как ни умирать, всё равно: под пулей или в петле — философски заметил кто-то из офицеров.

— Да они же меня измучают предварительно! — застонал Барановский.

А поезд между тем въехал уже в окрестности Константинополя. Мимо проскакал отряд черкесов с хищными физиономиями, размахивая ружьями, но выстрелов по-прежнему не было слышно. Они были уже совсем близко, и Немирович-Данченко ясно различал эти смуглые, воинственные физиономии, блестящие чёрные глаза и дикое выражение лиц. Под ложечкой сладко защемило в предчувствии тревоги...

— Ну, решительная минута близко! — заметил кто-то. Барановский забился в самый отдалённый угол вагона, где, по его представлению, было менее опасно в случае боя. Казачий офицер нервно закурил сигару. Направо и налево по дороге, как обратил внимание Немирович-Данченко, повыбегали солдаты в красных фесках. Чем дальше, тем цепи турок гуще и гуще. У последней станции поезд остановился. Казаки стали перекликаться с турецкими аскерами, офицеры стали отдавать честь русским, те отвечали им тем же. Что такое? Эта странность прояснилась через мгновение — оказалось, что отряд гвардии под руководством графа Шувалова прибыл почти одновременно на станцию Кучук-Чекменджи. Турки, не имея приказа, не решились ввязываться в бой.

— Мы на этой станции не можем ничего сделать, — объяснял русским офицерам турецкий паша, — тут только небольшой отряд. Мы собираем наши орудия и снаряды.

— Я думаю, — вмешивается толстый бим-баши, урядник, — что если бы вы теперь дошли и до Мекки, то сопротивления не встретили... Будете в Стамбуле — там весело: там наши кайме, девочки дешёвые, гречанки есть, есть армянки, еврейки. Кофе, чубук, сласти.

— Может нам ещё придётся подраться? — спрашивает Жуков.

— Мы драться не будем. Мы устали, у нас мало войск — почти в унисон ответили оба турецких патриота.

К вечеру на перроне показались серые силуэты солдат — знаменитый Преображенский полк с ходу занял станцию. «Ура!» загремело из поезда и из отряда гвардии. Турки переглядывались, но молчали.

— Фу ты, какая гадость, — кто-то сказал вслух.

Немирович-Данченко обернулся и увидел бледное лицо молодого подпоручика.

— Отчего же гадость?

— Да помилуйте, ни одного выстрела!

Со станции Немировичу-Данченко дали проводника грека. В лунном блеске — почти белою казалась хорошо мощёная дорога к серебристому мареву домов. Э го были отели, разместившиеся в одну линию вдоль берега моря. Тишина, потрясающая тишина после пяти месяцев почти нескончаемых боёв и сражений. Только стрекотание цикад и ровный шум прибоя. Чёрные силуэты кораблей и чёрная полоса пристани, далеко выдвинувшаяся в море, — была видна впереди. Наконец они остановились у одного из высоких домов. Над освещённым входом белела вывеска.

«Гранд-Отель де Сан-Стефано», — прочитал корреспондент. До столицы Османской империи оставались считаные километры. Ни он, ни кто-либо другой не подозревали, что имя этого захолустного городка войдёт в российскую и мировую историю.

11 февраля вслед за передовым отрядом в Сан-Стефано выехал и великий князь со своей свитой. С ними вместе был вынужден поехать и турецкий посланник — Савфет-паша. Старик без конца кряхтел, жалуясь, что все эти передряги, хлопоты и разговоры ужасно утомляют его. В конце концов турок замолк и тупо уставился в окно, в то время как поезд вился вдоль края долины, всё время делая крутые повороты, огибая болотистую почву вокруг реки Марицы. Иногда он делал небольшие остановки, чтобы локомотив мог пополнить запасы воды. На некоторых полянах и откосах, обращённых к солнцу, уже пробивалась зелёная трава, а во впадинах и ложбинах ещё гнездились грязные кучи снега в проталинах. На одной из станций неожиданно возникла заминка: по словам турецкого офицера, полковника, командующего демаркационной линией, Сан-Стефано было ещё не очищено турецкими войсками.

— Я требую, чтобы мои приказания исполнялись! — безапелляционно заявил Николай Николаевич. — Потому что так или иначе, но будет ровно так, как я сказал: я войду в Сан-Стефано, и точка!

Тут же поднялась страшная суета. По телеграфу вновь запросили Стамбул. А к туркам на дежурном паровозе отправили ещё одного офицера, предупредив его о требовании безоговорочного пропуска передового поезда русского главнокомандующего и немедленном отходе турецких войск за демаркационную линию. В ожидании поезда великий князь и его спутники коротали время в домике станционного смотрителя.

Измученный дорогой и переживаниями, Савфет-паша, скрючившись как эмбрион, прикорнул прямо в комнате на маленькой оттоманке, а граф Игнатьев, усевшийся рядом с ним, не стесняясь, прилёг на ту же подушку. На стуле задремал с открытым ртом и адъютант главнокомандующего Афиноген Орлов по прозвищу Фишка. Сонное царство пробудил великий князь, пощекотавший палкой нос своего верного адъютанта. Тот встрепенулся, схватился было за эфес сабли, но, увидев над собой долговязую фигуру Николая Николаевича, громко рассмеялся. Тут же проснулись Игнатьев и Савфет-паша.

— Вот и славно, вот и отлично, — сказал он. — Если бы какой-нибудь редактор газеты видел, как мы с Игнатьевым спим на одной подушке, такая интимная дружба между дипломатическими уполномоченными двух враждебных сторон совсем бы сбила его с толку.

В 4 утра главнокомандующий въехал в Сан-Стефано. На станции его встречал военный министр Реуф-паша, бывший главнокомандующий Мехмет-Али-паша и местное греческое духовенство. Выйдя из вагона, Николай Николаевич сел верхом и, сопровождаемый духовенством, с иконами и хоругвями и хором певчих, поехал к отведённому ему в городе дому, а паши поплелись вслед за ним пешком.

— Ей богу, это смешно, — великий князь обернулся к Скалону, — никто не поверит, каким образом мы заняли Сан-Стефано и вошли в город без боя. Нахрапом.

Подана в С.-Стефано 12 февраля 10 ч. пополуночи.

Получена в Петербурге 13 февраля 0 ч. пополуночи.

Сегодня вступил сюда: преображенцы, гвардейская стрелковая бригада, уланский мой полк и гвардейский сапёрный баталион. Всё в отличном порядке. Всё идёт пока ладно. Удивительные чувства видеть Царьград перед собою. Солдаты в восхищении. Погода чудная, тепло, море великолепное. Сидим на балконе и любуемся.

В.-Уч. Арх., отд. сек., д. № 426

Подана в Петербурге 13 февраля 10 ч. 55 мин. пополудни.

Получена в С.-Стефано (время не обозначено).

Поздравление твоё и телеграмму от 12-го получил. Благодарю за письмо от 31 января полк. Сухотиным, приехавшим вчера вечером. Передай моим уланам поздравление моё с полковым праздником и моё спасибо за молодецкую службу.

В.-Уч. Арх., отд. сек., д. № 42

ГРАФ ИГНАТЬЕВ: ИСКУССТВО ДИПЛОМАТИИ ПО-РУССКИ

«Вы нас почти лишили всех европейских территорий, так оставьте нас в покое хотя бы в Азии. А порты? Вы у нас взяли почти все порты на Черноморском побережье, а ещё хотите облагодетельствовать болгар за наш счёт портами на Средиземном? — нудно канючил турецкий уполномоченный Савфет, ожидая увидеть сочувствие в глазах Игнатьева. Но тот резко осадил его: «Извините, сударь, но мне нет никакого дела до вашего образа мыслей и вашего мнения. Я здесь в статусе дипломата и веду переговоры о мире, а не о войне. Войну вы проиграли вчистую».

Второй турецкий уполномоченный, появившийся в начале февраля, Садуллах-бей[25] откровенно не скрывал своего неудовольствия быть «похоронщиком» Оттоманской империи и горько сетовал на свою судьбу. Личность его была хорошо известна русскому посольству в Константинополе с неприглядной стороны: член «Молодой Турции», либеральной и прозападной партии, англофил, недолюбливавший русских. Некоторое время Садуллах-бей занимал должность министра торговли, но, впав в немилость, был отправлен послом в Берлин. Рядом с ним всё время присутствовал переводчик, человек неопределённого возраста и национальности, с которым турок постоянно о чём-то перешёптывался и советовался. На первой же конференции Садуллах-бей, соблюдая протокол, представил этого человека Игнатьеву, назвав его странным именем Ляморт-паша. «Очередной христианский ренегат», — брезгливо подумал Николай Павлович, но виду не подал, сказав несколько дежурных фраз. Про себя он отметил, что от рукопожатия Ляморт вежливо уклонился, изобразив почтеннейший восточный поклон, но, когда он поднял голову, Игнатьев поймал его взгляд — холодный и яростный огонь горел внутри бесцветных зрачков, давно потерявших свой возраст. Ощущение, прямо, не из приятных. Однако Николай Павлович не был склонен предаваться мистике — его подгоняло время и депеши из Петербурга. Князь Горчаков постоянно торопил, напоминая о необходимости добиться мирного соглашения с турками до созыва международной конференции.

Переговоры, как назло, шли туго. Турки умышленно их затягивали, понимая, что время — их союзник. Так, накануне Савфет-паша «неожиданно» обнаружил, что он в очередной раз оказался без инструкций, и стал просить отсрочки на 24 часа, так что к 13 февраля уполномоченные успели скрепить своими подписями только малозначимые статьи о положении Румынии и торговле. За это время Игнатьев изучил уловки своих контрагентов и строго потребовал, чтобы дополнительные инструкции Порты были доставлены Савфету к полудню следующего дня. Но даже после этого диалог опять застопорился. На этот раз всё упёрлось в делимитацию границ Сербии и Болгарии. Почувствовав, что «дело мира» ещё не проиграно, но буксует, Игнатьев принялся давить на чувствительного канцлера: «Предупредите турок, что это кончится для них весьма плачевно». Шифровальщик-телеграфист в штабе неодобрительно покачал головой, отложил в сторону переданный в Петербург текст, взял новый. Тире и точки таили в себе пугающие и безрадостные вести о возможном продолжении военных действий...

Телеграмма сыграла свою роль. Вскоре в Сан-Стефано пожаловал сам великий визирь Ахмет-Вефик. От имени султана он просил главнокомандующего о смягчении русских требований, говоря, что в противном случае жизни падишаха всех мусульман угрожает опасность пасть от руки фанатика, а недовольство и бедствия многочисленных беженцев, скопившихся в Стамбуле, могут привести к бунту. Игнатьев обдумывал, стоит ли организовать его встречу с турецкими уполномоченными и устроить им очную ставку. Во всяком случае, это не помешало бы делу. Турки без конца ссылались на необходимость согласовывать с ним каждый свой шаг. Вот и пусть свидятся! Николай Павлович всё организовал так, будто встреча произошла нечаянно. И когда Ахмет-Вефик появился в переговорной комнате, рассыпался перед ним в любезностях и извинениях и, наконец, в шутку, начал объяснять, что такое дипломатические переговоры: «О, великий визирь, переговоры у дипломатов — это начало соглашения. А что такое соглашение? Конец переговоров. Это мир между Россией и Блистательной Оттоманской Портой, это конец страданиям и ужасной войне».

— Да, это всё так, — вальяжно заметил визирь.

— Переговоры, к несчастью, идут плохо. То есть вовсе не идут.

— Как не идут?

— Ваше высочество, турецкие дипломаты жалуются, что много времени уходит на согласование каждого шага с вами и другими министрами. И не верят, что вы только что пообещали великому князю предоставить своим коллегам достаточно широких полномочий, чтобы избежать ненужных проволочек.

Игнатьев отчаянно блефовал, зная, что визирь не делал таких обещаний и ничего подобного не говорил. Визирь, не ожидавший такого поворота событий, сделал судорожное движение, словно собирался подойти к столу, но затем, подумав и взяв себя в руки, сказал: «На мне лежит громадная ответственность перед султаном за исход переговоров! — И, боясь упасть в глазах подчинённых, тут же поправился. — Как великий визирь, подтверждаю полномочия наших посланников. Вам, — визирь обратился к бледным как мел туркам, — дастся полный мандат на ведение дел. Ради Аллаха, продолжайте и кончите мирные договоры как можно скорее. Иншалла, всё у вас получится!»

— Пусть Аллах накажет его. Это же провокация! Я как чувствовал! — склонившись к Садуллах-бею после ухода визиря, нервно зашептал Савфет, — он хочет нас сделать козлами отпущения, свалив лично на нас ответственность за тяжкие условия договора!

Садуллах-бей ничего не ответил. Ему всё было противно. Участие в этих переговорах, собаки-гяуры, постоянно ноющий Савфет, отсутствие секса. «Сиктир гит...» — «А пошёл бы ты...» — чуть не сорвалась с языка пара крепких слов в адрес глупого старика. Зажмурив глаза, второй турецкий посланник стоял, раскачиваясь на месте, представляя свой стамбульский дом. Представлял, как противно воет северо-западный ветер, как в незапертую дверь залетают и тут же тают пушистые снежинки, как он — хозяин этого дома — снимает обувь и бесшумно проходит по ковру в жарко натопленную спальню. Там, раскинувшись на постели, ждёт молодая жена. Сквозь почти прозрачную ткань ночной сорочки видны выпуклые яблоки грудей... Больше ничего не надо. А тут ещё Савфет с его вечнопокорной фразой «кысмет» — «такова судьба». Какая судьба, когда он уже неделю без женщины и плотской любви?

Однако самой трудной и нервозной частью переговоров оказалось определение новых границ Болгарии и Сербии. Споры доходили до того, что уполномоченные несколько раз грозили разрывом наметившихся отношений. Игнатьев заметил, как Ляморт-паша подсел к туркам и что-то оживлённо стал им советовать. Выдержав паузу, турки заявили, что хотят призвать в помощь местного военачальника Мехмеда-Али, который, по их мнению, мог дать квалифицированную оценку проведения новых границ. Выяснилось, что Мехмедом он стал относительно недавно. До этого уроженец немецкого Бранденбурга, принявший ислам, носил вполне христианское имя Карл Детруа. На вечернем заседании прения перешли в горячий спор. Мехмед-Али подробно развил все возможные доводы против проведения предложенных русскими уполномоченными западных границ Болгарии и Сербии. Перед этим Ляморт разложил на столе топографические карты спорных районов. Густая зелёная краска, накрывавшая паучьей сетью скромную подсветку славянских анклавов, символизировала, по мнению разработчиков карт, преобладание там мусульманского населения. В словесную баталию вступил Мехмед-Али. Он настаивал на существовании многочисленного мусульманского албанского населения в западной части отводимой болгарам территории. «Да там никогда никаких болгар и сербов не было, не было никаких славян. Это исконная территория мусульман!» — напирал то ли турок, то ли немец в полуфривольном тоне.

— Намёков и оскорблений я терпеть не намерен, — немедленно прервал его Игнатьев, — если вы желаете говорить в качестве командующего войсками, то я не желаю иметь с вами никакого дела. Я — дипломат. Именно в этом качестве я нахожусь здесь. Когда военачальники вмешиваются в переговорный процесс, я направляю их к нашему главнокомандующему, великому князю Николаю Николаевичу. У него совсем другие аргументы.

Турецкие делегаты растерялись, озадаченно переглядываясь. Ляморт сидел тише мыши у краешка стола, пережидая, чем закончится эта сцена.

— Мы же приехали за миром, и речь должна идти о перемирии, — начал было Савфет-паша.

— Так или иначе, господа, на сегодня всё закончено, — русский посол со значением громко хлопнул папкой с бумагами по столу. — Насколько могли, мы приняли в расчёт все основательные замечания паши и изменили сообразно с ними первоначальные предложения. Считаем себя не вправе идти дальше по пути бесконечных уступок вам, — твёрдо заявил Игнатьев. — Точка, господа. Финиш!

Турки захлопнули свои портфели, попрятали карты и вяло, походкой, напоминающей пингвинью, двинулись к выходу. Кисточки на фесках жалобно дрожали. Игнатьев дунул на свечу, горевшую в лампе над столом.

Вместе с Нелидовым Игнатьев отправился прямо в дом, занимаемый главнокомандующим. «Его высочество уже почивает», — предупредил его дежурный адъютант, но Игнатьев сказал, что дело не терпит отлагательства. Офицер растерянно кивнул на дверь. Нелидов замялся на пороге, умоляюще взирая на своего коллегу: тогда Игнатьев постучал и сам решительно заглянул внутрь. Николай Николаевич поднялся с постели, позёвывая и с хрустом потягиваясь, проворчал: «Какого чёрта шумите? Неужели дело настолько важно?!» Извинившись за столь позднее вторжение, Игнатьев сказал, что решил нарушить его покой в связи с чрезвычайными обстоятельствами.

— Переговоры прерваны, ваше высочество. Ответственность за разрыв падает исключительно на турок, и теперь от вас, как главнокомандующего, зависит объявить безотлагательно прекращение перемирия и завтра, 17-го, двинуть войска на высоты Босфора и в Константинополь, хотя бы демонстративно.

Сонные глаза Николая Николаевича округлились при этих словах: «Ты что, окстись! Нам жизнь ещё не надоела. Бог нас милует от таких напастей. Да и ночь на дворе».

— Мы должны «дожать» турок, ваше высочество, — пояснил Игнатьев. — Должны «дожать». Иначе никак. Мы показали своё долготерпение и миролюбие. Теперь даже англичане не могут нас обвинить в том, что мы умышленно не хотели заключить мира, чтобы занять Константинополь. Ныне сами турки своею бестактностью дали нам повод возобновить военные действия и исправить ошибку, которую мы сделали, остановившись преждевременно и пропустив прежде себя англичан к Константинополю. Полагаю, что в эту ночь перемирие может быть вами объявлено прекращённым и войска двинуты вперёд.

— Ты с ума сошёл! Точно сошёл с ума! — великий князь не на шутку распереживался. Переодеваясь на ходу, кликнул начальника штаба, бывшего в одной из соседних комнат: «Артур Адамович, просыпайтесь! Дипломаты хотят втравить нас в новую войну с Англией». — «Что-что? — переспросил не менее сонный Непокойчицкий, тут же показавшийся в дверях в накинутой на плечи шинели. — Николай Павлович, да вы что?! Возьмите себе на ум, что кроме фронтального сопротивления со стороны турок, которое будет значительнее, нежели вы полагаете, правый фланг нашей армии и даже тыл могут подвергаться опасности из Галлиполи и Булаирских укреплений, — тревожился Непокойчицкий. — Там уже собраны турецкие войска, свезённые с разных сторон, которые могут быть подкреплены английским десантом».

На столе словно по мановению руки фокусника возник дымящийся чайник с крепко заваренным чаем; разлив его по стаканам, проворный адъютант благоразумно удалился, чтобы не попасть под «горячую руку» Николая Николаевича. «Мы оба изнервничались и Бог знает что говорим тут друг другу... Давай успокоимся, отдохнём», — примирительно положив руку на плечо, уговаривал великий князь. Напротив, макая усы в блюдечко с чаем, одобрительно кивал головой Непокойчицкий. Игнатьев в ответ заявил: «Это возможно только в том случае, если турки образумятся и сообщат ему добровольно, без напоминания с его стороны до обычного часа конференции — до десяти часов утра, что они безо всякого изменения принимают предложенную граничную черту, как для Болгарии, так и для Сербии».

Напоследок, уходя от опешившего великого князя, Игнатьев рискнул пошутить: «От вашего высочества зависит с завтрашнего дня, водрузить ли святой крест на Святой Софии. Что касается меня, то я берусь обставить разрыв с турками таким образом, что в глазах света ответственность за последующие события падёт исключительно на Порту, уполномоченных султана и в особенности на Мехмеда-Али. Я твёрдо решил не допускать вторичного появления этого хама на конференции. Если он осмелится ещё раз явиться, то попросту вытолкаю его из комнаты».

Великий князь в гневе резко стукнул по столу кулаком. «На кой чёрт мне твоё решение?! Коту под хвост его! Какая ещё Святая София?» Непокойчицкий, поперхнувшийся с испугу чаем, надсадно кашлял в кулак.

Однако с раннего утра в русском лагере началось движение: раздался какой-то приказ и барабан забил боевой сигнал, полураздетые, заспанные солдаты выбегали из палаток и строились, не разбирая из пирамиды ружей. Гул за окном разбудил турецких уполномоченных. Растерянно переглянувшись, не сговариваясь, они бросились одеваться и, схватив свои бумаги, буквально побежали к дому Игнатьева.

Николай Павлович по собственному опыту знал, что и азиаты, и турки делаются наглыми и дерзкими, как только заметят, что их боятся. Но если вести себя с ними напористо и дерзко, если дать им почувствовать, что за вами реальная сила — они становятся мягкими и податливыми как воск. «Кесмегедин эли еп» — «Целуй руку, которую ты не в силах отрубить» — недаром гласит турецкая пословица. Теперь, когда психологическое сопротивление турецких дипломатов было фактически сломлено, граф выкатил ещё один болезненный вопрос — о денежной контрибуции. Цена, но его собственным подсчётам, составляла не мене трёхсот миллионов золотых рублей. Деньги по тем временам громадные.

— Если считать, — говорил Савфет, — ваш рубль золотым, то есть в четыре франка, тогда триста миллионов фунтов стерлингов, а не сорок миллионов, о которых была прежде между нами речь. Выйдет на поверку, что вы ещё усугубили для нас тягость контрибуции. О, Аллах! Турки мне никогда не простят этого! — плакался наша.

— Простят, милейший, ещё как простят! — подбадривал его Николай Павлович, подкладывая турку свой вариант протокола для подписи, — история вам не простит другого — окончательного краха вашего государства...

Ровно сутки Игнатьеву осталось до окончательного триумфа его жизни.

УНТЕР НИКИТА ЕФРЕМОВ:

ПОХОД К ЦАРЬГРАДУ. ПРО МОРЕ И ПРО ТО, КАК СТАЛ НИКИТА КАВАЛЕРОМ

В начале февраля Кексгольмский полк выступил походным маршем из болгарского городка Чурлы по направлению к заветному Царьграду — Константинополю. Имя этого великого города на протяжении многих веков будоражило воображение русских государей — правопреемников Восточной Римской империи, Византии, откуда на Русь пришло православие. Ведь недаром было сказано: «Москва — Третий Рим, а четвёртому Риму не бывать».

Никита не подозревал об этой вековой мечте русских государей и религиозных философов. По каменистой дороге унтер-офицер шлёпал в своих лаптях — сапоги его прохудились до невозможности и теперь, в качестве пассажиров, болтались в вещевом мешке за спиной; остальные солдаты из его взвода медленно плелись обочинами. По лицу Никиты струился обильный пот. Казалось, что на дворе не середина февраля, а лето. День выдался необычно жарким даже для здешних тёплых мест. В одном месте Ефремов заметил цветущие черешни и пчёл, порхавших по цветам: «У нас в это время ещё морозы на 20 есть, а здесь — зелень, трава растёт, деревья цветут, — вот удивленье, вот удовольствие человеку, вот где благодать!»

Солнце нещадно припекало солдатские души через тяжёлое сукно серых шинелей. Взглянул Никита на балканское солнышко, заломил шапку набекрень и, лихо, подтянув тяжёлую ношу, в самый трудный момент перехода, в то время когда никому и в голову не приходило петь, затянул свою любимую песню:

Полковник, наш начальник,

по фронту проезжал.

«Ребята, не робейте!» —

Солдатам он сказал.

Пел Никита очень высоким пронзительным голосом. Эта песня пахла дымом кремнёвых ружей, горящими лесами и селениями, рассветами в пламени и пожарищами боевых ночей. Как будто порыв горного ветра прошёл над колонной. А тут и песенники собрались вокруг него и дружно подхватили припев так, что долго в воздухе дрожали старые и молодые голоса, стараясь слиться в общий хор:

Балканские вершины,

увижу ль я вас вновь?

Софийские долины —

кладбище удальцов!

С песней и дорога вроде бы стала легче — солдаты пошли бодрее, а через десять вёрст явилось перед ними море.

Мраморное.

Откуда только такое название? Спасибо ротный — мужик грамотный (говорили, что в университете всяким наукам обучался) и простой (даром что барин!), — всё ребятам растолковал: и про остров Мармара, и про его мраморные карьеры. Сказывал, что ещё древние римляне и греки, а не только нынешние турки вывозили оттуда этот дорогостоящий камень на множество грандиозных строительств. Ещё раньше, по его словам, это море греки называли Пропонтида или Предморье, то есть местом, разделяющим материки Европы и Азии.

«Расступись, N-я рота! Дай дорогу нашей!» — закричал Никита и первым выбежал на пригорок, откуда открывалась безбрежная морская гладь.

— Боже ж ты мой, боженька! — ошеломлённо воскликнул унтер. — Это же и есть море! Посмотришь на него — и точно всю свою жизнь вспомнишь, со всеми её волнами и складочками...

Море Никита увидел первый раз в своей жизни, и показалось оно ему очень красивым. Вода чистая-чистая, а вдали виднелись мачты пароходов да барок. Пляж был песчаным, камней и гальки, что особенно удивило Никиту, совсем не было. Зато у самой кромки полно ракушек и зелёных водорослей. А вода! Она была до того прозрачна, что на три и более аршина был виден каждый камушек, каждая рыбка. Солдатушки, раскрасневшиеся и распотевшие в пути-дороге, также стали выбегать из колонны к самому урезу, жадно черпали её руками и пили, пытаясь остудить телесный жар, и тут же плевались: «Бе, горько, скверно, солоно, тошнит!» И смех и грех!

Вскоре подошли к одной деревушке — греки её называли Лели — тут и остановились на отдых. Квартирка, в которой был расквартирован взвод Никиты, попалась чистая, хорошая. Сам унтер на правах хоть небольшого, но всё же начальника занял маленькую комнатку с окнами, выходящими прямо на море. Выспался и сразу же припал к окну, распахнув створки: «Ух ты! Дух захватывает! Какое раздолье!» Простору было на все четыре стороны много. От горизонта до горизонта тянулась узкая полоса чистого белого песка, за ним простиралась ослепительная синева, изредка обнаруживавшая песчаные проплешины, а над далёкими парусами кораблей парили белокрылые чайки. Одессит Бихневич странно как-то сказал про этих птичек: мол, это не просто твари Божии, а души моряков, нашедших себе могилу в пучине моря. «Может это и так, — думал Никита, — и не брешет вовсе Бихневич», ибо что-то человеческое слышалось ему в их резких голосах, криках и стонах. А вечером природа подарила Никите золотой закат солнца. Озарив всё своим светом, оно постепенно сползало пылающим диском в воду; краски стали медно-багровыми, а затем пепельными. Через мгновение была видна только часть светила, наполовину погрузившегося в пучину. Навстречу восторженному взору Никиты покатились, словно раскалённая шипящая лава, волны... «Господи, где я родился, где вырос и зашёл куда незнамо, — защемило в груди у него, — на сколько тысяч вёрст отделён я теперь от родины своей. Где милая Черниговщина, сады да кусточки, где Мглин и где я? И всё шаг за шагом, и как же зашёл далеко, и какие чудеса вижу».

На следующий день, чуть рассвело, он вышел на улицу. Вчерашняя жара сменилась таким же резким холодом — пронизывающий ветер дул с моря. На посту он заметил сгорбленную фигуру часового, одетого в ветхую и прожжённую шинель с накинутым сверху полотнищем переносной палатки; на ногах у него изорванные сапоги. Рядом уже разжигали костёр его сослуживцы, а кто-то пытался раскурить за неимением табака сухие древесные листья. Подошёл к своему взводу Никита, посмотрел на озябших товарищей. «Эх вы, бабы хохлацкие, а не солдаты! Ну кто вас учит так греться!» Стал приседать, ладонями бить по всему телу, а потом и вовсе под общий гогот прошёлся в приседе. «Ну, и молодчина наш взводный!» — говорили про него солдаты, а некоторые вообще полагали, что Никита «что-то такое знает», что не суждено знать каждому. Под словом «что-то» разумелось либо колдовство, либо хитрость, доступная немногим. После жидкого чая с сухарями велел Никита своим подчинённым почистить ружья, чтобы заблестели они как игрушки, и лично проверил взводные устройства. Оставив свой взвод на попечение Бихневича, решил Никита пройтись по селу, по сторонам посмотреть, что здесь и как.

На улице, как назло, никого не видать. Хитрые греки по хатам сидели, запёрлись, и шабаш! Однако женщины их, как зорко приметил Никита, всё же высматривали русских молодцов из окошек, боязливо поблескивая тёмными, как сливы, глазками. Но тут и отдыху конец — не до амуров с гречанками. 23 февраля получили они приказ двигаться обратно в город Силивии. Погода испортилась — с моря подул сильный ветер с дождём, налетели тучи, и волны стали накатывать на берег, совершенно размыв дорогу. Идти выше, полем, одна грязь. Потому и шли они полком по колено в воде, вдоль самого моря, где почва была чуть твёрже. Некоторые солдатики пробовали храбриться: «Во, я пройду по берегу». Когда же подходили к самому берегу, обдавало их с головы до пят солёной морской водой. То-то было смеху, зато и идти было веселее.

Через два дня они были уже в Силивии, где собралась вся дивизия. Здесь их снова развели по квартирам, отдохнули они, поправились, пообчистились. Пошёл слух, что смотреть их собирался сам начальник дивизии и жаловать самых достойных Георгиевскими крестами. На следующий день их построили на улице. Явился ротный командир и заявил, что вот, ребята, выслана награда за 4-е и 5-е января по восемь крестов на роту. «Я мешаться не буду, — завершил свою краткую речь ротный, — делайте, как хотите — сами выбирайте достойнейших или бросайте жребий». Наши все, как отметил Никита, согласились выбирать сами. И правильно, ибо тянуть жребий — дело шаткое, так и дурак неровен часом в герои может попасть. Унтера и старослужащие стали тут же указывать: «вон тому, ваше благородие, тому, другому — достойны!». И на Никиту указали в том числе. Ротный распорядился, чтобы каждый нашил себе шнурок на левой части груди к смотру. Вот и настал этот торжественный день. Вывели будущих кавалеров перед своими полками. Прозвучала команда: «На плечо! На караул!» Заиграла музыка, и Никита словно одеревенел, вытянув вверх свой тщательно выбритый подбородок. Краем глаза унтер заметил, как уже совсем близко от него — вдоль соседней шеренги — шёл начальник дивизии — суровый генерал с седыми усищами и бакенбардами, а за ним дежурный офицер с корзиночкой, в которой поблескивали кресты. Начальник дивизии брал кресты из корзины и лентой затыкал их награждаемым за шнурок, спрашивая только, какой губернии и уезда родом, как звать-величать, а ещё один офицер быстро всё записывал вслед. Вот и настала очередь Никиты. А он не то что смотреть, говорить не может. Казалось, язык его прилип к нёбу.

— Ты что, одеревенел, что ли? — слегка подтолкнул унтера офицер, сопровождавший генерала. Но Никита упорно молчал. Только по щеке скатилась подлая слеза. Хорошо, ротный подсобил — прытью подскочил к генералу, козырнул и представил Ефремова: дескать, бравый унтер, достоин высокой награды. Тут же их поворотили кругом, лицом к своим полкам, и крикнули: «Ура! За здравие кавалеров!» А потом и сам генерал произнёс прочувствованные слова. «Вы, ребята, — он так и обратился к ним по-свойски, «ребята», — теперь кавалеры, в случае чего не должны ударить лицом в грязь, должны показать себя, что вы достойны столь высокой награды». Ну а когда пришли по квартирам, разделись, стал взвод качать Никиту на руках. И снова, и снова под сводами маленькой комнаты гремело русское «ура».

Надо было угостить своих солдатиков. Оставался у Никиты один полуимпериал — что ж, ступайте, ребята, за водкой. Так он три рубля и израсходовал на обмывку своего кавалерства, а тут ещё одно счастье ему подвалило. Пришло тут к нему нежданно письмо из родных мест и пять рублей денег. Родные его написали командиру полка, спрашивая, жив ли он или убит где. Никита им посылал письма ранее, но они, оказывается, не дошли и все где-то странствовали. А пять рублей, ох, как были ему кстати. Деньги почём зря он тратить не стал: старые сапоги починил и прикупил себе товару: новую рубашку и байковые штаны у одного турецкого солдата за рубль с серебром. Штаны были хороши — просторные и, главное, тёплые. Но и для вшей тоже хороши — каждый день колоти, а их всё много и не убывает. Сколько ни старайся колотить, никак не выведешь. Подвигает эдак плечом Никита, крякнет, выругается, собираясь когда-нибудь с этими душегубами рассчитаться вчистую. А пока что делать — приходилось терпеть.

Вскоре подоспел новый приказ, и переместился Никитин полк в другой город — Кучук-Чекменджи под Сан-Стефано, расположившись на одной горке вблизи залива. Здесь же стояла и вся гвардия. Тут все заговорили — Никита потом долго не мог вспомнить, от кого он эту новость первым услышал, что мир вот-вот будет заключён, а пока, дескать, турок не хочет уступить при договоре каких-то крепостей, что ли, будто бы Варну или Шумлу, или Батум.

ДОЛГОЖДАННЫЙ МИР

19 февраля был очень тревожный день.

Накануне все были возбуждены в такой мере, что из Стамбула масса народу в ночи отправилась в Сан-Стефано, чтобы утром узнать, что произойдёт на следующей день.

За два дня до этого с азиатского берега в Константинополь были собраны войска, ещё остававшиеся у Турции.

Между Сан-Стефано и Константинополем есть громадный луг, Ай-Майнос, на котором могли расположиться до трёхсот тысяч войск. К востоку — у пологих берегов с шумом разбиваются голубые волны Мраморного моря; белый маяк гордо высится в массе пены, взбивающейся вокруг него. Дальше в голубом просторе сияют красивые хребты Принцевых островов, далеко-далеко за островом Мармара азиатский берег чуть мерещится своими снеговыми вершинами. Прямо — очаровательное марево Константинополя с его бесчисленными мечетями и дворцами. Ближе у самого края Стамбула военный лагерь, где располагались турецкие войска Мухтар-паши. Налево — полотно железной дороги, позади — высокие дома Сан-Стефано.

С самого утра стояла отвратительная серая погода. Тучи низко нависли над Сан-Стефано, сливаясь на горизонте с морем. Южный ветер гнал их всё больше и больше. Несколько раз поднимался дождь. Близ самого берега колыхались суда, из Константинополя то и дело шли пароход за пароходом, нагруженными пассажирами, стремившимися сюда посмотреть на объявление мира и на парад.

В час пополудни войска уже были собраны на лугу перед местечком. Всех выстроили в три боевые линии, четвёртую составила кавалерия. Впереди стояли рослые гвардейцы, на груди которых красовались Георгиевские кресты. Солдат было так много, что правый фланг, в котором находился Никита Ефремов, почти упирался в берег, а левый в насыпь железнодорожного полотна. Перед войсками наскоро соорудили походный алтарь, с иконой, когда-то следовавшей во всех походах с Михаилом Кутузовым, а потом подаренной им Опочинину, а им, в свою очередь, великому князю Николаю Николаевичу. Словно тени великих предков осеняли своими победами своих правнуков, находившихся здесь, на Балканах. В начале третьего сосед толкнул Никиту под локоть: «Смотри! Ишь тоже пришли». Никита с любопытством обернулся и увидел, как близко-близко, у самого берега прошёл английский корабль, на палубе которого стояла масса англичан в парадных мундирах. Полосатый «Юнион-Джек» гордо плескался на корме, а грозные жерла канонерок были задраены. «Полюбуйтесь — сладко ли!» — слышалось в рядах русских. Ещё около часа они простояли в безмолвии, ожидая приказа главнокомандующего, как послышалась команда «составь!». Тотчас ружья были поставлены в козлы, и ещё недавно недвижная масса солдат заколыхалась как разноцветная лента.

— Чего ждём? Почему остановка? — волновались офицеры. — Не отложили ли переговоры? Не отказался ли Савфет-паша подписать условия?

Люди заволновались, как бывает всегда, когда назревает что-то переломное, значительное, что может изменить их судьбы. Но в одном Никита был абсолютно уверен. Ружьё его было заряжено, у него и всех его сослуживцев было по сто патронов и более, не то что во время боя под Ловчей. «Либо мы сейчас пойдём на Царьград, либо войне конец», — решил про себя Никита и неожиданно успокоился. Прошёл ещё час, показавшийся многим вечностью. Задул южный ветерок, принёсший вечернюю прохладу. Солдаты уже с «братушками» — греками, турками и армянами — переговорили, успели перекурить по сигаретке и даже стали скучать, когда раздалась команда «к ружью!». Моментально все выстроились, но спустя четверть часа вновь услышали команду «составь!». Туг уже не выдержали самые спокойные:

— Должно быть, не удастся сегодня!

— Да что там с этим Салфетом чайные церемонии разводят!

Показалось открытое ландо — в нём приехала сюда графиня Екатерина Игнатьева, жена посла. Понятно, с каким нетерпением она ожидала развязку этого вечера. Сидя в коляске, она нервно куталась в серую тальму[26]. Ей было не до улыбок — все её мысли были там, в маленьком двухэтажном домике, где напряжённо вёл переговоры её супруг. Генеральный консул в Константинополе Хитрово пытался как-то отвлечь её расспросами, женщина всё молчала. Наконец ответила односложно: «Да». И нахмурилась, замкнувшись в своих переживаниях. Предчувствия были верны: турки в последний момент решили вдруг оспаривать пункт о «совместном отстаивании заключённого мира». Великий князь, не выдержав ожидания, послал Скалона к Игнатьеву узнать, в чём дело. Скалон застал его читающим очередную инструкцию Горчакова.

— Это чёрт знает какой вздор, — сказал ему Николай Павлович, — если бы я его держался, мы бы никогда с турками не сошлись.

— Его высочество прислал меня узнать, в каком положении дело? — спросил Скалон.

— Признаюсь, сам с нетерпением ожидаю турок, — с подчёркнутым спокойствием произнёс Игнатьев. — Они бесполезно тянут время, устраивая маленькие азиатские затруднения, и вот всё не едут. Всё равно никуда от нас не денутся, черти этакие. Я уже послал к ним своего помощника Церетелева.

Через некоторое время приехал взволнованный Церетелев: «Они согласились!»

— Слава Богу! Слава Богу! — воскликнул Игнатьев. Голос его ломался, дрожал: — Вы скажите его высочеству, что они опять делали затруднения, но я взял на себя и отстранил пункт о совместном отстаивании заключённого мира. Скажите, что я рассчитываю на поддержку его высочества, а то Горчаков меня съест с потрохами! Помните, как Шувалов мне сказал: «Ты заключай только мир, а уж мы-то тебя поддержим вот чем, — он показал кулак, — против тех, кто будет кричать всякий вздор».

— Скажу, Николай Павлович, будьте уверены, — успокоил Скалой. — Его высочество вас поддержит, потому что у него нет разногласий с вами.

В томительном ожидании прошло ещё часа два или три. Надо было ещё дописать оба чистых экземпляра, перечесть их, потом всё подписать, причём сторонам приходилось делать по восемь подписей, приложить печати, составить акт, что все находились при здравом уме, и прочее. В итоге финальный договор, а также полномочия графа Игнатьева и Нелидова были заключены в красный бархатный переплёт с тиснёным государственным гербом и печатью. Так на карте мира в муках переговоров рождалось новое славянское государство Болгария....

Пока работа дипломатов близилась к успешному завершению, великий князь не мог найти себе места, загоняв адъютантов взад-вперёд. В четвёртом часу вечера он заготовил телеграмму царю и спустился вниз, где вместе со Скалоном сел у окна. Минуты казались непомерно длинными, но вот Николай Николаевич, не отрывавший глаз с площади, закричал:

— Скачет Фишка! (Адъютант Афиноген Орлов).

Орлов вошёл с преувеличенно торжественным видом, держа в руке масленичную ветвь, символ мира, и доложил: «Начали подписывать, ваше высочество, но нужно ещё минут десять, потому что каждый подписывает в разных местах, всего восемь раз».

Тем временем солдаты совсем разбились на кучки и разбрелись по сторонам. Вдруг со стороны Константинополя показался поезд, в вагоне которого ехал адъютант султана. Почему-то между солдатами прошёл слух, что «султан присылает свою дочь в подарок великому князю». Наконец в семь часов вечера к войскам прискакал адъютант главнокомандующего Муханов.

— Всё, кончено... Сейчас великий князь едет.

— Так мир или война?

— Мир, мир!

Не успел погаснуть радостный гул, как последовала команда «к ружью!». На дороге с выезда из Сан-Стефано показался несущийся экипаж. Граф Игнатьев, радостный и возбуждённый, стоял в нём, высоко держа подписанный документ. К нему сразу кинулись толпой.

— Ну что?

— Мир, господа, мир... Тридцать пять тысяч квадратных вёрст у турок отняли, — задыхаясь не столько от быстрой езды и усталости, сколько от переполнявших его восторга и счастья, русский посол повторял и повторял, как заведённый: «Всё, всё! Сейчас только подписали всё!»

— А условия?

— Блестящие, господа, блестящие... Не стыдно вам будет домой вернуться! Черногория в четыре раза увеличена, Сербия получила территориальное вознаграждение. Устья Дуная отданы нам, но государь не желает отнимать их у Румынии... Граница Болгарии у Люле-Бургаса... Крепости срываются... Адрианополь остаётся туркам, но вкрапленный среди Болгарии... мы получаем Карс, Батум, часть Армении...

Игнатьев поначалу сам опасался, что люди его не поймут и в чём-то осудят, но все вдруг разом стали улыбаться ему, подходить, жать руку, и Николай Павлович понял, что победил. ПОБЕДИЛ!

Глубоко, всей грудью он вдыхал воздух и не мог надышаться. Таким воздухом, казалось, он ещё ни разу не дышал: «Господи! Как же хорошо!»

Послышалось отдалённое «ура!» и звуки музыки. Звуки росли и ширились, пока не перешли в один радостный крик, сопровождавший появление великого князя и многочисленной и блестящей свиты. Игнатьев, победно подняв над головой свёрнутый договор бумаги, поехал навстречу главнокомандующему. «Это же мой генерал, вашблагородие, вашблагородие!» — истошно заорал Никита, расталкивая ряды. Привычно строгий взводный не обратил внимания на эту дерзкую неуставную выходку: войска зашевелились, а люди заговорили разом. Напряжение спало. В центре площади великий князь, приняв из рук Игнатьева этот бесценный свёрток, приподнялся на стременах и, сняв фуражку, своим ясным и сильным голосом закричал:

— Бог даровал нам после стольких усилий, — в этот момент в его тоне прорвались какие-то несвойственные, визгливые интонации, — славный мир. Ура! — И он махнул фуражкой.

Рёв тридцатитысячной армии, подобный майскому грому, трудно описать словами. В турецком лагере солдаты в испуге повыбегали из палаток, а раскаты русского «ура!», разносившиеся над берегами вечернего Босфора, были слышны жителям Константинополя, священного Царьграда.

— Я вам этим обязан, — надрывался Николай Николаевич, обращаясь к войскам. — Спасибо вам, родные мои! Родные! Спасибо!

У многих на глазах стояли слёзы, люди обнимали и целовались друг с другом. Солдаты с офицерами, зрители и зеваки друг с другом.

Это была русская победа. Как обычно, со слезами на глазах...

Подана в Петербурге 19 февраля 8 ч. 30 мин. пополудни.

Получена в С.-Стефано (время не обозначено).

Благодарю Бога за заключение мира. Спасибо от души тебе и твоим молодцам за достигнутый славный результат.

В.-Уч. Арх., отд. сек., д. № 42а.

Подана в С.-Стефано 19 февраля 5 ч. пополудни.

Получена в Петербурге 19 февраля 7 ч. пополудни.

Имею честь поздравить Ваше Величество с подписанием мира. Господь сподобил нас, Государь, окончить великое Вами предпринятое святое дело. В день освобождения крестьян Вы освободили христиан из-под ига мусульманского.

В.-Уч. Арх., отд. сек., д. № 42 б.

Подана в С.-Стефано 19 февраля 10 ч. 30 мин. пополудни.

Получена в Петербурге (время не обозначено).

Искренне благодарим за милейшую депешу. Минута, когда объявил войскам на параде о мире, была невыразимо величественная, особенно, когда молились на коленях и пели «Тебе Бога хвалим» под стенами Царьграда и в виду Св. Софии. Думал о тебе в эту чудную минуту. Счастие всех невыразимое.

В.-Уч. Арх., отд. сек., д. № 42 б.

У СТЕН ЦАРЬГРАДА

Армия глухо роптала. Настроение в офицерской среде становилось всё более тоскливым и унылым. Их отцы и деды побеждали величайших полководцев мира — Карла XII, Фридриха Великого, Наполеона. Теперь же с нашим прекрасным солдатом, сломив сопротивление Османа и Сулеймана, мы не вошли в Константинополь! Почему? Англия не позволила! Дип-пло-мат-ты вмешались!.. мать их так растак! И Государь сдал. Перед дипломатами. С такими солдатами — нам бояться Англии? Когда до этой вековой русской мечты, до города-сказки Царьграда, казалось, можно было дотянуться рукой.

Да и он был у русских ног. Выздоравливающие в госпитале солдаты и офицеры частенько приходили на горный уступ, чтобы полюбоваться этим сказочным пейзажем и закурить папироску на ветру. Из лагеря Константинополь был виден как на ладони. Город лепился по кручам перламутровою россыпью домов, золотых куполов, иглами минаретов, прихотливо прорезанный заливами, за которыми открывалось море глубокого тёмно-синего цвета, а по другую сторону пролива в сизой дымке, точно написанные акварелью с гуашью, розовели оранжевые горы азиатского берега. По заливу и проливу сновали каюки, белели паруса, дымили трубы немногочисленных пароходов. «Если осознать, что всё это, что мы видим теперь перед собою, — думали офицеры и солдаты, — вся эта несказанная красота — наша, нами завоёванная. Русская. Тогда всё можно простить и забыть. И мёртвых, и страдающих оправдать. И всё, что мы пережили на этих чёртовых Балканах. Эх...» И ветер уносил окурки и печальные взгляды вдаль с горных круч в сторону перламутровой морской глади.

Ночью по узким улицам Стамбула, низко опустив свои капюшоны, ходили турецкие военные патрули — правительство опасалось возможных беспорядков в случае вступления в город «московитов». Самим туркам казалась дикою мысль остановиться у ворот столицы и не занять её, хотя на время. Население готовило цветы и флаги, христиане подняли головы, на азиатском берегу Босфора рабочие отделывали дворец для султана на случай занятия европейской части столицы.

Военный корреспондент Василий Немирович-Данченко только смыл пену с подбородка, как в его комнате в отеле раздался требовательный стук.

— Войдите!

На пороге в штатском платье стоял Михаил Скобелев, самый знаменитый генерал минувшей войны. За любовь генерала к белой униформе и белоснежному коню — суеверный Скобелев верил, что так он будет неуязвим на поле брани — турки его называли «Ак-пашой» (белым генералом), а его портрет болгары держали в красном углу в одном ряду с иконами.

«И конечно же тут Скобелев. Прежде всего Скобелев! Чуть свет — уж на ногах! И я у ваших ног», — журналист стал гоняться за приятелем но комнате, размахивая в воздухе влажным полотенцем. «Хватит, хватит. Повеселились — и будет!» — Скобелев ловко увернулся от очередного шлепка, стряхнув с рукава капельки мыльной пены:

— Нас ждут дамы, Вася.

— Они ждут не нас.

— А кого же ещё?

— Своё женское счастье!

— И богатых женихов, — расхохотался Скобелев. — Собирайтесь, Данченко, душно здесь, выйдемте на улицу... Пойдём завтракать к Мак-Гахану, закажем вино, шампанское. Ну-с, ежели идти, так идёмте! Как вы смотрите на променад? А там канкан, томные мадемуазели и полупрозрачные абсентоманки под сенью тюрбанов, а?

Спускаясь по лестнице, Скобелев начал ворчать, как рассерженный лев: «Слушайте, девочки — это, конечно, хорошо. Но на душе скверно. Ох, как же скверно. Под Плевной лучше себя чувствовал я, чем теперь. Иногда поражение не бывает так пагубно, так ужасно, как сознание своего унижения, своего бессилия... Вы знаете, если мы теперь отступимся, если постыдно сыграем роль вассала перед Европой, то эта победоносная, в сущности, война гораздо более сильный удар нанесёт нам, чем Севастополь... Севастополь разбудил нас. 1878 год заставит заснуть. А когда мы проснёмся, знает один аллах, да и тот никому не скажет...»

— Говорят, наши войска не готовы, — засомневался Данченко. Ещё вчера он слышал подобные слова от одного из штабных генералов.

— Не знаю, чьи это «наши». Эти «наши» вовсе не «наши», раз так говорят. Смотрите, Данченко: у меня под ружьём сорок тысяч. Я через три часа могу быть здесь... Позор, стыд! Наконец, чего они стесняются? Я прямо предложил великому князю: самовольно со своим отрядом занять Константинополь, а на другой день пусть меня предадут суду и расстреляют, лишь бы не отдавали его... Я хотел это сделать, не предупреждая, но почём знать, какие виды и предположения есть. Может быть, это и так сбудется!..

Скобелев ни в малейшей степени не обладал чувством душевного такта, чураясь, как чёрт ладана, всяческих политесов. Эта наследственная черта досталась ему от деда, Ивана Хрисанфовича Скобелева, храбростью и умом выслужившегося из простого солдата в генералы, помощника всесильного главы Третьего отделения графа Бенкендорфа. Как-то на запрос своего шефа: «Что это за Пушкин?» — старик Скобелев прямолинейно ответил: «Ефто тот самый Пушкин из псковских дворян, которому 7 лет назад было мною воспрещено, чтоп виршей больше не строчил». И если дед ничтоже сумняшеся поучал величайшего русского поэта, то его внук резал правду-матку в глаза великому князю и другим придворным. Словом, делал всё, что компрометировало его служебную карьеру. И не только на словах. Даже когда турки вокруг Константинополя возвели массы новых укреплений, Скобелев несколько раз делал примерные атаки и манёвры, занимал эти укрепления, показывая полную возможность овладеть ими без больших потерь. Один раз он ворвался и занял ключевые неприятельские позиции, с которых смотрели на него изумлённые аскеры, так и не успевшие ничего предпринять в ответ. Сейчас же, в период перемирия, его деятельная душа просто не находила себе места. Когда не было боя, Скобелев искал выхода своим чувствам в молодецких кутежах, хорошеньких актрисах, цыганском хоре, утешаясь мыслью, что всё, всё опять воротится и даже с избытком.

Через пару часов на их уже изрядно подвыпившую компанию наткнулся ещё один русский корреспондент — князь Мещёрский. Скобелев, отсев отдельно от друзей, сидел за бутылкой в компании с вульгарной французской кокоткой. «А, Мещёрский! Давай к нам!» — пьяным голосом провозгласил генерал и щедро плеснул вина в стакан новому гостю. Когда в промежутках между цинизмом и грубостью его речи с француженкой он возвращался к известному спокойному положению, то по его нервному тону Мещёрский понял, насколько негодует прославленный русский полководец, как он оскорблён всем, что заключает в себе это сан-стефанское сидение для России:

— Говорят же, что время — деньги. А мы профукали, господа-с, время... — мрачно заявил Скобелев.

— Вы помните, когда мы остановились в Сан-Стефано у ворот Царьграда? Пришли англичане, — включился в беседу прежде отмалчивавшийся артиллерийский полковник. — Их была горсточка — до смешного перед нашей победоносной армией. Ведь вы сами были там, на месте. И Галлиполи был тоже в наших руках. Мы могли бы эти шесть маленьких мониторов не выпустить из Мраморного моря.

— Это у англичан, а у нас сейчас время — вино или карты, — заявил Немирович-Данченко.

— Прибавьте немного женщин, — пошутил кто-то из офицеров.

— Это, пожалуй, в Париже. А у нас, в России, какие женщины? Или кормилицы, или нигилистки в сапогах. А здесь, в Константинополе? Одни носатые армянки или гречанки. И между ними, господа, скажу вам, мало хорошеньких.

— Что вы так против русских женщин вооружились?

— Нисколько, я их очень люблю.

— Так, может, вы и немок любите?

— Могу и немок. Но не та масть — воблы сухопарые. Не чета нашим, — отрезал Скобелев.

— Браво, Дмитрий Михайлович, что же, тост за вас!

Оставался один Игнатьев, по-прежнему настаивавший на продолжении военной и дипломатической борьбы. Было пятнадцать часов — время затишья перед очередным раундом переговоров с турками. Николай Павлович рассеянно переставлял шахматные фигуры на импровизированной доске. Играл он сам с собой. Но если раньше комбинации его были стремительны и даже азартны, то сегодня игра явно не спорилась. Впервые за всё последнее время у Игнатьева возникло чёткое осознание, что на сей раз именно он, а не шахматные фигурки является пешкой в кем-то затеянной игре.

«Всего хуже, что канцлер и Жомини сидят в Петербурге, врут и мелют всякий вздор, имея в виду не пользу России, не славу царя, а свою ничтожную личность выставить наивыгоднейшим образом в глазах европейцев. Как могут хорошо идти дела при бездеятельности Главного штаба и Главной квартиры здесь, у Николая Николаевича, мертвящем бюрократизме Министерства иностранных дел, впечатлительности государя-императора? Нет единой железной воли, нет животворящей мысли. Без этих условий выгодного мира нам не видать. Никогда я не унывал, никогда не терял бодрости духа. Теперь совершенно иное чувство — бессилия, беспомощности, бессловесности, тоски. Стыд и позор! Бежал бы без оглядки, чтобы не быть свидетелем нравственного бессилия и разложения!» — с этими словами, не обращая внимания на ответный рискованный ход чёрных, граф поставил своего белого ферзя на крайнюю вертикаль. «Сейчас, сейчас, — приговаривал вслух Игнатьев, — сию минуту. А мы берём и ходим вот так».

Это был плохой ход, поставивший под удар сразу две фигуры — ферзя и слона. «Слона точно не спасти. Слон — гораздо более слабая фигура! Слон — это же я, офицер, человек военный!» — это сравнение озарило его мозг.

Внезапно в раздражении граф смешал фигуры, сообразив, что проиграл партию: «Что ж, это всего лишь игра. Энергии и духа у меня ещё хватит. Как говорится, Бог не попустит, свинья не съест».

ИГРА СДЕЛАНА!

Берлин — скучный город. Особенно в конце зимы, в вязкой гнили оттепели, которая с полицейской дотошностью погружает души жителей и гостей прусской столицы в тоскливое состояние. Кирхи, как красные каменные островки, похожие друг на друга, словно братья-близнецы, тонут в серо-бурых фасадах зданий. Только ветер своим пронзительным воем и взвизгиванием над черепичными крышами, как будто черти украли христианскую душу и никак не могут её поделить, изредка нарушает монотонные будни.

В каком-то смысле гнилая погода была на руку Бисмарку. Она не мешала ему сосредоточиться над делами. На столе была разложена пёстрая карта Турции с обозначенными на ней территориальными изменениями, определёнными Сан-Стефанским договором. Под столом, на персидском ковре, чинно и эффектно разлеглись два серо-стальных немецких дога. Напольные часы медленно, по-прусски методично, отсчитывали исторические минуты.

Ревностный католик, наполовину француз и наполовину немец по матери, русский посол в Берлине Павел Петрович Убри, буквально навытяжку стоял перед массивным 120-килограммовым «железным канцлером», с некоторой опаской косясь на мрачно поблескивающие зрачки догов. Убри представлял собой тип безличного дипломата нессельродовской школы de la bonne cause, не имевшего ни индивидуальности, ни собственного мнения. Накануне он встречался с Лямортом, который тщательно проинструктировал его к предстоящей беседе:

— Братья не забудут ваш вклад в общее дело! — многозначительно произнёс на прощание Ляморт. — Помните, что вы принадлежите к Ордену. Благодарите Всемогущего Господа, что Он из стольких тысяч избрал вас немногих и ведёт к цели, ещё вам самим неизвестной. Помните, что работа ваша — повиноваться и молчать. Вы должны считать этот мир большим проходным двором, не привязываясь ни к какому его углу. Любовь к отечеству, всё то, что связано с сентиментальными предрассудками, несовместимо с предметами необъятной обширности, составляющими цель Ордена...

— Что ж, господин посол, изменения, предложенные нашей доброй соседкой Австрией, — сказал Бисмарк, — кажутся мне не столь важными. Болгары в конце концов из Люле-Бургасского округа могли бы легко перебраться, если, конечно, пожелают того, в соседнюю местность создаваемого княжества болгарского. Австрийский проект клонится к созданию автономной Македонии. Во всяком случае, эти земли, или, если хотите, отступления в разграничении Болгарии, которые так требует Австрия, не стоят войны между европейскими державами. Всё это можно было бы избежать, если бы генерал Игнатьев вместо того, чтобы желать заключить блистательный мир, довольствовался бы более скромными и полезными результатами. Искренне советую вам вступить немедленно в переговоры с англичанами, а то Джон Булль начнёт опять упираться...

Бисмарк решительно перевернул карту, демонстрируя собеседнику, что настала неофициальная часть встречи.

— Мой дорогой друг, — он ласково приобнял Убри за локоть, — для нас уже накрыт стол в соседнем кабинете. Каждому человеку предназначено определённое количество вина и табака, я претендую на сто тысяч сигар и пять тысяч бутылок шампанского.

За столом Бисмарк продолжил беседу. Ловко отщипнув ножичком кусок телячьего жаркого, рейхсканцлер бросил его псам, которые, немедленно вскочив, жадно накинулись на мясо, пытаясь выхватить друг у друга кусок. Бисмарк улыбался, наблюдая за этой дикой сценой и, прикурив сигару, добродушно посмотрел на Убри. Его глаза излучали сплошное бюргерское добродушие, потеряв свой прежний стальной оттенок.

— Когда во время переговоров куришь сигару, — мечтательно произнёс Бисмарк, — испытываешь готовность пойти на взаимные уступки. Именно это и составляет суть нашей работы дипломата. Сигара положительно успокаивает, помогает держать темперамент в узде.

Широко открыв рот с рядом пожелтевших, по-щучьему острых зубов, Бисмарк, откинулся на спинку стула и выпустил струйку сизого дыма. Он укутал сто крупную голову колечками, отдалённо напоминавшими нимбы античных богов. Из этих клубов дыма до Павла Петровича донеслись насмешливые слова: «Так что о влиянии сигары на мировую политику можно только догадываться». Бисмарк рассмеялся, хотя хохот его больше походил на кашель простуженного моржа, если моржи вообще умеют кашлять.

Убри с готовностью кивал. Бургундское вино приятно кружило его голову, а доступность «этого великого человека» (der grosse Mensch), который так щедро и, главное, открыто делился своими политическими взглядами, действовала на него магически. Как взгляд удава на кролика.

— Давайте же договоримся, как немец с природным немцем, (а ваша покойная матушка носила славную фамилию фон Герман), — подчеркнул Бисмарк, переходя от приятных моментов к полезной фазе переговоров, — действовать согласно интересам наших великих держав. Вы — достойный слуга государя, я — верный немецкий слуга кайзера. Изменения, которые требует граф Андраши, так ничтожны, что не стоят и выеденного яйца.

Наутро Бисмарк распорядился вызвать к нему редактора популярного еженедельного сатирического журнала «Кладденратдах»:

— Надо слегка пошутить над нашими добрыми друзьями из России, да так, чтобы об этом задумались в Англии.

Художник всю ночь пыхтел над незамысловатой карикатурой, больше напоминающей протестантскую аллегорию из учебника для церковной школы. Однако редактор был вполне доволен. Она изображала лестницу уступок, сделанных якобы Англией России, где последней ступенькой была изображена сцена, позволявшая оккупировать Англию русской армией с согласия британского правительства. Через два дня эту карикатуру уже перепечатала лондонская «Пэлл-Мэлл Гэзетт»...

13 апреля Убри направил секретную депешу Горчакову: «Князь Бисмарк и я — мы никогда не оспаривали значительности требуемых Австрией уступок. Мы лишь выразили мнение, что размеры Болгарии, то есть уменьшение её западной стороны, не стоят войны между двумя христианскими державами. Эта часть Болгарии, как свидетельствует история, не всегда входила в состав собственно Болгарии; болгарское население даже не везде господствует». Предложения Игнатьева, который выставляет болгар как наших единственных единоверцев на Востоке, заключал Убри, «не будет способствовать облегчению улаживания восточных дел и увеличению наших друзей». Убри также настаивал на необходимости установления предварительной программы конгресса и радовался, что намёк маркиза Солсбери, английского министра иностранных дел, о возможном соглашении между Россией и Англией развязывает руки графу Шувалову, русскому послу в Британии, вступить в переговоры по этому предмету.

* * *

— Каков стервец! А как спелись! — Игнатьев в раздражении скомкал депешу от Горчакова, в которой излагалась суть переговоров с Бисмарком. Старик, как всегда, беспомощно жаловался на некие «затруднения», возникшие в связи с новыми предложениями со стороны Германии и обозначенные в письме Убри. Тот предлагал отказаться от военных позиций, закрепивших положение России в обмен на уступчивость Европы в плане проведения предстоящей мирной конференции в ... Берлине.

Полученная бумага настолько встревожила его, что Николай Павлович никак не мог успокоиться и переживал: «Хитрый лис, Бисмарк, опять всех провёл, оставшись над схваткой. Получалось, что наши дипломаты облегчили его положение и добровольно отказывались от выгодных мирных условий с Турцией, уже оплаченных дорогою ценой русской крови. Теперь нас вовлекут в бесполезные переговоры с Англией, которая через наши головы договорится обо всём с австрияками, к явному ущербу России».

Оживились и турки, почувствовав поддержку со стороны европейских держав. Они придирались к тому, что окончательный договор ещё не заключён, и, подписывая соглашение в Сан-Стефано, якобы считали, что исполнение некоторых статей поставлено в зависимость от последующего переговорного процесса.

Нелидов, убеждённый и ревностный защитник Сан-Стефанского договора, помогавший Игнатьеву на протяжении этих двух месяцев, выдохся совершенно и чувствовал себя полностью разбитым. «Я человек конченый, — жаловался он Игнатьеву, — десять дней нахожусь в постели и не могу поправиться». Он настаивал на немедленном предоставлении ему отпуска, совершенном освобождении от дипломатических занятий, божился, что никакой практической пользы более принести не может из-за крайнего расстройства нервной системы и головы.

На поле дипломатической битвы остался только граф Игнатьев.

Теперь оставалось убрать его фигуру с политической доски.

16 марта 1878 года император Вильгельм I как бы невзначай намекнул в письме к Бисмарку, что извещение о «грозящем» появлении графа Игнатьева на Берлинском конгрессе «способно заставить его заболеть» и вообще «появление Игнатьева будет в высшей степени неприятно и вредно для успеха переговоров». На удивление, Александр II не уступал желаниям дяди, перед которым он всегда благоговел. Тогда, по мановению палочки невидимого дирижёра, против Игнатьева дружно выступили все европейские дипломатические «зубры» — Дизраэли, Бисмарк и Андраши. Финальным аккордом стало общение с царём его любимца и конфидента, немецкого посла Швейница. Во время интимного обеда пруссак насплетничал про Игнатьева, и в «женской» душе Александра что-то сломалось. Он сдался.

Уже с 15 апреля в Петербурге сочли удобным не только не советоваться с Игнатьевым, но и не показывать ему дипломатическую переписку, хотя это был самый напряжённый период в политических переговорах, которые велись в тот период в Вене и Лондоне накануне предстоящего конгресса. А 5 мая на совещании у царя кандидатура Игнатьева в качестве посланника на конгрессе была окончательно отклонена.

— На податливость Игнатьева, как вы понимаете, нам нельзя рассчитывать, — Жомини, товарищ министра иностранных дел, скомкал салфетку и, вытерев подбородок, встал из-за стола, — вынужден откланяться, дела-с!

Вездесущий Ляморт подал свою холодную руку собеседнику:

— А кто же будет уполномоченным от России на переговорах?

— Скорее всего, Шувалов.

«Игра сделана! Джокер!» — Ляморт был счастлив. Эта новость воистину открывала радужные перспективы для его последующей деятельности.

Капитуляция была оформлена в виде русско-английского меморандума от 30 мая 1878 года, который не только отменил ключевое положение Сан-Стефанского договора о расширенных границах Болгарского княжества, но и попутно лишил Россию ряда важных завоеваний на Кавказе. Германскому канцлеру Отто фон Бисмарку оставалось лишь утвердить в Берлине это решение, присвоив себе титул главного балканского миротворца.

Наконец-то всё у него получилось именно так, как он и замышлял. И это главное. Это ли не чудо?

КАК УНТЕР НИКИТА ЕФРЕМОВ ЧУТЬ НЕ СТАЛ ЭНТОМОЛОГОМ

Жили в этом городке Сан-Стефано они уже с месяц. Провизии теперь хватало: ели вдосталь — белый хлеб из Одессы, суп каждый день, то рисовый с мясом и лимонами, то с коровьим маслом и теми же лимонами. По вечерам чаёвничали. Кто-нибудь приносил большой медный чайник. Солдаты усаживались, доставали краюшку хлеба, по-мужицки завёрнутую в тряпку, делили её поровну и балагурили, подначивая друг друга, вспоминая пережитое на войне.

— Войне теперь шабаш. Штабные сказывают, скоро и нам по домам.

— Да кто их разберёт. Турки вот стоят рядом, говорят, что мы не хотим замиренья.

— Никому на войне страдать-то не хочется: ни нам, ни турку. Своего хлеба хорошо если хватит до Великого поста. А что нам с этих Дарданеллов?

— Значит, нужны...

Весть о возвращении домой подтвердилась. 7 марта, когда был Никита ординарцем у полкового командира, сам услыхал, как господа офицеры говорили об этом. То-то радость! В те дни у офицеров были свои заботы: подвести итоги похода за Балканы, составить отчёты, а ещё солдат муштровать, чтобы не разболтались от вольной и сытной жизни. А им и здесь хорошо: пища вкусная, вино дешёвое — всего-то по 10 копеек. Время летело быстро. В свободное время повадился Никита ходить на прогулки по городку, смотрел, как цветут здесь разные деревья и виноградники, а потом шёл вдоль моря, любуясь на бушующие волны, плавающие суда, пароходы и разные греческие выдумки.

Раз как-то стало душно в квартирах. Дело было часов эдак в десять вечера: кто-то уже лежал, а кто-то сидел, разговаривал. Вдруг Никита почувствовал, что дом как будто вздрогнул, потом стала крыша скрипеть и лестница страшно затрещала. Вначале унтер закричал, кто, мол, там балуется — лестницу трясёт, а потом смекнул, что это землетрясение, и сейчас поднял всех на ноги: «Уходи, ребята, а то подавит нас всех!» Тут они все в одних рубашках, босиком, кто в чём был, так и выскочили из дома. «Все живы тут? — в дальнем конце улицы послышался встревоженный голос батальонного командира Дидевича. — Да вроде все. — Тогда приказ: отойти дальше от построек, оно ещё повторится». Ломанулись все с улицы да на огороды, а кто и попросту встал посередине двора. Ничего, Бог миловал. Греки потом говорили, что у них это часто случается.

4 мая они получили приказ снова готовиться в поход. Отдохнули, слава Богу, довольно. Через день, в восемь утра, их повели будто бы на бомбардировку Константинополя. Тут все и приуныли. «Это работа — не шутка: Константинополь — не что-либо, тут будет работёнка адская! — хмурясь, объяснил своему взводу Никита, — ляжем, ребята, костьми. Кто думал домой, вот тут ему и будет вечный дом». Пришли на позицию и расположились лагерем в три линии. Впереди в ослепительном голубом мареве Царьград — целый город стен, мрачных крепостей, стрелообразных минаретов, свинцовых и золотых куполов, воздушных башен, посреди некоторых гигантский полушар с четырьмя белыми башнями.

Айя-София. Святая София! А над ней обескровленный глаз солнца.

Простояли так они весь день, но ничего не было слышно. Переночевали — тоже молчат. «Ну и слава Богу», — с облегчением выдохнул Ефремов. А уже поутру пришёл приказ: войска на свои места. Опять вернулись в лагерь, расставили палатки. Так и май месяц прошёл, и навалилась на солдат другая напасть — турецкая жара. Пекла она так, что не было спасения. Ни учений, ни занятий по такой жаре. В палатке парило невыносимо, а снаружи вообще было чистое пекло — даже ветер и тот казался горячим. Потому большую часть дня приходилось лежать в палатках. Только к вечеру можно было выйти прогуляться.

Никита вдруг ощутил себя исследователем-натуралистом: его заинтересовали какие-то светящиеся жучки, каждый вечер летавшие над лагерем. В сумерках, например, один такой летит: покажет свет, потом опять нет, потом опять блеснёт. Как-то прямо перед ним пролетел такой светящийся жук, гудя, как струна контрабаса, и опустился на высокий стебель травы за его палаткой. Ефремову ужасно захотелось поймать этого красавца, он тихонько схватил свою фетровую кепку и стал подкрадываться на цыпочках к насекомому, качавшемуся на тоненькой былинке. Ближе, ближе... Унтер уже видел бархатистые чёрные усики, пушок на светящихся нижних крыльях. Напряжённая рука с кепкой нависла над цветком... И тут жук порх — полетел, трепеща своими узорчатыми крылышками. «Вот незадача!» — искренне огорчился Никита. Это только раззадорило его интерес к странным насекомым. Особенно его восхитил идеально правильный геометрический узор на крылышках. Вот же совершенное создание матери-природы, рассуждал Ефремов. Тогда Никита изменил военную тактику и к ловле загадочных насекомых подошёл основательно, соорудив себе сачок из проволоки и медицинской марли. У полкового фельдшера позаимствовал пустой пузырёк из-под нашатыря, чтобы было куда складывать добычу. На другой день казак залёг в саду в траве на поляне. Небо плыло над головой Ефремова, как бархатные луга его родной Мглинщины. Мириады цикад стрекотали в траве, и казалось: сам он оброс этой травой, слился с землёй в ожидании какого-то чуда. И его терпение было вознаграждено: сразу несколько светящихся жучков опустились неподалёку. Никита плавно взмахнул сачком, опустился на колени и осторожно извлёк из-под сачка первое насекомое, и стал внимательно рассматривать испод его светящихся крыльев. Наловил ещё с пяток таких же насекомых. Гордый сознанием собственных подвигов и достижением чудной награды, Никита радостно побежал в палатку. Ночью за стеклом насекомые светились и мерцали многоцветными огнями, а унтер всё глядел на них, зачарованно улыбаясь своим мыслям...

Утром на следующий день Никита проснулся ни свет ни заря. Но его ждало страшное разочарование: жучки, ползающие в баночке, утратили свой сказочный облик, превратившись в неприметные создания.

— Фу ты, чёрт! — шумно выдохнул Никита. — Это же обычные, не нужные никому серенькие жучки, и более ничего!

Огорчённый унтер вытряхнул жучков за палаткой на траву, надеясь, что те проветрятся, обсохнут на солнышке, вдруг да оживут.

А ещё Никита пожалел, что он так и не съездил в Константинополь на экскурсию. Был даже приказ, чтобы с каждой роты назначать по два человека и несколько офицеров, выдавалось им но рублю и пятьдесят копеек на расходы. До Сан-Стефано добирались из лагеря пешком, а уже оттуда железною дорогой ехали восемь вёрст до Царьграда. Спрашивали желающих унтер-офицеров, подначивали Никиту, не поедешь ли, Ефремов, но он отказался. Потом уже, конечно, каялся, что не поехал, но было поздно: прошёл слух, что конгресс в Берлине окончен и что войска скоро поедут в Россию.

Тут и подоспел приказ подвигать войска к морю к назначенным местам. Через три перехода достигли они местечка Иракли, где накупались вдоволь: вода чистая, от берега мелко, а если с корабельной пристани нырять — там глубоко. На базаре яств полно — виноград, арбузы, размером, правда, больше малороссийских кавунов и сочнее на вкус. Но больно дорого ломили цену турки да греки. Поэтому версты за две от города они с друзьями нашли большой огород, который караулили греки. Однако солдатская смекалка на что? Взяли уловку — один с одного бока арбуз тащит, другие — с другой, пока грек-сторож опомнится — они уже далече. Нашевеливали полные торбы и башлыки.

Но главное было другое. Запела душа у Никиты от сладкого предчувствия.

Домой, едем! Домой!

НА ВОЗВРАТНОМ ПУТИ

Подана в Петербурге 15 апреля 9 ч. пополудни.

Получена в С.-Стефано (время не обозначено).

Христос Воскресе! Увольняю тебя согласно твоему желанию от командования действующей армией, произвожу тебя в генерал-фельдмаршалы в воздаяние славно оконченной кампании. Надеюсь скоро обнять тебя здесь.

В.-Уч. Арх., отд. сек., д. № 42.

Раньше Никиты дома оказался главнокомандующий, Николай Николаевич. Произошло это так.

— На, — небрежно сказал Николай Николаевич, — возьми эту телеграмму, читай.

Скалон быстро пробежался взглядом по дешифрованному тексту: «Желаю, чтобы ты на возвратном пути не проезжал через Москву».

— Что это? — адъютант удивлённо вскинул брови, посмотрев в глаза великого князя.

— Что ты на это скажешь, а? Как тебе это нравится? Он запретил мне ехать через Москву! Скажу по совести: не думал ни о чём другом, как поклониться православным святыням, так же, как это я сделал, уезжая в армию. Господу Богу и Николе-угоднику обещал. Не ему. Понимаю, что в Петербурге не хотят для меня оваций...

— Ваше высочество, — заметил Скалой, — а ведь иначе и быть не может. Вы продолжаете пожинать ваши лавры. Помните, что я сказал вам в Казанлыке, когда была получена первая телеграмма после перехода через Балканы, выражавшая в то время совершенно непонятное для вас неудовольствие? Это был первый листок из вашего лаврового венка, а теперь он обозначился весь. И, судя по всему, он из тёрна. По сухому тону нынешней депеши видно, что государя натравили на вас. С другой стороны, вы и сами не раз сознавали и, помните, говорили ещё в Плоешти, что государь своим присутствием будет мешать кампании. А помните, как вы говорили в Боготе, что пока государь здесь, вы чувствуете, что успеха не будет. Может, и государь ваше настроение постигал, вот и могли наговорить...

— Мне и начальник штаба тоже сказал, что это интриги, — прибавил великий князь, — но больше всего мне интересно, как он меня после всего этого примет? Не может же он игнорировать мою кампанию. То, что я стоял здесь и был, слышишь меня, Митька, был им же остановлен от захвата Константинополя.

— Вы увидите, ваше высочество, что государь вас отлично примет, а как вы поговорите с ним, то многие недоразумения снимутся и разъяснятся.

Николай Николаевич досадливо махнул рукой на эту реплику Скалона: «Вижу из всего, что мне просто пора уходить. Мавр сделал своё дело. Нами весьма недовольны. Надо же кому-нибудь быть виноватым. Вот и валят всё на нас. Государь так привык, что исполняется всё, что он мне поручает, что ничего и не ценит, считая всё заурядным. Хочешь пари?

— Хочу пари, — ответил Скалой. — Оценит, убеждён, что оценит вас, ваше высочество. Примет во внимание и наградит. Вот увидите!

— Ты замечаешь, Митька, что я перестаю быть скромным. Не хочу больше быть скромным — хочу гордиться. Давай гордиться. Я горжусь, я горжусь, — стал повторять Николай Николаевич эти слова словно мантру.

Заложив руки за спину, он как журавель, высоко вскидывая длинные ноги, стал ходить по комнате взад-вперёд. За ним пристроился Скалой, приговаривавший в такт с князем: «мы гордимся, мы гордимся».

Через минуту оба они хохотали до упаду...

* * *

В день Пасхи последовало и ожидаемое увольнение Николая Николаевича от должности главнокомандующего, согласно его же «желанию». Царь подсластил пилюлю, произведя своего брата в генерал-фельдмаршалы в «воздаяние столь славно оконченной кампании». Великий князь машинально перекрестился, прочтя предложение, завершавшее телеграмму: «Надеюсь скоро обнять тебя здесь».

...Пароход «Ливадия», на котором отправлялся в Одессу бывший главнокомандующий Балканской армией, покинул цветущие берега Босфора в последние дни апреля 1878 года. Из Одессы великий князь с небольшой свитой отправился через Вильно в Петербург на поезде. По дороге Николай Николаевич был сумрачен. Скалой, наоборот, находился в приподнятом настроении. Мерно стучали колёса, поезд летел вперёд, и каждая верста, каждый столбик приближали его к дому. Всё, что было вчера на войне — все невзгоды и испытания, — всё прожито, всё позади!

Видимо, почувствовав его эмоции, Николай Николаевич, сказал:

— Хорошо тебе, Митька. Ты едешь домой, к жене, детям. А кто меня встретит? Он! — и я поеду к нему, — мрачно заметил великий князь, когда поезд, уже миновав Гатчину и Царское Село, подъезжал к Петербургу.

— Ваше высочество, а сознание свято исполненного долга? Чем государь может упрекнуть вас? Ведь вы испрашивали разрешение довести дело до конца и взять Константинополь, когда на то была возможность? Государь ведь тогда запретил. Ведь вы бы не остановились перед взятием Константинополя, а нас остановили.

— Всё это так, — сухо ответил великий князь. В его голосе чувствовалось раздражение и досада: «Но когда желают или считают нужным, чтобы это было иначе и чтобы я был виноват! Разве ты не понимаешь, какое здесь царит настроение? Государь убеждён, что дал мне приказание взять Константинополь и что я этого не исполнил, а потому всю свою неудачу сваливает на меня».

На платформе заиграла музыка. Выстроился почётный караул. Гвардейцы вытягивались в струну. Вдали, в окружении придворных, маячила поджарая фигура государя в тёмно-синей вседневной венгерке и парадных чакчирах — узких, в обтяжку, гусарских штанах, с расшитыми шнурами и галунами по швам. Стоя у края платформы, ожидая полной остановки состава, Александр курил, напряжённо сжимая зубами мундштук папиросы.

Внешне всё выглядело вполне благопристойно. Под крики «ура!» окружающей толпы, великий князь обошёл с царём солдат и, сев в открытую коляску, поехали в Зимний дворец. По всему пути народ несметной толпой бежал за ними.

Коляска слегка тряслась на булыжниках мостовой, и эти громкие, тяжёлые удары тупой болью отзывались в голове и во всём теле Николая Николаевича. Братья ехали молча, сосредоточенно. Каждый был погружен в свои мысли. Неожиданно Александр произнёс:

— Я встретил тебя лично, чтобы народ не освистал. Ты это понимаешь?

— Николай Николаевич повернулся к нему, его лицо вспыхнуло, но он смолчал. Государь, сняв перчатку, напряжённо вертел её в руках. Только нервно дёрнулась щека. Мельком взглянув на брата, сидевшего с пепельно-бледным лицом, Александр произнёс убийственным тоном:

— Ты всё провалил, всё! Ты не исполнил моё приказание взять Константинополь!

— Помилуй, Саша, — возразил великий князь, — да у меня хранятся телеграммы, коими ты мне запрещал входить в Константинополь.

Государь, отвернувшись, еле слышно пробормотал: «Никогда я этого не запрещал».

Шифры и телеграммы от 29 и 30 января. Всего несколько часов и два маленьких текста, решивших судьбы войны и мира. Но это уже будет другая история.

После Сан-Стефано.

В ПОЛИТИЧЕСКОМ НЕВОДЕ БИСМАРКА

Наши предки, когда наживляли на крючок червей, а иногда и рыбку, приговаривали: «рыба свежа, наживка сильна, клюнь да подёрни, ко дну потяни».

Самым удачливым «рыбаком» в политической игре в начале 1878 года стал рейхсканцлер Германии Отто фон Бисмарк. Аккуратно расставив сети вокруг своих соперников и союзников, он сам не только не клюнул на приманку России, но и поймал её дипломатов на тщательно подготовленную наживку. Сделать это было совсем не сложно.

Министр иностранных дел России Горчаков видел в Бисмарке преданного ученика и слабого конкурента, считая, что Бисмарку тягаться с ним — Горчаковым, признанным кудесником дипломатической закулисы, златоустом международных подмостков, не с руки или, по крайней мере, рановато. Если Александр Михайлович Горчаков заблуждался насчёт Бисмарка, то его подчинённые, граф Шувалов и посол в Берлине Убри, участвующие в сложной дипломатической игре зимою — весною 1878 года, подпали под влияние магнетических чар немецкого канцлера, настоящего демона-искусителя большой политики. Их самолюбию явно льстило, что такой великий человек вдруг соглашается с их мнением, поддакивает, по-дружески сочувствует.

Шувалов сам завёл переписку с Бисмарком в обход стареющего канцлера, не забывая между тем информировать самого императора о наиболее деликатных моментах переписки. «Я надеюсь, дорогой князь, что вы позволите мне повидать вас, когда я буду проезжать через Берлин», — строчил по-французски Шувалов. Подумав, он выделил курсивом строку, — «я чрезвычайно этого хочу...» И патетически закончил письмо такой фразой: «Хотя вы и не католический священник, я, тем не менее, испытываю необходимость вам исповедоваться».

Бывший временщик и шеф жандармов, получивший при дворе прозвище «Пётр IV», граф Шувалов, казалось, достиг зенита славы и был ближайшим советником царя, обладавшим практически неограниченными диктаторскими полномочиями. Про него поэт Фёдор Тютчев написал эти строки:

Над Россией, распростёртой,

встал внезапною грозой

Пётр по прозвищу четвёртый,

Аракчеев же второй.

Однако ничто не вечно под луною. Придворные недоброжелатели Шувалова сумели разными коварными намёками воз будить против него ревнивую подозрительность Александра И. Как рассказывают, за карточным столом государь невзначай произнёс своему партнёру по игре: «А знаешь, я решил назначить тебя послом в Лондон». Сказать, что для Шувалова эта новость была шоком, — это значит не сказать ничего. «Пётр IV» был унижен, сломлен и морально раздавлен. Через неделю после опубликования этого назначения на платформе железнодорожной станции Николаевской железной дороги можно было наблюдать следующую сцену: у последнего вагона первого класса стоял генерал в конногвардейской фуражке, окружённый небольшой группой провожавших. Это был совсем другой человек. Всесильный фаворит поразительно изменился, согнулся и как-то весь поблек. Куда девались гордый подъём головы, надменное выражение лица и презрительное прищуривание глаз! А между тем звание посла при Сан-Джеймском кабинете было по широте и ясности задач, конечно, выше сомнительной прелести начальника III отделения и верховного наушника при русском государе.

Что ж, оступившись, графу пришлось начинать всё сызнова. В Лондоне светские манеры, остроумие и шарм, приятная внешность Шувалова помогли ему быстро стать «своим» среди «высшего света» британской столицы. Лондонские снобы прозвали его «Шу», что было для них равносильно признанию русского посла как своего. Это мало трогало Петра Андреевича. Его заветной мечтою было вновь вернуться в Петербург, взять реванш у судьбы, как в карточной игре в казино. Ведь карты — азартная борьба не столько с партнёрами, сколько со случаем, и граф как опытный игрок понимал, что такая возможность существует только при условии двойного повышения ставки. Поэтому у него должны быть либо хорошие карты на руках, либо какой-то ловкий приём. Тогда можно будет не только «взвинтить ставки», но и мигом обобрать своих противников. Главное — нельзя «пасовать», нельзя пропускать свои ходы. Всё время играть на опережение. Ровно так Шувалов и поступал. И пусть читатель не думает, что русский посол в Англии, лебезя перед Бисмарком, был банальным изменником Родины, германофилом. Если говорить коротко, то на людях он носил маску, за которой скрывался многогранный, сложный характер великосветского авантюриста, по-своему привязанного к России.

На первом месте у него всегда была карьера. Граф, чей фамильный девиз звучал «За верность и ревность», по словам одного из своих близких знакомых, «с ревностью был готов служить всякому, кто облечёт его властью». Бисмарк мог стать для него той спасительной ниточкой от хитросплетённого клубка, потянув за которую, как за волшебную нить Ариадны, можно было достичь многого. К примеру, сместить, престарелого Горчакова и самому стать канцлером. Главное — вернуться в Петербург, поближе к царю, ко двору, к власти! Шувалов затевал свою сложную политическую многоходовую игру. Потому он сейчас здесь, в вотчине Бисмарка — имении Фридрихсруэ, скрытом за кронами деревьев Саксонского леса.

В полумраке кабинета как тигровый глаз вспыхнула гигантская сигара рейхсканцлера, озарив бульдожье лицо Бисмарка в комичных складках:

— Александр II уступил просьбе своего старого канцлера и назначил его первым уполномоченным на конгрессе, господин граф, — заговорил низким, сиплым голосом Бисмарк.

— Это известие из самых достоверных источников! Теперь всё изменилось. К худшему. Мы с вами останемся друзьями на конгрессе, но я не позволю Горчакову снова влезть мне на шею и обратить меня в свой пьедестал!

Граф с трудом взял себя в руки. Его тонкое лицо слегка покраснело, глаза презрительно сощурились. Потом лёгкая усмешка тронула его усы и, глядя прямо в глаза своему собеседнику, Шувалов произнёс с пренебрежительными интонациями:

— Горчаков — скотина! Он лишён всякого влияния. Если он продолжает ещё формально вести дела, то этим он обязан лишь уважению императора к его старости и к прежним его заслугам.

— Погодите с обличительным пафосом в адрес вашего руководства, — перебил Бисмарк.

— За неудачи русской политики князь Горчаков, без сомнения, разделяет ответственность с более молодыми и энергичными единомышленниками, сам от ответственности он не свободен. Мы с готовностью отозвались на переданное вами желание России созвать конгресс в Берлине. Желание русского правительства заключить при содействии конгресса мир с Турцией доказывает, что Россия, упустив благоприятный момент для занятия Константинополя, не чувствует себя достаточно сильной в военном отношении, чтобы довести дело до войны с Англией И с Австрией... Когда я сначала дал вам, русским, это понять и, наконец, потребовал доверительно, но ясно высказать свои пожелания и обсудить их, то в Петербурге от ответа уклонились. У меня создалось впечатление, что князь Горчаков ожидал от меня, словно дама от своего обожателя, что я отгадаю русские пожелания и буду их представлять, а России не понадобится самой их высказывать и этим брать на себя ответственность. Я жду чёткий и ясный ответ от наших русских друзей.

— Вы их скоро услышите — с горячностью заверил его Шувалов. — Будьте уверены, дорогой князь, что вы всегда найдёте в моём лице более чем поклонника, каких у вас достаточно много и без меня. Короче говоря, человека, который к вам искренне привязан и предан вам от всего сердца. Я думаю, что наши интересы здесь полностью совладают.

Подливая хозяйской рукой вино в бокал русского гостя, Бисмарк как бы невзначай обмолвился: «Нынешней напряжённости могло бы и вовсе не быть, если бы генерал граф Игнатьев удовольствовался более скромными результатами».

После отъезда Шувалова Бисмарк вызвал верного Штибера: «Граф Шу, с которым мы так легко нашли общий язык, был бы идеальным заместителем престарелого Горчакова. Мы должны не валить нашего партнёра на переговорах». На другой день немецким послам в Вене, Лондоне и Санкт-Петербурге по секретным каналам ушло указание Бисмарка о негласной политической поддержке «Петра IV».

Пока Шувалов вершил свою полуофициальную «челночную» дипломатию между Лондоном и Берлином, Игнатьева император направил в Австрию. Венский кабинет в штыки воспринял Сан-Стефанский договор, категорически возражая против создания единой Болгарии. По тонкому совету того же Бисмарка, переданному через «августейших» немецких родственников, царю порекомендовали поскорее сговориться с австрийцами.

12 марта 1878 года Игнатьев выехал из Петербурга через Варшаву в Вену, куда и прибыл через два дня, 14 марта, в пять часов пополудни. По сравнению со слякотным и мрачным Петербургом в столице Австрии было тепло и сухо. Николай Павлович успел прогуляться до Штефанплац, наслаждаясь погодой, архитектурой и нарядно одетой публикой. Пахло весной, неумолчно щебетали птицы, по-солнечному ярко и приветливо светились окна домов, а башенки соборов напоминали пряничные пироги. На другой день его принял канцлер Андраши, а затем и сам император Франц-Иосиф, сухопарый мужчина с длинными седыми бакенбардами в элегантной униформе офицера австрийской армии.

Любезность австрийского монарха не могла обмануть опытного дипломата — Игнатьев чувствовал, что за спиной России австрийцы уже успели о чём-то договориться с англичанами, а возможно и с немцами, поэтому и заняли столь жёсткую позицию по отношению к Сан-Стефанскому договору. Глаза Франца-Иосифа никогда не глядели прямо. Приторно-вежливая улыбка растягивала губы. Император заявил послу, что соглашения русских с турками, касающиеся южных славян, затрагивают существенные интересы дряхлеющей империи, вкривь и вкось скроенной из лоскутков разных стран и народов. Мысль об этом неприятно тревожила самолюбие этого правителя из династии Габсбургов. Читателям в это, думаю, трудно поверить, но ещё столетие назад Австро-Венгрия была второй по территории и третьей по численности населения страной Европы. У австрийцев был выход к морю, был флот, молодые лейтенанты австрийской армии были хороши собой, элегантно флиртовали с девушками предместий и 24 часа в сутки танцевали с ними вальсы, хотя большинство населения империи — славяне — в ней жестоко угнеталось.

С имперским канцлером Юлием или Дьюлой Андраши, молодящимся франтом, с подкрученными баками и усами на подкрашенной физиономии, Игнатьев встречался несколько раз. В молодости будущий канцлер щеголял республиканскими правами — во время венгерской революции сражался против имперских войск и даже заочно был приговорён австрийскими властями к смертной казни через повешение. Его нынешняя должность при дворе австрийского монарха стала примером классической социальной мимикрии — от бунтаря к конформисту и пламенному реакционеру. Близко соприкасавшиеся с ним люди называли его «реалистом без порядочности», «макиавеллистом».

В разговоре с Игнатьевым Андраши пробовал угрожать и шантажировать, намекая на мнимый миллион солдат, который Австро-Венгерская империя якобы готова выставить под ружьё, расхваливал достоинства новой австрийской армии.

Игнатьев поначалу только ухмыльнулся про себя, дескать, зарвался, совсем зарвался венгерский торгаш, явно желающий пустить пыль в глаза. Пора вернуть этого типа к реальности. «Допустим, я вам верю, — Николай Павлович прервал словоизлияния Андраши, — но разве не наши государства связаны вековой дружбой и мирные отношения между нами никогда не были нарушены?»

— Безусловно! — недоумённо воззрился австрийский министр на собеседника, словно не понимая: кто он, откуда и зачем явился. Наконец пришёл в себя.

— А почему вы меня об этом спрашиваете?

— Потому что, рассказывая о боеспособности австрийской армии, вы намекаете на возможность её использования против России. Это раз. Во-вторых, хотел бы заметить, что вашу армию не раз ранее бивали не только регулярные войска Пруссии, но и итальянские и мадьярские повстанцы-крестьяне — ваши, кстати сказать, соплеменники, граф. А что касается, как вы выразились, достоинств новой армии, то я бы не рекомендовал распространяться о них до проверки оной на полях сражений.

Андраши покраснел от злобы, до боли сжав костяшки пальцев в лайковых перчатках, но Игнатьев, как опытный лоцман, тут же увёл тему беседы в надёжный для него фарватер.

— Давайте вернёмся к исходной точке наших рассуждений. Вас, кажется, не устраивают новые границы, в частности, Черногории? Так посмотрим их ещё раз вместе.

— У меня нет карты, — довольно грубо отреагировал австрийский канцлер. — Вообще наша империя, располагающая миллионом солдат, не должна сносить требования полудиких славянских горцев.

— Как нет? Посол в Вене господин Новиков ещё в январе лично вручил вам карту, составленную в нашем военном министерстве!

— Не помню такого. Что вы ещё хотите от меня? — как мальчишка упёрся Андраши.

Но Игнатьев решил не уступать.

— Я готов прийти на помощь вашей памяти, ваше сиятельство! Получив карту Балкан от нашего посла господина Новикова, вы заявили ему, что считаете карту столь секретной, что не решитесь отдать её в свою канцелярию. Не будете ли вы в таком случае столь любезны, чтобы посмотреть её в ящике собственного стола.

Андраши вскипел:

— Что же, вы хотите произвести у меня домовой обыск и перерыть мой письменный стол?

— Зачем же обыск, граф? Я просто ещё раз настойчиво прошу проверить, не найдётся ли что в столе? Давайте это сделаем вместе.

Андраши, психанув, стал вынимать из своих ящиков разбросанные в них в величайшем беспорядке карты, записки и прочие бумаги. В одном из документов по обложке Игнатьев узнал карту, принадлежащую российскому военному министерству, преувеличенно громко завопив: «Вот же, она, ваше сиятельство!»

Андраши был готов провалиться под землю от стыда и злости...

Никто в Петербурге не сказал Игнатьеву даже «спасибо» за быстрое и твёрдое исполнение данного поручения. На письменные объяснения о ходе и характере переговоров, а в особенности, суждения о враждебном настрое по отношению к России австрийского канцлера Николай Павлович получил от Горчакова категоричную отповедь, что государь запрещает ему противодействовать благородной личности графа Андраши, так как он считается «лучшим нашим другом и пособником». Позже Игнатьев узнал, что за Андраши маячит фигура ещё одного великосветского посредника и интригана — родного брата русской императрицы принца Александра Гессенского.

— Лучшей гарантией дружбы, Катюша, в наши дни является договор... скреплённый печатью, — Игнатьев печально посмотрел во встревоженные глаза жены, встретившей его у порога. — Дени Дидро — был такой французский энциклопедист — как-то изрёк: «скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты такой».

После возвращения из Вены все усилия были употреблены для устранения Николая Павловича от дипломатических дел. С этой минуты Игнатьев лишь однажды имел случай видеть часть посольской переписки, а именно одну депешу Убри из Берлина и донесение Нелидова из Константинополя. Последнему, как другу, Игнатьев успел сообщить негативное впечатление, вынесенное им из Вены, и осознанную необходимость не медлить и настаивать на полном исполнении турками Сан-Стефанского договора. Держать их за «шкирку» можно было только в том случае, пока наши войска стояли у стен Константинополя. Таково было его твёрдое убеждение. Только такой подход мог затруднить английские и австрийские интриги.

Но и невидимые враги Игнатьева не спали, ничем не выдавая себя. Из Лондона, Вены и Берлина, как по команде, в Петербург полетели сигналы о том, что граф Игнатьев «неудобная персона», нежелательная для участия в будущем мирном конгрессе. На Певческом мосту тотчас ожили прихвостни Горчакова во главе с директором Азиатского департамента Министерства иностранных дел Стремоуховым и Жомини, который приватно выразился, что «на податливость Игнатьева нельзя рассчитывать». Так Николай Павлович в одночасье стал всем неугоден. В его родном министерстве старым сослуживцам и сотрудникам под угрозой увольнения запретили общаться с опальным чиновником. Место чрезвычайного и полномочного посла в Константинополе прытко занял кабинетный дипломат Лобанов-Ростовский. Ватикан, куда было собирался в качестве посланника поехать Игнатьев, неожиданно отозвал своё согласие на его назначение. Бесприютная звезда Игнатьева, ярко вспыхнувшая над Босфором, закатилась над Невой.

В апреле он свалился с приступом острой вирусной инфекции. А в мае Игнатьев получил долгожданный ответ на своё письмо к крёстному. Царь устами министра двора Адлерберга разрешил Игнатьеву отправиться к семейству в... Киев, чтобы «восстановить здоровье, столь сильно поколебленное».

Игнатьев тревожно спал после бессонной ночи, и Катя не стала будить мужа. Когда она дочитала письмо до конца, оно выпало из её рук на пол.

«Нет никакого сомнения, что лучший климат и некоторое время отдыха, вполне и тяжким трудом заслуженного, вам необходимы. Я надеюсь, что последствия не замедлят сказаться. Прошу сообщить мне, могу ли я вас навестить. Я бы давно это сделал, если бы мне не передали, что доктора это безусловно запрещают.

Искренне преданный вам граф Адлерберг».

А было графу Игнатьеву всего-то пятьдесят лет от роду...

НА БЕРЛИНСКОМ КОНГРЕССЕ

Генерал Анучин, человек умный, образованный, имевший немалый опыт административного управления (до войны он был гражданским губернатором в Радоме) был командирован в распоряжение главнокомандующего действующей армией в европейской Турции. Вначале находился при генерале Гурко, а потом фактически стал заведующим всеми гражданскими делами России в освобождённой Болгарии. Стоит добавить, что Анучин получил известность как военный писатель и публицист, чьи труды, печатались как в специальных изданиях, так и в периодической печати. И если у многих слово «чиновник» стойко ассоциируется с бездушным, непорядочным человеком, то Дмитрий Гавриилович, по контрасту с этим устойчивым определением, был человеком, для которого порядочность — то есть совестливость и в поступке, и в отношении к другим и самому себе, — была жизненной аксиомой. Именно его военный министр Дмитрий Милютин решил отправить на Берлинский конгресс в помощь русским дипломатам.

Выехав в обед из Варшавы 29 мая первым классом, уже следующим утром Анучин оказался в Берлине. Главных русских переговорщиков — графа Шувалова и князя Горчакова там ожидали со дня на день. Первым делом Анучин отправился в русское посольство, располагавшееся в доме № 7 на знаменитой Унтер-дер-Линден, Липовой аллее, и был неприятно удивлён, что не только дипломаты не отличаются особой приветливостью к соотечественникам, но ещё и привратники и остальной персонал ни слова не понимают по-русски. По-немецки Анучин не понимал и совершенно игнорировал этот язык.

Первым, с кем ему удалось пообщаться, был Шувалов. Он обрадовался появлению деятельного и знающего Восток помощника в лице Анучина.

— Новостей очень много. С общим положением вещей, надеюсь, вы знакомы. Давайте, чтобы не терять времени даром, я введу вас в курс дела.

Выяснилось, что Англия с Россией, точнее, Шувалов с маркизом Салюсбери, втайне обо всём уже договорились.

— Дело за малым, — повторил граф, продолжая радужно улыбаться, — разделить Болгарию на два государства, позволить Европе назначать там правителей. На это, милостивый сударь, я охотно согласился, потому что в английских колониях губернатор не имеет права вмешиваться в судебные и административные дела. Это ерунда, мелочи, так сказать. Англичане также потребовали гарантий, чтобы обе части не соединились между собою в одно государство, для чего и хотят, чтобы у султана остались средства препятствовать соединению. Я против этого не возражал: хорошо, пусть так и будет. Главное для нас — это мир! На последних двух заседаниях в Царском Селе у государя мы подробно обсуждали наше положение и пришли к заключению, что оно таково, что следует многое уступить. А после последнего, дорогою в Петербург, Милютин — ваш, кстати, начальник, генерал, сказал мне: «Вы, граф, с потерею даже личных выгод и самолюбия должны скорее всё уступить, чем привести к новой войне, к которой мы не готовы. Ах да, чуть не забыл: англичане настояли на соблюдении интересов лондонского Сити: денежная контрибуция с Турции за военные издержки не должна лишить Англию её права как кредитора Порты. Мы не будем противиться и этому.

После подобной политинформации Анучин пришёл в полный шок. «Боже ты мой, что же мы делаем! Через несколько недель после подписания Сан-Стефанского договора, без видимого давления и по собственному почину, мы теперь режем по-живому Болгарию на две части и вместо прекрасного самостоятельного государства хотим создать пару каких-то недоносков! Это почти то же, что гарантировали нам англичане ещё до начала войны! Из-за чего же пролито столько дорогой русской крови, зачем же брошено столько денег и на долгое время подорвано благосостояние России? А честь нашего имени, а самолюбие нашей доблестной армии — всё, всё попирается и топчется в грязь! От недомыслия ли это, или в самом деле мы так слабы и наткнулись на непреодолимую силу?!»

После графа Шувалова Анучин направился к только что прибывшему канцлеру. Русский посол в Берлине Убри представил Анучина князю Горчакову, который оживлённо переговаривался с несколькими собеседниками. Одного из них Анучин знал ещё по военным временам — это был боевой черногорский воевода Станко Радонич. Вторым оказался председатель черногорского сената Божидар Петрович.

Нарядная одежда черногорцев, расшитая золотом, кстати говоря, одна из самых дорогих в мире, контрастировала с неказистым пальто русского канцлера, его широкими спальными сапогами и старомодной шапкой на голове.

Чуть привстав в кресле, канцлер подал руку Анучину:

— Извините, не могу вставать, но, несмотря на мою болезнь, в руки мои снова отдали интересы России.

— Ваше сиятельство, — ответил Анучин, — в ваших руках эти интересы, несомненно, будут обеспечены. Я уверен, что вы поможете достойно выйти России из затруднительного положения.

— Очень рад пополнению нашей делегации, новым силам, так сказать! — заметил Горчаков и вернулся к прерванному диалогу. Анучин прислушался — разговор шёл о территориальных притязаниях Австрии, намеренной значительно урезать границы Черногории по Сан-Стефанскому договору. Черногорцы что-то с жаром доказывали князю, а Горчаков настоятельно советовал черногорцам быть умеренными, не бряцать оружием и уступить что-нибудь австриякам:

— Если вам так понравилось Антивари, то отдайте Австрии за это хотя бы Спицу, — невозмутимо заявил Горчаков на очередную реплику Петровича.

— С удовольствием, — заявил Петрович, — только, господин канцлер, она и так австрийская. Под густыми усами черногорского уполномоченного на мгновенье промелькнула едва заметная улыбка, и политик обменялся многозначительным взглядом со своим товарищем.

Горчаков, не заметив реакции черногорцев, упрямо гнул свою линию: «Австрия хочет, чтобы путь, оставленный для Турции между Сербией и Черногорией, был расширен. Надо её удовлетворить по возможности. Пусть обе стороны отойдут, что называется, «с миром».

— Это невозможно — отвечал Божидар Петрович, — именно в этом направлении лежат уступаемые нам пахотные земли. Никаких гор там нет. Вы, господин канцлер, должны знать, как в нашей маленькой горной стране на вес золота ценится подобная земля.

— Да зачем вам новые земли? Ведь я вас, черногорцев, знаю. Вы — разбойники по натуре и всех жителей мусульман вырежете, и имущество их заграбите.

Бедные черногорцы судорожно улыбались.

— Право, не спорьте с Австрией, развяжитесь с ней. Она теперь покровительствует Сербии, вы и отдайте сербам Подгорицу.

Все в замешательстве переглянулись после слов канцлера. Убри, наклоняясь, к плечу Анучина, прошептал: «Он опять заговаривается!»

В зале воцарилась напряжённая тишина. Горчаков, заметив неладное, вскинул голову и, щурясь через толстые линзы пенсне, взглянул на собеседников: «В чём же дело, господа?»

— Господин канцлер, нельзя нам отдать Подгорицу. Она лежит на противоположной границе, — возражали всё более и более приходившие в отчаяние братья-славяне.

— Ах, — всплеснул костлявыми руками Горчаков, — нельзя отдать Подгорицу, так отдайте Спуж.

— Спуж ещё дальше Подгорицы, в глуби страны — заметил кто-то из находящихся в комнате.

— Что-нибудь надо отдать, — утвердительно сказал канцлер, — я слаб в географии этих мест. Для меня вообще не существует великих границ.

Затем, как ни в чём не бывало, Горчаков пустился в анекдоты и воспоминания о том, как он, будучи простым поверенным в делах России в Вене, оказал неоценимую услугу черногорцам, оформив русский паспорт для черногорского владыки Петра. «Будьте милы, — повторил Горчаков, прощаясь с черногорцами, — не идти же нам из-за вас в драку с Австрией».

— Обещайте, что не выловите всю рыбу в Адриатике, — шутливо прибавил русский посол в Берлине Убри.

— Мы и так довольствуемся простыми дождевыми червями, господа! — грустно пошутил Станко Радонич.

Старческая болтовня Горчакова, его похвальбы, поразительное незнание общеизвестных фактов, произвели на Анучина самое тягостное впечатление. Ему было стыдно смотреть в глаза Божко и особенно Радонича, своего боевого товарища по войне в Черногории в 1876—1877 годах. «Боже ж ты мой, — думал Анучин, — и это наш первый уполномоченный! И это в его дряблые руки «снова отданы интересы России». Катастрофа! Кто поможет ей, многострадальной?» Да уж. А ведь на первый взгляд Горчаков показался ему пресимпатичным стариком... «Он просто позорящая Россию развалина», — мрачно заключил Анучин. При таких переговорщиках от конгресса, в котором ему предстояло участвовать, ничего хорошего ожидать не приходилось.

Ровно через два дня он записал в свой дневник: «Видел всех наших уполномоченных, говорил с ними, и дело наше стало представляться мне в большем ещё тумане, чем прежде. Подробной инструкции, разъясняющей взгляды России и точно определяющей то, что она желает, — кажется, нет. Сами уполномоченные видимо не спелись между собою и смотрятся врозь. Судя по словам Шувалова, он, кажется, считает себя за главное лицо, а Горчаков — декорация. Впрочем, это моё первое впечатление. Горчаков только хвастается, болтает и рассказывает нелепые анекдоты, а Шувалов говорит — сегодня у меня соберёмся; вы состоите при мне, мне обещал Бисмарк, и проч.».

Казусы начались уже на следующий день. На первом званом обеде у прусского кронпринца, куда были приглашены все уполномоченные великих держав, а всего более 180 человек, победителям в этой войне, по случаю которой собственно и собрался конгресс в Берлине, не нашлось места. Русскую делегацию и двух турок оставили в самом конце стола, впереди которого восседал с высохшей физиономией австрийский министр иностранных дел Андраши.

Оказалось, что уполномоченных рассадили в алфавитном порядке представляемых ими государств, и русским поневоле пришлось занимать предпоследнее место рядом со своими побеждёнными врагами.

«Конгресс открылся, но результаты его совещаний будут, вероятно, до конца храниться в тайне; да и о самом направлении, принятом его занятиями, нельзя сейчас же ожидать известий. Первое заседание было посвящено формальностям, а первое деловое заседание будет не ранее понедельника. Большой промежуток объясняется тем, что имеется в виду «подготовить» успешный ход занятий конгресса посредством предварительных объяснений между уполномоченными. Такие закулисные переговоры уже и начались: граф Андраши совещался до позднего часа ночи с графом Шуваловым, а на другой день в течение утра граф Андраши имел несколько совещаний с лордом Биконсфильдом, который толкует о чём-то со своим товарищем лордом Солсбери у себя на квартире; потом граф Шувалов имел ещё непродолжительное совещание с лордом Солсбери и кое с кем ещё.

Такого рода известия, конечно, не могут представлять интерес. Они только подтверждают, что если эти отдельные переговоры оказались так необходимы, то значит предварительные соглашения между главными заинтересованными державами, которые должны были так облегчить собрание конгресса, были не многоплодны».

Москва, 2 июня // Московские ведомости. 1878

«Нельзя не сомневаться, что теперь сущность вопроса состоит единственно в том: как разделить бывшие владения Турции. Повторяется то же, что было с разделами Полыни. Им легко согласиться, а нам трудно. Им поделить славян всё равно, что поделить азиатов; нам же поделить славян и передать их под неволю немцев и англичан всё равно, что продать в неволю собственных братьев. Мы не дети Иакова, и неужели мы продадим в египетскую неволю Иосифа».

Воскресная беседа// Санкт-Петербургские ведомости. 1878. 4 июня

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ КОНТРДАНС И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

Корреспондент русского еженедельника «Всемирная иллюстрация», аккредитованный для освещения хода Берлинского конгресса, возвращался в отель с горящими глазами. Невероятное зрелище! Такого он никогда не видел! Четыре чернильные рыбы, извиваясь, плавали в окружении гигантского осьминога в бассейне. За рыбами оставался шлейф мутной воды, по цвету действительно чем-то напоминавший чернила, а лупоглазое морское чудовище тянуло к ним свои узловатые щупальца. Таким образом дирекция берлинского аквариума решила позабавить местную публику и приехавших в столицу Пруссии многочисленных иностранных гостей.

А может быть в этом есть скрытая аллегория? Корреспондент на минуту задумался, но так и не придя к определённому выводу, стал в голове набрасывать начало своего репортажа: «Итак, господа, глаза всей Европы устремлены на Берлин. Столица Германии стала настоящим театром для развязки той двухлетней политической драмы, которая началась со вступлением Сербии и Черногории в неравную борьбу с турками и была завершена победоносным наступлением русской армии. Конгресс открыл свои заседания и приступил к обсуждению вопросов, касающихся переустройства Балканского полуострова и водворения на нём новых порядков, обеспечивающих дальнейшую участь восточных христиан от произвола мусульманской власти... В состав конгресса вошли все современные светила: князь Горчаков, князь Бисмарк, лорд Биконсфилд и граф Андраши — руководители современной политики европейских держав. Такой состав заставляет надеяться, что усилия его увенчаются успехом, несмотря на все трудности предстоящей задачи, если только представители великих держав обратят надлежащее внимание на желания народов и не станут руководствоваться отжившими дипломатическими преданиями меттерниховской эпохи. Знаменитая речь имперского канцлера, ранее помещённая полностью в нашем издании, показывает, что он усвоил эту политику и постиг дух и желания русского народа. Многое теперь зависит от энергического вмешательства Германии, твёрдо заявившей своё намерение употребить все усилия для сохранения европейского мира».

Усилия и впрямь были потрачены не зря. Бисмарка единодушно избрали председателем конгресса, ещё одного германского дипломата назначили секретарём, а его помощниками стали три чиновника берлинского министерства иностранных дел и первый секретарь французского посольства. Прения велись на французском языке, но Бисмарк на правах хозяина позволил английским уполномоченным произносить свои речи на английском языке и даже сам отвечал по-английски, возвышаясь ростом и лобастой головой над всеми присутствующими.

И тут же — с места в карьер — начался русский контрданс с Англией. Первым «заскрипел» со своего места опытный парламентский дебатер Дизраэли, он же лорд Биконсфилд:

— Считаю необходимым, прежде всего, обсудить вопрос о том, можно ли оставить под Константинополем русские войска? В этом я вижу большую опасность для всей Европы. Как может конгресс в Берлине спокойно заседать среди подобных опасностей!

Бисмарк с добродушной физиономией мягко заметил, что не этот вопрос был первым на очереди, и спросил русских уполномоченных, желают ли они ответить Биконсфилду? Шувалов хотел было взять слово, сказав, что категорически возражает против подобной постановки вопроса, но его резко прервал Горчаков. Он положил руку на плечо Шувалова и отчётливо заявил: «Я уполномочен заявить, что мой августейший государь, всегда имевший благо христиан, готов признать все уступки, для пользы христиан предлагаемые». Все удивлённо переглянулись. Шувалов отчаянно замотал головой. Бисмарк, обратив внимание на эту жестикуляцию, решил уточнить: «Так что же вы соглашаетесь с заявлением лорда и отводите войска?» — «Нет! Ноу!» — поспешил Шувалов, выпалив эти слова сразу на двух языках. Горчаков раздражённо повернулся к Шувалову. «На конгрессе первый уполномоченный от России — это я, господа», — а затем, уже по-русски, злобно прошептал сквозь зубы Шувалову: «Пошёл вон! Вон отсюда!» Шувалов с побагровевшим лицом вскочил с места, но к нему тут же подбежал немецкий секретарь со стаканом воды и маленькой записочкой от Бисмарка. Прочтя её, граф как-то сразу обмяк и вернулся к столу с мрачным видом. С трудом инцидент был исчерпан...

Дальше регулирование процессом полностью взял на себя Бисмарк. Хозяин конгресса явно не стремился ограничить себя ролью простого тапёра, наблюдающего за игрой труппы: в качестве председателя он намечал повестку заседания, установил определённый регламент, согласно которому сам же излагал очередной вопрос, после которого открывались дебаты, и сам подводил итоги обсуждения. К представителям балканских государств — болгарам, сербам, черногорцам и Турции Бисмарк относился с нескрываемым презрением. «Я и слышать ничего не хочу о болгарах. Чего вы от них ожидаете? — заявил Бисмарк русским делегатам. — Ничего путного они всё равно не придумают. Важно, чтобы турки не перерезали им горло, а больше не моё дело. Если мне станут говорить о болгарах, я предпочитаю уехать в Киссинген». Аналогично рейхсканцлер прошёлся и по Турции, сообщив турецким представителям, что судьбы их страны ему глубоко безразличны, а если он и тратит своё время на конгрессе в летнюю жару, то делает это только ради предотвращения конфликтов между великими державами. Откровенно бравируя цинизмом, Бисмарк прилюдно сокрушался, сколько энергии уходит на обсуждение судьбы таких «вонючих гнёзд», как Ларисса, Трикала и других балканских городов.

К счастью Шувалова, старик Горчаков вскоре захворал и роль «первой скрипки» вновь перешла в руки Петра Андреевича. Собственно, об этом и намекнул ему Бисмарк в своей «успокоительной» записочке на первом заседании. Беда заключалась в другом. По ходу пьесы выяснилось, что нашего уполномоченного надо учить азам политэкономии и географии Балкан. Призвав в свой кабинет Анучина, генерала Бобрикова и других представителей русского дипломатического корпуса, Пётр Андреевич, ткнув рукой на разложенные в беспорядке на ломберных столах карты и документы, откровенно признался: «Меня учили, как говорят, на медные деньги, и знаю я очень мало. Кроме иностранных языков, я ничего ровным счётом не знаю. В Турции я не был, не имею никакого понятия о географии страны, свойствах Болгарии и прочем. Научите меня тому, что сами знаете и что считаете необходимым. Поверьте, что я выслушаю вас внимательно и постараюсь понять. Любезный барон Жомини согласился присутствовать на наших совещаниях, чтобы следить, не употребляю ли я в своих объяснениях какого-либо недипломатического выражения или оборота. Заметит что-либо подобное — он поправит. Итак, господа, помогите и начнёмте».

«Любезный барон Жомини», заместитель Горчакова по министерству, очевидно, был величайшим дипломатическим авторитетом в глазах Шувалова. Хотя и этот «великий дипломат» горчаковской школы не знал точно, где находится, скажем, Филлипополь — к северу или к югу от Балкан. Прожив всю жизнь в России, он так и не выучил русский язык, занимаясь редактурой на французском всех важнейших нот и конвенций Министерства иностранных дел. Причём содержание их представлялось ему совершенно безразличным. Всё это не мешало ему в свою очередь распространяться о политике, основанной на национальных интересах...

Фактически в Берлине судьба России оказалась не в руках дипломатов, а в руках военных — людей более или менее практических. Но и положение последних оказалось незавидным. «Когда мы узнали, что на нас будет возложено проектирование границ, — вспоминал позже Анучин, — мы обратились в путевую канцелярию канцлера за необходимыми для нас картами. Никаких карт для подобных занятий не оказалось. У меня решительно ничего не было с собой, так как меня схватили на дороге, Бобриков имел карту Сербии, а Боголюбов — Черногории. Бросились в магазины — тоже нет полного экземпляра австрийской карты Балканского полуострова. Пришлось явиться на первое заседание без всяких карт». Потом русские дипломаты выписали карты... из Вены. По австрийским картам и защищали уже русские интересы.

Через десять дней после открытия конгресса Шувалов рапортовал в Петербург: «Обстоятельства настолько выяснились, что теперь мы ясно видим против нас всю Европу, за исключением Германии... Германия с нами, но ничего сделать не может для нас, и князь Бисмарк преспокойно уедет в Киссинген, оставив нас драться с Англией и Австрией, а может быть, и ещё с кем-нибудь. Что мы можем выиграть? а) независимость Румынии, но это мало нас занимает; б) независимость Сербии, но ей хотят дать больше, чем мы желаем; образования княжества Болгарского; в) в материальном: Бессарабию, часть Малой Азии с Карсом и Батумом. Об остальном думать невозможно».

Участь Болгарии была предрешена. Вена ассистировала Лондону и резко возражала против создания единой Болгарии. Вместо государства, спроектированного игнатьевским мирным договором, были учреждены две болгарские провинции, отделённые цепью Балканских гор и ещё поделённые на пять частей, из которых две части возвращены под власть турок, тогда как они уже были освобождены Россией. Территория Сербии и Черногории была значительно урезана.

«За болгарской драмой последовала боснийско-герцеговинская комедия» — так выразился берлинский корреспондент «Таймс» о решении конгресса принести две турецкие провинции на «закуску» Австрии. Англия за демонстрацию своих броненосцев и декларацию защищать владыку правоверных, получила от султана остров Кипр. Было над чем задуматься. Русские войска перешли через Дунай, перемахнули через непроходимые некогда Балканы и почти держали в своих руках ключи от Царьграда. Всё, как снег 1878 года, таяло буквально на глазах, и, наконец, плоды их победы вместе с последними почерневшими сугробами испарились под берлинским солнцем.

А Бисмарк расслабился. Он выглядел абсолютно счастливым человеком, опуская шуточки по поводу уникальной роли иностранного министра перед Россией: «Своим поведением во время конгресса я заслужил бы высший русский орден с брильянтами, если бы таковой у меня не имелся давно!» Слушатели хохотали от души. Ещё более циничными выглядят слова английского посла Лэйярда о Берлинском конгрессе, сказанные им несколько позже генералу Михаилу Скобелеву: «Когда галлы взошли в Капитолий, гуси закричали, и галлы испугались. Мы сделали как гуси, и русские испугались».

Короче, наступил полный мир....

Дмитрию Гаврииловичу Анучину пребывание в Берлине казалось каторгой. Его душа честного русского человека птицей-синицей рвалась домой: «Мне здесь нестерпимо тяжело! С каким восторгом я выберусь отсюда».

В день отъезда вместе с Боголюбовым он пришёл проститься с князем Горчаковым. Утомительная беседа, от которой они отделались с большим трудом, длилась почти час. Канцлер с необычайным многословием и старческой откровенностью рассказывал о значении богатства и о том, как он успел сделать богатыми своих сыновей женитьбой на богатых и покупкой задешево выгодных имений.

Любые низкие помыслы претили Анучину. Однако то, что он услышал от самого князя, подтвердило давно ходившие слухи — экономиями и биржевыми спекуляциями Горчаков нажил не менее двух миллионов рублей серебром!

САМАЯ ЧЁРНАЯ СТРАНИЦА В СЛУЖЕБНОЙ КАРЬЕРЕ КАНЦЛЕРА

Почти всё лето Игнатьев провёл в Киеве и у себя в деревне, в ставшей уже родной ему «Крупке». Но всё это время он пристально следил за событиями, разворачивающимися в Берлине. Новости были неутешительные. Он понял, что в Петербурге так и не отдали себе отчёт в степени политического поражения, которое понесла Россия в результате Берлинского конгресса.

В августе 1878 года Игнатьев прибыл в столицу. На этот раз по семейным делам: надо было отдавать старшего сына Леонида в Пажеский корпус. В этот же день на Михайловской площади, в людном месте, среди белого дня был убит Мезенцев, шеф жандармов. Царь тем не менее нашёл время для встречи со своим крестником. Расстроенный Александр старался держаться, будто ничего не случилось, но Игнатьев сразу заметил его состояние.

— Послушайте, Игнатьев. Я понимаю вашу обиду. Но чувство обиды никогда не было хорошим помощником ни в каких делах. Что скажешь, не правда ли, хорошо меня угостили в Берлине?

— Вам виднее, ваше императорское величество, — повёл плечами Игнатьев. — Теперь, когда я в отдалении от дел — улеглись страсти, улетучились обиды. Все мои помыслы о семье. Сын уже большой — надо определять на учёбу в корпус.

— Раз я прошу поделиться мнением, значит, это мне нужно. Сан-Стефанский договор порядочно обрезали, как считаешь? Чем можешь меня утешить?

Повисла пауза, затем Игнатьев, прерываясь, будто заново переживая давнишние впечатления, ответил императору: «Ничего почти не осталось от моего договора. Весь смысл или вкус утрачен, ибо Сан-Стефанский договор был сделан под русским соусом, а Берлинский под австро-венгерским. Вкус получился другой».

Император помрачнел и полез в карман за папиросой с жёлтой длиннейшей гильзой-фильтром...

Игнатьеву пришлось дожидаться окончания доклада министров, пока государь повторно вызвал его к себе. Выходившие из кабинета сановники явно сторонились его, приветствуя холодно, едва заметным кивком головы, хотя некоторые, как ему показалось, смотрели явно сочувственно.

Александр II ходил но кабинету лихорадочно возбуждённый, с каким-то сумрачным блеском в глазах. На столе, в картонной папке, были сложены депеши и телеграммы. «Они меня обманывали, понимаешь?! Они меня — и Шувалов, и Горчаков — пугали, грозя постоянно войною с Англией. А я дал слово», — горячился царь. По его словам, выходило, что Шувалов вымаливал и вымогал, шаг за шагом, уступки, пользуясь тем, что ему было известно, насколько он измучен войной и опасается разорения России. Эмоциональная вспышка заняла минуту-две. Александр сумрачно сел в кресло, откинулся на спинку, как бы в изнеможении прикрыв лицо ладонями. Затем отнял руки от лица, точно просыпаясь, потёр массирующими движениями переносицу. Большие голубые глаза навыкате пытливо смотрели на Игнатьева: «Меня обобрали врасплох. Можешь ли ты составить объяснительную записку с указанием на разницу между Берлинским и Сан-Стефанским договором?»

Игнатьев утвердительно кивнул, потом добавил: «Будучи вполне знакомым с нашими интересами в Турции, мне ничего не стоит по внимательному прочтению Берлинского договора, сделать сопоставление между его постановлениями и статьями договора».

На следующий день он привёз императору сравнение Берлинского договора с Сан-Стефанским.

После прочтения этой бумаги последовала минута молчания, а затем дрожащим голосом, как бы сознавая, что необходимо поскорее кончить эту неприятную для него сцену, Александр пробормотал: «Подумать только! Меня, Николай, провели, как самого настоящего дурака! Честное слово, я не ожидал, что наши, так называемые друзья, до такой степени унизили результаты войны».

Уже после войны и конгресса, в Европе, английский посол в Константинополе Лэйярд столкнулся с прославленным полководцем Михаилом Скобелевым. Разговаривая о Берлинском конгрессе, он сказал так: «Когда галлы взошли в Капитолий, гуси закричали, и галлы испугались. Мы сделали как гуси, и русские испугались».

Через четыре года в беседе с редактором «Русской старины» Михаилом Семевским, Горчаков неожиданно сделает несвойственное для себя самокритичное признание, рассказав, как в отчёте царю о Берлинском конгрессе написал: «Берлинский конгресс есть самая чёрная страница в моей служебной карьере!»

На что царь отреагировал лаконичной карандашной припиской: «И в моей тоже».

МОСКОВСКИЙ ПРЕТЕНДЕНТ НА БОЛГАРСКИЙ ПРЕСТОЛ

Странные люди были эти славянофилы.

Странными их назвал не я, читатель, а великий русский критик Белинский, «неистовый Виссарион», возмущавшийся тем, что представители этого идейного течения русской общественной жизни, ненавидя всё чужеземное, «рабски подражали немецкой фразеологии и туманности». И вообще, правильнее было бы назвать эту партию «народниками», «националистами» или «русофилами», так как все их убеждения базировались на простой антитезе: «Запад гниёт, а Россия цветёт».

Славянофилы яростно отстаивали русскую самобытность, считая, что все беды идут от реформ Петра Первого, оторвавшегося от русских корней. Поэтому они не любили Петербурга, построенного по европейским лекалам, а восторгались Москвой. «Вот Русь-то, вот она, настоящая Русь-то!» — радостно восклицал Константин Аксаков, один из основателей этого движения, глядя на Московский Кремль. Духовные искания славянофилов порою граничили с чудачеством: они отпускали длинные бороды, носили сапоги, косоворотки и мурмолки, выдумывали особенные народные костюмы, даже не подозревая, что простые мужики принимали их за диковинных иностранцев-персиян. А после того как в Москве, а затем и в Питере были основаны отделения Славянского благотворительного общества, руководители этой партии от забот о русской народности перенесли своё внимание на заботы о славянских народах Балкан.

Эта странная увлечённость носила характер морового поветрия. Министр внутренних дел Пётр Валуев ехидно записал в своём интимном дневнике: «Мы дошли до славянофильского онанизма... Все бредят «южными славянами», не разбирая и даже не ведая, кто они».

Летом 1878 года в Москве, в доме видного публициста и негласного лидера российских славянофилов Ивана Сергеевича Аксакова, старшего сына писателя Сергея Аксакова и брата Константина Аксакова, возник нешуточный спор.

Чашка с чаем была так резко поставлена на блюдце, что мухи, доселе спокойно вившиеся над другим блюдцем, со сдобой, в испуге закружились над столом. Монотонное жужжание сменилось звуками женского голоса, чьи разгневанные камертоны с каждой секундой набирали обороты:

— Ну, что, собственно, дало твоё славянофильство русскому обществу? Чем было полезно? Какие его результаты? Я вижу только один: что в обществе перестают читать и говорить на иностранных языках. Но ведь это оглупление и одичание! Это бросается в глаза! Сравни только общество, которое мы знали двадцать лет назад, с теперешним!

Иван Сергеевич, огорчительно мотнув бородкой, попытался возразить своенравной супруге:

— Разве славянофильство виновато в том, что нет теперь больше таких людей, как, например, твой отец или Хомяков?

— Ты сам себя опровергаешь, — закричала Анна Фёдоровна, в возбуждении перейдя на более привычный французский язык. Дочь великого лирика Ф.И. Тютчева, по матери немка, она воспитывалась в Германии, а затем большую часть жизни провела при дворе покойной императрицы Марии Александровны, где русский язык был не в чести. По-русски Анна Фёдоровна также говорила с сильным иностранным акцентом и хотя понимала этот язык, но более получаса говорить на нём не могла — быстро уставала. Западные и южные славяне, к которым испытывал трепетную любовь её муж, Иван Сергеевич, вызывали в ней глубокое презрение и отвращение. Правда, она их знала лишь по тем образчикам, которые могла видеть в Славянском комитете и в кабинете супруга, где понятие о славянской взаимности принимало несколько узкую форму выспрашивания денежных пособий. Не с таким отвращением и брезгливостью, но всё-таки презрительно относилась госпожа Аксакова к русскому простонародью (отрицательная оценка Анны Фёдоровны сложилась в результате личного опыта общения с русскою прислугою), которое обвиняла в неисправимом мошенничестве и лживости.

Когда случалось Анне Фёдоровне рассказывать в присутствии мужа о каком-нибудь подвиге доверенного домочадца, она обобщала рассказ следующим, например, образом: «Наш такой-то, как неиспорченное дитя того «святого» русского народа, которому поклоняется Иван Сергеевич, конечно, должен был произвести такое-то мошенничество». — «Ну что ж, этак и я, как русский, должен быть мошенником?» — проворчит, бывало, Иван Сергеевич. «Нет, ты не должен, потому что ты испорчен европейским образованием, которое тебя научило, что народная святость не освобождает от личной честности». На это Иван Сергеевич, как правило, ничего не возражал.

— Мой отец и Хомяков были, прежде всего, люди европейски образованные, и если это было нужно для них, то тем более нужно для теперешних, которые без помощи культуры совсем пропадут, сделаются такими же животными, как твои возлюбленные мужики, — горячилась Анна Фёдоровна.

Взгляд Ивана Сергеевича после этих слов потускнел. Кротко и без воодушевления он попытался ещё раз возразить своей дражайшей половине на безукоризненном французском, что значение Хомякова и Тютчева зависит не от их образованности, а от их русских убеждений.

— Неправда, неправда! — прервала его, горячась, Анна Фёдоровна, — никаких русских убеждений нет, а есть только русская дикость. Ты сам если имеешь какое-нибудь достоинство, то вовсе не потому, что ты русский, а лишь потому, что ты только наполовину русский. Всё, что в тебе есть хорошего, происходит от твоей татарской крови и от твоего немецкого образования! А теперь вот нашим болванам, вместо того чтобы их сколько-нибудь очеловечить, внушают, что они и так хороши, что им нужно оставаться только русскими, что Европа нам совсем ни к чему, что у нас с нею нет ничего общего! Этого, я думаю, ни мой отец, ни Хомяков не предусматривали. Но вот к каким отвратительным глупостям привело ваше славянофильство. Послушайте, что теперь пишут и читают!

Анна Фёдоровна взяла с соседнего стола известную тогда лишь в славянофильских кругах, но потом довольно популярную книгу крайне националистического направления и начинала её перелистывать; но негодование помешало ей найти нужное место, и она с шумом бросила книгу.

— Глупая, ребяческая вера в пустые слова! Если ваша самобытная русская образованность состоит только в том, чтобы бранить Европу, то я вам скажу, что это только надувательство и преступление против отечества. Нет, ты мне скажи, пожалуйста: почему подражать немцам или англичанам — дурно, а подражать китайцам — хорошо?

Иван Сергеевич лишь кротко улыбался, издавая нечленораздельные, но умиротворяющие звуки, средние между тихим мычаньем и лёгким скрипом. Не дождавшись внятного ответа, Анна Фёдоровна, гневно вышла из-за стола. «Бред, глупость, идиоты» — эти слова сопровождали весь её недолгий путь из столовой по коридору. Как только стихли рассерженные шаги супруги, Аксаков вернулся было к прерванному чаепитию. Но и тут он обнаружил неожиданное препятствие: после ухода Анны Фёдоровны мухи с удвоенной энергией закружились над посудой и столовыми приборами. «Вон, прочь отсюда!» — беспорядочно замахал на них руками Иван Сергеевич. На насекомых призывы нынешнего главы славянофильского движения не возымели никакого воздействия. Тогда в ход пошла скрученная салфетка, коей Иван Сергеевич весьма удачно припечатал парочку наиболее нахальных тварей к скатерти. И надобно сказать, что в этот удар он вложил столько накопившейся мужской силы и злости, что моментально успокоился. Перекрестившись, Аксаков сделал глоток крепкого чая, добавив в него малиновое варенье, он ещё с минуту смаковал приятное ощущение во рту. Сладко зажмурив глаза, он представил своё выступление в Московском Славянском комитете. «Это будет моя лебединая песня. Будь что будет!»

Ещё в марте, после подписания Сан-Стефанского мирного договора, выступая в Москве перед членами Славянского комитета, он заявил, что «восточный вопрос ещё не порешён, Царьград не очищен от азиатской скверны и задача России решена ещё не вполне». Одновременно он высказал опасения, что русская дипломатия готова уступить давлению западных держав. Эти опасения оказались, как и предвидел Аксаков, не напрасны. Корреспонденции и телеграммы ежедневно, ежечасно, на всех языках, во все концы света разносили из Берлина позорные вести о «наших» уступках. Дни проходили в ожидании новых телеграмм, в обсуждении их на все лады. Даже ночами ему не спалось из-за беспрерывных мыслей обо всём этом. Само состояние погоды, а лето на редкость выдалось холодным и дождливым, вполне отвечало его душевному настроению.

Его без конца все спрашивали и теребили, почему он молчит в такой момент, когда вся Россия, все 80 миллионов человек, с трепетом следили за дебатами, на которых обсуждалось её будущее положение в Европе, судьба её побед, завоёванных ценой кровавых жертв и беспримерных трудов. А что мог ответить Иван Сергеевич? Что политические интересы России переданы в склеротические руки старика, князя Горчакова, наполовину впавшего в детство, для которого его общеизвестное тщеславие стало выше серьёзных соображений и патриотических чувств, и хитрого мошенника, старающегося из каждого дела извлечь личную выгоду, графа Шувалова? Шувалов, который гораздо больше озабочен тем, чтобы снискать милость Европы, чем постоять за интересы своей страны? Шувалова, который бесстыдно заявляет, что для него не существует национальностей, а есть просто порядочные люди? Об этом Аксаков, конечно, сказать не мог. Национальная честь, исторические судьбы России — абстрактные пустяки для людей, которые три раза в день сидят за доброй трапезой с трюфелями и шампанским, вечером едут в свою ложу, чтобы слушать итальянцев или французов и почитают своим долгом мчаться во весь опор на Парижскую выставку. И лишиться всего этого — ради чего и ради кого?! Ради ничтожных славян, ради русских мужиков, купцов, мещан, готовых отдать свою кровную копейку православным братьям?

Иван Сергеевич не мог перенести этого, как ему казалось, «надругательства» над Россией, добровольно решив взять на себя исполнение «долга честного человека». Через час он уже был на своём рабочем месте в обществе купеческого взаимного кредита. Текст выступления был фактически готов, и теперь Аксаков хотел проверить, как он воспринимается на слух. Анна Фёдоровна хотела выбросить из неё некоторые чересчур острые выражения, но Аксаков остался непреклонен. Он прекрасно знал, что если произнесёт речь, соответствующую его душевному состоянию, то его вышлют из Москвы. Это означало автоматическую потерю должности в банке и средств к существованию для семьи. Жена, спорившая с ним по мелочам, неожиданно поддержала его, сказав, что с теми средствами, которые у них есть, экономя, они как-нибудь протянут года два в деревне или в провинциальном городе.

Сегодня единственным слушателем Аксакова был идеологический единомышленник: редактор газеты «Гражданин» Виктор Пуцыкович с благоговейным трепетом внимал гневным пророчествам. Вождь славянофилов обрушился на русских дипломатов за их согласие на расчленение освобождённой Болгарии: «Нет таких слов, чтобы заклеймить по достоинству это предательство, эту измену историческому завету, призванию и долгу России». Тут неожиданно вошёл писатель Фёдор Достоевский, точнее, ворвался — без стука, без приглашения, жизнерадостный и франтоватый. Сняв шляпу, он вальяжно уселся на диван, небрежно положив ногу на ногу, рукою опершись на трость. Аксаков хотел было что-то сказать, но, увидев обаятельную улыбку своего друга, его весёлый и озорной взгляд, продолжил чтение. Когда же Иван Сергеевич положил на стол последний листок, Достоевский посерьёзнел: «Ой, смотрите, чтоб вас за это не выслали! Слишком далеко вы, господа, забрались в политику, слишком». Аксаков и Пуцыкович наперебой стали уверять писателя, что максимум, всё дело кончится «предостережением» «Гражданину», что всё рассчитано и выверено до мелочей, но он со свойственной ему живостью, почти вскрикнул: «Так я же вам предсказываю, что вас вышлют за эту речь!»

22 июня 1878 года, в час пополудни, в доме Беланиного, на Молчановке, где располагалось помещение Славянского комитета, Аксаков с трудом пробрался к трибуне — народу в маленьком помещении набилось столько, что яблоку негде упасть. Его некрасивое грубоватое лицо дышало энергией, щёки раскраснелись, а бородка упрямо топорщилась. Подняв вверх листки со своим текстом, он громко спросил у собравшихся: «Не хоронить ли собрались мы здесь сегодня... миллионы людей, целые страны, свободу болгар, независимость сербов, хоронить русскую славу, русскую честь, русскую совесть?»

В зале воцарилась тишина, Аксаков, воспользовавшись наступившей паузой, начал говорить, всё громче и громче, каждое его слова отдавалось как удар молота о наковальню в тишине аудитории.

— Ты ли это Русь-победительница, — вопрошал Аксаков с прокурорскими интонациями, — сама добровольно разжаловавшая себя в побеждённую? Ты ли на скамье подсудимых, как преступница, каешься в святых, подъятых тобою трудах, молишь простить тебе твои победы?... Едва сдерживая весёлый смех, с презрительной иронией похваляя твою политическую мудрость, западные державы с Германией впереди нагло срывают с тебя победный венец, преподносят тебе взамен шутовскую с гремушками шапку, а ты послушно, с выражением чувствительной признательности, подклоняешь под неё свою многострадальную голову!

Оглушительные аплодисменты прервали в этот момент слова Аксакова. Он на секунду замолк, пытаясь вглядеться в аудиторию, но ничего, точнее, никого не увидел. То ли слёзы, то ли пот застилали глаза. Иван Сергеевич залпом выпил стакан воды, заботливо поставленный кем-то на кафедру, и, утерев лоб платком, вновь зазвенел как царь-колокол: «Стоило ли для этого обмораживать ноги тысячами во время пятимесячного Шипкинского сидения, стоило гибнуть в снегах и льдинах, выдерживать напор бешеных сулеймановских полчищ, совершить неслыханный, невиданный в истории зимний переход через досягающие неба скалы! ... Без краски стыда и жгучей боли уже нельзя будет теперь русскому человеку даже произнести имя Шипки, Карлова и Баязета и всех тех мест, прославленных русским мужеством, усеянных русскими могилами, которые ныне вновь предаются на осквернение туркам! Добром же помянут эту кампанию и русскую дипломатию возвратившиеся солдаты!» Аксаков камня на камне не оставил и от ведомства Горчакова — «слово немеет, мысль останавливается перед этим колобродством русских дипломатических умов, перед этой грандиозностью раболепства».

Впечатление от речи Аксакова было огромно. Она была опубликована в приложении к еженедельнику «Гражданин», которое было тут же конфисковано. Четыреста экземпляров редактор Пуцыкович всё же успел разослать подписчикам, а ещё двести было послано за границу. Небольшое количество печатных экземпляров, изъятое при запрете, продавали или давали почитать за баснословную цену. Сотни рукописных копий ходили по России. Молодёжь выучивала эти речи наизусть. Полностью — слово в слово — сбылось предсказание Достоевского насчёт реакции властей. Аксакова вызвал к себе московский генерал-губернатор. Анна Тютчева в тот день с нетерпением ожидала супруга в доме своей сестры. Завидев его, выбежала на лестницу:

— Ну что, мой друг, кто оказался прав?

— Ты, — ответил он, — меня высылают в имение моё или жены, каковых на карте России не имеется.

Ехать Аксаковым действительно было некуда. Несмотря на свой вес в обществе, связи при дворе и те большие суммы денег, предназначенные на благотворительность, которые проходили через его руки в Славянском обществе, Аксаков был честным человеком.

Мне так и хочется написать это слово большими буквами: ЧЕСТНЫМ.

Его многие не понимали тогда, полагаю, что в наше время он вообще считался бы «белой вороной». Аксаков не имел имущества, не нажил и не скопил капиталов, до конца жизни так и оставался Дон Кихотом, сражавшимся с ветряными мельницами. Имение отца Анны Фёдоровны — покойного поэта Тютчева пришло в полный упадок: там не было ни печей, ни хороших окон, поэтому жить в холодное время года было совершенно невозможно. Спасибо, выручила сестра, предоставив «изгнанникам» свой домик на станции Варварино во Владимирской губернии. Перед этим Аксакова изгнали с должности председателя Славянского общества, а вскоре был получен и приказ из Петербурга о полном закрытии Славянского общества и прекращении всякой его деятельности. Редакции газет Москвы и Петербурга были строго предупреждены о том, что не дозволяется упоминать о закрытии Славянского общества и о высылке Аксакова. В противном случае им грозило немедленное закрытие.

Согласно законам физики, звуки эха обычно выше, чем звук источника. Речь Аксакова достигла и далёкой Болгарии, где наиболее горячие головы в избирательных комитетах выдвинули его кандидатуру на болгарский престол. Сам претендент на корону в это время находился в глухом селе Варварино. Эмоции от его нежданной опалы понемногу ушли в прошлое, оставшись там, в Москве. Вид с холма, где располагалась усадьба его свояченицы, был изумительный — вдаль уходили бесконечные нивы и луга с сёлами и церквами, а на ближайшем плане протекала довольно широкая река Колокша, семью излучинами вьющаяся по зелёной долине.

«Но уж какой мир, какая тишина! Такая, о которой в Москве и Петербурге и понятия не имеют!» — восхищался Аксаков, очутившийся после столичной жизни на родной «славянофильской» почве. Село — дворов каких-нибудь 50 или 60 — примыкало вплоть к усадьбе, так что от балкона до улицы нет и ста шагов, но его не слыхать: нет ни кабака, ни собак, народ умный. О внешних событиях напоминал лишь московский почтамт, продолжавший добросовестнейшим образом пересылать ему письма, адресованные на имя Председателя Славянского общества. Писали ему в основном из Южной Болгарии и Македонии, причём не только простые люди, но и митрополиты. В каждом таком письме звучали стоны и вопли: «Скажи, Москва, что нам делать, и мы повинуемся Твоему Гласу!» Иван Сергеевич не знал, что ответить и не хотел никому отвечать, но письма всё же не выкидывал, а аккуратно собирал их в подшивку. Как-то деревенское уединение было нарушено приездом художника Репина, решившего написать портрет опального политика и публициста.

— Вы, вероятно, знаете, что но высочайшему повелению я отрешён от должности председателя Московского Славянского общества, — с извиняющим видом объяснял Иван Сергеевич художнику. — Следовательно, и действию моему на болгар положен предел.

— Не знаю, как насчёт политики, но, по-моему, ограничить искусство каким-либо определённым требованием нельзя, — парировал ему Репин. — Всё зависит от фантазии и замысла творца. Да и политика у меня проста — берёшь определённое количество краски — кладёшь на нужное место. Вот и всё!

Нет, далеко не всё так было просто, как считал Репин. Старая поговорка гласит: ищи того, кому выгодно. Пресса в Англии, Франции, Германии и Австрии с единодушным злорадством встретила весть о ликвидации общества и об изгнании «панславистского революционера» Аксакова.

«Отныне воинственная (т.е. националистическая) партия в России будет лишена возможности заниматься судьбами славянства», — заявил в речи на помпезном банкете у лорда-мэра Лондона сэр Биконсфилд.

За вас, джентльмены и леди!

ПРИВАТНЫЙ РАЗГОВОР В КУПЕ С КАНЦЛЕРОМ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Две недели спустя после этого события вечером по перрону Варшавского вокзала в Петербурге прогуливалась Ольга Алексеевна Новикова. Она давно должна была занять своё законное место пассажира 2-го класса в купе поезда, отправлявшегося в Берлин, так как до отхода поезда оставалось минут десять, не больше, и кондуктор уже бросал на неё сердитые взгляды, мол, пора, дамочка, в купе. Тоска! Никого из знакомых. Никто не подходил к ней, не бросался с восторженными криками, не смотрел с тихим обожанием: «неужели это вы, та самая мадам Новикова?!» «Как же это гнусно, столько сделать для России и оставаться неузнаваемой на родине» — примерно такие мысли вертелись в ту минуту под изящной английской шляпкой мадам Новиковой, пока она не заметила канцлера Российской империи князя Горчакова.

Сутулясь, старец чинно шествовал к вагону первого класса, окружённый толпой подобострастных чиновников Министерства иностранных дел. И тут в голове у неё мелькнула мысль: «Вот он мой шанс!» Новикова сделала решительный шаг вперёд, буквально протаранив спину одного из провожатых князя, толстого чиновника с рыжеватыми баками. Сумочка вылетела из её рук — и как удачно — прямо под ноги канцлеру. Секретарь тотчас же поднял её, а на Ольгу Алексеевну уже смотрели слегка прищуренные под пенсне глаза канцлера:

— Ольга Алексеевна, милейшая, как я рад вас видеть! — Горчаков расплылся в широкой улыбке, — слышал, что вы ездили в Москву. Что там делается?

— Именно то, что и должно делаться. Все в страшном негодовании на изгнание Аксакова за его правдивое слово, — бойко ответила Новикова.

— Ах да, я помню, вы большой друг Аксакова. А в каком вагоне вы едете? Не пройдёмте ли ко мне? Нам будет удобно скоротать дорогу за беседой.

— Что вы, что вы, ваше сиятельство, — для приличия засопротивлялась Новикова, но Горчаков уже крепко взял её под руку и повёл к своему вагону...

Поезда Варшавской линии отличались удобными и богато обставленными вагонами, предназначавшимися, в первую очередь, для пассажиров первого класса. По этой дороге ходил императорский поезд и ряд «семейных» составов, принадлежавших самым богатым и влиятельным российским фамилиям. Канцлер ехал со всеми удобствами в двух роскошных купе: в одном размещался он сам, в другом ехали сопровождающие его секретари с бесконечными саквояжами своего шефа. Последние дверцы поезда захлопнулись, раздался свисток, и колёса завертелись.

— Князь, я сегодня проснулась с голосом оперной певицы, державшей ноту «ля» высоко над уровнем моря. И только ваше появление на перроне спасло меня от неизбежного провала в финале среди этой пошлой мещанской публики!

— Неужто? — Горчаков иронично посмотрел на собеседницу.

— Моя бабушка мне любила повторять: «чтобы определить «породистость» мужчины, нужно всмотреться в его скользящий взгляд на женщин». На те образы, на которых этот взгляд останавливается. Если он умеет отличить аристократку от плебейки, то с ним можно начинать серьёзный диалог. Вы как настоящий аристократ обратили свой взгляд на меня, и я признательна за ваше приглашение продолжить беседу в вашем вагоне.

— Так давайте начнём, — ухмыльнулся канцлер и велел своему помощнику: «Прошу вас заказать хорошую закуску повару, какое-нибудь хорошее жареное, сладкое, пирожное, чая, а главное — бутылку замороженного шампанского и вина».

Новикова между тем уже философствовала на излюбленную тему взаимоотношений полов: «Красота — понятие многомерное... и неуловимое. Глубина мужского взгляда на женщину определяет его внутренний масштаб и горизонты. Ни одна женщина не являлась для вас истинной царственной загадкой. Галерея образов никогда не заменит впечатления от одного шедевра...»

— И что же можно сказать в моём случае, сударыня? И как вы это определили?

— Я читаю лица, мысли, души совершенно необъяснимым способом. Знаете, Александр Михайлович, что происходит на стыке рационального и иррационального?

— О, это слишком сложно для меня!

— Вовсе нет. Глубина мужского взгляда на женщину определяет его внутренний масштаб и горизонты. Хотя сегодняшний взгляд на женщину весьма фривольный и непритязательный, к сожалению... Чтобы иногда разобраться в отношениях, нужно чуть ли не в микроскоп посмотреть. Увидеть, ужаснуться, отшатнуться. Принять или мужественно отринуть, чтобы дать дорогу своей душе, своему «я» в другом человеке, тому, кто пробуждает смыслы и ощущение вечного в тебе, а не приземлённые инстинкты и извечное «хождение по воде».

— Увольте, сударыня, я слишком стар для подобных изысканий. К тому же я так долго обманываться был рад, что потерял смысл привычных наслаждений. Одна рука делала, другая сопротивлялась. Один глаз соблазнял, другой равнодушно моргал. Я не давал больше имён женщинам, потому что они стали приходить в мою жизнь только во сне. Теперь моё дело — скучная внешняя политика, ноты, меморандумы, переговоры...

Тут наконец подали жаркое, майонез и салат. Официант принёс два фужера и серебряное ведёрко со льдом. И в нём бутылку шампанского. Горчаков отправил вилку в рот и, жуя салат, продолжил: «Нам, кажется, повезло: повар не проходил кулинарной школы у моей покойной тёщи», — и он улыбнулся госпоже Новиковой, — вы не можете мне отказать в удовольствии выпить за вас, сударыня?»

После жаркого Горчаков обмяк — жаркое он любил. А на столе появились бутылки с лёгким вином, чай и тарелки с конфетами и печеньем. Теперь ему захотелось поболтать с Ольгой Алексеевной на политические темы. Канцлер вытер салфеткой лоснящийся подбородок, и под качающий ритм поезда между Горчаковым и его новой спутницей мерно потекла весьма любопытная беседа.

Но, прежде чем мы перейдём к ней, точнее, к её содержанию, остановимся на личности самой Новиковой. Ольга Алексеевна была довольно мила, весела и энергична, свободна в обращении. Не одному кавалеру она вскружила голову. Короче, дамочка ещё та!

— Я вовсе не из столичных или, что хуже, губернских «эмансипе» и не из тех экстремисток, которые ненавидят мужчин. Для меня нет «неинтересных» мужчин. Тем более в мои годы, — кокетничала Новикова, — начинается самый прелестный возраст зрелой и настоящей женщины.

Горчаков глядел на неё и внутренне усмехался. Он хорошо знал цену своей попутчице. Ольга Алексеевна, крестница императора Николая I, принадлежала к дворянской семье Киреевых, входившей в ближайший круг славянофилов Хомякова и Аксаковых. Мать Ольги Алексеевны, Александра Васильевна, известная красавица, воспетая Пушкиным и Лермонтовым, в 1840—1860-х годах была хозяйкой великосветского салона в Москве. Как говорят, яблоко недалеко падает от яблони. Ольга унаследовала от своей матери страсть к салонной жизни, но не её красоту. У неё было некрасивое, крупное, широкое русское лицо с добрыми умными глазами. Лев Николаевич Толстой, приударявший поочерёдно за сёстрами Киреевыми, называл её «Маланьюшкой». Но «Маланьюшка» оказалась вовсе не так проста, как это представлялось будущему классику мировой литературы.

Семейная жизнь, роль хозяйки и матери её вовсе не прельщали. В 1870-х годах эта дама из семьи московских славянофилов поселилась в Лондоне в фешенебельной гостинице «Клэридж» на деньги, присылаемые из тамбовского имения. Она составила широкий круг знакомств среди чопорной элиты английского светского общества и даже приобрела репутацию «русского агента». Под её чары русской попал глава английских либералов Уильям Гладстон, будущий премьер-министр Великобритании, ставший преданным другом Новиковой. Дело дошло до того, что некоторые издания начали высмеивать Гладстона, называя его «Гладстонофф» (англичане искренне полагали, что все русские фамилии заканчиваются исключительно на «офф»), и даже намекали на то, что он был оплачиваемым агентом России. Новикова не обращала внимания на сплетни и злословия в свой адрес, решив стать «рупором России» среди англичан, благо английский язык Ольга Алексеевна знала с детства. Под псевдонимом О.К. она регулярно отправляла в английские газеты письма в защиту имперской политики в самых трудных и щекотливых вопросах — от восточного до еврейского. Кроме того, она умудрялась печататься в московских и петербургских изданиях. Вот такого собеседника подобрал Горчаков на Варшавском вокзале. Вернёмся, однако, в купе и прислушаемся через полуоткрытую дверь к диалогу.

— Если Аксаков заслужил наказание, то, очевидно, и я виновна, — пылко говорила Новикова, намеренно провоцируя канцлера на откровенность, — тысячи русских чувствуют и думают так же, как он.

Охлаждённое шампанское явно не помогало — Горчаков начинал по-старчески горячиться и сердито возразил:

— Как?! Он же осмеял высочайшее повеление и объявил генерал-губернатору Долгорукову, что получил в жизни семь высочайших выговоров. Мне кажется, это довольно дерзко.

— По-моему же мнению, было гнусно со стороны Долгорукова доносить о шутке, сказанной в гостинном разговоре, а не в виде ответа его величеству. Что касается речи Аксакова в Славянском обществе, то она была плодом его убеждений и патриотических взглядов.

— Вы слишком страстно преданы делу славян, и Аксаков тоже. Он просто помешан на политике. Если бы мы руководствовались московскими взглядами, хороши бы мы были!

— Во всяком случае, Россия бы сдержала своё слово, своё обещание — не менее жёстко парировала Новикова. — Что в итоге сделано в Берлине? Славяне принесены в жертву?

— Неправда, это неправда! — Горчаков, нарушая этикет, перебил собеседницу. — Кто ими жертвовал? Я?! Нет! Всем известно, как я противился разделу Болгарии. Но рисковать новой войной в её защиту было выше моих сил. Этого я не посмел. Для меня прежде всего Россия, а потом славяне. К тому же избегайте слова «славяне» — говорите о восточных христианах, это понятие гораздо шире. Мы защищаем только восточных христиан.

Тут Новикова, что называется, закусила удила: прямо в лоб она выдала князю следующий вопрос: «Но тогда, следуя вашей логике, не надо говорить Россия, так как это одно и то же, а прямо сказать Европа. Или вообще отказаться от слова «русские»?

Лицо Горчакова пошло багровыми пятнами.

— А вам действительно не было никакого предупреждения — в голосе Горчакова зазвучали металлические нотки. — Что касается вашего друга Аксакова, то я уверен, что через некоторое время, если он откажется от политической деятельности, ему будет разрешено вернуться в Москву. 12 числа через неё проедет императрица, и всё успокоится.

— Боюсь, что вы ошибаетесь...

Но Горчаков уже решил переменить скользкую тему.

— Сударыня, я просто устал и прошу только одного — покоя. Если не возникнет каких-либо дипломатических затруднений, которые я больше не предвижу, я больше ни во что не буду вмешиваться. Я не поеду как министр иностранных дел в Париж. Но как только я буду свободен, я поселюсь в этом милом городе и буду жить там спокойно и уединённо.

— Кого же вы намечаете в качестве своего преемника? — продолжала «гнуть» свою линию писательница.

— Я не вмешиваюсь в этот вопрос. Это прерогатива государя. У Шувалова слишком мало русского чувства, Адлерберг не способен ни на какой почин. Да, лучше всех Валуев, но, надо признаться, что есть доля в том прозвище, которым наградили его: Виляев. У него нет вообще никаких убеждений.

— А как же Игнатьев?

По губам Горчакова скользнула смешливая полуулыбка, намекавшая, что вопрос по меньшей мере странный или забавный:

— Игнатьев, во всяком случае, выветрился.

Это было сказано так, как будто бы «дурной» игнатьевский дух заполнил комнату и потребовалось открыть форточку, чтобы освежить воздух.

В этот момент поезд стал притормаживать, кондуктор, высунувшись из дверей, размахивал фонарём. За окнами замелькали мутные в тумане огни какой-то платформы.

У Новиковой этот процесс вызвал совершенно другие ассоциации. Ей казалось, что поезд — это внешняя политика России, которая после Сан-Стефано вдруг резко сбросила ход, а его машинист завёл состав в глухой тупик, из которого нет обратного хода.

УНТЕР НИКИТА ЕФРЕМОВ: ДОМОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ!

Август 1878 года

На море — не без горя, хотя и большой пароход, но качает довольно сильно. Качает так, что на палубе нельзя устоять на одном месте, а всё тебя подвигает из стороны в сторону. Он держался, а вот некоторых его сослуживцев, как заметил Никита, даже стошнило.

«Травите, травите, служивые, — полегчает», — говорили бывалые моряки — грудь в тельняшку и вся нараспашку, улыбаясь. «Держи краба», — подошёл к Никите боцман. Ефремов, что такое «держи краба», конечно не очень понял, но на крепкое мужское рукопожатие ответил по-свойски.

Слава Богу, благополучно из Мраморного моря выехали они в море Чёрное, а там и до Одессы добрались.

По выгрузке прямо отправились к собору, где справили благодарственный молебен и пропели «многая лета». Потом командир полка полковник Панютин сказал: «Ребята, помолимся же за наших товарищей, которые пали в войне на поле битвы», и сам заплакал, и много других солдат и зрителей заплакало. Особенно грустно стало после панихиды, когда все пали на колени и запели «вечную память». Голосили батюшки так жалостливо, что у Никиты мурашки пошли по коже. Позже об этом написали и в «Одесских ведомостях». Экземплярчик той газеты Никита сохранил себе на память. Чтобы родным и знакомым было что показать.

В Одессе стояли они лагерем вблизи станции железной дороги; здесь — встреча, угощение, водка, пиво, пироги и папиросы. Одна мысль свербила голову Никиты: как бы ему повидать старых знакомых. Да того же Назарку, давнишнего приятеля по Мглину. Ох, и беспутный же был хлопец! Как говорил дед Дмитро, «тилько шаленый трошки». Обязательно что-нибудь выкинет и всех рассмешит. Надоумили тут его друзья — сходи в адресный стол, там всё тебе подскажут. Адрес-то нашёлся, а вот Назара в доме не оказалось. Сказали Никите, что он с господами на даче, версты четыре за городом; Никита — туда, но и там его нет. Уехал на купанья вёрст за восемь. Вернулся он в лагерь, а ему говорят, что заходил их проведывать общий «земеля» — Булашевич Дмитрий. Назавтра утром нашёл его Никита, привёл к себе, а тут ещё подошли товарищи Змитрашко, Олейников, и так коротали они время до вечера. Вечером проводил Никита земляков до города, где и распрощались в одной развесёлой ресторации.

25 августа отправились гвардейцы в Варшаву, где так безмятежно начиналась служба Никиты. Из города полк промартировал до Белянского ноля, где уже лагеря были готовы, выстроены палатки. Встреча была великолепная — за версту от лагерей стояли огромные ворота, через которые Никита и прочие бравые солдатушки должны были проходить. Причём ворота были разукрашены разными рисунками. Всё, что у них было во время войны, всё было изображено на воротах: и ружья, и кирки, и лопаты, и ранцы, и сумки, и даже кукуруза с огромными листьями и шишками. По обе стороны дороги в две линии выстроены армейские. Встретили они фронтовиков громкими криками «Ура!».

Никита и его товарищи в ответ тоже закричали «Ура!», поснимали шапки, понадевали их на штыки вместе с венками и букетами, что вручили им на вокзале. Пришли, расположились но палаткам, два дня отдохнули. Потом потребовала снова Варшава для угощения всех георгиевских кавалеров на Уяздовский плац. А остальные части — в лагерях. Был обед, и водка, и пироги. Всех кавалеров и офицеров вывели на плац, главнокомандующий поблагодарил за службу, потом повели к нарочно выстроенным палаткам, поставили в одну шеренгу и разбили по десять человек в каждую палатку. Здесь, как запомнилось Никите, получил он по десять штук вкусных папирос на руки. Потом уже он пошёл к буфету — водки сколько угодно. А какой же казак без горилки? Тут ещё пироги и колбасы или же ветчина на закуску — бери сколько угодно. И на закуску бутылка пива. Горилка, как та добра девка, хоть кого с ума сведёт. И вот уже пошёл крик по всем палаткам, заревели ребята, запели: «Победа!»

В этот день дана была им полная свобода гулять, как хочешь. С каждого полка подъехало по три фургона, кто уже ладно был пьян, забирали в фургоны и предоставляли в полк. К Никите попался земляк Орест Поторский Коломенского полка. Он его в палатку: «Гуляй, брат!» Ну, одним словом, было хорошо: напились, наелись, накурились и напелись, пора и расходиться. Сюда шли они под командой в порядке, а отсюда уже, кто как мог и кто куда вздумал. Один — к земляку, другой — к коханке, третий — в лагеря пополз, а кого фургоны увезли (кто поленился идти сам, влез в фургон, потому что до лагерей вёрст пять было, не меньше). Посуду же подаренную кто разбил да и закинул, а кто отдал буфетчику, а другой, жадный до денег, собрал и понёс продавать дюжиной.

Ну, поблагодарили и разошлись по лагерям и жили себе по-старому, только всё, что ни прочитаешь где, в книге или в газетах: всех хвалят, а их, кексгольмцев, нет, как будто бы полка в бою и не было.

Разобрала Никиту обида. Подговорил нескольких унтеров-кавалеров, и пошли они к своим офицерам: «Как, мол, такое могло статься?» Господа офицеры разъяснили, что были они как бы сиротами без отцов-командиров: командир полка почти сразу заболел и не показался больше за всю войну. Дивизии начальника убили, вот почему о них и слава такая, что и некому было об этом ни написать, ни донести по начальству. Шли же они такими трудными дорогами по Балканам, что за ними не то что корреспонденту, но даже офицерские денщики с вьюками отставали и рисковали жизнью.

Но вот подошла пора отпусков домой. Какая радость увидеть своих родных и родной край. А тут ещё просят послужить остаться на год в сверхсрочных Никиту.

Бог с вами! Окститесь!

А ему предлагают ещё два креста — румынский чёрный чугунный, да австрийский. Оно и хочется, интересно, да родина дороже всего!

Пригрело майское солнышко — зелень свежая, душа радуется и поёт.

Фельдфебель снова насел: «Останься, — говорит, — Ефремов, получишь кресты». — «Нет, — сказал твёрдо Никита, — есть у меня Георгий и медаль, будет с меня. Прощайте, ребята!» Расцеловал весь свой взвод и всех знакомых. Немного жаль ему было, что передал свой взвод характерному унтер-офицеру, но что же делать?!

Прежде он всегда говорил так себе: «О, милый друг теперь с тобою радость, а я один, и мой печален путь».

А теперь и он в двух.

Есть у него свой Егорушка на груди, который провожает его. И провожает:

ДОМОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ!

ПОСЛЕ САН-СТЕФАНО И БЕРЛИНА

Не прошло и десяти лет после Берлинского конгресса, похоронившего Сан-Стефанский мирный договор, как практически все активные участники этих драматических событий сошли с жизненной сцены, а калейдоскоп быстро сменяющихся событий обрёк оставшихся в живых на потерю душевного равновесия и политическую немоту.

В этом отношении показательна трагическая судьба Александра II — царя-реформатора, царя-освободителя, быть может, одного из наиболее талантливых и ярких представителей бесцветной Романовской династии.

Гадалка в Париже как-то предсказала ему, что он переживёт семь покушений на себя. Седьмое — и последнее — оказалось фатальным.

1 марта 1881 года был ничем не примечательным воскресным днём. Первый взрыв бомбы народовольцев на Обводном канале испугал птиц — чёрные грачи испуганно закружились в воздухе. Воздух ещё дрожал, когда раздался второй взрыв, после которого наступила мертвенная тишина.

Студент Императорского училища правоведения Михаил Стахович, будучи на рысистом кругу Семёновского плаца, вдруг услышал какие-то неясные толки (передавали эту сногсшибательную новость полушёпотом, крестясь и охая), что государь, мол, убит... Вместе с другом они пулей выскочили из беседки и, вскочив на какого-то лихача, велели лететь в Зимний дворец.

Извозчик, окинув взглядом бледные лица студентов, заявил:

— Господа! Своей первой очереди я дешевле четвертной не продам.

Когда юные правоведы объяснили ему причину своей спешки, лицо мужика посерьёзнело: «Не нужно денег. Никаких! Я сам вам заплачу четвертную, если вы меня к Нему проведёте! Пусть лошадь пропадает».

У дворца, вокруг которого уже собралась масса людей — толпа росла, стремительно притекая отовсюду, — они доверили лошадь городовому, а извозчику молча посоветовали идти за ними. Может, это покажется удивительным читателю, но тогда не только аристократы, но и простые обыватели запросто могли вот так попасть во дворец к царю. А главное, когда! И в какой момент!

Стахович как сумасшедший бежал по длинным переходам Зимнего до «фонаря» — спальни государя. И вот заветные покои, двери распахнуты настежь, слышен прерывистый сиплый свист человека, лежащего на кровати под серой шинелью, измазанной кровью. Врачи с растерянными лицами что-то шептались, жавшись к стене. Студент увидел, как Рождественский, придворный протопресвитер, нагнулся над телом государя и широко перекрестил его тело. Тотчас все метнулись в угол, упав на колени. В этот момент в комнату стремительно вошёл огромный, — так показалось Стаховичу, — человек с искажённым лицом. Это был наследник престола, ставший уже Александром III, а маленькая женщина, теперь императрица Мария Фёдоровна. Она трепетно прижималась к могучей фигуре супруга, настойчиво гладя его рукав.

Через восемь дней новый государь собрал своих приближённых — всех министров и сановников, пользующихся его доверием. На повестке дня был один вопрос — оглашать ли последний манифест покойного о введении представительного правления. Реакционные министры во главе с духовным отцом и воспитателем наследника Константином Победоносцевым победили, убедив недалёкого царя в угрозах неисчислимых бед и мистическом грехе передать «толпе» Богом вручённую власть. Александр III разорвал манифест своего отца, определив своё политическое направление — назад. Всему и навсегда был дан «задний ход».

Больше никаких реформ! Россию «подморозили» на пару десятилетий вплоть до естественного падения неуклюжего тяжеловоза российского правительства в пропасть революций и гражданской войны.

Хотя Романовых убивали и до этого, но впервые всю страну и её жителей обвинили в тяжком грехе цареубийства 1 марта, став лечить её строгим режимом реакции. Точка невозврата была пройдена Россией именно 9 марта, а не и день гибели Александра II.

Его манифестом предполагалось, что народу будет дано право совещательного голоса, та самая «куцая» конституция, о которой столько говорили в своё время и которой поэт-сатирик Дмитрий Минаев отозвался ироничным четверостишием:

На первый раз, хоть куцую

Нам дайте конституцию!

Мы сами уж потом

Снабдим её хвостом.

Смерть Александра повлекла за собой и смерть этого проекта.

Великий князь Николай Николаевич также не вписался в новые для него политические реалии, и даже был исключён из свиты государя. Он медленно физически и душевно угасал, проводя время в Воронежской губернии, в своём поместье Чесменке, посвятив себя любимому занятию по созданию образцового конного завода. Умер князь в апреле 1891 года в Крыму, страдая в последние годы жизни от психического расстройства. Выражалось оно в странной и внешне уродливой форме. Старому дамскому угоднику и бонвивану казалось, что все женщины на свете испытывают по отношении к нему неимоверную плотскую тягу. Видеть это было тягостно, и Романовы от греха подальше упрятали своего родственника на юг.

Карьере князя Горчакова, последнего государственного канцлера Российской империи, кавалера множества отечественных и иноземных орденов, в том числе экзотических вроде Португальской башни и меча, после конгресса пришёл логический конец. Отставка с поста министра иностранных дел вначале была завуалирована в виде продолжительного отпуска. Солнце, море невозможно бирюзового цвета, лиловые холмы, воздух, пропитанный запахом цветов и сильным ароматом лимонных листьев, бульвары из старых многолетних пальм. Именно здесь, в Ницце, Горчаков решил скоротать остаток своих дней. Он поселился в четырёх комнатах на первом этаже частной виллы «Мишель», на бульваре Карабасель, в самом сердце этого южного города.

В длинном сюртуке, больше похожем на халат, в шапочке-ермолке на серебрящейся сединой голове, в очках в золотой оправе и с безмятежной улыбкой на лице. Таким его запомнил редактор «Русской старины» М.И. Семевский, навестивший бывшего дипломата в Ницце. Журналист записал его разговоры и позднее их опубликовал. Это — всё, что осталось после Горчакова в мемуарном жанре. О своём многолетнем оппоненте графе Игнатьеве Горчаков отзывался с раздражением и крайне пристрастно, отдавая, впрочем, должное его уму и таланту.

Себе князь совершенно не изменял, сохраняя не только спокойствие духа, но и присущие ему чувство юмора и любовь к прекрасному полу, заигрывая по старой привычке с милыми барышнями на набережной или с продавщицами-галантерейщицами. Рассказывают, что однажды он забыл застегнуть ширинку. Когда на это обратили его внимание, Горчаков с невозмутимым спокойствием отвечал: «В России принято хоронить покойника с открытым лицом».

Дольше всех, как кряжистый тевтонский дуб, держался в политике Бисмарк. Новый самоуверенный и честолюбивый кайзер Вильгельм II отказался играть второстепенную роль, заявив на одном из банкетов в 1891 году: «В стране есть один лишь господин — это я, и другого я не потерплю», и вскоре «железного канцлера» попросили на выход. В отставке Бисмарк критиковал правительство и косвенно императора, писал воспоминания, а также периодически сидел на диетах, стремясь похудеть. В возрасте 68 лет князь страдал целым букетом заболеваний — мигренью, невралгией лица, бессонницей, расстройством пищеварения, отёками ног, расширением вен — и весил больше 120 килограммов! Смерть освободила его от телесных мук. Его лицо было похудевшим и спокойным, а массивный бульдожий подбородок поддерживал специальный бандаж. Любимые доги выли возле постели усопшего...

Графа Игнатьева выкинули из большой политики в 50 лет, когда возрастом расцвета для политика считалось шестьдесят-семьдесят. Заняв пост министра внутренних дел, он предложил новому царю собрать представителей всех сословий, национальностей, вероисповеданий — от «земли» — на Земский собор, чтобы сообща искать выход из противоречий. Николай Павлович прекрасно понимал, что без участия народа решать судьбу России нельзя. «Таким образом, — считал граф, — сложилась бы, без потрясения устоев русская самобытная конституция, которой позавидовали бы в Европе и которая заставила бы умолкнуть наших псевдолибералов и нигилистов». Интересно, что предлагаемый Игнатьевым созыв Земского собора в некотором роде напоминал Съезд народных депутатов, который через 100 лет был собран Михаилом Горбачёвым... Увы, Александр III, которому был представлен проект, через пару часов отправил графу Игнатьеву записку: «Взвесив нашу утреннюю беседу, я пришёл к убеждению, что вместе мы служить России не можем». Это автоматически означало отставку.

Так бросались энергичными людьми, в то самое время, когда Победоносцев, теневой правитель Российской империи, хватаясь за свою лысую голову, восклицал «людей нет!» и без конца жаловался на упадок и бездействие администрации. Ни он, ни царь в упор не видели рядом «русской души, деятельной, горячей». Все вокруг им казались «дряблыми, нерешительными, умеющими только кричать и пустословить». Кандидатуры министров и губернаторов, готовых поддержать шатающийся престол, просеивались словно сквозь мелкое сито. Отбирались же самые угодные начальству. Вот и получалось, что сито само по себе может быть и было тонким, но драгоценная мука, просеиваясь через него, улетучивалась. Это было начало конца. Конца имперской бюрократической России...

В ГОСТЯХ У ГРАФА ИГНАТЬЕВА

Май 1899 года

Столетие кончается или на календаре просто 1899 год?

Таким вопросом тогда задавались многие.

Вопреки элементарной арифметике, люди торопились принять нулевой год за первый и с него начать новое столетие и новую счастливую жизнь.

Особенно спешили в будущее немцы, официально провозгласившие, что двадцатый век начинается 1 января 1900 года. Кайзер Вильгельм, подкручивая нафабренные усы, собирался выступить с очередной «исторической» речью по этому поводу для депутатов рейхстага.

Человечество мысленно заглядывало в приближающееся столетие. Казалось, что наступает новая эра во взаимоотношениях между государствами, между народами, эра новых технических открытий и прогресса. Уже полетел первый аэроплан и поехал первый автомобиль, а братьями Люмьер был явлен публике новый вид искусства — кинематограф, названный так по имени проекционного аппарата. В нидерландской Гааге прошла первая конференция мировых держав по проблемам разоружения и сохранения мира для будущих поколений. До этого история мировых держав творилась исключительно на поле боя: пушки, а не дипломатия были последним доводом королей.

Всем надоел девятнадцатый век, принёсший людям столько войн, разочарований, опрокинувший столько надежд. «Век девятнадцатый, железный, воистину жестокий век! Тобою в мрак ночной, беззвёздный. Беспечный брошен человек!» — в приступе чёрной меланхолии сокрушался модный поэт. Однако тем, кому случается жить в переходное время, не дано понять, что они всего лишь свидетели гибели прежней эпохи и рождения иной, не менее жестокой и кровавой.

Прежде чем перешагнуть разделительную черту и девятнадцатый век навсегда отойдёт в прошлое, мы окажемся в Санкт-Петербурге в самом конце мая 1899 года.

Майские ночи в этот период здесь сумеречны, быстротечны, белёсы. Ветер то ли с Ладоги, то ли с Финского залива морщит свинцовую невскую воду. В одну из таких майских ночей журналисту и издателю Сергею Шарапову не спалось. Он уже несколько раз выходил на балкон, курил, роняя пепел на брюки, задумчиво глядя на тусклые огни керосиновых фонарей, похожих на яичные желтки. Шарапов занимал унылый мансардный номер доходного дома на Лиговке. С третьего этажа до мансарды шли квартиры — чем выше, тем дешевле, а оплачивать съем более дорогого жилья не позволяли обстоятельства — его последний проект еженедельная газета «Русский труд» находился на грани умирания. Из-за критики Министерства финансов и разоблачений махинаций международных банкиров, выкачивающих из России золото, газете вначале было воспрещено печатание частных объявлений, а затем и розничная продажа, за счёт которой, собственно, и держался «Русский труд».

В уме Шарапова роились грустные мысли. «Я своим пером служу России, как умею, а не строчу ради жалованья и построчных, оттого-то и тяжело мне, — думал он. — Счастливчики все эти Хомяковы, Аксаковы, Самарины, имевшие тысячи крепостных душ и капиталы, что избавляло их от необходимости заботиться о хлебе насущном. Гарантировало им и досуг, и определённую финансовую независимость. А мне приходится продавать свой труд за копейки и ещё терпеть препоны от власть предержащих».

Ещё раз потянув в себя смешанные запахи табачного дыма и свежего воздуха, Шарапов вернулся в свою затхлую комнату и лёг на клеёнчатый диван, взяв газету. Он обратил внимание на отчёркнутую им же новость о предстоящем праздновании юбилея в честь 50-летия производства в первый офицерский чин графа Игнатьева.

Игнатьев интересовал журналиста давно. Со времён последней войны на Балканах. Когда-то молодой поручик Шарапов, как он сам утверждал, вторым русским добровольцем, без паспорта, бросив казённое место, нелегально перейдя границу, отправился в Боснию, где сражался вместе с сербами и босняками против турок. Уже тогда имя Игнатьева было окружено особым ореолом у славян. Для Шарапова этот человек был из какого-то другого, давно прошедшего для него почти мифического времени — из тех бурных шестидесятых-семидесятых годов, времени реформ царя-освободителя. И характер у Игнатьева был... ого-го... какой характер! И сам он настоящий русак, с хорошей русской фамилией, не чета этой немчуре, всяким там гирсам или витте[27].

Почти четверть века прошло с тех пор. Милютин, Валуев, Горчаков, Лорис, Шувалов — все сошли со сцены, загибал пальцы Шарапов, мысленно припоминая известных ему политиков. Последние из ныне живущих состарились, как-то скукожились и, быстро одряхлев, стояли в стороне от текущих событий. Лишь Николай Павлович Игнатьев, несмотря на солидный возраст, был подвижен и неутомим, а его кругозору и любознательности можно было завидовать. Оставаясь по рангу одним из высших чинов империи, членом Государственного Совета, он с головой погрузился в общественные дела. Общество содействия русской промышленности и торговли, Русское географическое общество, Вольное экономическое общество, Петербургское славянское благотворительное общество и Николаевская академия Генерального штаба почитали за честь числить графа Игнатьева своим почётным членом. Кроме того, Николай Павлович деятельно занимался увековечиванием памяти русских солдат и офицеров, павших за освобождение Болгарии, писал мемуары как участник и очевидец событий своей славной эпохи. Шарапов припомнил, что недавно была опубликована уже тысячная страница записок графа о его миссии в Китай.

Об Игнатьеве и его семье действительно всё время шушукались и сплетничали. И это тоже, как ни странно, подогревало любопытство Шарапова, «охотничий» инстинкт завзятого репортёра. Он даже вычислил, что основным центром сплетен про графа стал салон генеральши Богданович на Исаакиевской площади. Эта «женщина, приятная во всех отношениях» и её муж — генерал, полуидиот и религиозный жулик, — почти ежедневно собирали у себя с десяток самых разнообразных «информированных» гостей. Из великосветского особняка, после обильных возлияний, приправленных бульоном с кулебякой, гусями с яблоками и винными парами, по городу веером расползались сплетни и слухи. Якобы царь, говоря про Игнатьева, назвал его и лгуном, и болтуном, якобы Игнатьев при подготовке договора в Сан-Стефано действовал в ущерб России, нарушая официальные инструкции МИДа. Якобы Игнатьев просчитался со сведениями о численности турецкого войска, что привело к большим потерям в прошлой войне. Много шуму наделало неудачное сватовство великого князя Михаила Михайловича, «Миш-Миша», легкомысленного шалопая, как и большинство Романовых, к дочери графа Игнатьева. В обществе шептались, что если бы вместо Игнатьевой была Воронцова или Долгорукая, то покойный государь возможно бы и позволил, но после отставки Игнатьева между ним и царём пробежала чёрная кошка. Мало ли что было, да быльём поросло, но слух, точнее слушок остался. Шарапов вспомнил отрывок из одного сатирического памфлета, распространявшегося в списках по Петербургу:

Граф Игнатьев из-за моря,

На Лориса место сел,

Повернулся, мыкнул горе,

И недолго усидел.

Не усидел и что? Возрадовались только наши ироды с иноземными злопыхателями! А коли усидел, то давно бы мир и благоволение в человецех на Руси было. На этой умиротворяющей) почти молитвенной ноте, утомление взяло своё: голова у Шарапова отяжелела, глаза стали слипаться, мысли начали путаться. Через минуту постоялец мансарды крепко спал, уронив голову на жёсткий диванный валик...

Утром, наскоро приведя себя в порядок, Шарапов поторопился к известному ему особняку на Миллионной улице. Войдя в подъезд дома, он увидел осанистого швейцара, с медалями, который стоял возле двери, держа в руке какую-то поклажу. На выходе Шарапов также приметил аккуратно стоящие чемоданы и баулы.

— Скажите... — спросил он. — Барин ваш дома?

— Он-то? Дома покамест. Но ежели вы к нему, ваше благородие, нужно будет поторопиться потому, что граф может после обеда уехать к себе в деревню.

— Как уехать? А юбилей? — опешил журналист.

— А вот так.

Швейцар двинулся было назад, но вдруг остановился, посмотрел на Шарапова нерешительно и сказал, понизив голос: — Барыня пока почивает, а я осмелюсь доложить о вас барину. Как прикажете доложить?

— Скажи, что дворянин, издатель Шарапов из «Русского труда», — сказал Сергей Фёдорович, протягивая свою визитную карту с загнутым правым верхним углом. — Хотел бы взять интервью для нашей газеты у графа.

За спиной швейцара был великолепный вестибюль с превосходным паркетом, торжественный, как в театре, — устланный коврами, с маршами, ступени легко вились вверх к последней площадке, украшенной громадным зеркалом, расходящимся в разные стороны. Под ярким светом люстры и торшеров помещение блестело так, что после сумеречных номеров на Лиговке перед глазами невыспавшегося Шарапова всё поплыло, и он, человек, многое повидавший на своём веку, несколько растерялся.

— Милости прошу, — раздался сверху доброжелательный уверенный голос. Шарапов поднял голову — перед ним стоял сам хозяин, грузный, седовласый, в домашней куртке, поверх которой была наброшена генеральская шинель, в комнатных тапочках.

— Ваше сиятельство, прошу меня покорнейше извинить, я за недосугом всё откладывал свой визит к вам. А вот нынче узнал, что вы уезжаете в деревню. Думаю, что это недоразумение. Слышал, что ваш юбилей собираются чествовать Генеральный штаб, Славянское общество, Общество содействия и другие.

— Да уезжаю. Нарочно уезжаю. Мне эти торжества тяжелы и ни к чему. Будут говорить пышные фразы. Я этого дня дожидался, чтобы встретить его как православный человек, совсем иначе. Вот у меня в деревне стоит деревянная церковь, так я надумал поставить каменную, и в этот день сделаю закладку. Что ж мы стоим на пороге? — спохватился Игнатьев. — Как нерусские люди. Проходите, проходите, пожалуйста, в дом. Сейчас прикажу подать чаю. Разносолами вас не угощу — готовимся к отъезду. Чем бог послал, как говорится, — предложил Игнатьев Шарапову. Тот молча согласился.

За чаем у овального столика Шарапов, откусив последний рисовый пирожок (больше на столе блюд им не было обнаружено), деловито перешёл к цели своего прихода.

— Очень рад, граф, что вас застал. Я был бы в отчаянии, если бы вы уехали и я вас не увидел. Мне хочется написать о вас что-нибудь приличное. В газетах опять будут разве банальности. Вы бы рассказали мне кое-что про вашу службу.

— Вот вам мой формулярный список. Там данные есть. Можете спрашивать, — живо откликнулся граф, как будто бы заранее подготовившийся к нежданной беседе с репортёром. — А затем хотите что-нибудь спросить — спрашивайте.

— Да что же спрашивать? Положительную, историческую работу вашу все мы более или менее знаем, — всплеснул руками Шарапов. — А мне бы хотелось воспользоваться случаем и разъяснить некоторые недоразумения, укрепившиеся на ваш счёт.

— Недоразумение, говорите? — в глазах Игнатьева мелькнула лукавинка. — Впрочем, спрашивайте — такое ваше ремесло.

— Разрешите мне, граф, предложить вам очень щекотливый вопрос: ваша деятельность в Константинополе, разумеется, составляет нашу национальную гордость, но вас обвиняют в том, что вы дали неверную оценку о турецких силах. Вследствие этого мы начали войну с недостаточным количеством войска и потому много потеряли?

— Я вам искренне благодарен за этот вопрос. — Лицо Игнатьева стало серьёзным, а морщинки резче обозначились вокруг глаз. — Как вы знаете, клевета распространяется очень успешно и затем укореняется в обществе. Могу сказать по совести, что мною было сделано всё, что только мог сделать дипломат и офицер генерального штаба. Я всеми силами старался не только облегчить русским военным агентам их дело, но и организовать систематическое изучение Турции в видах русского решения Восточного вопроса. Кто только у меня не перебывал: Ванновский, Обручев, Бобриков, Артамонов. Под видом коммерсантов я их несколько раз пропускал через всю Малую Азию на Эрзерум и Эрдоган. Я также устроил путешествие великого князя Николая Николаевича, будущего главнокомандующего, он сам всё видел. Видел, что у турок английские ружья Генри-Мартини, а следовательно, было не трудно предположить, что англичане будут доставлять им и патроны. Но главное, что снимает с меня тень обвинения, это вот что: в 1874 году нашим военным ведомством был издан труд «Вооружённые силы Турции». Что же там говорится? Там прямо указывается, что Турция может выставить до 800 тысяч человек, что она отлично вооружена и способна к очень упорной и продолжительной борьбе. Эту книгу не прочли, а потом и вовсе забыли. Так я же этому не виноват.

Тут Шарапов решил пойти в контратаку, приготовив давно припасённый аргумент: — Но вам приписывают даже цифру 150 тыс. человек. Вы писали будто бы, что этих сил достаточно...

— Да, писал, но когда? В этом весь вопрос. В 1876 году Турция была совершенно неподготовлена и вела войну на два фронта — в Сербии и Черногории. Силы турок были так истощены, что в казённом арсенале Топ-хане не оставалась и двух снарядов на орудие. У турок реально ничего не было. Вместо того чтобы вовремя поддержать Сербию, мы же что сделали? Мы сказали, как Святослав, «иду на вас», а сами ни с места. Вы помните, как шла мобилизация — чуть ли не полгода. Мы все ждали, теряли время. Турки видят, что мы решились воевать, и стали готовиться. Всерьёз. Оружие и снаряды подвозили каждые две недели из Англии и Америки. На наших глазах подвозили и арабов, и египтян, а мы ни с места. Эта ситуация, если позволите, напоминает мне следующее сравнение. Загорается у меня квартира, я хватаю экстинктор-пожаротушитель и начинаю тушить. Не действует, а комната уже в огне. Будь экстинктор исправен, разумеется, и пожару бы не дали распространиться. Нечего делать — звоню в часть: «пожар!» Пока там копаются да собираются, у меня уже весь дом в огне. Приехала одна пожарная часть — мало. Дают тревогу, а горят уже четыре дома. Совершенно такую картину представляет и наша последняя война.

— Второй вопрос, граф, а как же так получилось, каким образом мы уступили Австрии Боснию и Герцеговину? Неужели вы не знали, что эти провинции нами, так сказать, заранее отданы Австрии?

— Это тоже один из предрассудков, которые история когда-нибудь рассудит. Мы Боснию и Герцеговину никогда Австрии не обещали и не отдавали. Это пятно пора смыть с памяти Александра II. Ещё раньше мне удалось убедить западных дипломатов, что если они хотят серьёзно улучшить участь турецких христиан, то Россия идёт вместе с ними. Если же нет, то у меня были готовы отдельные русские предложения. Этого они боялись пуще всего. Оставлять раздробленной Болгарию туркам было нельзя — продолжилась бы резня, и это не было бы для мировых держав решением вопроса. Англичане подумали и согласились со мной. Тем же австрийцам, которые опасались создания большого сербского государства, я достаточно ясно доказал, что нет ни одного политического или территориального условия, достаточного для занятия ими Боснии и Герцеговины. Соглашение в Сан-Стефано дало независимость Болгарии. На этой почве можно и нужно было стоять и по другим славянским землям. Я же не виноват, что меня не поддержали в родном Министерстве иностранных дел. Мне оставалось только уйти, что я и сделал, а в Берлине всё созданное мною окончательно разрушили...

— Вы сами вот так взяли и ушли? По своему желанию?

— А как вы думаете? — невесело усмехнулся Игнатьев. — Но это не для записи...

Они ещё долго пили чай и говорили, говорили... Только когда большие напольные часы пробили двенадцать, Игнатьев вежливо намекнул, что ему пора собираться в дорогу.

Шарапов вышел восхищенный и очарованный собеседником. Щёки горели, тёплый встречный ветер бил в лицо. «Вот это человек, вот это, да-а! Настоящий политик: сказал, словно отрезал! — думал он, шагая по мостовой. — Он так бодр, так юношески свеж и энергичен, несмотря на свои годы, что сердце подсказывает — своей службы России Игнатьев ещё не дослужил».

ЭПИЛОГ

Последние годы граф провёл в своих любимых Круподеринцах, в «Крупке», как её называли в игнатьевской фамилии. Среди хивинских мечетей и китайских шелков на фоне портрета Гладстона Игнатьев неутомимо писал мемуары о своих приключениях и борьбе за Константинополь. В рабочем кабинете графа был специальный «болгарский» шкаф, где он держал розовое масло, болгарские национальные вышивки, ткани. Там же хранились черновики Сан-Стефанекого договора, сохраняемые в доме как реликвии, и перо в футляре, которым он подписал этот исторический документ. Внуки графа весело носились по садовым дорожкам, распевая болгарскую песню «Шумит Марица, окървавена», а дед, подставляя трость, ловил расшалившихся внучат за ноги, чем приводил их в неописуемый восторг.

Графу довелось стать свидетелем своей прижизненной славы. В 1902 году в Болгарии, куда он прибыл вместе с женой и сыном в связи с празднованием 25-летия Русско-турецкой войны, его встречали огромные толпы, осыпали цветами. В Софию он въехал под живой аркой-пирамидой, образованной ополченцами и «юнаками», в его честь организовали фейерверки и даже факельное шествие... Николай Павлович смотрел на всё это со слезами на глазах. Выступая там же, в Софии, где в его честь назвали улицу и школу, Николай Павлович сказал: «...Мой идеал был и есть свободная Болгария. Я мечтал об этом ещё с 1862 г., и в душе я благодарен, что смог увидеть его осуществлённым. Моё сердце принадлежит болгарам, и я желаю болгарскому народу процветания...»

Между тем в воздухе чувствовалось приближение грозовых революционных событий. Сам граф был убеждён, что старая Россия, некогда пребывавшая в «медвежьей спячке», катится в пропасть, а власть не замечает этого: царя все успокаивали, сколь прекрасен и велик народ русский и сколь чисто и многотерпеливо его сердце. Его племянник — будущий дипломат, разведчик, генерал-лейтенант Алексей Игнатьев — вспоминал, как однажды, после традиционного воскресного завтрака, он, ученик старшего класса Пажеского корпуса, заглянул в рабочий кабинет к дяде.

Николай Павлович сидел у письменного стола, заваленного но привычке какими-то бумагами. Племянник, ожидая, когда он кончит писать, смотрел в окно, выходившее на Мойку, напротив красного здания придворных конюшен.

— Смотрите, дядя, — юноша не удержался от возгласа, — казаки идут! Едучи к вам, я слыхал от извозчика, что на Казанской площади студенты бунтуют. Неужели казаки будут их рубить?

— Какое там рубить! Всё это, братец, пустяки.

— Почему? — недоумевал Алексей, — ведь студиозусов-то этих самых казаки в лучшем виде могут нагайками разогнать?

Старик не придал значения его словам, а лишь ухмыльнулся: «Сейчас это значение не имеет. А вот когда с топориками народ пойдёт, тогда ты обо мне вспомни».

Последующие годы принесли графу новые трагические испытания: в 1905 году в Цусимском сражении погиб его младший и любимый сын Владимир, «Димка», офицер адмиральского флагмана, а в 1906 году пуля террориста унесла родного брата Алексея. Николай Павлович стал стремительно стареть, к этому добавились неизбежные болезни — стали отказывать почки и мочевой пузырь. На старых выцветших снимках того периода мы видим его в старой генеральской шинели и шлёпанцах, ослабевшего, с обвисшими усами, опирающегося на руку располневшей, но всё такой же статно-прямолинейной супруги.

Утром 21 июля 1908 года, огорчённый вестью о кончине своего друга — приходского священника, поднимаясь но лестнице в свой балканский кабинет, Игнатьев упал с последней ступеньки.

Умер он, так и не приходя в сознание, вечером, когда последний луч солнца рассёк комнату над кроватью и навсегда её покинул, скользнув по дороге, ведущей от усадьбы вниз к церкви и реке, где рассыпался яркими бликами — большими на разводьях засыпающей Роси, крохотными на болотной траве и осоке. Наступали сумерки.

Узнав о кончине Игнатьева, из Болгарии в Круподеринцы приехала целая делегация. На панихиде царила не скорбь, а какое-то светлое чувство, как будто провожали очень близкого человека, но не навсегда, а в дальнюю дорогу. Смуглые лица болгар были торжественны и мрачны. Екатерина Леонидовна Игнатьева всю службу стояла, как неживая. Глаза были сухие и воспалённые — она выплакала все слёзы. Неожиданно на её усталом и увядшем лице впервые за последнее время загорелась знакомая улыбка, когда дьякон затянул слова молитвы об усопшем: «Бури жизни миновали, страдания земная окончена, безсильны врази с их злобою, но сильна есть любовь, избавляющая от вечнаго мрака и спасающая всех, о ком возносится Тебе дерзновенная песнь: Аллилуйя!»

После панихиды все присутствующие прошли в склеп церкви, где возложили бронзовый венок на могилу графа. На нём были выгравированы слова: «Графу Н.П. Игнатьеву. От болгарского народа и его князя».

Осталось рассказать о судьбе ещё двух персонажей — Ляморта и унтера Никиты Ефремова.

Следы Ляморта затерялись после Берлинского конгресса. В начале XX века один, крайне пожилой очевидец событий 1878 года, некогда работавший в германском посольстве в Турции, настаивал на том, что видел его лично, причём под другой фамилией в Берлине на одном из приёмов в турецком посольстве. Ляморт весь высохший, бледный, седой как лунь ходил от стола к столу со спутником. Это был моложавый, очень толстый и лысеющий человек среднего роста с цепким взглядом выпуклых глаз. Человека звали доктор Гельфанд. Ляморт не отходил от него ни на шаг, обхаживая, словно красотку. Гельфанд имел репутацию блестящего теоретика революции и авантюриста с тёмным прошлым. В немецких социал-демократических кругах его знали по псевдониму Парвус, что означает на латыни не только «маленький», но и соответствовало его статусу в масонском ордене.

В 1910 году Ляморт вместе со своим учеником Парвусом появились в Константинополе, где последний неожиданно стал советником недавно пришедшего к власти правительства младотурок. А вскоре — главным агентом по поставкам в страну продовольствия и оружия концерна Круппа. Революционеры и террористы разных мастей охотно пользовались его деньгами и талантом организатора. Он пытался заинтересовать германские власти разного рода проектами относительно того, как вывести Россию из войны, подняв в стране революцию. Встречался с Лениным в Цюрихе и предлагал ему финансирование, а в конечном итоге помог в переправке лидеров большевиков в знаменитом «пломбированном вагоне» из Германии в нейтральную Швецию, а из неё в Россию. Ляморт, как тень, повсюду следовал за ним.

В какой мере всё это повлияло на действительный ход событий, так во многом и осталось загадкой, которую Парвус унёс с собой в могилу в 1924 году. Умер он весьма странно. Была даже версия, что он скрылся куда-то. Есть всякого рода вопросы. Всё его состояние куда-то исчезло, часть архива тоже.

Унтер Никита Ефремов после окончания войны через Киев заехал в Круподеринцы. Мы не знаем, состоялась ли его повторная встреча с графом Игнатьевым или его «жинкой», но, вернувшись домой, он женился на черноглазой Оксанке и занялся хозяйством. В его дневнике появились отрывочные записи о погоде, урожае, пчёлах.

К воспоминаниям о войне он больше не возвращался.

Последняя запись в его дневнике относилась к 1910 году.

На этом можно было бы поставить жирную точку в нашей истории о приключениях графа Игнатьева и простого унтера Ефремова, которых судьба свела на горных тропках Балкан, но автору хотелось бы добавить ещё несколько слов, точнее, звуков, чтобы придать оптимистическое звучание финалу.

В нотной коллекции Российской государственной библиотеки хранится партитура на четырёх страничках некого Ящикова «Сан-Стефано: скорый марш. Мечты русского пленного воина». Эта «характеристическая пьеса для фортепиано» начинается с постепенно нарастающего бравурного крещендо, потом патетический подъём переходит в почти увеселительное скерцандо. Прислушайтесь, как звучит эта мелодия, впитавшая боль и надежды русских людей, живших в 1878 году, времени триумфов и падений.

А теперь всё.

Круподеринцы — Киев — Москва — Шипка, 2012—2017 гг.

Примечания

1

Помаки — потуреченные болгары.

2

Фамилия Ефремов упоминается среди казаков самого города Мглина в ревизской сказке 1850 г. (ГАБО. Ф. 415, оп. 2, д. 51) и в ревизской сказке 1858 г. (ГАБО. Ф. 415, оп. 2, д. 102).

3

C 1874 г. в русской армии было введено обязательное обучение грамоте солдат, находящихся на действительной службе. (Примеч. автора).

4

С 1857 по 1894 г. полк назывался Кексгольмский гренадерский Императора Австрийского полк. Старшинство с 1710 г. В 1831 г. полк был причислен к составу Отдельного Гвардейского корпуса. В 1894 г. полк получил права Старой Гвардии и стал называться лейб-гвардии Кексгольмским Императора Австрийского полком. Полковой праздник 29 июня в день святых апостолов Петра и Павла. (Примеч. автора).

5

Коцебу, Павел Евстафьевич — генерал от инфантерии Русской императорской армии, генерал-адъютант, отличившийся во время Крымской войны, в 1874—1880 гг. — Варшавский генерал-губернатор и командующий войсками Варшавского военного округа.

6

Ничтожество, негодяй. (Примеч. автора).

7

Согласно семейной легенде, живя в Москве, Иван Акимович однажды встретил в Юсуповском саду, в Большом Харитоньевском переулке, женщину изумительной красоты, которая вела за руку мальчика лет шести, кудрявого и смуглого, как арапчонок. Красавицу звали Капитолиной Михайловной. Она была из старинного дворянского рода Вышеславцевых, замужем за Василием Львовичем Пушкиным — модным поэтом того времени. А гуляла она по саду с его племянником Сашей Пушкиным. (Примеч. автора).

8

Словарь биграммного шифра составляют двузначные буквенные сочетания (язык французский), кодовыми обозначениями являются двух-, трёх- или четырёхзначные числа, «взятые по два раза каждое для переменной передачи буквенных биграмм то одним, то другим числом». Внешне биграммный шифр представлял собой наборно-разборную таблицу, наклеенную на коленкор, при которой имелось обязательное наставление для пользования шифром. Буквенные сочетания словаря такого шифра могли быть русскими или французскими, могли быть и двойные русско-французские словари. Переписка с помощью биграммного шифра, изобретённого П. Л. Шиллингом, велась на французском языке, и шифровались при этом биграммы (двойные сочетания букв и знаков препинания) французского алфавита. Тип шифра — простая замена, в основном на 992 знака (992=32 × 31) с «пустышками» // Соболева Т. История шифровального дела в России. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

9

Счастливы обладающие (лат.).

10

Строки из стихотворения болгарского национального поэта Ивана Вазова «Възпоминания от Батак». Историческое село Батак — символ свободолюбия и героизма болгарского народа. 21 апреля 1876 года его жители объявили восстание. Оно было жестоко подавлено турецкими нерегулярными формированиями-башибузуками: погибло пять тысяч человек, причём особенно трагической была судьба двух тысяч мужчин, женщин и детей, нашедших свою смерть в маленькой церкви Св. Недели.

11

Битва при Пловдиве (Филиппополе) — завершающее сражение русско-турецкой войны 1877—1878 гг. (Примеч. автора).

12

Капитан Альтан — реальный исторический персонаж. Альтан Георгий Максимович являлся командиром 2 стр. роты. Кексгольмского гренадерского Императора Австрийского полка. (Примеч. автора).

13

Винтовка Крнка — однозарядная винтовка системы чешского оружейника, австрийского подданного Сильвестра Крнка, находившаяся на вооружении русской армии. Солдаты называли винтовки Крнка «крынками» или «крымками».

14

По-болгарски «Мои дорогие братья!» (Примеч. автора).

15

В качестве противовеса и ощутимой гарантии (фр.).

16

Мольтке «Старший», Хельмут — начальник Прусского генерального штаба, считался непререкаемым авторитетом в военной науке. (Примеч. автора.).

17

Форин-офис — внешнеполитическое ведомство Великобритании.

18

«Бог из машины» — с латинского языка. Выражение, означающее неожиданную, нарочитую развязку той или иной ситуации, с привлечением внешнего фактора.

19

Проперций (примерно 50—16 гг. до н. э.) римский поэт, автор сугубо любовной лирики.

20

О неумеренной пылкости и страсти императора за несколько часов до его трагической смерти сохранилось свидетельство царского лейб-медика Боткина, зафиксированное в дневнике журналиста и издателя А. Суворина: «Отправляясь на смотр 1 марта... повалил княгиню на стол и употребил её. Она это Боткину сама рассказывала». (Примеч. автора).

21

«Раз, два, три, Питер приходи. Боже храни меня» (нем.). — Авт.

22

Вып. 15: Телеграфная переписка Главнокомандующаго с Государем Императором. — 1899 (Военная тип.). — 271 с.

23

Каик — узенький, длинноносый восточный ялик. — Авт.

24

По́рта (также Оттоманская Порта, Блистательная Порта, Высокая Порта) — принятое в истории дипломатии и международных отношений название правительства Турции во времена султанов.

25

Бей — господин. Военное и административное звание в Турецкой империи.

26

Тальма — лёгкая женская накидка.

27

Гирс и Витте — министр иностранных дел и министр внутренних дел, русские политики конца XIX — начала XX вв. иностранного происхождения.

Content

Балканская звезда графа Игнатьева

ОТ ГРАФА ИГНАТЬЕВА К РУССКИМ ЧИТАТЕЛЯМ

Русским дипломатам посвящается

ГРАФ ИГНАТЬЕВ. ГАБРОВСКИЙ ПРОХОД (ШИПКА)

ДОЛИНА РОЗ И ТРУПОВ

УНТЕР-ОФИЦЕР НИКИТА ЕФРЕМОВ. ШИПКА

СКАЗ О ЖИЗНИ НИКИТЫ

«СЕМЕНА ПРОГРЕССА И СВОБОДЫ»

АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ: «ВЕРЕ, ЦАРЮ, ОТЕЧЕСТВУ»

АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ: «НАШ ЧЕЛОВЕК В СТАМБУЛЕ»

КАРАНДАШИ И ШИФР

НЕ ИДТИ ВПЕРЁД НЕЛЬЗЯ, ИДТИ НЕВОЗМОЖНО

ПЕРЕГОВОРЫ

УНТЕР НИКИТА ЕФРЕМОВ: «ВО ЯК, БРАТУШКО!»

ГРАФ ИГНАТЬЕВ. АДРИАНОПОЛЬ

«КАРАЮЩИЙ МЕЧ» СВЯЩЕННОГО АЛЬЯНСА

ВЗГЛЯД ИЗ ПРОШЛОГО. ГЛАВА СОВСЕМ НЕПРАВДОПОДОБНАЯ

КОФЕ ПО-ВЕНСКИ

ЦЕПЬ ЗАМКНУЛАСЬ

ПСЫ ВОЙНЫ ИЛИ ДЖИНГО

ФЛОТ ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА

АПОФЕОЗ КАНЦЛЕРА ГОРЧАКОВА

КАТЕНЬКА ДОЛГОРУКОВА И КРЕСТ НАД СВЯТОЙ СОФИЕЙ

ТЕЛЕГРАММЫ, ИЗМЕНИВШИЕ ХОД ИСТОРИИ

ЛУННОЙ НОЧЬЮ В СТАМБУЛЕ

ПЕРЕГОВОРЫ И РЕЙД НА ЦАРЬГРАД

ГРАФ ИГНАТЬЕВ: ИСКУССТВО ДИПЛОМАТИИ ПО-РУССКИ

УНТЕР НИКИТА ЕФРЕМОВ: ПОХОД К ЦАРЬГРАДУ. ПРО МОРЕ И ПРО ТО, КАК СТАЛ НИКИТА КАВАЛЕРОМ

ДОЛГОЖДАННЫЙ МИР

У СТЕН ЦАРЬГРАДА

ИГРА СДЕЛАНА!

КАК УНТЕР НИКИТА ЕФРЕМОВ ЧУТЬ НЕ СТАЛ ЭНТОМОЛОГОМ

НА ВОЗВРАТНОМ ПУТИ

В ПОЛИТИЧЕСКОМ НЕВОДЕ БИСМАРКА

НА БЕРЛИНСКОМ КОНГРЕССЕ

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ КОНТРДАНС И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

САМАЯ ЧЁРНАЯ СТРАНИЦА В СЛУЖЕБНОЙ КАРЬЕРЕ КАНЦЛЕРА

МОСКОВСКИЙ ПРЕТЕНДЕНТ НА БОЛГАРСКИЙ ПРЕСТОЛ

ПРИВАТНЫЙ РАЗГОВОР В КУПЕ С КАНЦЛЕРОМ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

УНТЕР НИКИТА ЕФРЕМОВ: ДОМОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ!

ПОСЛЕ САН-СТЕФАНО И БЕРЛИНА

В ГОСТЯХ У ГРАФА ИГНАТЬЕВА

ЭПИЛОГ

Примечания