Сесил Скотт Форестер

Лейтенант Лейтенант Хорнблауэр. Рука судьбы

(Четыре романа и два рассказа из цикла «Горацио Хорнблауэр»)

© Е. М. Доброхотова-Майкова, перевод, послесловие, 1994, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Мичман Хорнблауэр

Роман

Глава первая

Равные шансы

Над Ла-Маншем бушевал январский штормовой ветер. Порывами налетал дождь, крупные капли громко стучали о брезентовые куртки дежуривших на палубе офицеров и матросов. Ветер дул так сильно и так долго, что даже в замкнутых водах Спитхеда военный корабль неуклюже кренился на беспокойной воде и с резкими толчками стопорился натянутыми якорными канатами. К кораблю приближалась лодка — гребли две дюжие женщины. Лодка бешено плясала на крутых волнах, то и дело зарываясь в них носом и оставляя за кормой густую пелену брызг. Женщина, сидевшая впереди, хорошо знала свое дело. Бросая быстрые взгляды через плечо, она не только вела лодку по курсу, но и направляла ее носом в самые большие волны, чтобы та не опрокинулась. Лодка медленно двигалась вдоль правого борта «Юстиниана». Когда она подошла к грот-русленю[1], ее окликнул вахтенный мичман.

— Так точно! — во весь голос крикнула загребная.

По старинной и странной флотской традиции такой ответ означал, что в лодке находится офицер. Вероятно, это относилось к съежившейся на корме фигуре, более походившей на прикрытую плащом груду тряпья.

Все это наблюдал мистер Мастерс, вахтенный лейтенант; он укрывался с подветренной стороны кнехтов бизань-мачты. По команде вахтенного мичмана лодка подошла к грот-русленю и надолго скрылась из глаз, — видимо, офицер никак не мог подняться на борт. Наконец лодка вновь появилась в поле зрения Мастерса: женщины отвалили от корабля и ставили крошечный люгерный парус, под которым лодка, уже без пассажира, устремилась к Портсмуту, прыгая на волнах, как лошадь через препятствия. Когда она отошла, Мастерс заметил, что по шканцам приближаются двое. Новоприбывшего сопровождал вахтенный мичман; он указал на Мастерса и вернулся к грот-русленю. Мистер Мастерс прослужил на флоте до седых волос, имел счастье получить лейтенантский чин и давно понял, что капитаном не сделается никогда. Не сильно огорчаясь этим, он обратил свой ум на изучение окружающих.

Посему он внимательно разглядывал человека, который шел сейчас к нему. Худощавый юноша, почти мальчик, ростом чуть выше среднего; голенастые ноги в больших ботах, неуклюже выпирающие локти. Плохо подогнанная форма насквозь вымокла от брызг, из высокого воротника торчит тощая шея, лицо бледное, скуластое. Белое лицо — редкость на корабле, где люди быстро загорают до черноты, но у новичка оно было не просто белым; на впалых щеках отчетливо проступал зеленоватый оттенок. Юношу явно укачало в лодке. Черные глаза на бледном лице казались по контрасту дырами в листе бумаги — Мастерс с легким интересом отметил, что, несмотря на морскую болезнь, обладатель их пристально оглядывается вокруг, изучая новую обстановку. В глазах светилось непобедимое любопытство, которое не смогли заглушить ни робость, ни морская болезнь. Мистер Мастерс проницательно заключил, что юноше свойственны осторожность и дальновидность; он изучает новое окружение с тем, чтобы приготовиться к испытаниям. Так, наверное, смотрел на львов во рву библейский Даниил.

Темные глаза юноши встретились с глазами Мастерса, он остановился, смущенно поднял руку к полям промокшей шляпы. Потом открыл рот и хотел что-то произнести, но так и застыл в приступе робости, не произнеся ни слова. Наконец он собрался с духом и выдавил из себя заранее заготовленную фразу:

— Прибыл на борт, сэр.

— Ваше имя? — спросил Мастерс, напрасно прождав, что юноша представится сам.

— Г-Горацио Хорнблауэр, сэр. Мичман, — выговорил тот.

— Очень хорошо, мистер Хорнблауэр, — также официально ответил Мастерс. — Дэннаж ваш с вами?

Слова такого Хорнблауэр никогда не слышал, но у него хватило сообразительности догадаться, что оно значит.

— Мой рундук, сэр. Он… он у входного порта, — выговорил Хорнблауэр с легким колебанием — он знал, что поднялся на корабль через входной порт и что сундучок надо называть рундуком, но требовалось некоторое усилие, чтобы самому произнести эти слова.

— Я велю отнести его вниз, — сказал Мастерс, — и вам лучше отправиться туда же. Капитан на берегу, а первый лейтенант велел ни при каких обстоятельствах не беспокоить его до восьми склянок, так что советую вам, мистер Хорнблауэр, как можно скорее снять мокрую одежду.

— Да, сэр, — ответил Хорнблауэр и в тот же миг по лицу Мастерса понял, что употребил неправильное слово.

Прежде чем Мастерс успел сделать ему замечание, он исправился, с трудом веря, что люди произносят такие слова не только на сцене.

— Есть, сэр, — и после секундного раздумья снова поднес руку к полям шляпы.

Мастерс отсалютовал в ответ и обернулся к одному из посыльных, дрожавших под слабым укрытием фальшборта:

— Юнга! Проводите мистера Хорнблауэра в мичманскую каюту.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр последовал за мальчиком к грота-люку. От морской болезни он едва держался на ногах, да еще чуть не падал всякий раз, как резкий ветер заставлял «Юстиниана» толчком натягивать якорный канат. Подойдя к люку, юнга скользнул вниз по трапу. Хорнблауэру пришлось уцепиться за поручни и с опаской спускаться сначала в полутьму нижней пушечной палубы, затем в сумрак твиндека. В ноздри ему ударили разнообразные и необычные запахи, в уши хлынули странные незнакомые звуки. У подножия каждого трапа юнга терпеливо ждал, в лице его читалось плохо скрываемое презрение. За последним спуском несколько шагов — Хорнблауэр окончательно потерял всякое представление о направлении и не знал, идут ли они к корме или к носу, — и они очутились в темной нише. Сальная свеча, воткнутая в медную пластину на круглом столе, лишь сгущала тени. За столом сидели человек шесть без сюртуков. Юнга исчез, оставив Хорнблауэра стоять, и прошло несколько секунд, прежде чем на него обратил внимание усатый мужчина, сидевший во главе стола.

— Говори, ужасное виденье, — произнес тот.

Хорнблауэра затошнило. Сказывалось путешествие в лодке, духота и вонь твиндека. Говорить было трудно, и он не знал, как выразиться.

— Меня зовут Хорнблауэр, — пробормотал он наконец.

— Здорово же тебе не повезло, — без тени сочувствия произнес другой мужчина.

Тут в ревущем мире за бортом корабля ветер резко сменил направление, слегка накренив «Юстиниана», повернул его и вновь рывком натянул якорные канаты. Хорнблауэру показалось, что мир перевернулся. Юноша закачался и покрылся потом, хотя весь дрожал от холода.

— Я полагаю, вы явились, — продолжал усатый, — чтобы пробиться в общество наиболее достойных людей. Еще один тупоголовый невежда явился осложнять жизнь тем, кому придется его учить. Посмотрите на него, — говорящий жестом призвал внимание компании, — только посмотрите. Последнее дурное приобретение нашего короля. Сколько вам лет?

— С-семнадцать, — выговорил Хорнблауэр.

— Семнадцать, — с подчеркнутым отвращением повторил усатый. — Чтобы стать моряком, вам надо было начать в двенадцать. Знаете разницу между топом и фалом?

Это вызвало у компании смех, характер которого был совершенно ясен смятенному уму Хорнблауэра. Он понял, что его осмеют независимо от того, скажет он «нет» или «да». Он выбрал нейтральный ответ.

— Это первое, что я посмотрю в «Кратком курсе навигации» Нори, — сказал он.

Тут корабль опять накренился, и Хорнблауэр полетел на стол.

— Джентльмены, — начал он жалобно, думая, как же ему выразиться.

— Господи! — воскликнул кто-то за столом. — Да его укачало!

— Укачало в Спитхеде! — с отвращением и злорадством произнес другой.

Но Хорнблауэру было все равно — некоторое время он не сознавал, что происходит. Нервное возбуждение последних дней, возможно, подействовало на него сильнее, чем путешествие в лодке и качка на «Юстиниане». Тем не менее это означало, что к нему накрепко прилипло прозвище «мичмана, которого укачало в Спитхеде». Понятно, прозвище это не скрасило одиночество и тоску первых дней в Ла-Маншском флоте, который стоял тогда на якорях с подветренной стороны острова Уайт, добирая недостающую команду. Пролежав полчаса в гамаке, куда уложил его вестовой, Хорнблауэр пришел в себя и даже смог доложиться первому лейтенанту.

Через несколько дней он уже ориентировался на корабле и не путался под палубами, не разбирая, где нос, а где корма (как в первые дни). Он научился различать лица других офицеров и не без труда усвоил, где должен находиться по боевому расписанию, во время вахты, когда убирают и когда ставят паруса. Он достаточно разобрался в своей новой жизни, чтобы понять: она могла быть много хуже, скажем, попади он на борт корабля, немедленно выходящего в открытое море. Это его не утешало; ему было тоскливо и одиноко.

Робкий от природы, он трудно сходился с людьми, а вдобавок обитатели мичманской каюты оказались намного старше его — пожилые подштурманы с торговых судов, мичманы, из-за отсутствия покровительства или по неспособности сдать экзамены к двадцати-тридцати годам так и не ставшие лейтенантами. Поразвлекшись вначале насчет новичка, они вскоре перестали его замечать. Хорнблауэра это устраивало — он замкнулся в своей скорлупе и постарался привлекать как можно меньше внимания.

Ибо невесело было на «Юстиниане» в те мрачные январские дни. Капитан Кин (когда тот поднялся на борт, Хорнблауэр впервые увидел, какой торжественностью окружен капитан линейного корабля) был болен и склонен к меланхолии. У него не было ни славы, позволявшей иным капитанам набрать в команду добровольцев, ни ярких личных качеств, чтобы воодушевить тех угрюмых людей, которых время от времени приводили вербовщики.

Офицеры видели его редко и предпочли бы видеть еще реже. На Хорнблауэра, когда того пригласили в капитанскую каюту для первого разговора, он не произвел впечатления — пожилой человек, больной, с впалыми желтыми щеками, за столом, заваленным бумагами.

— Мистер Хорнблауэр, — произнес он официально. — Я рад случаю приветствовать вас на борту моего корабля.

— Да, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Такой ответ больше подходил к ситуации, чем «Есть, сэр», а ничего другого, по-видимому, от младшего мичмана не ожидалось.

— Вам… дайте поглядеть… семнадцать? — Капитан Кин поднял листок, на котором излагалась короткая карьера Хорнблауэра.

— Да, сэр.

— Четвертое июля тысяча семьсот семьдесят шестого года, — задумчиво проговорил Кин, читая дату рождения Хорнблауэра. — Пять лет до моего назначения капитаном. К тому времени, как вы родились, я шесть лет служил лейтенантом.

— Да, сэр, — согласился Хорнблауэр. Добавлять что-нибудь было явно излишне.

— Сын доктора… Надо было выбрать в отцы лорда, если вы хотите делать карьеру.

— Да, сэр.

— Какое вы получили образование?

— Я дошел до греческого класса.

— Так что, вы разбираетесь не только в Цицероне, но и в Ксенофонте?

— Да, сэр. Но не очень хорошо, сэр.

— Лучше бы вы разбирались в синусах и косинусах. Лучше бы вы умели угадать порыв ветра, чтобы вовремя убрать брамсели. Абсолютные причастные обороты нам во флоте ни к чему.

— Да, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Он совсем недавно узнал, что такое брамсель, однако мог бы сообщить капитану о неплохом знании математики. Тем не менее он промолчал — инстинкт и недавний опыт подсказывали не лезть с непрошеными сведениями.

— Что ж, выполняйте приказы, изучайте свое дело, и ничего плохого с вами не случится. Вот так.

— Спасибо, сэр, — сказал Хорнблауэр, ретируясь.

Однако капитанские слова тут же начали сбываться прямо противоположным образом. Плохое стало случаться с того самого дня, хотя Хорнблауэр исполнял приказы и усердно изучал свое дело. Все началось с того, что в мичманской каюте появился старший уорент-офицер Джон Симпсон. Хорнблауэр, сидевший вместе со всеми за столом, увидел дюжего красавца лет тридцати, который остановился у входа, совсем как сам Хорнблауэр несколько дней назад, и глядел на собравшихся.

— Привет, — сказал кто-то не слишком сердечно.

— Кливленд, друг мой смелый, — сказал новоприбывший, — убирайся-ка с этого места. Я собираюсь занять свое законное положение во главе стола.

— Но…

— Убирайся, кому сказано! — рявкнул Симпсон.

Кливленд недовольно подвинулся. Симпсон сел на его место и обвел пристальным взглядом мичманов, с любопытством уставившихся на него.

— Да, любезные собратья-офицеры, — сказал он. — Я вернулся в лоно семьи. Меня не удивляет, что все загрустили. Могу добавить: вы еще не так загрустите, когда я вами займусь.

— Но ваше назначение?.. — осмелился спросить кто-то.

— Мое назначение? — Симпсон наклонился вперед и забарабанил пальцами по столу, вглядываясь в вопрошающие глаза мичманов. — Сейчас я отвечу на этот вопрос, но тот, кто рискнет задать его снова, пожалеет, что родился на свет. Эти тупоголовые капитаны из комиссии отказали мне в назначении. Они, видите ли, сочли, что мои математические познания недостаточно глубоки для навигатора. Так что исполняющий обязанности лейтенанта Симпсон вновь мичман Симпсон, к вашим услугам. Да будет с вами милость Божья.

В последующие дни могли возникнуть серьезные сомнения в Божьей милости, ибо с появлением Симпсона в мичманской каюте тихая тоска сменилась подлинными страданиями. Симпсон и прежде был изощренным тираном, а теперь, озлобленный и униженный провалом на экзаменах, стал тиранить подчиненных еще изощреннее. Он был слаб в математике, зато дьявольски силен в искусстве отравлять людям жизнь. Как старший в каюте, он был облечен достаточной властью; злой язык и злая воля обеспечили бы ему эту власть даже при бдительном и твердом первом лейтенанте, а первый лейтенант «Юстиниана» мистер Клэй таким не был. Дважды мичманы бунтовали против произвола Симпсона, но тот оба раза подавлял мятеж своими могучими кулаками: Симпсон с успехом мог бы выступать на ринге. Каждый раз на нем не оставалось ни ссадины, каждый раз его противник получал нагоняй и лишний наряд на салинг от первого лейтенанта за синяк под глазом или разбитую губу. Мичманы задыхались от бессильного гнева. Даже подлизы и прихлебатели — а они, естественно, нашлись — ненавидели деспота.

Характерно, что больше всего возмущало не вымогательство — не ревизия чужих сундуков с конфискацией в свою пользу чистых рубашек, не присвоение лучших кусков мяса, даже не изъятие вожделенной порции спиртного. Это было понятно и извинительно, дай им власть, они и сами бы так делали. Но Симпсон проявлял чудовищный деспотизм, напомнивший Хорнблауэру, с его классическим образованием, о римских императорах-выродках. Симпсон заставил Кливленда сбрить усы, которыми тот неимоверно гордился; он возложил на Хетера обязанность каждые полчаса, днем и ночью, будить Маккензи, так что не высыпались оба. И если Хетер пропускал хоть раз, доносчики тут же сообщали Симпсону.

Слабые места Хорнблауэра, как и всех остальных, он обнаружил очень скоро. Симпсон понял, что Хорнблауэр робок, и заставлял его декламировать всей мичманской каюте «Элегию на сельском кладбище» Грея. Симпсон со значительным видом клал на стол ножны от кортика, а прихлебатели толпой окружали Хорнблауэра. Тот знал, что стоит промедлить, как его разложат на столе и пустят в ход ножны. Удар плашмя был болезнен, удар острой стороной — мучителен, но страшнее боли было унижение. Вскоре Симпсон придумал более изощренную пытку, которую назвал «Процедура допроса». Хорнблауэра медленно и методически расспрашивали о детстве и родительском доме. Отвечать надо было на все вопросы, под угрозой ножен. Хорнблауэр мог вилять и уклоняться от прямого ответа, но рано или поздно настойчивый допрос исторгал из него какое-нибудь простое признание, повергавшее слушателей в бурное веселье. Видит бог, в одиноком детстве Хорнблауэра ничего стыдного не было, но юноши, тем более скрытные, как Хорнблауэр, — странные создания и часто стесняются того, на что другой не обратил бы внимания.

Испытание оставляло Хорнблауэра разбитым и больным; человек менее серьезный смог бы выпутаться из ситуации, разыгрывая шута, и даже приобрел бы некоторую популярность. Хорнблауэр в свои семнадцать был слишком серьезен, чтобы паясничать. Он сносил пытку, испытывая отчаяние, ведомое лишь семнадцатилетним. Он никогда не плакал на людях, но по ночам нередко проливал горькие мальчишеские слезы.

Он часто помышлял о смерти, еще чаще — о побеге. Потом рассудил, что дезертировать, может быть, страшнее, чем умереть, и вновь стал думать о смерти. Он — без друзей, одинокий, как может быть одинок лишь способный мальчик среди взрослых мужчин, — начал мечтать о самоубийстве. Чаще и чаще обдумывал он, как бы проще покончить счеты с жизнью.

Будь они в море, всем бы хватило дела и некогда было маяться дурью; даже на рейде энергичный капитан и первый лейтенант нашли бы чем занять команду от греха подальше. Однако, на беду Хорнблауэра, «Юстиниан» весь январь 1794 года стоял на якоре под командованием больного капитана и бездеятельного первого лейтенанта. Даже редкие периоды активности не шли на пользу Хорнблауэру.

Однажды мистер Боулз, штурман, проводил занятия по навигации для своих помощников и мичманов. Как на грех, капитан проходил мимо и заглянул в решения задачи, предложенной каждому отдельно. Болезнь сделала Кина язвительным, к тому же он не любил Симпсона. Бросив быстрый взгляд в записки старшего мичмана, Кин саркастически хмыкнул.

— Возрадуемся же, — сказал он. — Истоки Нила наконец обнаружены.

— Простите, сэр? — переспросил Симпсон.

— Ваш корабль, — произнес Кин, — насколько можно судить по вашим неграмотным каракулям, мистер Симпсон, находится в Центральной Африке. Посмотрим, каких еще terrae incognitae наоткрывали другие отважные первопроходцы.

Все было как в театре — в жизни таких совпадений не бывает. Хорнблауэр точно знал, что будет. Кин брал расчет за расчетом, дошел и до него. Результат Хорнблауэра оказался единственно верным, все остальные прибавили поправку на рефракцию вместо того, чтобы вычесть, или неверно умножили, или, как Симпсон, вообще все перепутали.

— Поздравляю, мистер Хорнблауэр, — сказал Кин. — Вы можете гордиться, что единственный преуспели в этой толпе интеллектуальных гигантов. Вы, насколько мне известно, в два раза моложе Симпсона. Если вы удвоите ваши достижения к его возрасту, то оставите нас всех далеко позади. Мистер Боулз, я попрошу проследить, чтобы мистер Симпсон уделял больше времени занятиям математикой.

Капитан пошел по твиндеку неуверенной походкой смертельно больного человека, а Хорнблауэр сел, опустив глаза, не в силах встретить направленные на него взгляды, и понимая, что они означают. В тот миг он мечтал о смерти — даже молился о ней в эту ночь.

Через два дня Хорнблауэр оказался на берегу, к тому же под началом Симпсона. Обоим мичманам поручили сопровождать наземный десант, направленный вместе с такими же группами с других судов для вербовки. Вскоре ожидался вест-индский конвой. Большинство матросов с торговых кораблей будут завербованы, как только конвой войдет в Ла-Манш, остальные же, те, что поведут корабли до порта, постараются улизнуть и всеми правдами и неправдами укрыться от вербовщиков. Десанту предстояло оцепить берег, перекрыв пути к отступлению, и всех выловить. Но конвой еще не подавал сигналов, а необходимые приготовления были уже закончены.

— Жизнь прекрасна, — объявил Симпсон.

Высказывание для него необычное, но необычной была и обстановка. Он сидел в задней комнате таверны «Ягненок», удобно устроившись в одном кресле и положив ноги на другое, у ярко пылающего огня. Рядом стояла кружка пива с джином.

— За вест-индский конвой, — сказал Симпсон, прикладываясь к пиву, — чтобы ему задержаться подольше.

Симпсон был сама сердечность: пиво и тепло камина привели его в хорошее расположение духа, однако он выпил еще не столько, чтобы начать задираться. Хорнблауэр сидел по другую сторону камина, потягивал пиво без джина, разглядывал Симпсона и с удивлением отмечал, что впервые с прибытия на «Юстиниан» мучительное страдание отпустило, сменившись глухой тоской, похожей на стихающую боль от выдернутого зуба.

— Скажи тост, — обратился к нему Симпсон.

— За поражение Робеспьера, — робко произнес Хорнблауэр.

Тут дверь отворилась, и вошли еще два офицера, один — мичман, другой — с лейтенантским эполетом. Это был Чок с «Голиафа», начальник всех береговых вербовочных отрядов. Даже Симпсон подвинулся, освобождая старшему по званию место у огня.

— Конвоя все нет, — объявил Чок, потом внимательно поглядел на Хорнблауэра. — Кажется, я не имею удовольствия быть с вами знакомым.

— Мистер Хорнблауэр — лейтенант Чок, — представил Симпсон. — Мистер Хорнблауэр знаменит как мичман, которого укачало в Спитхеде.

Хорнблауэра чуть не передернуло, когда Симпсон налепил на него этот ярлык. Чок из вежливости переменил разговор:

— Эй, слуга! Джентльмены выпьют со мной по стаканчику? Боюсь, ждать нам придется долго. Все ваши люди на местах, мистер Симпсон?

— Да, сэр.

Чок не умел сидеть сложа руки. Он прошелся по комнате, посмотрел в окно на дождь, представил своего мичмана — Колдуэлла. Вынужденное безделье заметно его тяготило.

— Сыграем в карты, чтобы убить время? — предложил он. — Отлично! Эй, слуга! Карты, стол и еще свечей.

Стол подвинули к огню, расставили стулья, принесли карты.

— Во что будем играть? — спросил Чок, обводя мичманов глазами.

Он был единственным лейтенантом среди них, и любое его предложение обладало немалым весом — остальные трое, естественно, молчали, ожидая, пока он выскажет свое мнение.

— Двадцать одно? Игра для идиотов. Лу? Игра для богатых идиотов. Тогда вист? Вот случай продемонстрировать наши скромные способности. Колдуэлл, насколько мне известно, знаком с азами игры. Мистер Симпсон?

Симпсон, при полном отсутствии математических способностей, очевидно, не мог хорошо играть в вист, но столь же очевидно не догадывался, что играет плохо.

— Как хотите, сэр, — сказал Симпсон.

Он любил азарт, а во что играть, ему было безразлично.

— Мистер Хорнблауэр?

— С удовольствием, сэр.

Это была не простая вежливость. Хорнблауэр прошел хорошую школу виста; после смерти матери он играл четвертым со своим отцом, пастором и женой пастора. Игра была его страстью. Он наслаждался точным подсчетом шансов, необходимостью одновременно проявлять смелость и осторожность. Радость, прозвучавшая в его голосе, заставила Чока вновь взглянуть на него. Чок, сам хороший игрок, тут же почувствовал в нем товарища.

— Отлично! — сказал он. — Мы можем сразу вытянуть карты и определить партнеров. Какие будут ставки, джентльмены? Шиллинг взятка и гинея роббер, или это многовато? Нет? Договорились.

Некоторое время играли спокойно. Хорнблауэру достался в партнеры Симпсон, потом Колдуэлл. Почти сразу же стало ясно, что Симпсон игрок никудышный, из тех, кто непременно идет с туза, а при четырех козырях — с одиночной карты. Однако им с Хорнблауэром пришли очень сильные карты, и первый роббер они выиграли. Затем Симпсон проиграл в паре с Чоком, им снова выпало играть вместе, и они опять проиграли. Симпсон торжествующе смотрел на хорошие карты и вздыхал, получив плохие, — очевидно, он принадлежал к тем невеждам, для которых вист — светская обязанность или даже грубый способ перераспределения денег, вроде бросания костей. Никогда ему не приходило в голову, что это священный ритуал, упражнение для ума. По мере того как он проигрывал все больше и больше, а слуга приносил и приносил джин, лицо его становилось все более багровым. Он не умел ни пить, ни проигрывать, так что даже подчеркнуто вежливый Чок не выдержал и выказал некоторое облегчение, когда в следующий раз оказался в паре с Хорнблауэром. Они легко выиграли следующий роббер; еще гинея с несколькими шиллингами перекочевала в тощий кошелек Хорнблауэра. Он один был в выигрыше, а Симпсон проиграл больше всех. Хорнблауэр совершенно забылся и воспринимал приглушенную брань Симпсона лишь как досадную помеху игре. Внезапно он осознал, что заплатит за сегодняшний успех будущими мучениями.

Еще раз вытянули карты, Хорнблауэру снова выпало играть с Чоком. Первую партию они выиграли. Потом дважды выиграли их противники. Симпсон ликовал. В следующую сдачу Хорнблауэр чересчур смело прорезал[2], наказав себя с партнером на две взятки, — Симпсон с довольной ухмылкой положил своего валета на десятку Хорнблауэра и тут обнаружил, что они с Колдуэллом все равно проиграли. Он с раздражением пересчитал взятки по второму разу, но их по-прежнему было только шесть. Хорнблауэр сдал и показал козыря. Симпсон зашел — как обычно с туза, лишив себя возможности перехватить ход. У Хорнблауэра были хорошие козыри и длинная трефа. Симпсон, что-то бормоча, разглядывал свои карты; невероятно, но он так и не усвоил, что, зайдя с туза, неизбежно вынужден будешь думать над следующим ходом. Наконец он решился и пошел. Хорнблауэр взял королем и тут же выложил козырного валета. К его радости, валет взял взятку, он пошел снова, и взятку взяла дама Чока. Чок пошел с козырного туза, и Симпсон с проклятием выложил короля. Чок пошел в трефу. У Хорнблауэра были в трефах марьяж и еще три карты, а Чок не зашел бы в трефу, будь она у него единственной. Хорнблауэр взял дамой: туз у Колдуэлла, если не у Чока. Хорнблауэр пошел с мелкой карты, все ответили в масть: Чок положил валета, а Колдуэлл — туза. Вышло восемь треф, а у Хорнблауэра их оставалось еще три, начиная с короля и десятки, — три верные взятки с козырями для перехвата хода. Колдуэлл пошел с бубновой королевы, Хорнблауэр положил свою единственную бубну, Чок взял тузом.

— Остальные мои, — сказал Хорнблауэр, кладя карты.

— Как это? — спросил Симпсон, державший короля бубен.

— Пять взяток, — резко ответил Чок. — Мы выиграли.

— А я разве больше не возьму? — не унимался Симпсон.

— Я перебиваю козырем бубны или червы и беру три в трефах, — объяснил Хорнблауэр.

Ему было ясно как дважды два, обычное окончание игры; он не понимал, что плохому игроку, вроде Симпсона, трудно запомнить колоду в пятьдесят два листа.

Симпсон бросил карты.

— Что-то вы слишком много знаете, — сказал он. — Вы знаете карты с рубашки.

Хорнблауэр сглотнул. Он понял, что наступает решительный миг. Еще секунду назад он просто с удовольствием играл в карты. Теперь перед ним вопрос о жизни и смерти. Вихрь мыслей промчался в голове юноши. Несмотря на теперешний уют, он явственно вообразил отчаянную тоску предстоящей жизни на «Юстиниане». Возникла возможность так или иначе покончить с этой тоской. Он вспомнил, что замышлял свести счеты с жизнью, и в сознании забрезжил план действий. Решение выкристаллизовалось.

— Это оскорбление, мистер Симпсон, — сказал он и обвел глазами Чока и Колдуэлла, вдруг ставших серьезными. Симпсон по-прежнему ничего не понимал. — Я требую сатисфакции.

— Сатисфакции? — поспешно произнес Чок. — Ну-ну. Мистер Симпсон просто погорячился. Я уверен, он объяснится.

— Меня обвинили в шулерстве, — сказал Хорнблауэр. — Тут так легко не объяснишься.

Он старался вести себя как взрослый, более того, как человек, сгорающий от возмущения. На самом деле возмущения он не испытывал, прекрасно понимая, в каком смятении рассудка Симпсон произнес свои слова. Но возможность представилась, и Хорнблауэр не собирался ее упускать. Теперь оставалось разыгрывать роль человека, которому нанесли смертельное оскорбление.

— Мало ли что можно сказать спьяну. — Чок твердо решил сохранить мир. — Мистер Симпсон, конечно, пошутил. Давайте потребуем еще бутылку и выпьем за дружбу.

— С удовольствием, — отвечал Хорнблауэр, подыскивая слова, которые сделали бы дело необратимым, — если мистер Симпсон немедленно, в вашем присутствии, попросит у меня извинений и признает, что говорил без оснований и в манере, недостойной джентльмена.

Говоря, он обернулся и с вызовом посмотрел Симпсону в глаза, метафорически размахивая красной тряпкой перед быком, чем и вызвал желаемый гнев.

— Извиниться перед тобой, молокосос! — взорвался Симпсон. В нем заговорили одновременно уязвленная гордость и опьянение. — Никогда, черт меня подери!

— Вы слышали, джентльмены? — произнес Хорнблауэр. — Мистер Симпсон отказывается извиняться и продолжает меня оскорблять. Мне остается одно — требовать сатисфакции.

Два последующих дня, до прибытия вест-индского конвоя, Хорнблауэр и Симпсон под началом Чока вели странную жизнь дуэлянтов, вынужденных общаться перед поединком. Хорнблауэр тщательно (как делал бы в любом случае) исполнял любые приказы Симпсона; тот отдавал их, явно смущаясь. За эти два дня Хорнблауэр отшлифовал свою первоначальную идею. У него было время подумать, пока он обходил доки в сопровождении морского патруля. Он спокойно все взвесил — а отчаявшийся семнадцатилетний мальчик иногда может быть вполне объективен. Это было не сложнее, чем просчитывать шансы при игре в вист. Ничто не может быть хуже жизни на «Юстиниане», даже (это он решил давно) смерть. Здесь ему предоставляется возможность умереть легко, с дополнительным плюсом в виде шанса убить Симпсона. Тут мысли Хорнблауэра приняли другой оборот — идея, блеснувшая в мозгу, заставила его остановиться, так что патруль, не успев затормозить, налетел на него сзади.

— Простите, сэр, — сказал старшина.

— Ничего-ничего, — отвечал Хорнблауэр, глубоко погруженный в свои мысли.

Впервые он высказал свое предложение в беседе с Престоном и Данверсом, подштурманами, которых сразу по возвращении на «Юстиниан» пригласил в секунданты.

— Мы, конечно, согласны, — сказал Престон, с сомнением глядя на зеленого юнца. — Как вы собираетесь драться? Вы оскорбленная сторона и можете выбирать оружие.

— Я думал об этом с тех пор, как он меня оскорбил, — произнес Хорнблауэр, оттягивая время. Не так-то просто выложить подобную идею.

— Вы хорошо фехтуете? — спросил Данверс.

— Нет, — ответил Хорнблауэр.

По правде сказать, он ни разу не держал в руках шпаги.

— Тогда пистолеты, — сказал Престон.

— Симпсон, наверное, хороший стрелок, — предположил Данверс. — Я бы сам перед ним не встал.

— Полегче, — поспешил Престон, — не пугай его.

— Я не боюсь, — ответил Хорнблауэр. — Я сам об этом думал.

— Вы так спокойно говорите? — удивился Данверс.

Хорнблауэр пожал плечами:

— Может быть. Мне все равно. Но я думаю, шансы можно сблизить.

— Как?

— Их можно совсем уравнять, — начал Хорнблауэр, беря быка за рога. — Нам дают два пистолета, один заряжен, другой — нет. Мы с Симпсоном выбираем, не зная, какой заряжен. Встаем в ярде[3] друг от друга и по команде стреляем.

— Господи! — воскликнул Данверс.

— По-моему, так нельзя, — сказал Престон. — Это значит, что одного точно убьют.

— Для того и дуэль, — возразил Хорнблауэр. — Если условия честные, возражений быть не должно.

— А вы не струсите? — засомневался Данверс.

— Мистер Данверс… — начал Хорнблауэр, но Престон вмешался:

— Хватит нам одной дуэли в нашей команде. Данверс просто хотел сказать, что сам бы на такое не решился. Мы обсудим с Кливлендом и Хетером, посмотрим, что они скажут.

Через час предложенные условия дуэли стали известны всему кораблю. На беду Симпсона, у него не было на «Юстиниане» настоящих друзей. Секунданты Хетер и Кливленд не собирались отстаивать его интересы и, немного поломавшись для вида, приняли условия. Тиран мичманской каюты расплачивался за свою жестокость. В глазах некоторых офицеров читалось циничное удовольствие; часть офицеров и матросов смотрели на Хорнблауэра и Симпсона с тем любопытством, которое у некоторых вызывает смерть, — как если бы оба противника были приговорены к повешению. В полдень лейтенант Мастерс послал за Хорнблауэром.

— Капитан поручил мне провести расследование по поводу дуэли, мистер Хорнблауэр, — сказал он. — Мне поручено принять возможные меры к ее предотвращению.

— Да, сэр.

— Зачем настаивать на сатисфакции, мистер Хорнблауэр? Насколько я понимаю, дело в нескольких резких словах, произнесенных за вином и картами.

— Мистер Симпсон в присутствии двух офицеров с другого корабля обвинил меня в шулерстве.

Это было существенно. Свидетели — не члены корабельной команды. Если бы Хорнблауэр согласился счесть слова Симпсона руганью пьяного задиры, на них можно было бы не обращать внимания. Но при той позиции, которую Хорнблауэр занял, дело нельзя было замолчать, и Хорнблауэр это знал.

— Даже в таком случае сатисфакция возможна без дуэли.

— Если мистер Симпсон принесет мне извинения в присутствии тех же двух джентльменов, я буду удовлетворен.

Хорнблауэр знал, что Симпсон не трус. Он скорее умрет, чем принесет формальные извинения.

— Ясно. Насколько я понимаю, вы настаиваете на довольно необычных условиях дуэли?

— Такие прецеденты были, сэр. Как оскорбленная сторона, я имею право выбирать любые честные условия.

— Вы говорите, как крючкотвор, мистер Хорнблауэр.

Намека было достаточно. Хорнблауэр понял, что слишком много болтает, и решил впредь попридержать язык. Он стоял молча и ждал, чтобы Мастерс закончил разговор.

— Итак, вы твердо решили, мистер Хорнблауэр, продолжать это смертоубийственное дело?

— Да, сэр.

— В таком случае капитан велел мне лично присутствовать при дуэли ввиду необычных условий, на которых вы настаиваете. Должен поставить вас в известность, что попрошу секундантов это устроить.

— Да, сэр.

— Очень хорошо, мистер Хорнблауэр.

Мастерс разглядывал уходящего Хорнблауэра еще внимательнее, чем в первый раз. Он искал следов слабости или колебаний, вообще следов хоть каких-нибудь человеческих чувств — и не находил их. Хорнблауэр принял решение, взвесил все за и против и логически рассудил, что, хладнокровно избрав путь действий, глупо поддаваться эмоциям. Условия дуэли, на которых он настаивал, были математически наиболее благоприятны. Если он когда-то мечтал умереть, лишь бы избавиться от тирании Симпсона, предпочтительней равный шанс избежать ее, оставшись в живых. Далее, если Симпсон — лучший стрелок и фехтовальщик (а так оно наверняка и есть), равные шансы опять-таки математически наиболее благоприятны. Нечего жалеть о выбранном пути.

Математические выкладки были безупречны, но Хорнблауэр с удивлением обнаружил, что математика — еще не все. В тот жуткий вечер он несколько раз цепенел, вспоминая, что завтра утром придется поставить на карту жизнь. Один шанс из двух, что его убьют, сознание его прервется, тело остынет, а мир, как ни трудно поверить, будет существовать уже без него. Мысль эта повергала Хорнблауэра в дрожь. Времени для размышлений было предостаточно, ибо дуэльный кодекс, предписывавший противникам избегать друг друга до поединка, принуждал его к уединению, насколько возможно уединиться на переполненной палубе «Юстиниана». Этой ночью он вешал гамак в подавленном состоянии духа, чувствуя необычайную усталость; когда он раздевался в промозглом твиндеке, его знобило. Он завернулся в одеяло, мечтая расслабиться в тепле, и не смог. Задремывая, он тут же просыпался в тревоге, вертелся с боку на бок, слушая, как корабельный колокол отбивает каждые полчаса, и все сильнее стыдился своей трусости. В конце концов он даже порадовался, что завтра его жизнь зависит от чистой случайности. Будь он вынужден положиться на твердость руки или глаза после такой ночи, можно было бы считать себя мертвецом.

Рассуждение позволило ему уснуть. Последние два-три часа он проспал и проснулся неожиданно — его тряс Данверс.

— Пять склянок, — сказал тот. — Через час рассвет.

Хорнблауэр выскользнул из гамака и стоял в рубашке. В темноте под палубой он с трудом различал собеседника.

— Номер первый позволил нам взять тендер, — сказал Данверс. — Мастерс, Симпсон и вся компания ушли на баркасе. Вот и Престон.

Еще одна фигура замаячила в темноте.

— Адский холод, — сказал Престон. — В такое гадкое утро выходить не хочется. Нельсон, чай где?

Слуга появился с чаем, когда Хорнблауэр натягивал панталоны. Хорнблауэра трясло от холода — чашка, которую он взял, застучала о блюдце. Это его взбесило. Но чай был кстати, и он жадно выпил.

— Еще чашку, — сказал он, гордясь, что может думать о чае в такую минуту.

Когда они спустились в тендер, было еще темно.

— Отваливай! — крикнул рулевой, и шлюпка отошла от корабля.

Пронизывающий ветер наполнил повисший люгерный парус; тендер направился к двум огням, горевшим на причале.

— Я заказал в «Георге» наемный экипаж, — сказал Данверс. — Будем надеяться, это он.

Экипаж ждал их. Возница был относительно трезв и, несмотря на ночные возлияния, более или менее управлялся со своей лошадью. Когда они устроились и зарыли ноги в солому, Данверс вытащил фляжку.

— Хлебните, Хорнблауэр, — предложил он. — Сегодня вам твердая рука не понадобится.

— Нет, спасибо, — ответил Хорнблауэр. Его пустой желудок решительно не желал спиртного.

— Они приедут раньше нас, — заметил Престон. — Когда мы подошли к причалу, я видел, что баркас шел назад.

По дуэльному этикету противники должны прибыть на место поединка раздельно; для возвращения понадобится только одна шлюпка.

— И костоправ с ними, — сказал Данверс. — Бог весть зачем он там сегодня нужен.

Он хохотнул и с запоздалой вежливостью подавил смешок.

— Как вы, Хорнблауэр? — спросил Престон.

— Нормально, — ответил Хорнблауэр, с трудом удержавшись, чтобы не добавить: «Нормально, когда не ведутся такие разговоры».

Экипаж поднялся на холм и остановился у лужайки. Другой экипаж стоял в ожидании, его фонарь казался желтым на фоне разгорающейся зари.

— Вот и остальные, — сказал Престон.

В неярком свете можно было различить несколько человек — они стояли на промерзшей земле у кустов можжевельника.

Подходя, Хорнблауэр увидел стоящего поодаль Симпсона. Тот был бледен и нервно сглатывал, как, впрочем, и он сам. Мастерс подошел к ним, как обычно с любопытством разглядывая Хорнблауэра.

— Пришло время, — сказал он, — покончить с этой ссорой. Наша страна воюет. Надеюсь, мистер Хорнблауэр, вы согласитесь сохранить жизнь для королевской службы и не настаивать больше на дуэли.

Хорнблауэр взглянул на Симпсона. Данверс ответил за него:

— Готов ли мистер Симпсон загладить обиду?

— Мистер Симпсон готов выразить сожаление о случившемся.

— Ответ неудовлетворительный, — сказал Данверс. — Он не содержит необходимых извинений, сэр.

— Что скажет ваш принципал? — настаивал Мастерс.

— Принципал не должен говорить в таких обстоятельствах, — сказал Данверс, оглядываясь на Хорнблауэра.

Тот кивнул. Все это было неизбежно, как поездка в повозке палача, и столь же мучительно. Возврата быть не может — Хорнблауэр ни минуты не думал, что Симпсон извинится, а без этого дело надо было доводить до кровавого конца. Один шанс из двух, что через пять минут его не будет в живых.

— Итак, вы настаиваете, джентльмены, — сказал Мастерс. — Я вынужден буду сообщить об этом в своем рапорте.

— Мы настаиваем, — сказал Престон.

— Тогда остается лишь перейти к этому прискорбному делу. Я поручил пистолеты доктору Хепплуайту.

Он повернулся и повел их к другой группе — Симпсону, Хетеру, Кливленду и доктору Хепплуайту. Доктор держал пистолеты за дуло, по одному в каждой руке. Он был толстый, с красным лицом запойного пьяницы. Даже сейчас он улыбался пьяной улыбкой и слегка покачивался.

— Молодые дуралеи не передумали? — спросил он.

Все должным образом проигнорировали столь неуместное здесь и сейчас замечание.

— Итак, — сказал Мастерс, — вот пистолеты. Оба, как видите, заправлены порохом, но один заряжен, другой не заряжен в соответствии с условиями. Вот у меня гинея, которую я предлагаю бросить для определения порядка выбора оружия. Теперь, джентльмены, определит ли монета непосредственно, кому из ваших принципалов достанется какой пистолет? Скажем, если выпадет решка, мистеру Симпсону вот этот? Или кто угадает монету, будет выбирать оружие? Я хочу исключить всякую возможность подтасовки.

Хетер, Кливленд, Данверс и Престон обменялись неуверенными взглядами.

— Пусть кто угадает, выберет, — сказал наконец Престон.

— Хорошо, джентльмены. Говорите, мистер Хорнблауэр.

— Решка, — сказал Хорнблауэр, когда монета блеснула в воздухе.

Мастерс поймал ее и прижал ладонью.

— Решка, — сказал он, поднимая ладонь и предъявляя монету сгрудившимся секундантам. — Выбирайте, пожалуйста.

Хепплуайт протянул Хорнблауэру два пистолета, в одном жизнь, в другом смерть. Какой выбрать? Лишь чистая случайность могла ему помочь. Хорнблауэр с усилием протянул руку.

— Я возьму этот, — сказал он.

На ощупь оружие было совсем холодное.

— Я выполнил все, что от меня требовалось, — произнес Мастерс. — Теперь приступайте вы, джентльмены.

— Возьмите этот, Симпсон, — сказал Хепплуайт. — А вы поосторожней со своим, мистер Хорнблауэр. Вы опасны для общества.

Врач все еще улыбался, явно радуясь, что кто-то другой подвергается смертельной опасности, а он сам — ничуть. Симпсон взял протянутый пистолет и встретился с Хорнблауэром глазами. В них не было никакого выражения.

— Дистанцию отмерять не надо, — говорил Данверс. — Место тоже безразлично. Здесь достаточно ровно.

— Очень хорошо, — сказал Хетер. — Станьте здесь, мистер Симпсон.

Престон подозвал Хорнблауэра — тот только что отошел в сторону: трудно было притворяться бодрым и спокойным. Престон взял его за плечо и поставил перед Симпсоном, почти вплотную — достаточно близко, чтобы почувствовать запах спиртного.

— Последний раз, джентльмены, — сказал Мастерс громко, — призываю вас помириться.

Никто не ответил, и в мертвой тишине Хорнблауэру казалось, что всем слышен бешеный стук его сердца. Тишину прервало восклицание Хетера:

— Мы не договорились, кто подаст команду!

— Давайте попросим мистера Мастерса, — сказал Данверс.

Хорнблауэр не смотрел вокруг. Он глядел прямо на серое небо над правым ухом Симпсона — смотреть тому в лицо он не мог и не знал, куда глядит Симпсон. Конец знакомого ему мира близился, — возможно, скоро он получит пулю в сердце.

— Я скомандую, если вы не против, джентльмены, — услышал он голос Мастерса.

Серое небо ничего не выражало — он глядит на мир в последний раз, а кажется, будто глаза у него завязаны. Мастерс снова заговорил.

— Я скажу «раз, два, три», — объявил он, — с такими вот промежутками. С последним словом вы можете стрелять, джентльмены. Готовы?

— Да, — раздался голос Симпсона у самого уха Хорнблауэра.

— Да, — произнес Хорнблауэр. Он слышал свой собственный голос как бы со стороны.

— Раз, — сказал Мастерс.

Хорнблауэр почувствовал у ребер дуло и поднял свой пистолет.

В эту секунду он решил не убивать Симпсона и продолжал поднимать пистолет, стараясь направить его Симпсону в плечо. Хватит и легкой раны.

— Два, — сказал Мастерс. — Три. Стреляйте!

Хорнблауэр нажал на спуск. Послышался щелчок, из затвора пистолета поднялось облачко дыма. Порох взорвался, и все — пистолет был не заряжен. Он знал, что сейчас умрет. Через долю секунды раздался второй щелчок, и облачко дыма поднялось из пистолета Симпсона на уровне его сердца. Они стояли оцепенев, не понимая, что произошло.

— Осечка, клянусь Богом! — воскликнул Данверс.

Секунданты столпились вокруг них.

— Дайте мне пистолеты, — сказал Мастерс, вынимая оружие из ослабевших рук. — Заряженный еще может выстрелить.

— Который был заряжен? — спросил Хетер, сгорая от любопытства.

— Вот этого лучше не знать, — ответил Мастерс, быстро перекладывая пистолеты из руки в руку.

— Как насчет второго выстрела? — спросил Данверс.

Мастерс поглядел на него прямо и непреклонно.

— Второго выстрела не будет, — сказал он. — Честь удовлетворена. Оба джентльмена прекрасно выдержали испытание. Никто теперь не осудит мистера Симпсона, если тот выразит сожаление о случившемся, и никто не осудит мистера Хорнблауэра, если он примет это заявление.

Хепплуайт расхохотался.

— Видели бы вы свои лица! — гремел он, хлопая себя по ляжке. — Важные, как коровьи морды!

— Мистер Хепплуайт, — сказал Мастерс, — вы ведете себя недостойно. Джентльмены, экипажи ждут нас, тендер у причала. Я думаю, к завтраку мы все, включая мистера Хепплуайта, будем в лучшей форме.

На этом все могло бы закончиться. Бурное обсуждение необычной дуэли в эскадре со временем стихло, однако имя Хорнблауэра знали теперь все, и не как «мичмана, которого укачало в Спитхеде», но как человека, хладнокровно выбравшего равные шансы. Однако на «Юстиниане» говорили другое.

— Мистер Хорнблауэр просит разрешения с вами поговорить, — сказал первый лейтенант мистер Клэй, рапортуя как-то утром капитану.

— Пришлите его, как уйдете, — сказал Кин и вздохнул.

Через десять минут стук в дверь возвестил о приходе крайне рассерженного молодого человека.

— Сэр! — начал Хорнблауэр.

— Я догадываюсь, что вы хотите сказать, — промолвил Кин.

— Когда я дрался с Симпсоном, пистолеты были не заряжены!

— Верно, Хепплуайт проболтался, — сказал Кин.

— Насколько я понимаю, сэр, это было сделано по вашему приказу.

— Вы совершенно правы. Я отдал такой приказ мистеру Мастерсу.

— Вы допустили непростительную бесцеремонность, сэр! — сказал Хорнблауэр и по-детски запнулся на длинных словах.

— Может быть, и так, — спокойно отозвался Кин, по обыкновению перекладывая бумаги на столе.

Спокойствие ответа ошарашило Хорнблауэра. Он пролепетал несколько бессвязных слов.

— Я спас жизнь для королевской службы, — продолжал Кин, подождав, пока он смолкнет, — молодую жизнь. Никто не пострадал. С другой стороны, вы с Симпсоном доказали свою смелость. Вы теперь знаете, что можете стоять под огнем, знают об этом и другие.

— Вы затронули мою честь, сэр, — начал Хорнблауэр приготовленную заранее речь. — Есть лишь одно средство смыть оскорбление!

— Успокойтесь, пожалуйста, мистер Хорнблауэр. — Кин с гримасой боли откинулся в кресле. — Я должен напомнить вам об одном полезном флотском правиле: младший офицер не может вызвать на дуэль старшего. Причины понятны — иначе слишком легко было бы продвигаться по службе. Вызов младшего старшему — преступление, подлежащее трибуналу.

— Oх, — слабо выговорил Хорнблауэр.

— Теперь один полезный совет, — продолжал Кин. — Вы дрались на дуэли и с честью выдержали испытание. Это хорошо. Никогда не деритесь снова — это еще лучше. Некоторые дуэлянты, как ни странно, входят во вкус, словно попробовавшие крови тигры. Они никогда не бывают хорошими офицерами и никогда не пользуются любовью команды.

Вот когда Хорнблауэр понял, что бо́льшая часть того возбуждения, с которым он вошел в капитанскую каюту, относилась к предвкушению вызова. Это могла быть отчаянная жажда опасности — и всеобщего внимания. Кин ждал ответа, но отвечать было нечего.

— Я понял, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Кин снова пошевелился в кресле.

— Я хотел поговорить с вами еще об одном деле, мистер Хорнблауэр. У капитана Пелью[4] на «Неустанном» есть мичманская вакансия. Капитан Пелью любит играть в вист, а хорошего четвертого партнера на корабле нет. Мы с ним согласились положительно рассмотреть вашу просьбу о переводе, если вы такую просьбу подадите. Я не сомневаюсь, что честолюбивый молодой офицер ухватится за возможность служить на фрегате.

— На фрегате! — воскликнул Хорнблауэр.

Все знали о славе и удачливости Пелью. Продвижение по службе, известность, призовые деньги — на все это мог рассчитывать офицер под командованием Пелью. Конкурс на «Неустанный» должен быть огромный, такая возможность представляется раз в жизни. Хорнблауэр готов был радостно согласиться, но его остановили другие соображения.

— Вы очень добры, сэр, — сказал он. — Не знаю, как вас благодарить. Но вы приняли меня мичманом, и я, конечно, должен остаться с вами.

Истощенное лицо обреченного человека осветилось улыбкой.

— Не многие сказали бы так, — произнес Кин. — Но я буду настаивать, чтобы вы приняли предложение. Я не проживу столько, чтобы по достоинству оценить вашу верность. Этот корабль не место для вас. Корабль с бесполезным капитаном — не перебивайте меня, — измотанным первым лейтенантом, старыми мичманами. Вам надо быть там, где есть возможность продвигаться вперед. Советуя вам принять приглашение капитана Пелью, я забочусь о благе службы, а мне так будет спокойнее.

— Есть, сэр, — ответил Хорнблауэр.

Глава вторая

Груз риса

Волк проник в овечье стадо. Неспокойные серые воды Бискайского залива, на сколько видел глаз, были усеяны белыми пятнышками кораблей. Несмотря на сильный бриз, все корабли несли до опасного много парусов. Все, кроме одного, пытались уйти от погони. Исключением был фрегат его величества «Неустанный» под командованием сэра Эдварда Пелью. В Атлантике, за сотни миль отсюда, разыгрывалась великая битва[5]. Линейные корабли решали спор: Англии или Франции властвовать над морями. Здесь, в заливе, французский конвой подвергся нападению хищника. Судно, которое тот настигал, становилось его жертвой.

Фрегат неожиданно появился с подветренной стороны, сразу перерезав пути к отступлению. Теперь неповоротливые торговые суда вынуждены были лавировать против ветра. Все они везли провизию, столь необходимую революционной Франции, чью экономику совершенно разрушили политические катаклизмы; никому не хотелось попасть в английскую тюрьму. Фрегат настигал корабль за кораблем — один-два выстрела, и новенький трехцветный флаг, трепеща на ветру, слетал с гафеля. Поспешно спускалась шлюпка с призовой командой, чтобы отвести захваченное судно в английский порт, а фрегат бросался за новой жертвой.

На шканцах «Неустанного» капитан Пелью кипел злостью из-за каждой вынужденной задержки. Корабли конвоя, подняв все паруса, разбегались в разные стороны, и часть их, если упустить время, могла скрыться. Пелью не ждал обратно свои шлюпки: после сдачи судна он просто посылал туда офицера с вооруженным отрядом, а как только призовая команда отваливала, вновь расправлял грот-марсель и бросался за следующей жертвой.

Бриг, который они сейчас преследовали, не торопился сдаваться. Не раз гремела длинная девятифунтовая[6] носовая пушка «Неустанного»: в неспокойном море трудно точно прицелиться в спешащий, надеясь на чудо, бриг.

— Отлично, — сказал Пелью. — Он сам напрашивается. Ну так получай.

Наводчики погонных орудий сменили цель и стреляли теперь по самому кораблю, а не по его курсу.

— Да не в корпус же, черт побери! — заорал Пелью. Один снаряд поразил бриг в опасной близости от ватерлинии. — По мачтам!

Следующий выстрел случайно или благодаря хорошему расчету был куда удачнее. Топенанты фор-марса-рея лопнули, зарифленный парус полетел вниз, рей накренился, корабль привелся к ветру. «Неустанный» лег в дрейф рядом с ним, готовый дать бортовой залп. При этой угрозе флаг пополз вниз.

— Что за бриг? — крикнул Пелью в рупор.

— «Мари Галант» из Бордо, — переводил офицер рядом с Пелью ответ французского капитана. — Двадцать четыре дня как из Нового Орлеана с грузом риса.

— Рис! — сказал Пелью. — Вернемся домой, я его продам за кругленькую сумму. Водоизмещение тонн двести. Команда не больше двенадцати. Понадобится четыре человека призовой команды и мичман.

Он огляделся, словно ища вдохновения перед следующим приказом:

— Мистер Хорнблауэр!

— Здесь, сэр!

— Возьмите четверых из команды тендера и высаживайтесь на бриг. Мистер Сомс даст вам наши координаты. Отведите судно в любой английский порт, какой сможете, там доложите о себе и ждите указаний.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр находился на боевом посту у правой шканцевой каронады, потому, наверное, и привлек внимание Пелью. На боку у него был кортик, за поясом — пистолет. Думать надо было быстро, так как Пелью заметно нервничал. Корабль подготовлен к бою, значит его рундук служит частью операционного стола, оттуда ничего не достать — придется отправляться как есть. Тендер лавировал возле кормы «Неустанного». Хорнблауэр подбежал к борту и окликнул его, стараясь, чтобы голос звучал как можно взрослее. По команде лейтенанта тендер повернулся носом к фрегату.

— Вот ваши широта и долгота, мистер Хорнблауэр, — сказал штурман мистер Сомс, протягивая листок бумаги.

— Спасибо. — Хорнблауэр сунул листок в карман.

Он неуклюже перелез на бизань-руслень и поглядел вниз на тендер. Сильно качало, корабль и шлюпка одновременно почти зарывались носом в море. Просвет между ними был ужасающе велик. Бородатый матрос на носу тендера с трудом зацепился за бизань-руслень длинным багром. Хорнблауэр секунду колебался — он хорошо знал свою неловкость. Вся книжная премудрость бесполезна, когда надо прыгать с корабля в шлюпку. Но прыгать было необходимо: сзади кипел от нетерпения Пелью, команда шлюпки, да и всего корабля смотрела на Хорнблауэра. Лучше прыгнуть и убиться, лучше прыгнуть и сделать из себя посмешище, но нельзя задерживать корабль. Ждать — хуже всего, прыгнуть — какая-то надежда. Быть может по команде Пелью, рулевой «Неустанного» дал носу корабля немного приподняться над водой. Диагональная волна прошла под кормой «Неустанного», так что нос тендера поднялся как раз в тот миг, когда корма корабля немного опустилась. Хорнблауэр собрался с духом и прыгнул. Ноги его коснулись планширя. Он качнулся, но тут бородатый матрос ухватил его за сюртук, и Хорнблауэр не рухнул назад, а полетел вперед. Даже крепкая матросская рука не смогла его удержать. Он свалился вверх ногами на гребцов второй банки, врезался в них, чуть не потерял сознание от удара о мощные плечи и с трудом встал.

— Извините, — пробормотал он матросам, смягчившим его падение.

— Ничего, сэр, — сказал ближайший — настоящий морской волк, татуированный и с косичкой. — Вы совсем легонький.

Командующий тендером лейтенант смотрел на него с кормы.

— Я попрошу вас направиться к бригу, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Лейтенант скомандовал тендеру развернуться. Хорнблауэр тем временем пробирался на корму.

К своему приятному изумлению, он не встретил ухмылок или плохо скрываемой насмешки. Высаживаться на маленькую шлюпку с большого фрегата непросто даже в спокойном море, — возможно, каждый из команды хоть раз да летал головой вперед, а не в традициях флота (как понимали эти традиции на «Неустанном») смеяться над теми, кто старается по мере сил.

— Вы принимаете бриг? — спросил лейтенант.

— Да, сэр. Капитан велел мне взять четырех ваших матросов.

— Тогда вам лучше взять марсовых, — произнес лейтенант, оглядывая такелаж брига. Фор-марса-рей опасно накренился, а кливер-фал ослаб настолько, что парус громко хлопал на ветру. — Вы знаете, кого взять, или мне для вас выбрать?

— Буду премного обязан, сэр.

Лейтенант выкрикнул четыре имени, четыре человека откликнулись.

— Не давайте им спиртного, и все будет в порядке, — сказал лейтенант. — Следите за французской командой. Если провороните, не успеете глазом моргнуть, как они захватят судно и вы окажетесь во французской тюрьме.

— Есть, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Тендер качался рядом с бригом, между ними пенилась вода. Татуированный моряк быстро поторговался с соседом по банке и сунул в карман пачку табаку — подобно Хорнблауэру, матросы оставляли свои пожитки на корабле. Он прыгнул на грот-руслень, за ним другой. Они остановились и поджидали, пока Хорнблауэр проберется по качающейся шлюпке. Он задержался на передней банке, осторожно балансируя. Грот-руслень брига был куда ниже бизань-русленя «Неустанного», но на сей раз надо было прыгать вверх. Один из матросов поддержал Хорнблауэра под руку.

— Подождите, сэр, — сказал он. — Приготовьтесь. Теперь прыгайте, сэр.

Хорнблауэр, подобравшись как лягушка, бросил свое тело на грот-руслень, ухватился руками за ванты, однако ноги скользнули, бриг накренился, и он очутился по пояс в воде, выпуская из рук ванты. Тут поджидавшие матросы ухватили его под мышки и втащили на борт. Двое других последовали за ним. Хорнблауэр повел свою команду по палубе.

Первый же человек, которого он увидел, сидел на крышке люка, запрокинув голову и припав губами к бутылке, указывающей донышком в небеса. Вокруг люка сгрудились еще несколько человек, бутылок тоже было несколько, одна переходила из рук в руки. Когда Хорнблауэр подходил, корабль накренился, и пустая бутылка прокатилась мимо его ног в шпигат. Еще один француз, с развевающимися на ветру седыми волосами, встал для приветствия, постоял немного, собираясь с духом, словно тщился сообщить что-то чрезвычайно важное и никак не находил нужных слов.

— Годдэм инглиш, — выдавил он наконец и, удовольствовавшись сказанным, плюхнулся на крышку люка, затем повалился плашмя и пристроился спать, уронив голову на руки.

— Они неплохо провели время, сэр, клянусь Богом, — произнес матрос рядом с Хорнблауэром.

— Нам бы так, — сказал другой.

Рядом с крышкой люка стоял ящик, на четверть заполненный тщательно запечатанными бутылками. Матрос вынул одну и принялся с любопытством ее разглядывать. Хорнблауэру не надо было вспоминать предупреждение лейтенанта — за короткое пребывание в вербовочном отряде он сам имел возможность наблюдать склонность британских моряков к пьянству. Если позволить, через час его отряд будет пьянее французов. Хорнблауэру представилась жуткая картина: он с покалеченным судном и пьяной командой дрейфует в Бискайском заливе.

— Ну-ка поставь! — потребовал он.

От волнения его семнадцатилетний голос дал петуха, как у четырнадцатилетнего, и матрос замялся, держа бутылку в руках.

— Поставь ее, слышал? — произнес Хорнблауэр в отчаянии.

Его первое независимое командование: необычные условия и возбуждение подстегнули живой темперамент, в то же время рассудок подсказывал, что, если не послушаются сейчас, не будут слушаться и дальше. Пистолет был за поясом, и Хорнблауэр положил руку на рукоять. Едва ли ему хватило бы духу выстрелить (даже если бы порох не намок, как горько подумал он, вспоминая об этом позже), но матрос, с сожалением взглянув на бутылку, поставил ее на место. Инцидент исчерпан, надо действовать дальше.

— Отведите их на бак, — приказал Хорнблауэр, — и заприте в носовой каюте.

— Есть, сэр.

Почти все французы могли идти, их погнали перед собой, но четырех пришлось тащить за шиворот.

— Вставать, мусью, — сказал один из матросов. — Сюда ходить.

Он, очевидно, полагал, что так иностранцам будет понятнее. Приветствовавший их француз проснулся и, поняв, что его тащат на бак, вырвался и повернулся к Хорнблауэру.

— Я есть офицер. — Он указал на себя. — Я с ними не ходить.

— Уберите его! — сказал Хорнблауэр. Не хватало ему только спорить о пустяках.

Он подтащил ящик к борту корабля и выбросил бутылки в море. Видимо, то было какое-то особое вино, и французы решили его выпить, чтобы не оставлять англичанам. Хорнблауэра это не заботило: британский моряк может напиться как казенным ромом, так и марочным кларетом. Он закончил раньше, чем последний француз скрылся в носовой каюте; осталось еще время оглядеться. Он осматривал разрушения, причиненные выстрелом, но свист ветра и непрерывное хлопанье кливера мешали думать спокойно. Все паруса повисли, бриг подпрыгивал, наклоняясь кормой, пока оставленный без присмотра штурвал не разворачивал его, и тогда он терял ветер и резко останавливался, как заартачившаяся лошадь. Математический ум Хорнблауэра приобрел уже немалый опыт по балансу косых парусов на хорошо управляемом судне. Здесь равновесие было нарушено, и Хорнблауэр принялся за задачу о приложении сил к плоской поверхности.

Тут вернулись его матросы. Одно, по крайней мере, было ясно: опасно нависший фор-марса-рей может в любой момент оторваться и натворить бед. Корабль надо правильно положить в дрейф, и Хорнблауэр уже догадывался, как это сделать. Он сформулировал команду как раз вовремя, чтобы никто не заметил его колебаний.

— Брасопить реи к левому борту, — скомандовал он. — К брасам, ребята.

Матросы послушались, Хорнблауэр бросился к штурвалу. Он несколько раз стоял у руля, осваивая морскую науку под руководством Пелью, но уверенности в себе так и не приобрел. Рукояти показались рукам совсем чужими — он на пробу робко повернул штурвал. Но все оказалось просто. С развернутыми задними реями бриг сразу пошел лучше, рукояти подсказывали чутким пальцам, корабль вновь стал логичной конструкцией. Мозг Хорнблауэра завершил решение задачи о действии руля одновременно с чувствами, решившими ее эмпирически. В этих условиях штурвал можно спокойно закрепить. Он опустил стропку на рукоять и отступил на несколько шагов. «Мари Галант» шла ровно.

Итак, моряки не усомнились в его компетентности, но, разглядывая перепутанный клубок на стеньге, Хорнблауэр не имел ни малейшего представления, что с ним делать. Однако его подчиненные — опытные моряки, — возможно, они десятки раз исправляли подобные повреждения. Первое (и единственное), что надо сделать, — довериться их опыту.

— Кто из вас самый бывалый моряк? — Он старался говорить короче, чтобы не дрожал голос.

— Мэтьюз, сэр, — сказал кто-то наконец, указывая большим пальцем на татуированного матроса с косичкой, того самого, на которого Хорнблауэр свалился в тендере.

— Очень хорошо. Я назначаю вас старшиной, Мэтьюз. Приступайте сейчас же и уберите это безобразие на носу.

Момент был для Хорнблауэра критический, но Мэтьюз спокойно козырнул.

— Есть, сэр, — ответил он, будто так и надо.

— Сначала займитесь кливером, пока он совсем не измочалился, — добавил Хорнблауэр, заметно осмелев.

— Есть, сэр.

— Приступайте.

Матросы отправились на нос, а Хорнблауэр на корму. Он вынул подзорную трубу из стропки на полуюте и оглядел горизонт. Видны были несколько кораблей. Ближайшие под всеми парусами, какие могли нести, спешили в Англию — то были призы. Дальше по ветру виднелись марсели «Неустанного», преследующего остатки конвоя. Медленных и неповоротливых он уже настиг, и каждая следующая добыча отнимала все больше времени. Скоро бриг останется один в открытом море, в трех сотнях миль от Англии. Три сотни миль — два дня пути при попутном ветре. Но что, если ветер переменится?

Хорнблауэр положил трубу. Матросы трудились на корме, а он спустился вниз и осмотрел офицерские каюты: две одноместные (видимо, для капитана и помощника), двухместная для боцмана и кока (или плотника). Он нашел кладовую над ахтерпиком, опознав ее по разнообразным припасам; дверь моталась из стороны в сторону, связка ключей торчала в замке. Теряя все, французский капитан вынес ящик вина и не потрудился даже закрыть дверь. Хорнблауэр запер замок и опустил ключи в карман. На него внезапно нахлынуло одиночество — неизбежное одиночество командира. Он поднялся на палубу. При виде его Мэтьюз заспешил на корму и козырнул:

— Простите, сэр, но нам понадобятся гардели, чтобы снова подвесить рей.

— Очень хорошо.

— У нас рук не хватает, сэр. Можно мне нескольких мусью взять?

— Если вы с ними управитесь. И если кто-нибудь из них достаточно трезв.

— Небось управлюсь, сэр. Что с трезвыми, что с пьяными.

— Очень хорошо. Приступайте.

Тут-то Хорнблауэр с горьким отвращением к себе вспомнил, что порох в его пистолете наверняка отсырел. Какой позор хвататься за пистолет, не перезаряженный после кульбита в маленькой лодке! Пока Мэтьюз шел на нос, Хорнблауэр опрометью бросился вниз. В капитанской каюте он видел ящик с пистолетами, фляжку с порохом и мешочек пуль. Он зарядил оба пистолета, а в свой заново насыпал пороха на полку, как раз к тому времени, когда из носовой каюты, подталкивая французов, появились матросы. Хорнблауэр расположился на полуюте, широко расставил ноги, сложил руки за спиной и попытался принять уверенный и независимый вид. После часа тяжелой работы гардели приняли вес рея и паруса. Рей был подвешен, парус поставлен.

Когда работа приближалась к концу, Хорнблауэр очнулся и вспомнил, что сейчас надо будет указывать курс. Он снова бросился вниз, достал карты, измерители и параллельную линейку. Из кармана он извлек мятый клочок бумаги с координатами, который так небрежно сунул в карман в преддверии более неотложной задачи — перебраться с «Неустанного» в тендер. Хорнблауэр с огорчением подумал, как непочтительно обошелся тогда с этим клочком бумаги. Он начал осознавать, что, хотя флотская жизнь и представляется переходом из крайности в крайность, на самом деле она — одна сплошная крайность, так что, даже разбираясь с одной чрезвычайной ситуацией, нужно продумывать, как поступить в следующей. Он склонился над картой, рассчитывая местоположение и прокладывая курс. Ему стало неуютно при мысли, что это не упражнение под ободряющим руководством мистера Сомса, а вопрос его жизни и репутации. Он проверил выкладки, выбрал курс и записал на бумажке, чтобы не забыть.

Так что когда фор-марса-рей подвесили на место, пленных загнали в носовую каюту и Мэтьюз вопросительно посмотрел на Хорнблауэра, ожидая дальнейших приказаний, тот был готов их отдать.

— Мы пойдем на фордевинд, — сказал он. — Мэтьюз, поставьте кого-нибудь к рулю.

Сам он встал к брасам. Ветер был умеренный, и Хорнблауэр чувствовал, что под этими парусами его люди смогут вести корабль.

— Какой курс, сэр? — спросил рулевой.

Хорнблауэр полез в карман за листком бумаги.

— Норд-ост-тень-норд, — прочел он.

— Есть норд-ост-тень-норд, сэр, — отвечал рулевой, и «Мари Галант» устремилась к Англии.

Спускалась ночь, и по всему горизонту не было видно ни одного корабля. Хорнблауэр знал, что они сразу за горизонтом, но мысль эта не скрашивала его одиночества. Столько надо делать, столько помнить, и вся ответственность ложится на его неокрепшие плечи. Пленных надо задраить в носовой каюте, поставить вахту, даже простая задача найти кремень и огниво, чтобы зажечь нактоузный фонарь, требовала внимания. Поставить на носу впередсмотрящего — пусть заодно приглядывает за пленными; другой матрос у руля. Двое пусть поспят сколько смогут — ставить и убирать любой парус придется авралом. Скудный ужин — вода из бачка и сухари из кладовой. Постоянно следить за погодой. Хорнблауэр в темноте мерил шагами палубу.

— А вы почему не спите, сэр? — спросил рулевой.

— Я лягу позже, Хантер, — отвечал Хорнблауэр, стараясь не подать виду, что такая мысль просто не пришла ему в голову.

Он понимал, что совет разумный, и попытался ему последовать. Спустившись в каюту, Хорнблауэр бросился на капитанскую койку, но заснуть, конечно, не смог. Когда впередсмотрящий заорал в люк, чтобы двое других матросов (они спали в соседней каюте) сменили первых на вахте, он не удержался, встал и вышел на палубу посмотреть, все ли в порядке. Убедившись, что на Мэтьюза можно положиться, Хорнблауэр заставил себя вернуться вниз, но не успел лечь, как новая мысль бросила его в дрожь. Все самодовольство улетучилось, сменившись крайней озабоченностью. Он бросился на палубу и направился к Мэтьюзу, сидевшему на корточках у недгедсов:

— Ничего не сделано, чтобы проверить, не набирает ли корабль воды. — Он быстро подбирал слова, чтобы не обвинить Мэтьюза и одновременно, в целях поддержания дисциплины, не брать вину на себя.

— Верно, сэр, — отвечал Мэтьюз.

— Одно из ядер с «Неустанного» попало в бриг, — продолжал Хорнблауэр. — Насколько оно повредило судно?

— Точно не знаю, сэр, — отвечал Мэтьюз. — Я был тогда на тендере.

— Надо будет посмотреть, как только рассветет, — сказал Хорнблауэр. — А сейчас хорошо бы замерить уровень воды в льяле.

Сказано было смело. В течение краткого обучения на «Неустанном» Хорнблауэр узнал обо всем понемногу, поработав по очереди с начальником каждого подразделения. Однажды он вместе с плотником замерял высоту воды в льяле — вопрос, сможет ли он найти его на чужом корабле.

— Есть, сэр, — без колебаний отвечал Мэтьюз и зашагал к кормовой помпе. — Вам понадобится свет, сэр. Я сейчас принесу.

Он принес фонарь и осветил лотлинь, висевший возле помпы, так что Хорнблауэр сразу его признал. Сняв лотлинь, Хорнблауэр вставил тяжелый трехфутовый стержень в отверстие льяла и вовремя вспомнил вынуть его и убедиться, что он сухой. Потом спустил линь, вытравливая понемногу, пока стержень не стукнул о дно корабля. Он вытащил линь, Мэтьюз приподнял фонарь. Хорнблауэр с замиранием сердца поднес к свету стержень.

— Ни капли, сэр, — сказал Мэтьюз. — Сухой, как вчерашняя кружка.

Хорнблауэр был приятно удивлен. Всякий корабль немного да течет — даже на «Неустанном» помпы работали ежедневно. Он не знал, следует ли считать эту сухость явлением удивительным или из ряда вон выходящим. Ему хотелось выглядеть многозначительным и непроницаемым.

— Гм, — само пришло нужное слово. — Очень хорошо, Мэтьюз. Сверните линь обратно.

Мысль, что «Мари Галант» не набирает воды, помогла бы ему заснуть, если бы ветер резко не переменился и не усилился сразу же по его возвращении в каюту. Неприятные новости принес забарабанивший в дверь Мэтьюз.

— Мы не сможем держать курс, сэр, — заключил он свой рассказ. — И ветер становится порывистым.

— Очень хорошо, сейчас поднимусь. Свистать всех наверх, — сказал Хорнблауэр с резкостью, которую можно было бы объяснить внезапным пробуждением, если бы она не была попыткой скрыть внутреннее волнение.

С такой маленькой командой Хорнблауэр не решался и в малой мере позволить погоде застать себя врасплох. Он вскоре убедился, что все надо делать загодя. Ему пришлось встать к штурвалу, пока четыре матроса взяли рифы на марселях и все надежно принайтовили. Это заняло полночи, и к концу работы стало окончательно ясно, что ветер дует с севера и «Мари Галант» не может больше идти курсом норд-норд-ост. Хорнблауэр оставил штурвал и спустился к картам. Те лишь подтвердили его пессимистические расчеты: этим галсом они не пройдут Уэссан на ветре. При такой нехватке матросов он не мог идти вперед в надежде, что ветер переменится: все, что он читал и слышал, предупреждало об опасности подветренного берега. Оставалось поворачивать. С тяжелым сердцем он вернулся на палубу:

— Поворот через фордевинд!

Хорнблауэр старался подражать голосу мистера Болтона, третьего лейтенанта на «Неустанном».

Они благополучно повернули бриг и пошли в бейдевинд на правом галсе. Теперь они, без сомнения, удалялись от опасных берегов Франции, но при этом уходили и от родных берегов. Никакой надежды за два дня добраться до Англии. Никакой надежды Хорнблауэру поспать.

За год до поступления на флот Хорнблауэр брал уроки у нищего французского эмигранта: французский язык, музыка, танцы.

Вскоре несчастный эмигрант обнаружил у своего питомца полное отсутствие слуха и полную неспособность к танцам. Чтобы оправдать свою плату, он решил сосредоточиться на языке. Большая часть пройденного накрепко осела в цепкой памяти Хорнблауэра. Он никогда не думал, что это ему когда-нибудь пригодится, однако вышло совсем наоборот. На заре французский капитан потребовал разговора. Он немного говорил по-английски, но Хорнблауэр (стоило преодолеть робость и выдавить несколько неуверенных слов), к приятному изумлению, обнаружил, что по-французски они могут объясняться лучше.

Капитан жадно попил из бачка. Он был, естественно, небрит и после двенадцати часов в задраенной носовой каюте, куда его втолкнули мертвецки пьяным, выглядел плачевно.

— Мои люди голодны, — сказал капитан.

— Мои тоже, — отвечал Хорнблауэр. — Я тоже.

Говоря по-французски, трудно не жестикулировать. Он указал на своих матросов, потом постучал себя в грудь.

— У меня есть кок, — сказал капитан.

Потребовалось время, чтобы обговорить условия перемирия. Французам разрешается выйти на палубу, кок на всех приготовит обед, на то время, что эти послабления допущены, французы обязуются не принимать попыток к захвату корабля.

— Хорошо, — сказал наконец капитан и, как только Хорнблауэр отдал необходимые приказания и французов выпустили, оживленно принялся обсуждать с коком предстоящий обед.

Вскоре над камбузом поднялся веселый дымок.

Лишь тогда капитан взглянул на серое небо, на зарифленные марсели, посмотрел на нактоуз и компас.

— Встречный ветер для курса на Англию, — заметил он.

— Да, — кратко отвечал Хорнблауэр. Он не хотел, чтобы француз догадался о его отчаянии и трепете.

Капитан внимательно прислушался к движениям судна у них под ногами.

— Что-то она тяжело идет, вам не кажется? — спросил он.

— Возможно, — отвечал Хорнблауэр.

«Мари Галант» была ему незнакома, как, впрочем, и любой другой корабль, поэтому он не имел своего мнения, но и невежества обнаруживать не хотел.

— Она не течет? — спросил капитан.

— Воды нет, — отвечал Хорнблауэр.

— А! — сказал капитан. — Но в льяле воды и не будет. Мы же рис везем, вы должны помнить.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

В тот миг, когда до него дошел смысл сказанного, он с трудом смог сохранить невозмутимый вид. Рис впитывает каждую каплю воды, проникшую в корабль, так что обнаружить течь, замеряя уровень воды в льяле, невозможно — но каждая капля уменьшает плавучесть корабля.

— Один выстрел с вашего проклятого фрегата попал нам в корпус, — сказал капитан. — Вы, конечно, осмотрели повреждение?

— Конечно, — смело соврал Хорнблауэр.

Однако, как только ему удалось поговорить с Мэтьюзом, тот сразу нахмурился.

— Куда попало ядро, сэр? — спросил он.

— Куда-то с левой стороны, ближе к носу.

Они с Мэтьюзом свесили головы через борт.

— Ничего не видать, сэр, — сказал Мэтьюз, — спустите меня за борт на булине, может, я что увижу, сэр.

Хорнблауэр готов был уже согласиться, но передумал.

— Я сам спущусь за борт, — сказал он.

Ему некогда было разбираться, что его к этому побудило. Отчасти он хотел видеть собственными глазами, отчасти — твердо усвоил, что нельзя отдавать приказ, который не готов выполнить сам; но главное, он хотел наказать себя за преступное упущение. Мэтьюз и Карсон обвязали его булинем и спустили за борт. Хорнблауэр повис рядом с бортом над пенящимся морем. Корабль накренился, и море поднялось навстречу — он в одно мгновение промок до нитки. Когда корабль наклонялся, Хорнблауэра отбрасывало от борта и тут же с размаху швыряло о доски. Матросы, державшие линь, медленно двигались к корме, давая ему возможность внимательно осмотреть весь борт над ватерлинией. Пробоины нигде не было, о чем Хорнблауэр и сообщил Мэтьюзу, втащившему его на палубу.

— Видать, она под ватерлинией, сэр. — Мэтьюз сказал вслух то, о чем Хорнблауэр думал. — Вы уверены, что ядро попало, сэр?

— Да, уверен, — резко отвечал Хорнблауэр.

Волнение, недостаток сна и чувство вины до предела напрягли его нервы: он мог или говорить резко, или разрыдаться. Но он уже знал, что делать дальше, — решился еще тогда, когда его втаскивали на борт.

— Мы положим ее в дрейф на другой галс и попробуем снова, — сказал он.

На другом галсе судно накренится на другую сторону, и пробоина, если она есть, будет не так глубоко под водой. Хорнблауэр стоял, ожидая, пока корабль развернется; с него ручьями текла вода. Ветер был холодный и резкий, но он дрожал не от холода, а от волнения. Крен корабля помог ему крепче уцепиться за борт. Матросы вытравливали веревку, пока его ноги не заскребли о наросшие на борт ракушки. Волоча его вдоль борта, матросы подошли к корме. Сразу за фок-мачтой Хорнблауэр обнаружил, что искал.

— Стой! — закричал он, пытаясь не выдать охватившее его отчаяние. — Ниже! Еще два фута.

Теперь он был по плечи в воде, и при наклоне корабля волны на секунду сомкнулись над его головой, как мгновенная смерть. Здесь, на два фута ниже ватерлинии (даже при этом галсе), она и была — рваная уродливая дыра, почти квадратная, шириной в фут. Хорнблауэру послышалось даже, что бушующее море с бульканьем втягивается в нее, хотя ему могло и почудиться.

Он закричал, чтобы поднимали. Мэтьюз с нетерпением ждал, что он расскажет.

— Два фута под ватерлинией? — переспросил Мэтьюз.

— Бриг шел круто к ветру и накренился вправо, когда мы в него попали. Все равно он, видать, как раз тогда и задрал нос. Вдобавок теперь он осел еще глубже.

Это было главное. Что бы они ни делали, как бы ни накреняли судно, пробоина останется под водой. А на другом галсе она будет еще глубже, давление воды — еще больше, на теперешнем же галсе они идут к Франции. А чем больше они наберут воды, тем глубже осядет бриг, тем сильнее будет давление воды. Надо как-то залатать течь. Как это делается, Хорнблауэру подсказало изучение книг по мореходству.

— Нужно подвести под пробоину пластырь, — объявил он. — Зовите французов.

Чтобы сделать пластырь, из паруса, пропуская через него огромное количество полураспущенных веревок, изготовляют что-то вроде очень толстого ворсистого ковра. Затем парус опускают под днище корабля и подводят к пробоине. Ворсистая масса плотно втягивается в дыру, задерживая воду.

Французы не очень торопились помогать. Корабль был теперь не их, плыли они в английскую тюрьму, и даже смертельная опасность не могла их расшевелить. Потребовалось время, чтобы достать запасной брамсель (Хорнблауэр чувствовал: чем плотнее парусина, тем лучше) и заставить французов нарезать, расплести и размочалить веревки. Французский капитан стоя наблюдал, как они трудятся, сидя на корточках.

— Пять лет я провел на плавучей тюрьме в Портсмуте, — сказал он. — Во время прошлой войны.

Хорнблауэр мог бы и посочувствовать, однако думал о другом, да к тому же промерз до костей. Он не только намеревался вновь препроводить капитана в английскую тюрьму, но и в этот самый миг замышлял спуститься в капитанскую каюту и присвоить кое-что из его теплой одежды.

Внизу Хорнблауэру показалось, что звуки — скрипы и стоны — стали громче. Судно шло легко, почти дрейфовало, и все же переборки трещали и скрипели, как в шторм. Он отбросил эту мысль, сочтя ее плодом перевозбужденного воображения, однако к тому времени, как он вытерся, немного согрелся и облачился в лучший капитанский костюм, сомнений уже быть не могло: корабль стонал, как тяжелобольной.

Он поднялся на палубу посмотреть, как идет работа. Не прошло и нескольких секунд, как один из французов, потянувшись за новой веревкой, остановился и уставился на палубу. Он прикоснулся к палубному пазу, посмотрел вверх, поймал взгляд Хорнблауэра и подозвал его. Хорнблауэр не притворялся, будто понимает слова, — жест был достаточно красноречив. Паз немного разошелся, из него выпирала смола. Хорнблауэр наблюдал странное явление, ничего не понимая, — паз разошелся на протяжении не более двух футов, остальная палуба казалась достаточно прочной. Нет! Теперь, когда его внимание обратили, он увидел, что еще кое-где смола черными полосками выпирает между досками. Ни его маленький опыт, ни его обширное чтение объяснений не давали. Но французский капитан тоже во все глаза смотрел на палубу.

— Господи! — сказал он. — Рис! Рис!

Французского слова «рис» Хорнблауэр не знал, но капитан топнул ногой по палубе и указал на доски.

— Груз! — объяснил он. — Груз увеличивается в объеме.

Мэтьюз стоял рядом с ними и, не зная ни слова по-французски, сразу все понял.

— Я верно расслышал, что бриг полон риса, сэр? — спросил он.

— Да.

— Тогда это он. В него попала вода, вот он и пухнет.

Так оно и было. Рис, впитывая воду, способен увеличить объем в два и даже в три раза. Груз разбухал и раздвигал корабельные швы. Хорнблауэр вспомнил неестественные скрипы и стоны. Это было ужасно — он оглянулся на зловещее море в поисках вдохновения и поддержки и не нашел ни того ни другого. Несколько секунд прошло, прежде чем он смог говорить, сохраняя достоинство, приличествующее флотскому офицеру в минуту опасности.

— Чем скорее мы подведем парус под пробоину, тем лучше, — сказал Хорнблауэр. Трудно было ждать, что голос его прозвучит вполне естественно. — Поторопите французов.

Он повернулся и зашагал по палубе, чтобы успокоиться и дать мыслям прийти в порядок, но француз следовал за ним по пятам, болтливый, как советчики Иова.

— Я говорил, мне кажется, что судно идет тяжело, — произнес он. — Оно глубже осело.

— Идите к черту, — сказал Хорнблауэр по-английски. Он не мог вспомнить французского эквивалента.

Тут же он почувствовал под ногами сильный толчок, словно по палубе снизу ударили молотом. Корабль разваливался на куски.

— Поторопитесь с парусом! — заорал он на работающих и тут же рассердился на себя — его тон явно выдавал недостойное волнение.

Наконец было прошито пять квадратных футов паруса. Через кренгельсы пропустили веревки и парус потащили на нос, чтобы опустить под бриг и подвести к пробоине. Хорнблауэр снял одежду, не из заботы о чужой собственности, а из желания сохранить ее сухой.

— Я спущусь и посмотрю на месте, — сказал он. — Мэтьюз, приготовьте булинь.

Голому и мокрому, Хорнблауэру казалось, будто ветер пронизывает его насквозь; борт корабля, о который он ударялся при качке, сдирал кожу; волны, проходящие под кораблем, били его с неистовым безразличием. Но он проследил, чтобы прошитый парус подошел куда нужно, и с удовлетворением наблюдал, как ворсистая масса встала на место, засосалась в пробоину и глубоко втянулась. Он мог не сомневаться, что течь запечатана крепко. Он крикнул. Матросы вытащили его наверх и теперь ждали дальнейших приказов. Хорнблауэр стоял голый, одурев от холода, усталости и недосыпа, и заставлял себя принять следующее решение.

— Положите ее на правый галс, — сказал он наконец.

Если бриг затонет, не важно, произойдет это в ста или в двухстах милях от Франции; если нет, он хотел находиться подальше от подветренного берега и неприятеля. Правда, пробоина будет глубже под водой, а значит, и давление выше, но все равно так лучше. Французский капитан, видя приготовления к повороту, шумно запротестовал. При таком ветре другим галсом они легко доберутся до Бордо. Хорнблауэр, дескать, рискует их жизнью. В затуманенном мозгу Хорнблауэра, помимо его воли, созревал перевод чего-то, что он хотел сказать раньше. Теперь он смог это высказать.

— Allez au diable[7], — произнес он, натягивая плотную шерстяную рубашку француза.

Когда он просунул голову в воротник, капитан продолжал возмущаться, да так громко, что у Хорнблауэра возникли новые опасения. Он отправил Мэтьюза к пленным, проверить, нет ли у них оружия. При обыске не обнаружилось ничего, кроме матросских ножей, но Хорнблауэр из предосторожности велел конфисковать и их. Одевшись, он занялся своими тремя пистолетами, перезарядил их и заново заправил порохом. С тремя пистолетами за поясом вид у него был пиратский, словно он еще не вышел из возраста детских игр. Однако Хорнблауэр чувствовал, что может прийти время, когда французы попытаются восстать, а три пистолета — не так уж много против двенадцати отчаявшихся людей, у которых под руками куча тяжелых предметов, вроде кофель-нагелей и тому подобного.

Мэтьюз ждал его с озабоченным видом.

— Сэр, — сказал он, — прошу прощения, но она мне не нравится. Она оседает и открывается, я точно уверен. Вы уж простите, сэр, что я так говорю.

Внизу Хорнблауэр слышал, что доски корабля все так же трещат и жалуются: швы на палубе расходились все шире. Напрашивалось простое объяснение: рис, разбухая, раздвинул корабельные швы под водой, так что пластырь устранил лишь малую течь. Вода продолжает поступать, груз пухнет, корабль раскрывается, как облетающий цветок. Корабли строятся, чтобы выдерживать удары извне, ничто в их конструкции не рассчитано на сопротивление внутреннему давлению. Швы будут расходиться все шире и шире, а вода проникать все дальше и дальше в груз.

— Смотрите сюда, сэр, — неожиданно сказал Мэтьюз.

В ярком дневном свете маленькая серая тень заскользила вдоль шпигата, потом еще и еще. Крысы! Что-то страшное творилось внизу, раз они вылезли средь бела дня, бросив уютные гнезда в обильной пище — грузе. Давление, наверное, огромное. Хорнблауэр почувствовал новый толчок под ногами — еще что-то разошлось. У него оставалась одна, последняя, карта.

— Я выброшу за борт груз, — сказал Хорнблауэр. Никогда в жизни не произносил он таких слов, только читал. — Приведите пленных и приступайте.

Задраенный люк заметно выгнулся наружу, клинья вышибло, одна планка с треском отлетела и встала торчком.

Когда французы подняли крышку, из люка полезло что-то коричневое: внутреннее давление выталкивало мешок с рисом.

— Цепляйте тали и тащите наверх, — сказал Хорнблауэр.

Мешок за мешком поднимался из трюма, иные рвались, обрушивая на палубу водопад риса, но это было не важно. Другие матросы тащили мешки к левому борту и сбрасывали в вечно голодное море. После трех первых мешков стало труднее: груз спрессовался намертво. Двоим пришлось спуститься, чтобы освобождать мешки с помощью рычага и поправлять канаты. Два француза, на которых указал Хорнблауэр, заколебались — мешки могли быть не все плотно прижаты друг к другу, а трюм качающегося корабля, где груз может обрушиться и похоронить заживо, место весьма опасное, — но Хорнблауэру было сейчас не до чьих-то страхов. Он только нахмурил брови, и французы поспешно спустились в люк. Час за часом шла титаническая работа, матросы за талями обливались потом и изнемогали от усталости, и тем не менее они должны были время от времени сменять тех, кто внизу. Мешки спрессовались слоями, вжались в днище и в палубу сверху, так что, разобрав их непосредственно под люком, пришлось растаскивать каждый пласт в отдельности. Когда под люком расчистили небольшое пространство и забрались глубже в трюм, то сделали неизбежное открытие: нижние ярусы мешков намокли, их содержимое разбухло и мешковина лопнула. Вся нижняя часть трюма была забита мокрым рисом, извлечь который можно было лишь совковыми лопатами и подъемниками. Мешки верхних ярусов дальше от люка были плотно прижаты к палубе: чтобы выворотить их и подтащить к люку, требовались неимоверные усилия.

Хорнблауэр глубоко погрузился в эту проблему, но его отвлек, тронув за локоть, Мэтьюз.

— Не пойдет так, сэр, — сказал Мэтьюз, — осадка быстро увеличивается.

Хорнблауэр подошел к борту и поглядел вниз. Сомнений быть не могло. Он сам осматривал корпус снаружи и прекрасно помнил расстояние до ватерлинии, еще более точную отметку давал подведенный под корабельное днище прошитый парус. Бриг осел на целых шесть дюймов — и это после того, как они выбросили за борт не менее пятидесяти тонн риса. Бриг течет, как корзина: вода, проникая в разошедшиеся швы, жадно впитывается рисом.

Хорнблауэр почувствовал боль в левой руке и, посмотрев вниз, обнаружил, что, сам того не замечая, до боли сжал ограждение. Он отпустил руку и поглядел вокруг, на садящееся солнце и мерно вздымающееся море. Он не хотел сдаваться, не хотел признавать поражение. Французский капитан подошел к нему.

— Сумасшествие, — сказал он. — Безумие. Мои люди падают от усталости.

Хорнблауэр видел, как над люком Хантер линьком понукает французов, — линек так и мелькал. Эти французы много не наработают. Тут «Мари Галант» тяжело поднялась на волне и перевалилась на другой бок. Даже Хорнблауэр, при всей своей неопытности, видел неповоротливость и зловещую медлительность ее движений. Бригу не долго оставаться на плаву, а сделать надо так много.

— Я начну приготовления к тому, чтобы покинуть судно. — Говоря, он выпятил подбородок: пусть ни французы, ни матросы не догадываются о его отчаянии.

— Есть, сэр, — сказал Мэтьюз.

Шлюпка на «Мари Галант» была закреплена на ростр-блоках позади грот-мачты. По команде Мэтьюза матросы бросили поднимать груз и поспешно принялись укладывать в лодку пищу и воду.

— Прошу прощения, сэр, — произнес Хантер рядом с Хорнблауэром, — но вам надо найти себе теплую одежду, сэр. Я как-то провел десять дней в открытой лодке, сэр.

— Спасибо, Хантер, — сказал Хорнблауэр.

Позаботиться надо было о многом. Навигационные приборы, карты, компас — а сможет ли он пользоваться секстаном в качающейся шлюпке?

Элементарная предусмотрительность требовала, чтобы они взяли столько пищи и воды, сколько выдержит шлюпка, но — Хорнблауэр с опаской озирал несчастное суденышко — семнадцать человек все равно ее перегрузят. Тут придется положиться на французского капитана и на Мэтьюза.

Моряки встали к талям, сняли шлюпку с ростр-блоков и спустили на воду с подветренного борта. «Мари Галант» зарылась носом в волну, не желая на нее взбираться: зеленая вода накатилась на нос и побежала по палубе к корме, пока корабль не наклонился лениво и она не стекла в шпигаты. На счету была каждая минута — душераздирающий треск снизу говорил, что груз по-прежнему разбухает и давит на переборки. Среди французов началась паника, они с громкими криками бросились в шлюпку. Французский капитан взглянул на Хорнблауэра и последовал за ними; два британских моряка уже были внизу, удерживая лодку.

— Вперед, — сказал Хорнблауэр ожидавшим его Мэтьюзу и Карсону. Он — капитан, его долг — последним оставлять корабль.

Бриг погрузился уже так глубоко, что не составило никакого труда шагнуть в лодку с палубы; британские моряки на корме подвинулись, освобождая Хорнблауэру место.

— Берите румпель, Мэтьюз, — сказал Хорнблауэр. Он сомневался, что сможет управлять перегруженной лодкой. — Отваливай!

Лодка и бриг разошлись; «Мари Галант» с закрепленным штурвалом встала носом по ветру и на секунду замерла. Потом резко накренилась, едва не черпнув воду шпигатом правого борта. Следующая волна прокатилась по палубе, заливая открытый люк. Потом судно выпрямилось — палуба почти вровень с морем — и ровно-ровно погрузилось под воду. Волны сомкнулись над ним, медленно исчезли мачты. Еще несколько мгновений паруса виднелись сквозь зеленую воду.

— Затонула, — сказал Мэтьюз.

Хорнблауэр смотрел, как тонет его первое судно. Ему доверили «Мари Галант», поручили отвести ее в порт, а он не справился, не справился со своим первым самостоятельным заданием. Он пристально смотрел на заходящее солнце, надеясь, что никто не заметит его слез.

Глава третья

Расплата за ошибку

Заря занималась над неспокойными водами Бискайского залива, освещая маленькую шлюпку на его бескрайних просторах. Шлюпка была набита битком: на носу сгрудилась команда затонувшего брига «Мари Галант», в середине сидели капитан и его помощник, на корме — мичман Горацио Хорнблауэр и четверо английских моряков, составлявшие некогда призовую команду брига. Хорнблауэр мучился морской болезнью — его нежный желудок кое-как привык к движениям «Неустанного», но не вынес фокусов маленькой, резво плясавшей на волнах шлюпки. Кроме того, он замерз и бесконечно устал после второй бессонной ночи — его рвало до самого утра, — и в подавленном состоянии, вызванном морской болезнью, мысли вновь и вновь возвращались к гибели «Мари Галант». Если б только он раньше догадался заделать пробоину! Любые оправдания отметались с порога. Да, матросов было так мало, а дел так много: стеречь французскую команду, устранять повреждение такелажа, прокладывать курс. Да, то что «Мари Галант» везла рис, способный впитывать влагу, сбило его с толку, когда он вспомнил-таки замерить высоту воды в льяле. Да, все так, но факт остается фактом: он потерял судно, свое первое судно. В собственных глазах он оправдаться не мог.

Французы проснулись на заре и теперь болтали, как стая сорок. Мэтьюз и Карсон рядом с Хорнблауэром зашевелились, разминая затекшие ноги.

— Завтрак, сэр? — спросил Мэтьюз.

Все это напоминало игры, в которые одинокий мальчик Горацио Хорнблауэр играл в детстве. Он садился в пустое корыто и воображал себя потерпевшим кораблекрушение. Тогда он делил раздобытый на кухне кусок хлеба или какую-нибудь другую еду на двенадцать частей и тщательно их пересчитывал. Каждой порции должно было хватить на день, но из-за здорового мальчишеского аппетита дни получались очень короткими, минут по пять каждый, — достаточно было постоять в корыте, посмотреть из-под руки, не идет ли помощь, потом, не обнаружив ее, сесть обратно, посетовать на тяжелую жизнь потерпевшего кораблекрушение и решить, что прошла еще одна ночь и пора съесть кусочек быстро тающего запаса. Так и сейчас под наблюдением Хорнблауэра французский капитан и его помощник раздали всем по жесткому сухарю, потом каждому по очереди налили кружку воды из небольшого бочонка под банкой. Но, сидя в корыте, маленький Хорнблауэр при всем своем живом воображении даже не подозревал ни о мучительной морской болезни, ни о холоде, ни о тесноте. Не знал, как больно без движения сидеть тощим задом на жестких досках кормовой банки; никогда в своей детской самоуверенности не думал, как тяжело лежит бремя ответственности на плечах старшего морского офицера в возрасте семнадцати лет.

Хорнблауэр стряхнул с себя воспоминания недавнего детства, чтобы заняться более насущными проблемами. Серое небо, насколько мог судить его неопытный глаз, не предвещало перемены погоды. Он послюнявил и поднял палец, глядя на компас, чтобы определить направление ветра.

— Ветер отходит чуток позападнее, сэр, — сказал Мэтьюз, повторявший его движения.

— Именно, — согласился Хорнблауэр, поспешно вспоминая недавние уроки обращения с компасом.

Курс, чтобы пройти Уэссан на ветре, был норд-ост-тень-норд, это он помнил. Как бы круто они ни положили шлюпку, круче чем восемь румбов к ветру она не пойдет. Всю ночь они дрейфовали на плавучем якоре, потому что слишком северный ветер не позволял взять курс на Англию. Восемь румбов от норд-ост-тень-норд будет норд-вест-тень-вест, а сейчас ветер был даже чуть западнее. В крутой бейдевинд они пройдут Уэссан на ветре, даже с некоторым запасом на случай непредвиденных обстоятельств, держась подальше от подветренного берега, как и подсказывали Хорнблауэру книги по навигации и собственный здравый смысл.

— Мы поставим парус, Мэтьюз, — сказал Хорнблауэр.

Рука его по-прежнему сжимала сухарь, который отказывался принимать непокорный желудок.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр окликнул французов, сгрудившихся на носу. Им и без его ломаного французского было ясно, что надо поднимать плавучий якорь, но в тесной, перегруженной шлюпке это не так просто. Мачта была уже установлена, и люгерный парус готов к подъему. Два француза, осторожно балансируя, выбрали фал, и парус поднялся на мачту.

— Хантер, берите шкот, — скомандовал Хорнблауэр. — Мэтьюз, к румпелю. Положите шлюпку в крутой бейдевинд на левый галс.

— Есть в крутой бейдевинд на левый галс, сэр.

Французский капитан со своего места на середине судна внимательно наблюдал за происходящим. Он не понял последнего, решающего приказа, но смысл дошел до него достаточно быстро, когда шлюпка развернулась и установилась на левом галсе, направляясь в сторону Англии. Он вскочил, громко протестуя.

— Ветер в сторону Бордо, — произнес он, размахивая руками. — Мы добрались бы туда завтра же. Почему мы идем на север?

— Мы идем в Англию, — сказал Хорнблауэр.

— Но… но мы будем добираться неделю! Неделю, если ветер останется попутным. Шлюпка… она слишком перегружена. Мы не выдержим шторма. Вы сошли с ума.

Хорнблауэр знал, что капитан скажет, уже когда тот вскочил, и потому не трудился вникать в его доводы. Он слишком устал и слишком страдал от морской болезни, чтобы вступать в споры на чужом языке. Он попросту не обращал на капитана внимания. Ни за что на свете он не повернет шлюпку к Франции. Его морская карьера только началась, и пускай она подпорчена уже гибелью «Мари Галант», Хорнблауэр не собирался долгие годы гнить во французской тюрьме.

— Сэр! — сказал капитан.

Помощник присоединился к его протестам, потом они обернулись к команде и объяснили, что происходит. Матросы сердито зашевелились.

— Сэр! — начал капитан снова. — Я требую взять курс на Бордо.

Он двинулся было в сторону Хорнблауэра, кто-то из французов начал вытаскивать отпорный крюк — оружие, достаточно опасное. Хорнблауэр вынул из-за пояса пистолет и направил на капитана. Тот, увидев дуло в четырех футах от своей груди, отпрянул назад. Хорнблауэр левой рукой вытащил второй пистолет.

— Возьмите, Мэтьюз, — сказал он.

— Есть, сэр, — послушно отвечал Мэтьюз, затем, выдержав почтительную паузу, добавил: — Прошу прощения, сэр, может, вам стоит взвести курок?

— Да, — отвечал Хорнблауэр в отчаянии от своей забывчивости.

Он со щелчком взвел курок. Угрожающий звук заставил капитана еще острее ощутить опасность: в качающейся шлюпке взведенный и заряженный пистолет смотрел ему в живот. Он в отчаянии замахал руками.

— Пожалуйста, — взмолился он, — направьте пистолет в другую сторону.

— Эй, ты, отставить! — громко закричал Мэтьюз: французский моряк пытался незаметно отдать фал.

— Стреляйте в каждого, кто покажется вам опасным, Мэтьюз, — сказал Хорнблауэр.

Он так стремился принудить их к повиновению, так отчаянно хотел сохранить свободу, что лицо его исказил звериный оскал. Никто, глядя на этого молодого офицера, не усомнился бы в его решимости. Он не остановится ни перед чем. Третий пистолет оставался у Хорнблауэра за поясом, и французы понимали, что при попытке мятежа не меньше четверти их погибнет прежде, чем удастся одолеть англичан, и капитан знал, что погибнет первым. Выразительно размахивая руками — он не мог отвести глаз от пистолета, — капитан велел своим людям прекратить сопротивление. Ропот стих, и француз стал молить.

— Пять лет я провел в английской тюрьме во время прошлой войны, — говорил он. — Давайте договоримся. Поплывем во Францию. Когда мы доберемся до берега — где вы захотите, сэр, — мы высадимся, а вы сможете продолжать путь. Или высадимся все вместе, а я употреблю все мое влияние, чтобы вас и ваших людей отправили в Англию по картели, без обмена или выкупа. Клянусь.

— Нет, — сказал Хорнблауэр.

До Англии проще добраться отсюда, чем от Бискайского побережья Франции, что же до остального, Хорнблауэр достаточно слышал о новом французском правительстве, вынесенном революцией на вершину власти, чтобы не сомневаться: они не отпустят пленных по ходатайству капитана торгового судна. А опытных моряков во Франции мало, его задача — не дать этим двенадцати вернуться.

— Нет, — повторил он в ответ на очередные уговоры капитана.

— Может, двинуть ему в челюсть, сэр? — спросил Хантер.

— Нет, — снова сказал Хорнблауэр, но французский капитан видел жест и догадался о его смысле.

Капитан смолк и угрюмо опустил голову, однако тут же поднял ее при виде взведенного пистолета, по-прежнему лежавшего у Хорнблауэра на колене. Дуло все так же смотрело капитану в живот. Во сне палец может нажать на спуск.

— Сэр, — сказал он, — умоляю вас, уберите пистолет. Это опасно.

Взгляд Хорнблауэра был холоден и безучастен.

— Уберите, прошу вас. Я не буду мешать вам командовать шлюпкой. Я обещаю.

— Вы клянетесь?

— Да, клянусь.

— А они?

Капитан с жаркими объяснениями повернулся к своей команде. Те нехотя согласились.

— Они тоже клянутся.

— Очень хорошо.

Хорнблауэр начал убирать пистолет за пояс и едва вспомнил поставить его на предохранитель, как раз вовремя, чтобы не прострелить себе живот. Все погрузились в апатию. Шлюпка ритмично вздымалась и опускалась, что было куда приятнее, чем резкие толчки на плавучем якоре. Желудок Хорнблауэра постепенно успокоился. Юноша две ночи не спал. Голова его клонилась на грудь, потом он постепенно привалился к Хантеру и мирно уснул, а шлюпка, подгоняемая свежим ветром, держала прямой курс на Англию.

Проснулся он в конце дня, когда одеревенелый от усталости Мэтьюз вынужден был уступить руль Карсону. Потом они по очереди несли вахту, один у шкота, другой у руля, в то время как двое других пытались немного отдохнуть. Хорнблауэр нес свою вахту у шкота, за румпель не брался, особенно ночью, — он знал, что у него не хватит сноровки управлять шлюпкой, руководствуясь лишь ощущением ветра на щеке и румпеля в руках.

Только после завтрака на следующий день — уже почти в полдень — они заметили парус. Первым увидел его один из французов, его возбужденный крик поднял остальных. Три прямых паруса возникли на горизонте с наветренной стороны и начали быстро приближаться, так что всякий раз, как шлюпка поднималась на волне, было видно все больше парусов.

— Что о нем думаете, Мэтьюз? — спросил Хорнблауэр.

Вся лодка гудела от оживленного французского говора.

— Точно не скажу, сэр, но что-то он мне не нравится, — с сомнением произнес Мэтьюз. — При таком бризе у него должны стоять брамсели, да и нижние прямые паруса тоже, а их нет. Да и форма его кливера мне не нравится, сэр. Как бы он не оказался французом, сэр.

Мирное судно, конечно, должно нести все возможные паруса. Это их не несло. Значит, оно преследует какие-то воинственные цели. Однако и в таком случае больше шансов, что оно английское, чем французское, даже здесь, в Бискайском заливе. Хорнблауэр пристально вглядывался: небольшое суденышко, хотя и с полным парусным вооружением, с гладкой верхней палубой, на вид быстроходное. Теперь временами был виден и корпус с одним рядом пушечных портов.

— Как пить дать, француз, сэр, — сказал Хантер. — Капер, наверное.

— К повороту через фордевинд! — скомандовал Хорнблауэр.

Они развернулись и взяли курс прямо от корабля. Но на войне, как в джунглях, бежать — значит спровоцировать погоню и нападение. Корабль поднял нижние прямые паруса и брамсели, обогнал шлюпку на полкабельтова и лег в дрейф, отрезав им путь к отступлению. Возле леера столпились любопытные — большая команда для такого маленького судна.

Шлюпку окрикнули, и слова были французскими. Английские моряки разразились проклятиями, французский капитан радостно вскочил и отвечал, а французская команда подвела шлюпку к судну.

Красивый молодой человек в лиловом сюртуке с галуном приветствовал Хорнблауэра, когда тот ступил на борт.

— Добро пожаловать, сударь, на борт «Пики», — сказал он по-французски. — Я — Невиль, капитан этого капера. А вы?

— Его британского величества фрегата «Неустанный» мичман Хорнблауэр, — был ответ.

— Мне кажется, вы не в духе, — сказал Невиль. — Умоляю вас, не принимайте так близко к сердцу превратности войны. Вы можете располагаться на судне, до прибытия в порт, со всеми возможными удобствами. Прошу вас, чувствуйте себя как дома. Вот, к слову, эти пистолеты за поясом. Они, наверное, вам изрядно мешают. Позвольте мне избавить вас от лишней тяжести.

С этими словами он аккуратно извлек пистолеты у Хорнблауэра из-за пояса, еще раз пристально оглядел его и продолжал:

— Ваш кортик, сударь. Будьте так любезны, одолжите его мне. Уверяю вас, при расставании я его верну. А пока вы здесь, на борту, боюсь, как бы обладание оружием, которое осторожность советует счесть смертельным, не толкнуло вас в юношеской горячности на какое-нибудь безрассудство. Тысяча благодарностей. Теперь, если позволите, я покажу приготовленное для вас помещение.

Отвесив церемонный поклон, он повел Хорнблауэра вниз. Под двумя палубами — вероятно, фута на два ниже ватерлинии — располагался большой пустой твиндек, полутемный и едва проветриваемый люками.

— Наша невольничья палуба, — небрежно пояснил Невиль.

— Невольничья? — переспросил Хорнблауэр.

— Да. Здесь во время плавания находились рабы.

Хорнблауэру все сразу стало ясно. Невольничье судно можно легко и быстро превратить в каперское. Оно несет достаточно пушек, чтобы отразить любую атаку во время рейдов по африканским рекам, оно быстроходнее обычного торгового судна и потому, что не нуждается в большом трюме, и потому, что скорость крайне желательна при перевозке такого скоропортящегося груза, как рабы. Оно вмещает большую команду, а также много провизии и воды, необходимых для долгого плавания в поисках призов.

— Из-за последних событий, о которых вы, сударь, вероятно, наслышаны, наш рынок в Сан-Доминго для нас закрыт[8], — продолжал Невиль, — и для того, чтобы «Пика» продолжала оправдывать вложенные в нее средства, мне пришлось сделать из нее капер. К тому же ввиду деятельности Комитета общественного спасения Париж сейчас куда более нездоровое место, чем даже западное побережье Африки, и я решил сам возглавить экспедицию. Тем паче что для того, чтобы вложенные в каперское дело средства приносили доход, требуются целеустремленность и твердость.

Лицо Невиля на мгновение приобрело выражение суровой решимости, но тут же смягчилось, изобразив все ту же ничего не значащую любезность.

— Дверь в той переборке, — сказал Невиль, — ведет в помещение, отведенное мной для пленных офицеров. Здесь, как видите, ваша койка. Прошу вас располагаться как дома. Если корабль вступит в бой, что, надеюсь, будет случаться часто, люки наверху задраят. В остальное время можете перемещаться вполне свободно. Все же считаю нужным добавить, что любая безрассудная попытка со стороны пленных помешать работе или благосостоянию корабля вызовет глубокое неудовольствие команды. Они, понимаете ли, служат за долю в прибыли, рискуя при этом жизнью и свободой. Поэтому не удивлюсь, если всякого, кто неосторожно подвергнет опасности их свободу и дивиденды, попросту выкинут за борт.

Хорнблауэр заставил себя ответить — нельзя было показать, что от расчетливой жестокости последних слов он едва не потерял дар речи.

— Я понял.

— Замечательно. Могу ли я еще чем-нибудь быть полезен?

Хорнблауэр обвел взглядом пустое помещение, освещенное тусклым светом качающейся масляной лампы, — здесь ему предстояло томиться в одиночном заключении.

— Могу я попросить что-нибудь почитать? — спросил он.

Невиль на минуту задумался:

— Боюсь, тут есть только специальная литература. Могу дать вам «Принципы навигации» Гранжана, «Руководство по морскому делу» Лебрена и еще что-нибудь в том же роде, если вы полагаете, что сможете разобрать тот французский, на котором они написаны.

— Я попытаюсь, — сказал Хорнблауэр.

Наверное, было к лучшему, что он получил такую трудную пищу для ума. Усилие, требовавшееся для того, чтобы одновременно читать по-французски и осваивать морское дело, занимало его мысли в те кошмарные дни, когда «Пика» рыскала по морю в поисках добычи. Бо́льшую часть времени французы попросту не замечали Хорнблауэра — ему пришлось добиваться встречи с Невилем, чтобы заявить протест по поводу использования четырех британских моряков на тяжелой работе у помпы. Из спора, если это вообще можно было назвать спором, он вышел проигравшим: Невиль холодно отказался обсуждать эту тему. Хорнблауэр вернулся к себе с горящими щеками и красными ушами; как всегда, после моральной встряски сознание своей вины вернулось к нему с новой силой.

Если бы он раньше заделал эту пробоину! Более сообразительный офицер так бы и поступил. Он потерял корабль, драгоценный приз «Неустанного», и оправдания ему нет. Иногда Хорнблауэр заставлял себя взглянуть на дело спокойно. Профессионально он, возможно — да почти наверняка, — не будет наказан за свое упущение. Мичмана с призовой командой из четырех матросов на борту двухсоттонного брига, подвергшегося артиллерийскому обстрелу фрегата, не будут серьезно винить за то, что бриг с ним затонул. Но в то же время Хорнблауэр знал, что виноват, пусть даже отчасти. Если это невежество — нет оправданий невежеству. Если он за другими многочисленными заботами не вспомнил о пробоине, это некомпетентность, и нет оправдания некомпетентности. Он вновь и вновь перебирал события того дня, погружаясь в пучину отчаяния и презрения к себе, и некому было его утешить. Хуже всего был день его рождения, день, когда ему исполнилось восемнадцать. Восемнадцать лет, и он бесславный пленник в руках французского капера! Его самоуважение упало до самой низкой отметки.

«Пика» разыскивала добычу у входа в Ла-Манш, и трудно найти более яркое свидетельство необъятности морских просторов, чем то, что даже здесь, на пересечении самых оживленных морских путей, они день за днем не встречали ни единого паруса. «Пика» двигалась по сторонам треугольника, сначала на северо-запад, потом на юг, потом под малыми парусами на северо-восток. На каждом салинге стояло по впередсмотрящему, но они не видели ничего, кроме волн до самого горизонта. Так продолжалось до того утра, когда пронзительный крик с фор-брам-стеньги-салинга привлек внимание всех на палубе, в том числе и Хорнблауэра, одиноко стоявшего на шкафуте. Невиль от штурвала задал вопрос впередсмотрящему, и Хорнблауэр благодаря своим недавним штудиям смог перевести ответ. С наветренной стороны появился парус; через минуту впередсмотрящий сообщил, что корабль изменил курс и движется к ним.

Это кое-что означало. В военное время купеческое судно предпочитает держаться подальше от незнакомцев, особенно если оно с наветренной стороны, то есть в большей безопасности. Капитан, решивший оставить столь выгодную позицию, либо готов драться, либо страдает поистине смертельным любопытством. Отчаянная надежда овладела Хорнблауэром: военный корабль — благодаря морскому господству Англии — гораздо скорее окажется английским, чем французским. А как раз в этих местах курсирует «Неустанный», выслеживая французских каперов и торговые суда, замыслившие прорвать блокаду. В сотнях миль отсюда их высадили на борт «Мари Галант». Тысяча против одного, отчаянно убеждал себя Хорнблауэр, что увиденный корабль — не его «Неустанный». Однако — не сдавалась надежда — то, что корабль изменил курс, уменьшает соотношение до десяти к одному. Меньше чем до десяти к одному.

Он поглядел на Невиля, пытаясь проникнуть в мысли француза. «Пика» быстроходна и маневренна, путь к отступлению по ветру свободен. То, что корабль повернул к ним, подозрительно, однако известны случаи, когда вест-индийцы — самые богатые призы, — пользуясь своим сходством с линейными кораблями, проявляли смелость и отпугивали опасного врага. Для человека, мечтающего заполучить приз, искушение было большое. По приказу Невиля подняли все паруса, готовясь к бегству или нападению, и «Пика» в крутой бейдевинд двинулась к незнакомому кораблю. Прошло совсем немного времени, и, когда «Пика» поднялась на волне, Хорнблауэр с палубы различил далеко на горизонте маленькое белое пятнышко, не больше рисового зерна. К нему подбежал Мэтьюз, красный и разгоряченный:

— Старина «Неустанный», сэр. Ей-богу! — Он вскочил на леер, уцепился за ванты и стал пристально вглядываться из-под руки. — Да! Он самый, сэр! Они ставят бом-брамсели. Мы будем на борту к вечернему грогу!

Тут же подбежал французский старшина и за штаны стащил Мэтьюза с его наблюдательного пункта, потом пинками и ударами отправил обратно на бак. Через минуту Невиль уже командовал повернуть корабль через фордевинд и брать курс прямо от «Неустанного». Потом он подозвал к себе Хорнблауэра:

— Ваш бывший корабль, если я не ошибаюсь?

— Да.

— Какова его максимальная скорость?

Хорнблауэр поглядел Невилю в глаза.

— Не стройте из себя героя, — произнес Невиль, улыбаясь тонкими губами. — Несомненно, я могу вынудить вас сообщить мне все, что пожелаю. Я знаю способы. Но, к счастью для вас, мне это не понадобится. Ни один корабль на свете — а тем более неуклюжий фрегат его британского величества — не догонит «Пику», идущую с полным ветром. Вы в этом скоро убедитесь.

Он зашагал к гакаборту, встал и принялся внимательно глядеть в подзорную трубу. Так же внимательно всматривался Хорнблауэр невооруженным глазом.

— Видите? — спросил Невиль, протягивая трубу.

Хорнблауэр взял ее, не столько чтобы подтвердить свои наблюдения, сколько желая поближе взглянуть на родной корабль. Он тосковал по дому, отчаянно тосковал по «Неустанному». Нельзя было отрицать, однако, что тот быстро отставал. Его брамсели уже исчезли из виду, оставались только бом-брамсели.

— Через два часа мы оторвемся окончательно, — сказал Невиль, отбирая трубу и с резким стуком ее складывая.

Он оставил Хорнблауэра, в тоске стоявшего у гакаборта, и гневно обрушился на рулевого — тот вел корабль недостаточно ровно. Хорнблауэр слушал ругательства, не вслушиваясь; ветер бил ему в лицо, раздувая волосы; внизу пенился след корабля. Так Адам мог смотреть на затворенные райские врата. Хорнблауэр вспомнил темную духоту мичманской каюты, запахи и потрескивание, холодные ночи, пробуждение по команде «Свистать всех наверх!», хлеб с жучками и деревянную говядину; он жаждал их с безнадежной тоской неосуществимого желания. Свобода исчезала за горизонтом. Однако не эти личные чувства побудили его действовать. Быть может, они обострили его ум, но подвигло его чувство долга.

Невольничья палуба была пуста; как обычно, все матросы находились на боевых постах. За переборкой стояла его койка, на ней лежали книги, сверху раскачивалась масляная лампа. Ничто не вдохновляло его. В следующей переборке располагалась еще одна запертая дверь. Она вела во что-то вроде боцманской кладовой, дважды Хорнблауэр видел ее открытой, когда оттуда выносили краску и что-то еще в таком роде. Краска! Это навело его на мысль: он перевел взгляд с запертой двери на масляную лампу, потом обратно, шагнул вперед, вынимая из кармана складной нож, но тут же отступил назад, ругая себя. Дверь не была обшита, но состояла из двух прочных древесных плит и двух толстых поперечных брусьев. Замочная скважина тоже ничего не давала. Уйдет много часов, пока он одолеет эту дверь перочинным ножом, а на счету каждая минута.

Сердце лихорадочно билось, но еще лихорадочней работал мозг. Хорнблауэр снова огляделся. Дотянулся до лампы и качнул ее — почти полная. Какую-то секунду он медлил, собираясь с духом, потом быстро принялся за дело. Безжалостной рукой он вырвал страницы из «Principes de navigation»[9] Гранжана, скомкал их, получившиеся комочки сложил у двери. Сбросив сюртук, стянул через голову синюю шерстяную фуфайку, длинными сильными пальцами разорвал ее вдоль и стал выдергивать нитки, пытаясь распустить. Вытащив несколько ниток, он решил не терять больше времени, бросил фуфайку на бумагу и снова огляделся вокруг. Матрас на койке! Господи, он же набит соломой! Разрезав ножом материю, Хорнблауэр принялся охапками вытаскивать содержимое. Солома слежалась в плотный ком, но он растряс ее так, что получилась куча почти по грудь. Это даст такой огонь, какой ему надо. Хорнблауэр остановился, заставляя себя мыслить ясно и логично, — именно горячность и непродуманность погубили «Мари Галант», а теперь он тратил время на эту фуфайку. Хорнблауэр продумал всю последовательность действий. Из страницы «Manuel de Matelotage»[10] он сделал длинный бумажный жгут и зажег от лампы. Потом вылил жир — лампа была горячая, и жир совсем расплавился — на комки бумаги, на палубу, на основание двери. Прикосновение жгута воспламенило бумажный комок, огонь быстро побежал дальше. Дело было сделано бесповоротно. Он бросил солому на пламя, потом в неожиданном приступе безумной силы вырвал койку из креплений, сломав ее при этом, и швырнул обломки на солому. Огонь уже бежал по ней. Хорнблауэр кинул лампу на кучу, схватил сюртук и выскочил из каюты. Он хотел было закрыть дверь, но передумал — чем больше воздуха, тем лучше. Нырнув в сюртук, он взбежал по трапу.

На палубе Хорнблауэр сунул дрожащие руки в карманы и заставил себя с безразличным видом прислониться к лееру. От возбуждения накатила слабость. Время шло, возбуждение не спадало. Важна каждая минута до того, как пламя обнаружат. Французский офицер с торжествующим смехом что-то говорил, указывая за гакаборт, — очевидно, о том, что «Неустанный» остался позади. Хорнблауэр печально улыбнулся в ответ, потом подумал, что улыбка тут неуместна, и попытался изобразить мрачную гримасу. Дул свежий ветер, так что «Пика» едва могла нести все паруса незарифленными. Хорнблауэр ощущал его дыхание на горящих щеках. Все на палубе оказались необычайно заняты: Невиль наблюдал за рулевым, время от времени поглядывая наверх, убедиться, все ли паруса работают в полную силу; матросы стояли у пушек, двое вместе со старшиной бросали лаг. Господи, долго ли еще он протянет?

Вот оно! Комингс ахтерлюка как-то исказился, заколебался в дрожащем воздухе. Через него идет горячая струя. А там не намек ли на дым? Точно! В этот момент поднялась тревога. Громкий крик, топот ног, резкий свист, барабанный бой, пронзительный возглас: «Au feu! Au feu!»[11]

Четыре Аристотелевы стихии — земля, воздух, вода и огонь — извечные враги моряка, но ни подветренный берег, ни шторм, ни волна не так опасны, как пожар на деревянном судне. Старое дерево, покрытое толстым слоем краски, загорается легко и горит быстро. Паруса и просмоленный такелаж вспыхивают, как фейерверк. А в трюме многие тонны пороха ждут первой возможности разорвать моряков в куски. Хорнблауэр смотрел, как пожарные отряды один за другим включаются в работу, помпы втащили на палубу, подсоединили шланги. Кто-то пробежал на корму с сообщением для Невиля — очевидно, доложить о месте возникновения пожара. Невиль выслушал сообщение и, прежде чем выкрикнуть приказания посыльному, бросил быстрый взгляд на прислонившегося к лееру Хорнблауэра. Из люка уже валил густой дым: по приказу Невиля матросы бросились в отверстие сквозь дымовую завесу. Дыма становилось все больше и больше; подхваченный ветром, он клубами плыл в сторону носа, — видимо, дым валил и из корабельных бортов по ватерлинии.

Невиль с искаженным от злобы лицом зашагал к Хорнблауэру, но его остановил крик рулевого. Тот, не выпуская из рук штурвала, ногой указывал на световой люк каюты. Под ним мелькали языки пламени. Пока они смотрели, стекло вывалилось, и в отверстие полыхнуло пламя. Склад краски, вычислял Хорнблауэр (он был теперь спокоен и позже, вспоминая, сам дивился своему спокойствию), должно быть, прямо под каютой и полыхает изо всех сил. Невиль посмотрел вокруг, на море и небо, и в бешенстве ухватился за голову. Первый раз в жизни Хорнблауэр видел, как человек буквально рвет на себе волосы. Однако Невиль овладел собой. По его приказу принесли еще одну помпу, четверо матросов встали к рукояткам, и — клац-клац-клац-клац — стук помпы слился с ревом огня. Тонкая струя воды полилась в световой люк. Другие матросы выстроились в цепочку и принялись черпать воду из моря и передавать ведрами — толку от этого было еще меньше, чем от помпы. Снизу раздался глухой рокот взрыва. У Хорнблауэра перехватило дыхание — он ждал, что корабль разорвет на куски. Но больше взрывов не последовало: то ли треснула пушка, то ли рванул бочонок с водой. Тут цепочка матросов, передававших воду, неожиданно разорвалась: под ногами одного из них палубный паз разверзся широкой алой ухмылкой, из которой тут же вырвалось пламя. Кто-то из офицеров схватил Невиля за руку и горячо с ним спорил. Хорнблауэр видел, как Невиль в отчаянии сдался. Матросы засуетились, убирая фор-марсель и фок, другие бросились к грота-брасам. Штурвал повернулся, и «Пика» встала против ветра.

Перемена была разительная, хотя поначалу больше кажущаяся, чем подлинная: поскольку ветер дул теперь в другую сторону, рев огня был не так слышен на баке. Тем не менее выигрыш был заметный: огонь, вспыхнувший у кормы, теперь относился ветром не вперед, а, напротив, на уже полусгоревшую древесину. Несмотря на это, вся кормовая часть пылала; рулевой вынужден был бросить штурвал, пламя охватило бизань и полностью уничтожило ее — только что тут был парус, а в следующую секунду лишь обгорелые клочья свисали с гафеля. Однако теперь остальные паруса были вне опасности, а торопливо поставленный бизань-трисель удерживал «Пику» в положении кормой вперед. Вот тут Хорнблауэр, глядя вперед, снова увидел «Неустанного». Фрегат мчался к ним на всех парусах; когда «Пика» поднималась, Хорнблауэр видел белый бурун под его бушпритом. Капитуляция была неизбежна — «Пика», при ее размерах, не устояла бы под натиском такой батареи пушек, не будь она даже повреждена огнем. В кабельтове с наветренной стороны «Неустанный» лег в дрейф, шлюпки с него спустили еще до окончания маневра. Пелью видел дым, понял, из-за чего «Пика» легла в дрейф, и успел подготовиться. Оба баркаса несли на носу, там, где иногда устанавливались каронады, по помпе. Они зашли «Пике» в корму и без лишних разговоров принялись поливать ее струями воды. Команды двух гичек сразу бросились на корму и включились в схватку с огнем, но Болтон, третий лейтенант, заметив Хорнблауэра, на секунду остановился.

— Господи! — воскликнул он. — Вы-то как тут очутились?

Ответа он дожидаться не стал. Осмотревшись в поисках капитана, он зашагал к Невилю, чтобы принять капитуляцию, глянул наверх, убедился, что там все в порядке, и принялся за тушение пожара. Пламя удалось одолеть главным образом потому, что сгорело почти все, что могло гореть.

«Пика» выгорела на несколько футов от гакаборта до самой воды, так что с палубы «Неустанного» являла собой странное зрелище. Однако сейчас она вне опасности, при благоприятных условиях ее можно будет с некоторым трудом довести до Англии, починить и вновь спустить на воду.

Главное, однако, не то, что ее можно спасти, главное, что она больше не причинит вреда британской торговле. Об этом говорил Хорнблауэру сэр Эдвард Пелью, когда мичман поднялся на борт «Неустанного» и доложился капитану. Пелью велел начать с того момента, когда призовая команда высадилась на борт «Мари Галант». Как Хорнблауэр и предполагал — возможно, этого-то он и боялся, — Пелью спокойно отнесся к потере приза. Перед сдачей бриг был поврежден артиллерийским обстрелом, и никто теперь не узнает, каков был размер ущерба. Пелью не стал на этом задерживаться. Хорнблауэр пытался спасти судно, но из-за малочисленности команды не преуспел — в тот момент никак нельзя было выделить ему большей команды. Пелью не счел Хорнблауэра виновным. Опять-таки, главное — Франция не получила груз «Мари Галант»; то, что Англия могла бы им воспользоваться, — дело десятое. Точно то же самое, что в случае с «Пикой».

— Как вовремя она загорелась, — заметил Пелью, глядя на лежащую в дрейфе «Пику»: вокруг нее суетились шлюпки, но над кормой поднимались лишь тонкие струйки дыма. — Она уходила от нас, мы бы через час потеряли ее из виду. У вас есть какие-нибудь предположения, как такое могло случиться, мистер Хорнблауэр?

Хорнблауэр, естественно, ждал вопроса и был к нему готов. Сейчас надо было отвечать честно и скромно получить заслуженную похвалу, упоминание в «Вестнике», может быть даже — назначение исполняющим обязанности лейтенанта. Но Пелью не знал всех подробностей гибели брига, а если бы и знал, мог неправильно их оценить.

— Нет, сэр, — сказал Хорнблауэр. — Я думаю, это было случайное самовозгорание в рундуке с краской. Других объяснений я не нахожу.

Он один знал о своей преступной халатности, один мог определить меру наказания и выбрал эту. Только так мог он очиститься в собственных глазах. Хорнблауэр испытал огромное облегчение и ни капли сожаления.

— Все равно это была большая удача, — задумчиво произнес Пелью.

Глава четвертая

Человек, которому было плохо

На сей раз волк рыскал вокруг овчарни. «Неустанный» загнал французский корвет «Папийон» в устье Жиронды и теперь искал возможность его атаковать. «Папийон» стоял на якоре под прикрытием береговых батарей. Капитан Пелью смело повел фрегат в мелкие воды и подошел настолько близко, что батареи открыли предупредительный огонь. Пелью долго и внимательно разглядывал корвет в подзорную трубу. Потом сложил ее, повернулся на каблуках и приказал отвести «Неустанного» от опасного подветренного берега — за пределы видимости. Этим маневром он надеялся усыпить бдительность французов. Ибо Пелью не собирался оставлять их в покое. Если удастся захватить или потопить корвет, французы не просто лишатся военного корабля, способного причинить вред британской торговле, — им придется усилить береговую охрану в этом месте, ослабив ее в другом. Война состоит из яростных ударов и контрударов, и даже сорокапушечный фрегат, если направить его умелой рукой, может нанести чувствительный удар.

Мичман Хорнблауэр прохаживался по подветренной стороне шканцев (это скромное место он занимал в качестве младшего вахтенного офицера), когда к нему приблизился мичман Кеннеди. Кеннеди широким жестом снял шляпу и склонился в церемонном поклоне, которому некогда обучил его учитель танцев: левая нога вперед, шляпа касается правого колена. Хорнблауэр включился в игру, прижал шляпу к животу и трижды быстро согнулся пополам. Благодаря врожденной неловкости он мог без особых усилий пародировать торжественную важность.

— Досточтимейший и достохвальнейший сеньор, — начал Кеннеди, — я несу вам приветствия капитана сэра Эдварда Пелью и нижайшую просьбу вышеупомянутого капитана к вашему степенству присутствовать у него за обедом в восемь склянок послеполуденной вахты.

— Мое почтение сэру Эдварду, — при упоминании этого имени Хорнблауэр глубоко поклонился, — и передайте ему, что я снизойду до краткого визита.

— Я уверен, что капитан будет бесконечно польщен, — сказал Кеннеди, — и передам ему свои поздравления вместе с вашим великодушным согласием.

Обе шляпы еще более изысканно качнулись в воздухе, но тут молодые люди заметили, что с наветренной стороны на них смотрит вахтенный офицер мистер Болтон. Поспешно нахлобучив шляпы, они приняли вид, более приличествующий офицерам, получившим патент от короля Георга.

— Что капитан задумал? — спросил Хорнблауэр.

Кеннеди приложил палец к носу.

— Если б я знал, я заслуживал бы пары эполет, — сказал он. — Что-то затевается. Я полагаю, мы скоро узнаем что. До тех пор нам, мелким пташкам, надлежит резвиться, не подозревая о своей участи. Ну что ж, смотрите, чтоб корабль не опрокинулся.

Однако за обедом в большой каюте «Неустанного» не было заметно никаких признаков того, что что-то замышляется. Пелью во главе стола изображал любезного хозяина. Старшие офицеры — два лейтенанта, Экклс и Чадд, и штурман Сомс — свободно беседовали на различные темы. Хорнблауэр и другой младший офицер, Мэллори, мичман с двумя годами выслуги, молчали, как и полагается мичманам. Это, кстати, позволяло им не отвлекаться от еды, значительно превосходившей все, что подавалось в мичманской каюте.

— Ваше здоровье, мистер Хорнблауэр, — сказал Пелью, поднимая бокал.

Хорнблауэр попытался изящно поклониться. Он осторожно отхлебнул вино: пьянел он легко, а пьяным быть не любил.

Стол освободили, и офицеры некоторое время ждали, что же сделает Пелью.

— Ну, мистер Сомс, — сказал капитан, — давайте посмотрим карту.

Это была карта устья Жиронды с отметками глубин; кто-то карандашом нанес на нее положение береговых батарей.

— «Папилон», — сэр Эдвард не затруднял себя французским произношением, — находится здесь. Мистер Сомс отметил его положение.

Пелью указал на карандашный крестик глубоко в устье реки.

— Вы, джентльмены, отправитесь на шлюпках и вытащите его оттуда.

Так вот оно что! Операция по захвату вражеского судна.

— Командовать будет мистер Экклс. Я попрошу его изложить свой план.

Седой первый лейтенант, с удивительно юными голубыми глазами, оглядел собравшихся.

— Я возьму баркас, — сказал он. — Мистер Сомс — тендер. Мистер Чадд и мистер Мэллори будут командовать первой и второй гичками, мистер Хорнблауэр — яликом. На всех шлюпках, кроме той, которой командует мистер Хорнблауэр, будет по второму младшему офицеру.

Для ялика с командой в семь человек это и не нужно. На баркасе и на тендере будет от тридцати до сорока человек на каждом, на гичках по двадцать: Пелью отправлял в рейд почти половину команды.

— Корабль военный, — объяснил Экклс, угадав мысли других офицеров. — Не торговый. По десять пушек с каждого борта и большая команда.

Ближе к двум сотням, чем к сотне, — серьезный противник для ста двадцати британских моряков.

— Но мы нападем на них ночью и захватим врасплох, — сказал Экклс, снова читая их мысли.

— Внезапность, — вставил Пелью, — более чем половина успеха, как вы знаете, джентльмены. Извините, что перебил вас, мистер Экклс.

— Сейчас, — продолжал Экклс, — мы вне пределов видимости. Лягушатники думают, что мы ушли совсем. Завтра после захода мы подойдем как можно ближе к берегу. Самый высокий прилив в четыре пятьдесят, рассвет в пять тридцать. Атака начнется в четыре тридцать, так что подвахтенные успеют поспать. Баркас подойдет с правой раковины, тендер — с левой, гичка мистера Мэллори — с левой скулы, гичка мистера Чадда — с правой. Мистер Чадд должен будет перерубить якорный канат, как только завладеет баком, а команды других шлюпок, по крайней мере, достигнут юта.

Экклс оглядел командиров трех больших шлюпок. Все трое кивнули, Экклс продолжал:

— Мистер Хорнблауэр в ялике подождет, пока атакующие закрепятся на палубе. Тогда он высадится на грот-руслень, с правого или с левого борта, как сочтет нужным, и тут же поднимется по грот-вантам, не обращая внимания на то, что происходит на палубе. Он должен отдать грот-марсель и быть готовым по команде выбрать шкоты. Я сам или мистер Сомс в случае моей гибели либо смертельного ранения пошлет двух матросов к штурвалу. Течение вынесет нас из устья, а «Неустанный» будет поджидать сразу за пределами досягаемости береговых батарей.

— Есть замечания, джентльмены? — спросил Пелью.

Тут-то Хорнблауэру и следовало заговорить — не раньше и не позже. Слушая Экклса, он ощутил липкий тоскливый страх. Марсовый из него был никудышный. Он не обладал ни обезьяньей ловкостью, ни сноровкой опытного моряка, боялся высоты и очень не любил лазить по реям. В темноте ему было неуютно даже на реях «Неустанного», и мысль о необходимости взбираться на мачту совершенно незнакомого корабля повергала его в ужас. Он чувствовал себя абсолютно непригодным к исполнению возложенной на него задачи и должен был немедленно сообщить о своей непригодности. Однако он упустил момент — слишком уж спокойно остальные офицеры приняли план. Хорнблауэр взглянул на их уверенные лица. Никто не обращал внимания, и ему страшно не захотелось выделяться. Он сглотнул, даже открыл рот, но никто по-прежнему на него не смотрел, и возражения замерли у него на губах.

— Очень хорошо, джентльмены, — сказал Пелью. — Мистер Экклс, переходите к подробностям.

Теперь было поздно. Экклс, разложив карту, показывал курс среди мелей и илистых отмелей Жиронды, пространно разъяснял положение береговых батарей и связь между Кордуанским маяком и расстоянием, на которое «Неустанный» сможет подойти при свете дня. Хорнблауэр слушал, пытаясь сосредоточиться вопреки своим страхам. Экклс закончил, и Пелью отпустил офицеров, сказав напоследок:

— Теперь, джентльмены, вы знаете свои обязанности и можете приступать к подготовке. Солнце садится, а дел у вас много. Назначить команду шлюпок, проследить, чтоб все были вооружены, чтоб шлюпки были снабжены всем необходимым на случай непредвиденных обстоятельств. Каждому объяснить, что от него потребуется.

Хорнблауэру пришлось к тому же попрактиковаться в подъеме на грот-ванты и продвижении вдоль грот-марса-рея. Он проделал это дважды, заставляя себя совершить трудный подъем по путенс-вантам, которые отходят от грот-мачты вверх, так что несколько футов приходится взбираться под отрицательным углом. Все это давалось ему с большим трудом, двигался он медленно и неуклюже. Встав на ножной перт, Хорнблауэр двинулся к ноку рея. Перт крепился к нокам рея и висел в четырех футах ниже его. Чтобы отдать удерживающие парус сезни, надо было, держась за рей, поставить ноги на перт и переступать по нему, сжимая рей под мышками, что Хорнблауэр и проделал дважды, перебарывая тошноту, которая то и дело накатывала при мысли о стофутовой пропасти под ногами. Наконец, нервно сглатывая, он перехватил руки на брас и заставил себя соскользнуть на палубу — это будет самый удобный путь, когда придет время выбирать шкоты на марселе. Спуск был долгий и опасный.

Хорнблауэр вспомнил, как, впервые увидев матросов на мачте, подумал, что подобный трюк в цирке вызвал бы у публики восторженные ахи и охи. Он спустился на палубу, совершенно не удовлетворенный собой. Его преследовала навязчивая картина: когда приходит время повторить этот трюк на «Папийоне», он не удерживается, срывается и летит вниз головой — несколько кошмарных секунд в воздухе и, наконец, громкий удар. А ведь успех операции зависит от него (как, впрочем, и от всех остальных): если вовремя не отдать марсель, корвет не наберет скорости, необходимой для управления рулем, сядет на одну из бесчисленных мелей в устье реки и будет с позором захвачен французами, половина команды «Неустанного» попадет в плен или будет перебита.

На шкафуте выстроилась для осмотра команда ялика. Хорнблауэр проверил, чтобы все весла были как следует обмотаны, у каждого матроса был с собой пистолет и абордажная сабля, убедился, что все пистолеты на предохранителе и преждевременный выстрел не выдаст нападающих. Он распределил, кому из матросов что делать при отдаче марселя, и подчеркнул, что гибель кого-нибудь из них может внести в намеченный план непредвиденные изменения.

— Я первый поднимусь по вантам, — сказал Хорнблауэр.

Иначе никак нельзя. Он должен идти первым — этого от него ждали. Более того, скажи он по-другому, это вызвало бы разговоры — и осуждение.

— Джексон, — продолжал Хорнблауэр, обращаясь к рулевому, — вы покинете лодку последним и примете командование в случае моей гибели.

— Есть, сэр.

Поэтическое «гибель» обычно употреблялось вместо прозаического «смерть», и, только произнеся это слово, Хорнблауэр осознал его ужасный смысл.

— Все ясно? — отрывисто спросил он. От напряжения голос прозвучал резко.

Все кивнули, за исключением одного матроса.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Хэйлс, молодой человек, сидевший загребным. — Я что-то плоховато себя чувствую.

Хэйлс был смуглый, хрупко сложенный юноша. Говоря, он выразительно приложил руку ко лбу.

— Не тебе одному худо, — припечатал Хорнблауэр.

Остальные хохотнули. Мысль о высадке на незнакомый корвет в самом логове врага, да еще под дулами береговых батарей, вполне может вызвать отвращение у человека робкого. Наверняка большая часть назначенных в вылазку матросов испытывали нечто подобное.

— Я не то хотел сказать, сэр, — обиженно сказал Хэйлс. — Совсем не то.

Но Хорнблауэр и все остальные уже не обращали на него внимания.

— Придержи язык, ты! — рявкнул Джексон.

Человек, который, узнав об опасном поручении, объявляет себя больным, не заслуживает ничего, кроме нареканий. Хорнблауэр почувствовал жалость, смешанную с презрением. Сам он был слишком труслив даже для того, чтобы отговориться, — слишком боялся, что о нем скажут другие.

— Вольно, — сказал Хорнблауэр. — Когда вы понадобитесь, я за вами пошлю.

Оставалось ждать несколько часов, пока «Неустанный» проберется поближе к берегу. Лот кидали постоянно, и Пелью лично руководил продвижением фрегата. Хорнблауэр, несмотря на волнение и страх, восхищался, с каким удивительным умением капитан темной ночью вел большой корабль через коварные воды. Процесс настолько приковал внимание Хорнблауэра, что прекратилась даже мучившая его мелкая дрожь: Хорнблауэр был из тех, кто не перестанет наблюдать и учиться даже на смертном одре. К тому времени, как «Неустанный» достиг той точки в устье реки, где предстояло спускать шлюпки, Хорнблауэр немало узнал о практическом применении принципов прибрежной навигации и не меньше об организации операции по захвату судна; кроме того, путем самоанализа он узнал очень много о психологии людей, готовящихся к вылазке.

Когда пришла пора спускать шлюпку на чернильно-черную воду, Хорнблауэр уже полностью овладел собой. Он сохранял невозмутимый вид, и голос, которым он приказал отваливать, прозвучал тихо и твердо. Хорнблауэр взялся за румпель. Ощущение твердого деревянного бруса в руках успокаивало: он давно привык сидеть на кормовой банке, положив руку на румпель. Матросы медленно взмахнули веслами.

Ялик неспешно двинулся за темными силуэтами четырех больших шлюпок: времени в запасе было достаточно. Прилив вынесет их в устье. Хорошо, что не надо торопиться, ведь с одной стороны от них батареи Сен-Ди, с другой — крепость Блай; сорок больших пушек полностью простреливают устье, и ни одна из пяти шлюпок, а уж тем более ялик не выдержат и одного выстрела.

Хорнблауэр внимательно следил за идущим впереди тендером. Вся ответственность за то, чтоб провести шлюпки по коварному речному руслу, лежала на Сомсе; Хорнблауэру оставалось лишь следовать за ним — до тех пор, пока не придет время отдавать грот-марсель. Его снова затрясло.

Хэйлс, тот матрос, который плохо себя чувствовал, сидел загребным. Хорнблауэр видел, как впереди ритмично движется его силуэт. Не обращая внимания на Хэйлса, он пристально вглядывался в идущий впереди тендер, как вдруг неожиданная заминка вернула его внимание в шлюпку. Загребной пропустил гребок и сбил с ритма всех шестерых гребцов. Послышался тихий стук падающего предмета.

— Думай, что делаешь, Хэйлс, черт тебя побери, — прошептал Джексон, рулевой.

Вместо ответа Хэйлс издал крик, к счастью негромкий, и упал на ноги Джексону и Хорнблауэру, брыкаясь и дергаясь.

— Вот сволочь, — сказал Джексон. — У него припадок.

Судороги продолжались. Из темноты послышался укоризненный шепот.

— Мистер Хорнблауэр, — Экклс пытался вложить в шепот все свое раздражение, — вы что, не можете заставить своих людей помолчать?

Чтобы сказать это, Экклс подвел баркас к самому борту ялика. Крайняя необходимость соблюдать тишину особенно подчеркивалась отсутствием обычных ругательств. Хорнблауэр мог вообразить язвительный выговор, ожидающий его завтра прилюдно на шканцах. Он открыл было рот, чтобы объясниться, но вовремя сообразил, что участники ночной вылазки не оправдываются под пушками крепости Блай.

— Есть, сэр, — прошептал он, и баркас вернулся в хвост флотилии, ведомой тендером.

— Возьмите его весло, Джексон, — зашептал он рулевому.

Встав, он своими руками оттащил брыкающееся тело с прохода, освобождая Джексону путь.

— Полейте его водичкой, сэр, — хрипло посоветовал Джексон. — Вот и черпак рядом.

Морская вода — универсальное лекарство моряка, его панацея. Учитывая, как часто матросы не только ходят в мокрых бушлатах, но и спят в мокрых постелях, они должны бы вообще никогда не болеть. Однако Хорнблауэр не стал трогать эпилептика. Тот уже почти не дергался, и Хорнблауэр решил не греметь черпаком. Жизнь более чем сотни людей зависит сейчас от тишины. Они уже вошли в устье и были на расстоянии пушечного выстрела от береговых батарей — а первый же выстрел поднимет на ноги команду «Папийона», и та будет готова встать к фальшборту и отбить атаку, готова расстрелять шлюпки пушечными ядрами, засыпать их градом картечи.

Шлюпки тихо скользили по воде. Сомс на тендере задавал медленный темп: лишь изредка требовалось несколько гребков, чтоб поддержать скорость, необходимую для управления шлюпками. Сомс мастерски знал свое дело: он выбрал темный проток между глинистыми отмелями, непроходимый для больших судов. Для измерения глубины у него был двадцатифутовый шест — измерять им быстрее, чем лотом, и гораздо тише. Минуты бежали быстро, однако ночь была еще совсем темна. Напрягая глаза, Хорнблауэр так и не мог уверенно различить плоские берега реки. Нужно было обладать исключительным зрением, чтоб разглядеть с берега маленькие шлюпки, несомые приливом.

Хэйлс у ног Хорнблауэра зашевелился. Шаря в темноте руками, он наткнулся на лодыжку Хорнблауэра и теперь с интересом ее ощупывал. Потом он что-то задумчиво произнес, слова перешли в стон.

— Молчать! — прошептал Хорнблауэр, пытаясь, подобно древнему святому[12], обратить все свое тело в язык, дабы, не издав ни одного громкого звука, внушить Хэйлсу необходимость соблюдать тишину.

Хэйлс положил локоть Хорнблауэру на колено и с трудом сел, затем так же с трудом встал, покачиваясь на полусогнутых ногах и опираясь на Хорнблауэра.

— Сядь, черт возьми! — прошептал Хорнблауэр, трясясь от гнева и отчаяния.

— Где Мэри? — спросил Хэйлс как ни в чем не бывало.

— Молчать!

— Мэри! — сказал Хэйлс, навалившись на Хорнблауэра. — Мэри!

Каждое следующее слово было громче предыдущего. Хорнблауэр нутром чуял, что скоро Хэйлс начнет говорить в полный голос или даже закричит. Он вспомнил, как когда-то давно его отец-доктор говорил ему, что пациент после эпилептического припадка не отвечает за себя и нередко бывает опасен для окружающих.

— Мэри! — снова позвал Хэйлс.

Успех операции и жизнь сотни людей висели на волоске. Надо было утихомирить Хэйлса, причем немедленно. Хорнблауэр подумал, не стукнуть ли его рукояткой пистолета, но под рукой было более подходящее оружие. Он снял трехфутовый дубовый брус румпеля и размахнулся со всей злостью отчаяния.

Румпель обрушился Хэйлсу на голову, и тот, не закончив начатое слово, рухнул на дно шлюпки. Команда молчала, только Джексон тихо вздохнул — одобряюще или осуждающе, Хорнблауэр так и не узнал, да его это и не волновало. Он исполнил свой долг. Прибил беспомощного идиота — скорее всего, убил его, но не поставил под угрозу внезапность, от которой зависел успех операции. Он надел румпель на место и молча вернулся к своему делу — держаться в кильватере тендера.

Далеко впереди — в темноте было невозможно оценить расстояние — над поверхностью воды виднелся как бы сгусток черноты. Возможно, корвет. Еще раз десять тихо взмахнули весла, и Хорнблауэр уже не сомневался. Сомс проявил чудеса лоцманского искусства, выведя шлюпки точно к намеченной цели. Тендер и баркас отошли в сторону от двух гичек: шлюпки расходились, готовясь одновременно начать атаку.

— Суши весла! — прошептал Хорнблауэр, и команда ялика перестала грести.

Теперь Хорнблауэр должен был дожидаться, пока атакующие закрепятся на палубе. Его руки судорожно сжимали румпель: возбуждение от расправы с Хэйлсом на время вышибло из головы все мысли о необходимости взбираться в темноте по незнакомому такелажу. Теперь эти мысли вернулись с новой силой. Хорнблауэр боялся.

Корвет он видел, но шлюпки исчезли из поля зрения. Корвет покачивался на якорях, мачты слабо виднелись на фоне ночного неба — и сюда ему придется лезть! Казалось, они вздымаются на неимоверную высоту. Вблизи корвета плеснула вода — шлюпки подходили быстро, и кто-то неосторожно взмахнул веслом. В тот же миг с палубы послышался окрик, потом другой, в ответ со шлюпок грянул многоголосый рев. Кричали не просто так: рев ошеломит спящего врага, а команда каждой шлюпки будет знать, где находятся остальные. Британские моряки орали во всю глотку. На палубе корвета сверкнула вспышка, прогремел первый выстрел; вскоре по всей палубе уже палили пистолеты и гремели ружья.

— Вперед! — крикнул Хорнблауэр. Слова команды дались так тяжело, словно их вырвали на дыбе.

Ялик двинулся вперед. Хорнблауэр пытался одновременно совладать с чувствами и понять, что происходит на палубе. Причин выбирать тот или иной борт не было, левый был ближе, так что он подвел шлюпку к грот-русленю левого борта. Его мысли были настолько захвачены происходящим на палубе, что он едва вспомнил скомандовать: «Убрать весла!» — прежде чем переложить румпель. Шлюпка развернулась, матрос зацепился за корвет багром. Наверху что-то лязгало, как будто лудильщик чинит кастрюлю. Хорнблауэр проверил, на месте ли сабля и пистолет, и прыгнул на руслень. Руки ухватились за ванты, ноги нащупали выбленки, он начал подниматься. В тот миг, когда его голова оказалась над фальшбортом, пистолетная вспышка на мгновение осветила сцену, и схватка на палубе предстала в виде застывшей картины. Впереди и внизу британский матрос рубился с французом на абордажных саблях, и Хорнблауэр с изумлением понял, что звук, напомнивший ему о починке чайника, был звоном сабель, тем самым, воспетым поэтами, бряцанием стали о сталь. Вот тебе и романтика.

За этими мыслями Хорнблауэр успел высоко взобраться по вантам. Он почувствовал локтем путенс-ванты, перебрался на них и повис спиной вниз, смертельной хваткой цепляясь за выбленки. Это продолжалось лишь две-три отчаянные секунды, потом он подтянулся и начал последний этап подъема. Вот и марса-рей. Хорнблауэр повис на нем, ища ногами перт. Боже милостивый! Ножного перта не было — ноги болтались в воздухе, не находя опоры. Хорнблауэр висел в сотне футов над палубой и дергал ногами, словно младенец, которого отец держит на вытянутых руках. Ножного перта нет, — возможно, французы убрали его именно на такой случай. Ножного перта нет, значит до нока рея ему не добраться. И все-таки сезни надо отдать и парус распустить — от этого зависит успех операции. Хорнблауэр несколько раз видел, как отчаянные матросы бегают по рею, подобно канатоходцам. Это единственный способ добраться до нока.

На мгновение у него перехватило дыхание — слабая плоть воспротивилась мысли о том, чтоб идти по рею над черной бездной. Это страх. Страх, который лишает мужчину мужества, стискивает внутренности, делает бумажными ноги. Однако деятельный мозг Хорнблауэра продолжал лихорадочно работать. Ему достало решимости разделаться с беднягой Хэйлсом. Достало отваги, когда дело не касалось его самого: он недрогнувшей рукой прибил несчастного эпилептика. Вот, значит, на какую смелость он способен! А теперь, когда от него потребовалось простое грубое мужество, он оказался трусом. О таких перешептываются за спиной. Мысль была невыносима — она пугала даже больше падения на палубу. Набрав в грудь воздуха, Хорнблауэр закинул колено на рей, подтянулся и встал. Под ногами он почувствовал круглое, обтянутое парусиной дерево и шестым чувством понял, что задерживаться здесь нельзя.

— За мной, ребята! — закричал он и побежал по рею.

До нока было футов двадцать, и он покрыл их в несколько отчаянных прыжков. Совершенно не чувствуя страха, он присел, ухватился руками за рей и повис на нем всем телом, ощупью ища сезни. Рей подрагивал, значит Олдройд, которому назначено было идти за ним, пробежал следом — ему надо было пройти на шесть футов меньше. Можно не сомневаться, что остальная команда ялика тоже на рее и что Клу повел свою половину матросов на правый нок. Это было ясно по тому, как быстро упал парус. Брас был сразу за Хорнблауэром. Опьяненный успехом, не думая больше об опасности, он ухватился за брас обеими руками, спрыгнул с рея и, обхватив ногами трос, заскользил вниз.

Дурак! Неужели он никогда не научится думать? Не запомнит, что нельзя и на секунду терять бдительность? Он заскользил так быстро, что тут же стер тросом ладони, попытался крепче сжать руки, чтоб замедлить спуск, и почувствовал такую боль, что вынужден был вновь ослабить хватку и скользить вниз, оставляя на тросе кожу. Ноги коснулись палубы. Оглянувшись кругом, Хорнблауэр мгновенно забыл про боль.

Брезжила серая заря. Звуки битвы стихли. Все было хорошо продумано: сто человек внезапно врываются на борт корвета, сметают якорную вахту и, пока не успели выскочить подвахтенные, одним махом захватывают корабль. С бака послышался громогласный крик Чадда:

— Канат перерублен, сэр!

С кормы закричал Экклс:

— Мистер Хорнблауэр!

— Сэр! — крикнул Хорнблауэр.

— Фалы разобрать!

Матросы бросились на подмогу — не только команда ялика, но и все предприимчивые и смелые моряки. Фалы, шкоты, брасы: парус, поставленный наивыгоднейшим образом, набрал в себя легкий южный ветер, «Папийон» развернулся, готовый плыть с начинающимся отливом. Заря быстро разгоралась, над головой висел легкий туман.

Над правой раковиной пронесся ужасающий рев, затем мглистый воздух разорвали дикие, неестественно громкие крики. Мимо Хорнблауэра пронеслось пушечное ядро — первое в его жизни.

— Мистер Чадд! Поставить кливер! Отдать фор-марсель! Поднимитесь кто-нибудь наверх, поставьте крюйсель!

С левого борта послышался новый залп. На берегу поняли, что произошло, и теперь Блай палила по ним с одного борта, Сен-Ди — с другого, но корвет, подхваченный ветром и отливом, двигался быстро, и попасть в него при слабом утреннем освещении было не просто. Всё проделали минута в минуту: малейшее промедление оказалось бы роковым. Лишь одно ядро из следующего залпа пронеслось над ними. Когда оно пролетело, сверху раздался громкий хлопок.

— Мистер Мэллори, прикажите сплеснить фокштаг!

— Есть, сэр!

Уже достаточно рассвело, и можно было разглядеть, что творится на палубе: Экклс возле полуюта направлял движение корвета, Сомс стоял у штурвала. Морские пехотинцы в красных мундирах, с примкнутыми штыками, охраняли люки. Четверо или пятеро матросов лежали на палубе, безразличные ко всему. Убитые: Хорнблауэр посмотрел на них с юношеской беспечностью. Здесь же сидел раненый: он стонал, согнувшись над раздробленным бедром. На него Хорнблауэр безразлично глядеть не мог. Он обрадовался, хотя бы ради себя, когда один из матросов попросил и тут же получил у Мэллори разрешение отойти от своего поста и заняться товарищем.

— К повороту оверштаг! — крикнул Экклс с полуюта; корвет достиг выступа мели посреди входа в фарватер и собирался повернуть, чтоб выйти в открытое море.

Матросы бросились к брасам, и Хорнблауэр поспешил к ним. Однако первое же прикосновение к жесткому тросу вызвало такую боль, что он чуть не вскрикнул. Руки походили на два куска свежеразделанного сырого мяса, из них лилась кровь. Теперь, когда он вспомнил о них, они невыносимо саднили. Кливер- и фока-шкоты были выбраны, и корвет послушно развернулся.

— «Неустанный», старина! — крикнул кто-то.

«Неустанный» был отчетливо виден, он лежал в дрейфе вне досягаемости береговых батарей, поджидая свой приз. Кто-то крикнул «ура!», остальные подхватили; ядро последнего залпа Сен-Ди на излете плюхнулось в воду рядом с корветом. Хорнблауэр судорожно вытаскивал из кармана носовой платок, чтоб перевязать руки.

— Разрешите вам помочь, сэр, — попросил Джексон.

Осмотрев голое мясо, матрос покачал головой.

— Очень уж вы, сэр, неосторожны. Надо было спускаться, перехватывая руки, — сказал он, когда Хорнблауэр объяснил, как содрал кожу. — Очень, очень это было неосторожно, сэр, уж не серчайте, что я так говорю. Все вы, молодые джентльмены, такие. Все летите куда-то, сломя голову.

Хорнблауэр поднял глаза, посмотрел на фор-марса-рей и вспомнил, как бежал в темноте по тонкой жердочке к ноку. Он вздрогнул, хотя под ногами у него была прочная палуба.

— Простите, сэр. Не хотел сделать вам больно, — сказал Джексон, завязывая узел. — Вот, сэр, что мог, я сделал.

— Спасибо, Джексон, — отвечал Хорнблауэр.

— Мы должны будем доложить о пропаже ялика, — сказал Джексон.

— О пропаже ялика?

— Он должен был буксироваться у борта, а его там нет. Понимаете, сэр, мы в нем никого не оставили. Уэллс, он должен был остаться, вы помните, сэр. Но я послал его на ванты вперед себя, сэр, Хэйлс-то идти не мог, а народу было маловато. Верно, ялик и оторвался, когда судно разворачивалось.

— Так что с Хэйлсом?

— Он был в шлюпке, сэр.

Хорнблауэр оглянулся на устье Жиронды. Где-то там плывет по течению ялик, а в нем лежит Хэйлс, может, мертвый, может, живой. В любом случае французы его, скорее всего, найдут. При мысли о Хэйлсе холодная волна сожаления притушила в душе Хорнблауэра горячее чувство триумфа. Если бы не Хэйлс, он бы никогда не заставил себя пробежать по рею (по крайней мере, так он думал). Сейчас он был бы конченым человеком, а не лучился от сознания хорошо выполненного долга. Джексон увидел его вытянувшееся лицо.

— Не принимайте так близко к сердцу, сэр, — сказал он. — Они не будут ругать вас за потерю ялика, наш капитан и мистер Экклс, они не такие.

— Я не про ялик думал, — ответил Хорнблауэр. — Я про Хэйлса.

— А, про него? — сказал Джексон. — Что о нем горевать, сэр. Никогда бы ему не стать хорошим моряком, ни в жисть.

Глава пятая

Человек, который видел Бога

В Бискайский залив пришла зима. После осеннего равноденствия штормовые ветры усилились, многократно увеличив тяготы и опасности для британского флота, сторожившего берега Франции. Потрепанные штормами суда вынуждены были сносить западные ветры и холода, когда брызги замерзают на такелаже и трюмы текут, как корзины; штормовые западные ветры, когда корабли должны постоянно лавировать у подветренного берега, сохраняя позицию, с которой можно атаковать любое французское судно, посмевшее высунуть нос из гавани. Мы сказали, потрепанные штормами суда. Но этими судами управляли потрепанные штормами люди, вынужденные неделю за неделей и месяц за месяцем сносить постоянный холод и постоянную сырость, соленую пищу, бесконечный изматывающий труд, скуку блокадного флота. Даже на фрегатах, этих когтях и зубах эскадры, скука была невыносимая: люки задраены, из палубных пазов вода капает на подвахтенных, ночи долгие, а дни короткие, никогда не удается выспаться, а дел все-таки недостаточно. Даже на «Неустанном» в воздухе висело беспокойство, и даже простой мичман Хорнблауэр не мог не чувствовать его, оглядывая свое подразделение перед еженедельным капитанским смотром.

— Что с вашим лицом, Стайлс? — спросил он.

— Чирьи, сэр. Совсем замучили.

На щеках и губах Стайлса было приклеено несколько кусков пластыря.

— Вы что-нибудь с ними делаете?

— Помощник лекаря, сэр, он мне пластырь дал, говорит, скоро пройдет, сэр.

— Очень хорошо.

Ему кажется или у матросов, соседей Стайлса, лица какие-то напряженные? Такие, словно они смеются про себя? Словно прячут улыбки? Хорнблауэр не желал, чтобы над ним смеялись, — это плохо для дисциплины, а еще хуже, если у матросов между собой какой-то секрет, неизвестный офицерам. Он еще раз внимательно оглядел выстроенных в ряд матросов. Стайлс стоял как деревянный, смуглое лицо ничего не выражало; черные кудри тщательно зачесаны за уши, все безукоризненно. Но Хорнблауэр чувствовал, что их разговор чем-то развеселил дивизион, и это ему не нравилось. После смотра он отловил в кают-компании врача мистера Лоу.

— Чирьи? — переспросил Лоу. — Ясное дело, у матросов чирьи. Солонина с горохом девять месяцев подряд — и вы хотите, чтоб чирьев не было? Чирьи… нарывы… фурункулы — все язвы египетские.

— И на лице?

— И на лице тоже. Где еще они бывают, скоро узнаете сами.

— Ими занимается ваш помощник? — настаивал Хорнблауэр.

— Конечно.

— Что это за человек?

— Магридж?

— Это его фамилия?

— Хороший лекарский помощник. Попросите его приготовить вам слабительное, и сами убедитесь. Именно это я бы вам и прописал, а то вы что-то сильно не в духе, молодой человек.

Мистер Лоу прикончил стакан рома и забарабанил по столу, требуя вестового. Хорнблауэр понял, что ему еще повезло застать Лоу относительно трезвым, а то бы и такого разговора не получилось. Он повернулся и отправился на бизань-марс, чтобы в тишине обдумать свои проблемы. Это было его новое место по боевому расписанию; когда люди не на постах, здесь можно было ненадолго обрести благословенное одиночество, которое так трудно найти на корабле. Завернувшись в бушлат, Хорнблауэр сел на доски бизань-марса; над его головой крюйс-стеньга описывала в сером небе беспорядочные круги, рядом стень-ванты пели под порывистым ветром свою протяжную песнь, внизу текла корабельная жизнь. «Неустанный», кренясь с боку на бок, шел на север под зарифленными парусами. В восемь склянок он повернет на юг, неся свой бесперебойный дозор. До того времени Хорнблауэр свободен: он может поразмышлять о чирьях на лице Стайлса и о скрытых усмешках прочих матросов дивизиона.

На деревянном ограждении марса появились две руки, за ними голова. Хорнблауэр с раздражением посмотрел на человека, нарушившего ход его мыслей. То был Финч, матрос из его дивизиона, щуплый мужичок с редкими волосами, водянистыми голубыми глазами и идиотской улыбкой. Именно такая улыбка осветила его лицо, когда после первого разочарования — Финч не ожидал, что марс окажется занят, — он узнал Хорнблауэра.

— Простите, сэр, — сказал матрос. — Не знал, что вы здесь.

Он висел в неудобной позе, спиной вниз, не решаясь перелезть с путенс-вантов и рискуя упасть при очередном крене корабля.

— Залезайте, если хотите, — сказал Хорнблауэр, проклиная свое мягкосердечие.

Строгий офицер велел бы Финчу убираться, откуда пришел, и не мозолить глаза.

— Спасибо, сэр. Большое спасибо, — сказал Финч, перекидывая ногу через ограждение.

Он подождал, пока корабль накренится, и перевалился на марс. Здесь Финч присел, чтоб из-под крюйселя взглянуть на грота-марс, потом обернулся к Хорнблауэру и обезоруживающе улыбнулся, словно пойманный на шалости ребенок. Хорнблауэр знал, что Финч немного не в себе (поголовная вербовка выгребла во флот всех кого попало, в том числе и слабоумных), хотя моряком он был опытным, мог убирать паруса, брать рифы и стоять у штурвала. Улыбка его выдавала.

— Здесь лучше, чем внизу, сэр, — извиняющимся тоном сказал Финч.

— Вы правы, — ответил Хорнблауэр с полным безразличием, желая отбить охоту продолжать разговор.

Он отвернулся, чтобы не обращать на Финча внимания, устроился поудобнее и попытался под мерное качание марса впасть в то полусонное состояние, в котором может неожиданно созреть решение. Но это было непросто. Финч метался, как белка в колесе, глядя то с одного, то с другого места и постоянно прерывая ход мыслей Хорнблауэра, тратя зазря его бесценные полчаса свободы.

— Какого дьявола, Финч?! — рявкнул наконец Хорнблауэр, окончательно потеряв терпение.

— Дьявол, сэр? — переспросил Финч. — Нет, не дьявол, дьявол не тут, сэр, прошу прощения.

Он вновь таинственно улыбнулся, словно нашкодивший ребенок. Какие тайны скрыты в глубине этих странных голубых глаз? Финч опять заглянул под крюйсель: сейчас он был похож на младенца, играющего в «ку-ку».

— Вот он! — сказал Финч. — Я его видел. Бог опять на грота-марсе, сэр.

— Бог?

— Да, да, сэр. Иногда Он на грота-марсе. Чаще всего там. Я Его сейчас видел, борода у Него развевается по ветру. Его только отсюда и видно, сэр.

Что можно сказать человеку, у которого такие галлюцинации? Хорнблауэр тщетно ломал голову над ответом. Финч, казалось, забыл о присутствии мичмана и снова играл в «ку-ку» у края крюйселя.

— Вот Он! — сказал Финч себе. — Вот Он снова! Бог на грота-марсе, а дьявол в канатном ящике.

«Весьма подходяще», — цинично подумал Хорнблауэр, но вслух ничего не сказал. Он и не думал высмеивать фантазии Финча.

— Дьявол в канатном ящике во время собачьих вахт, — сказал Финч, ни к кому не обращаясь, — Бог же вечно пребывает на грота-марсе.

«Странное расписание», — заметил про себя Хорнблауэр.

Внизу на палубе начали бить восемь склянок, боцманматы засвистели в дудки, и послышался голос боцмана Уолдрона:

— Подвахтенным на выход! Все наверх к повороту оверштаг! Все наверх! Все наверх! Эй, старшина корабельной полиции, запишите, кто последний появится из люка! Все наверх!

И без того краткий отдых, нарушенный навязчивым присутствием Финча, окончился. Хорнблауэр перелез через ограждение и уцепился за путенс-ванты. Спускаться через собачью дыру было бы удобнее, но недостойно моряка. Финч подождал, пока Хорнблауэр слезет с марса, однако легко перегнал его по дороге на палубу. Опытный моряк, Финч бегал по вантам, как обезьяна. Тут все мысли о странных фантазиях Финча вылетели у Хорнблауэра из головы — надо было разворачивать корабль.

Однако позднее он несколько раз мысленно возвращался к странным словам Финча. Нет сомнений, что Финч твердо верил в то, что говорил. Об этом свидетельствовали и его слова, и выражение лица. Финч говорил о бороде Бога — какая жалость, что он не потрудился подробнее описать дьявола в канатном ящике. Рога, хвост и раздвоенные копыта? И почему только во время собачьей вахты? Странно, что он придерживается строгого расписания. Хорнблауэр затаил дыхание: его внезапно осенило, что у слов безумца может быть вполне рациональная подоплека. Быть может, дьявол в канатном ящике во время собачьих вахт — образное выражение, означающее, что там творятся дьявольские дела. Хорнблауэру предстояло решить, что требует от него долг, а что — практические соображения. Можно доложить о своих подозрениях Экклсу, первому лейтенанту; но после года на флоте Хорнблауэр легко мог вообразить, что ожидает младшего мичмана, рискнувшего побеспокоить первого лейтенанта своими необоснованными подозрениями. Лучше сначала посмотреть самому. Неизвестно, однако, что он там найдет — если найдет — и как с этим разбираться, опять-таки, если будет с чем разбираться. Хуже того, он не был уверен, что сумеет с этим разобраться, как подобает офицеру. Он может выставить себя дураком. Может повести себя неправильно, навлечь на себя позор, поставить под угрозу дисциплину на судне, ослабить ту тонкую ниточку, которая связывает офицеров и матросов, дисциплину, которая заставляет три сотни людей по слову капитана безропотно сносить неописуемые тяготы и, не задумываясь, рисковать жизнью. Когда восемь склянок сообщили об окончании послеполуденной и начале первой собачьей вахты, Хорнблауэр с трепетом спустился вниз, вставил в фонарь свечу и направился к канатному ящику.

Внизу было темно, душно и плохо пахло, корабль качался на волнах, и Хорнблауэр то и дело спотыкался о разные неожиданные препятствия. Впереди виднелся слабый огонек и слышались голоса. Хорнблауэр задохнулся от страха: быть может, готовится бунт. Он загородил рукой окошко фонаря и тихо двинулся вперед. Два фонаря висели на низких палубных бимсах, под ними сгрудились человек десять, даже больше, — до Хорнблауэра доносился шум голосов, но слов было не разобрать. Тут шум перешел в рев, кто-то в центре круга встал почти в полный рост, насколько позволял ему палубный бимс. Он без всякой видимой причины мотал головой из стороны в сторону. Лицо его было скрыто от Хорнблауэра. Тут Хорнблауэр вздрогнул, увидев, что руки человека связаны за спиной. Сидевшие снова взревели, словно болельщики на скачках; человек со связанными руками повернулся и оказался к Хорнблауэру лицом. Это был Стайлс, тот самый, который страдал от чирьев, Хорнблауэр сразу его узнал. Но сильнее всего Хорнблауэра поразило другое. На лице Стайлса висело что-то жуткое. Его-то Стайлс и пытался стряхнуть, мотая головой. Это была крыса. Желудок Хорнблауэра перевернулся от ужаса и отвращения.

Сильно рванув головой, Стайлс сбросил с лица крысу, затем неожиданно плюхнулся на колени и, с завязанными руками, попытался схватить ее зубами.

— Время! — крикнул кто-то голосом боцмана Патриджа.

Этот голос так часто будил Хорнблауэра, что он не мог его не узнать.

— Пять дохлых, — сказал другой голос. — Кто угадал, платите.

Хорнблауэр шагнул вперед. Часть каната была сложена в бухту, образуя крысиный загон, в нем на коленях стоял Стайлс, вокруг были живые и мертвые крысы. Возле загона, лицом к нему, сидел Патридж с песочными часами, которыми замеряют время при бросании лага.

— Шесть дохлых, — запротестовал кто-то. — Эта дохлая.

— Нет, не дохлая.

— У нее спина сломана. Она дохлая.

— Она не дохлая, — сказал Патридж.

Тут споривший поглядел вверх и увидел Хорнблауэра. Слова замерли у него на губах. Все остальные проследили его взгляд и тоже замерли; Хорнблауэр выступил вперед. Он по-прежнему не знал, что делать, не мог побороть тошноту, вызванную кошмарным зрелищем. Превозмогая страх, он в то же время быстро соображал, что делать, и решил нажать на дисциплину.

— Кто тут старший? — спросил Хорнблауэр.

Он оглядел собравшихся: унтер-офицеры, уорент-офицеры второго разряда, боцманы, помощники плотника. Магридж, помощник лекаря, — это многое объясняет. Но и его положение было не простым. Авторитет мичмана с небольшой выслугой зависит главным образом от личных качеств. Он и сам всего лишь уорент-офицер; в конце концов какой-то мичман не так уж важен в корабельном хозяйстве, и его легко заменить — не то что, скажем, сидевшего здесь Уолберна, купора, знавшего все об изготовлении и хранении бочек с водой.

— Кто тут старший? — повторил Хорнблауэр и вновь не получил прямого ответа.

— Мы не на вахте, — сказал кто-то из сидевших сзади.

Хорнблауэр уже овладел собой; возмущение еще кипело в нем, но внешне он казался спокойным.

— Да, вы не на вахте, — холодно сказал он. — Вы играете в азартные игры.

Магридж бросился защищаться.

— Какие азартные игры, мистер Хорнблауэр? — сказал он. — Обвинение очень серьезное. У нас просто джентльменское состязание. Вы не можете вменя… вменить нам в вину азартные игры.

Магридж — пьяница, тут сомнений нет; скорее всего, он следует примеру своего начальника. В лазарете всегда полно бренди. Хорнблауэр задрожал от ярости; он с трудом сдерживался. Однако гнев помог ему обрести вдохновение.

— Мистер Магридж, — произнес он ледяным голосом, — советую вам говорить поменьше. Против вас можно выдвинуть и другие обвинения, мистер Магридж. Служащий вооруженных сил его величества может быть обвинен по статье о приведении себя в негодность для службы, мистер Магридж. Есть также статьи о пособничестве и подстрекательстве, которые могут коснуться вас. На вашем месте я заглянул бы в Свод законов военного времени, мистер Магридж. За это преступление прогоняют сквозь строй эскадры.

Чтоб придать силы своим словам, Хорнблауэр указал на Стайлса. По лицу матроса текла кровь. Хорнблауэр отмел аргументы противников, выбрав ту же линию, что и они; они пытались защищаться в рамках закона, и он в рамках закона разбил их наголову. Взяв верх, он мог теперь дать волю своему возмущению.

— Я мог бы обвинить каждого из вас! — заревел он. — Вы пошли бы под трибунал… лишились чинов… отведали бы кошек… Все до единого… Клянусь Богом, Патридж, еще один такой взгляд, и я это сделаю. Поговори я с мистером Экклсом, вы через пять минут оказались бы в кандалах. Я больше не потерплю этих гнусных игр. Выпустите крыс, вы, Олдройд, и вы, Льюис. Стайлс, залепите себе лицо пластырем. Вы, Патридж, прикажите смотать канат в бухту, как положено, прежде чем мистер Уолдрон его увидит. Я буду впредь за вами присматривать. Если услышу хоть слово о вашем дурном поведении, вы тут же окажетесь на решетчатом люке[13]. Я так сказал, и, клянусь Богом, я это исполню!

Хорнблауэр сам дивился и своему красноречию, и своей выдержке. Он не знал, что окажется на такой высоте. Он мысленно формулировал заключительный залп, но подходящая фраза пришла ему в голову, когда он уже направлялся к выходу. Он повернулся назад и выпалил:

— И чтобы впредь во время собачьих вахт вы забавлялись на палубе, а не жались в канатном ящике, словно какие-нибудь французишки.

Такая речь пристала бы важному старому капитану, а не младшему мичману, но она позволила ему удалиться достойно. Позади возбужденно гудели голоса. Хорнблауэр поднялся на палубу, в безрадостную серость преждевременной ночи, и, чтобы согреться, решил пройтись. «Неустанный» упрямо боролся с ревущим западным ветром, из-под его носа фонтаном летели брызги, швы текли, переборки стонали. Кончался день, похожий на предыдущий. Сколько таких еще впереди?

Однако прошло несколько дней, и однообразие корабельной жизни было нарушено. Сумеречным утром хриплый крик впередсмотрящего заставил всех обратить взоры к наветренной стороне. На горизонте виднелось едва заметное пятнышко — корабль. Вахтенные бросились к брасам, и «Неустанный» лег в самый крутой бейдевинд. Капитан Пелью появился на палубе в бушлате поверх ночной рубашки и направил подзорную трубу на незнакомый корабль. Десять подзорных труб уже смотрели туда же. Хорнблауэр, глядя в трубу, предназначенную для младшего вахтенного офицера, увидел, как серый прямоугольник разделился на три, а эти три стали суживаться, затем вновь увеличились и слились в один.

— Повернул оверштаг, — сказал Пелью. — Команде класть судно на другой галс!

«Неустанный» лег на другой галс. Вахтенные матросы побежали по вантам отдавать рифы на марселях, а офицеры на палубе внимательно разглядывали натянутые паруса, просчитывая вероятность того, что бушующий штормовой ветер порвет полотно или сломает мачту. «Неустанный» накренился так, что на качающейся палубе стало трудно устоять; все, кому в данный момент нечего было делать, уцепились за леер с наветренной стороны и принялись глазеть на незнакомый корабль.

— Фок- и грот-мачты почти одинаковой высоты, — сказал Хорнблауэру лейтенант Болтон, не отнимая от глаза подзорную трубу. — Марсели белые, как пальчики у миледи. Ясное дело, мусью.

Паруса британских судов потемнели от долгой службы в любую погоду; когда французский корабль высовывал нос из гавани, пытаясь прорвать блокаду, безупречно-белые паруса выдавали его лучше всяких особенностей постройки.

— Мы его нагоняем, — сказал Хорнблауэр.

Глаза болели от долгого глядения в подзорную трубу, еще сильнее ныла державшая трубу рука, но, взволнованный погоней, он не давал им отдыха.

— Не так быстро, как хотелось бы, — вздохнул Болтон.

— К грота-брасам! — закричал Пелью.

Чрезвычайно важно развернуть паруса так, чтобы держать как можно круче к ветру, — сотня ярдов, выигранных у ветра, стоят мили в расстоянии между кораблями. Пелью посмотрел вверх на паруса, назад, на быстро исчезающий пенный след, вбок на французский корабль, прикинул силу ветра, оценил давление на паруса, используя весь свой богатый опыт, чтобы сократить разрыв. В следующий миг он приказал выдвинуть пушки с наветренной стороны, что несколько уменьшило крен.

— Теперь мы его нагоняем, — сказал Болтон со сдерживаемым оптимизмом.

— Свистать всех по местам! — крикнул Пелью.

Корабль ждал этой команды. Оркестр морской пехоты ударил в барабаны, по всему кораблю прокатился грохот, тут же засвистели дудки — боцманматы подхватили приказ. Матросы дисциплинированно побежали к боевым постам. Хорнблауэр, спешивший к наветренным бизань-вантам, на бегу увидел несколько ухмыляющихся лиц; скорая битва и даже смертельная опасность были лучше, чем бесконечная тоска блокады.

На бизань-марсе он оглядел своих матросов. Они расчехлили замки ружей и проверяли затравку; убедившись в их готовности, Хорнблауэр занялся фальконетом. Стащив с казенной части брезентовый чехол и вынув из дула пробку, он снял удерживающие фальконет найтовы и удостоверился, что вертлюг свободно поворачивается в гнезде, а цапфы — в вилке. Дернул шнур, проверяя, что кремень хорошо дает искру и нет необходимости его менять. Финч забрался на марс, неся перекинутый через плечо брезентовый пояс с картузами. Мешочки с ружейными пулями гирляндами висели на ограждении. Финч забил картуз в короткое дуло, Хорнблауэр держал наготове мешочек с пулями, чтобы забить следом. Потом он взял перовую трубку — наполненный порохом стержень птичьего пера — и аккуратно начал вводить ее в запальное отверстие, пока острый конец трубки не проткнул саржевую оболочку картуза. Перовая трубка и кремневый замок на марсе незаменимы: здесь нельзя держать наготове горящие фитили, слишком уж велика опасность, что загорятся паруса и такелаж. Однако и фальконет, и ружья на марсе очень важны из тактических соображений. Когда корабли сойдутся рей к рею, люди Хорнблауэра смогут огнем очистить шканцы врага, его мозг.

— Финч, прекрати немедленно! — раздраженно крикнул Хорнблауэр, заметив, что матрос вновь уставился на грота-марс. Сейчас ему было не до снисхождения к слабоумному.

— Прошу прощения, сэр, — произнес Финч, возвращаясь к своим обязанностям.

Через несколько секунд Хорнблауэр услышал, как Финч шепотом разговаривает сам с собой.

— Там мистер Брейсгедл, — шептал Финч, — и Олдройд там, и все остальные. Но и Он тоже там.

— К повороту! — донеслось с палубы.

Добрый старый «Неустанный» развернулся, застонали поворачиваемые брасами реи. Французы смело попытались обстрелять идущего на них врага продольным огнем, быстрый маневр Пелью их упредил. Теперь корабли параллельными курсами шли в бакштаг на расстоянии пушечного выстрела.

— Гляньте-ка на него, — крикнул Дуглас, один из марсовых стрелков. — По двадцать пушек с каждого борта. Неплохо выглядит, а?

Хорнблауэр тоже смотрел на палубу француза: пушки выдвинуты, возле них суетится орудийная прислуга, офицеры в белых панталонах и синих сюртуках прохаживаются туда-сюда, из-под форштевня летят брызги.

— Еще лучше будет выглядеть, когда мы приведем его в Плимут, — отозвался матрос по другую сторону от Хорнблауэра.

«Неустанный» был немного быстроходней — он подходил все ближе к врагу, не давая французу уйти вперед. Хорнблауэра потрясла тишина на обоих судах: он уже привык, что французы обычно начинают стрелять издалека, попусту тратя первый, особенно тщательно подготовленный, залп.

— Когда он стрелять начнет? — спросил Дуглас, словно угадав мысль Хорнблауэра.

— В свое время, — пискнул Финч.

Полоска пенной воды между кораблями все уменьшалась. Хорнблауэр развернул фальконет и посмотрел в прицел. Он мог навести орудие на вражеские шканцы, но для ружейных пуль расстояние еще велико. В любом случае он не решался открыть огонь без приказа Пелью.

— Вот нам по кому стрелять! — сказал Дуглас, указывая на бизань-марс французов.

Судя по синим мундирам и портупеям, там стояли солдаты: французы часто разбавляли свои малочисленные команды солдатами, в британском же флоте морские пехотинцы никогда не лазили по вантам. Увидев жест Дугласа, французские солдаты принялись грозить кулаками, а молодой офицер вытащил шпагу и запальчиво взмахнул ею над головой. Если корабли так и будут идти параллельно, Хорнблауэр сможет стрелять по бизань-марсу французов, если предпочтет прекратить огонь оттуда, а не прочесывать шканцы. Хорнблауэр с интересом вглядывался в людей, которых должен будет убивать. Он так увлекся, что грохот канонады застал его врасплох; прежде чем он взглянул вниз, французские ядра успели просвистеть мимо, и через мгновение «Неустанный» содрогнулся, все пушки выстрелили одновременно. Ветер отнес дым вперед, так что до бизань-марса он не поднялся. На палубе «Неустанного» лежали убитые; убитые падали на палубе француза. Однако Хорнблауэр видел — для ружей расстояние все еще велико.

— Они по нам стреляют, — сказал Херберт.

— Пусть их, — ответил Хорнблауэр.

С качающегося марса на таком расстоянии, да еще из ружья, невозможно попасть в цель. Хорнблауэр видел это так ясно, что в его голосе, несмотря на возбуждение, прозвучала твердая уверенность. Удивительно, как два тихих слова сразу успокоили людей. Внизу беспрестанно гремели пушки, корабли быстро сближались.

— Пли! — крикнул Хорнблауэр. — Финч!

Он посмотрел вдоль фальконета. В грубую прорезь мушки видны были штурвал французского судна, двое рулевых и двое офицеров позади них. Хорнблауэр дернул спусковой шнур. Через десятую долю секунды фальконет громыхнул. Прежде чем его окутало дымом, Хорнблауэр почувствовал, как мимо виска пролетела выброшенная из запального отверстия трубка. Финч уже банил дуло.

У картечи слишком большой разлет: лишь один из рулевых упал, а кто-то другой уже бежал сменить его. Тут весь марс бешено закачался; Хорнблауэр почувствовал это, но ничего не понял. Все произошло одновременно. Доски под его ногами затряслись, — видимо, ядро угодило в бизань-мачту. Финч забивал в орудие картуз. Что-то угодило в казенную часть фальконета — пуля с французского бизань-марса. Хорнблауэр старался не терять голову. Он взял еще одно заостренное перо. Втыкать его надо было настойчиво, но мягко: если трубка сломается в запальном отверстии, с ней будет много возни. Когда Хорнблауэр направлял фальконет вниз, пуля ударила в ограждение рядом с ним, но он не обратил внимания. Кажется, марс раскачивается сильнее обычного? Не важно. Хорнблауэр тщательно прицелился во вражеские шканцы и дернул шнур. Он увидел, как падают убитые, как закрутились рукоятки брошенного штурвала. Тут оба корабля с треском столкнулись бортами, и мир обратился в хаос, по сравнению с которым все происходившее ранее могло показаться детской игрой.

Мачта падала. Марс описал в воздухе головокружительную дугу, так что, лишь счастливо уцепившись за фальконет, Хорнблауэр не полетел, как пущенный из пращи камень. Все завертелось. Ванты с одной стороны были порваны, и два ядра угодили в шпор мачты, она зашаталась и накренилась. Натяжение бизань-штагов отклонило ее вперед, оставшиеся ванты — к правому борту; когда порвался стень-фордун, ветер завладел крюйселем. Мачта с треском наклонилась вперед: стеньга зацепилась за грота-рей и все повисло, готовое в любую минуту разлететься на составные части. Пятка мачты задержалась на палубе, мачта и стеньга еще держались вместе, скрепленные стень-эзельгофтом и салингом, хотя совершенно непонятно, как стеньга не вывернула стень-эзельгофт. Пока нижний конец мачты оставался на палубе, а стеньга цеплялась за грота-рей, у Хорнблауэра и Финча оставались шансы выжить, но движение судна, новый выстрел французов или разрыв слишком туго натянутых тросов могут лишить их последнего шанса. Мачта может скатиться с рея, стеньга может сломаться, пятка мачты может соскользнуть с палубы — спасаться надо немедленно, пока ничего этого не произошло. Грот-стеньга и все, что на ней, было поломано и раскачивалось одним спутанным клубком: паруса, рангоут и тросы. Крюйсель оторвался. Хорнблауэр посмотрел на Финча: тот цеплялся за фальконет. Больше никого на круто наклоненном марсе не было. Правые ванты крюйс-стеньги еще держались, они, как и сама стеньга, лежали на грота-рее, тугие, как струны, и рей натягивал их, как перемычка у скрипки. Но эти ванты — единственный путь к спасению, опасный путь от гибельного марса к относительной безопасности грота-рея. Мачта заскользила к ноку рея. Даже если грота-рей выдержит, бизань-мачта все равно скоро скатится в море. Кругом стоял невыразимый грохот: мачты ломались, тросы лопались, пушки не смолкали, снизу доносились вопли и стоны. Марс снова содрогнулся. Две вантины лопнули от натяжения, и хлопок, с которым они разорвались, был отчетливо слышен, несмотря на грохот. Мачта дернулась, раскачивая марс, фальконет и двух несчастных, вцепившихся в него. Застывшие голубые глаза Финча двигались вместе с мачтой. Позднее Хорнблауэр понял, что мачта падала не больше нескольких секунд, но тогда ему казалось, что у него достаточно долгих минут на размышления. Как и Финч, он шарил глазами, ища спасения.

— Грота-рей! — крикнул он.

Лицо Финча осветилось идиотской улыбкой. Он инстинктивно цеплялся за фальконет, но не боялся и не стремился спастись на грота-рее.

— Финч, дурак! — заорал Хорнблауэр.

Он самым невероятным образом зацепился коленом за фальконет, чтоб высвободить руку и показать, куда прыгать, но Финч и не думал двигаться.

— Прыгай, черт тебя побери! — орал Хорнблауэр. — На ванты… на рей… Прыгай!

Финч только улыбался.

— Прыгай и добирайся до грота-марса! О господи!.. — И тут его осенило. — На грота-марс! Там Бог, Финч! Прыгай к Богу, быстро!

Эти слова проникли в затуманенный мозг Финча. Он отрешенно кивнул, отпустил фальконет и прыгнул, как лягушка. Упав на ванты крюйс-стеньги, он начал карабкаться по ним. Мачта сдвинулась еще, так что, когда Хорнблауэр прыгнул, лететь надо было дальше. Он уцепился за крайнюю вантину, подтянулся раскачиваясь, едва не выпустил ее из рук, но тут встречное движение мачты пришло ему на помощь. Обезумев от паники, он полез по вантам. Вот наконец и спасительный грота-рей. Хорнблауэр перебрался на него как раз тогда, когда крен корабля столкнул с рея крюйс-стеньгу. Она оторвалась от бизань-мачты, и все вместе полетело за борт. Хорнблауэр прополз по рею вслед за Финчем и на грота-марсе был восторженно встречен мичманом Брейсгедлом. Брейсгедл не был Богом, но Хорнблауэр, перелезая через поручни марса, подумал, что, не скажи он про Бога на грота-марсе, Финч ни за что бы не прыгнул.

— Мы думали, вы погибли, — сказал Брейсгедл, помогая ему залезть и похлопывая его по спине. — Мичман Хорнблауэр, наш летающий ангел.

Финч тоже был на марсе и улыбался своей идиотской улыбкой в окружении марсовой команды. Все были лихорадочно веселы. Хорнблауэр неожиданно вспомнил, что мгновения назад был самый разгар битвы; сейчас пушки смолкли, даже криков почти не было слышно. Он проковылял к краю марса — удивительно, как трудно было идти, — и осмотрелся. Подошел Брейсгедл. С высоты Хорнблауэр различил на палубе француза множество фигурок. Эти в клетчатых рубашках — наверняка британские моряки. А вот и Экклс, первый лейтенант «Неустанного», стоит с рупором на шканцах.

— Что произошло? — изумленно спросил Хорнблауэр у Брейсгедла.

— Что произошло?! — Брейсгедл несколько секунд таращился на него, пока понял. — Мы взяли его на абордаж. Экклс и его команда перепрыгнули на палубу француза, как только мы свалились бортами. Вы что, не видели?

— Нет, не видел, — сказал Хорнблауэр и заставил себя пошутить: — Другие дела потребовали в тот момент моего внимания.

Он вспомнил, как раскачивался бизань-марс, и ему стало худо. Но он не хотел, чтоб Брейсгедл это заметил.

— Я должен спуститься на палубу и доложиться, — сказал он.

Хорнблауэр медленно и мучительно слез по грот-вантам, руки и ноги его не слушались. Даже на палубе он так и не почувствовал себя в безопасности. Болтон на шканцах руководил разборкой обломков бизань-мачты. При виде Хорнблауэра он вздрогнул от изумления.

— Я-то думал, вы у Дэви Джонса[14] за бортом, — сказал лейтенант и глянул наверх. — Успели добраться до грота-рея?

— Да, сэр.

— Замечательно. Думаю, Хорнблауэр, вам суждено быть повешенным. — Болтон обернулся к матросам. — Стоп! Клайнс, спускайся! Легче, легче, не то упустите!

Он некоторое время наблюдал за работой матросов, прежде чем снова обратился к Хорнблауэру.

— Месяца два с матросами не будет никаких хлопот, — сказал он. — С починкой они так уработаются, с ног будут падать. Часть придется отправить в призовую команду, я не говорю уж, сколько погибло. Не скоро им захочется чего-то новенького. Полагаю, что и вам, Хорнблауэр.

— Да, сэр, — отвечал Хорнблауэр.

Глава шестая

Раки и лягушатники

— Идут, — сказал мичман Кеннеди.

Немузыкальное ухо Хорнблауэра уловило звуки военного оркестра. Вскоре, сияя багрянцем, золотом и белизной, из-за угла выступила голова колонны. Яркие лучи солнца играли на медных трубах; дальше плескалось на древке полковое знамя, гордо несомое знаменосцем в сопровождении караула. За знаменем ехали двое верховых офицеров, за ними длинной красной змеей извивался полубатальон, примкнутые штыки вспыхивали на солнце. Сзади бежали все плимутские ребятишки, до сих пор не пресытившиеся воинскими церемониями. Моряки на набережной разглядывали солдат с любопытством, к которому примешивались жалость и что-то вроде презрения. Постоянная муштра, тяжелое обмундирование, железная дисциплина — весь солдатский быт составлял разительный контраст более разнообразной жизни моряка. Трубы смолкли, и один из офицеров, пришпорив лошадь, выехал в голову колонны. По его приказу солдаты повернулись к причалу, пять сотен каблуков стукнули, как один. Грузный сержант-майор с блестящей лентой на груди и тростью, поблескивающей на солнце серебряным набалдашником, прошелся, равняя и без того безупречный строй. По третьему приказу все приклады уперлись в землю.

— Штыки — отомкнуть! — рявкнул верховой офицер.

То были первые слова, которые Хорнблауэр понял.

Он буквально с вытаращенными глазами наблюдал последовавшие за этим эволюции. Правофланговые унтер-офицеры вышли на три шага вперед, точно марионетки на одной веревочке, обернулись к шеренге и начали задавать ритм: отсоединить штыки, зачехлить их, вернуть ружья на место. Правофланговые встали обратно в шеренгу, насколько мог видеть Хорнблауэр, секунда в секунду, но сержант-майор остался недоволен. По его приказу они снова вышли вперед и вернулись в строй.

— Хотел бы я видеть, как они полезут на ванты в штормовую ночь, — задумчиво произнес Кеннеди. — Как вы думаете, они могут завязать ноковый бензель на грот-марселе?

— Одно слово, раки! — сказал мичман Брейсгедл.

Все пять рот стояли в шеренгу, разделенные сержантами с алебардами; от алебарды до алебарды солдаты располагались точно по росту, самые высокие с флангов, самые низкие — в центре каждой роты. Ни один палец, ни одна бровь не шевелились. У каждого солдата на затылке — тугая напудренная косичка.

Верховой офицер рысью проехал вдоль шеренги, туда, где ждали флотские офицеры. Лейтенант Болтон, назначенный руководить ими, выступил вперед, держа руку у полей шляпы.

— Мои люди готовы к погрузке, — сказал армейский офицер. — Багаж последует незамедлительно.

— Есть, майор, — сказал Болтон. Армейское обращение странно прозвучало в его устах.

— Предпочтительно, чтоб вы обращались ко мне «милорд», — сказал майор.

— Есть, сэр… милорд, — отвечал выбитый из колеи Болтон.

Его сиятельство граф Эдрингтонский, командующий Сорок третьим пехотным полубатальоном, плечистый молодой человек чуть старше двадцати лет, был одет в безукоризненно подогнанный мундир, обладал великолепной выправкой и восседал на превосходном скакуне, однако для своего ответственного поста казался несколько юн. Практика покупки офицерских патентов[15] позволяла совсем молодым людям занимать высокие посты, и армию эта система, видимо, устраивала.

— Французские вспомогательные части получили приказ явиться сюда же, — продолжал лорд Эдрингтон. — Надеюсь, вы распорядились подготовить всё к их погрузке?

— Да, милорд.

— Насколько я понял, ни один из этих бродяг не говорит по-английски. У вас есть офицер, который мог бы переводить?

— Да, милорд. Мистер Хорнблауэр!

— Сэр!

— Вы будете присутствовать при погрузке французских частей.

— Есть, сэр.

Опять послышались звуки военного оркестра. Немузыкальное ухо Хорнблауэра различило, что он играет чуть повыше, чем оркестр британской пехоты. Под эту музыку на боковой дороге появились французы, и Хорнблауэр поспешил им навстречу. Вот она, Королевская, Христианская и Католическая армия, по крайней мере ее часть — батальон, собранный французскими дворянами-эмигрантами для борьбы с революцией. Во главе колонны плыл белый стяг с золотыми лилиями, за ним ехали несколько верховых офицеров. Хорнблауэр отдал честь. Один из офицеров вернул приветствие.

— Маркиз де Пюзож, бригадный генерал на службе его христианнейшего величества Людовика Семнадцатого, — представился он по-французски.

На нем была белоснежная форма и голубая лента через плечо. Спотыкаясь на французских словах, Хорнблауэр представился гардемарином Военно-морского флота его британского величества, прикомандированным для погрузки французских войск.

— Мы готовы, — сказал де Пюзож.

Хорнблауэр оглядел ряды французов. Те стояли, кому как вздумается, и глазели по сторонам. Одеты они были хорошо, в синие мундиры, выданные, как решил он про себя, британским правительством, но портупеи уже запачкались, пуговицы облезли, оружие потускнело. Однако сражаться они, без сомнения, будут.

— Вот транспортные суда, предназначенные для ваших людей, сэр, — показал Хорнблауэр. — «София» возьмет триста, а «Дамбертон» — вот он — двести пятьдесят. Лихтеры, чтоб перевезти людей, у причала.

— Приказывайте, господин де Монкутан, — обратился де Пюзож к одному из офицеров.

Поскрипывая, выползли вперед наемные повозки, груженные ранцами, и колонна рассыпалась: все бросились разбирать свои пожитки. Потребовалось некоторое время, чтобы построить людей заново, уже с ранцами, и тут же возникло новое затруднение: нужно было выделить несколько человек для погрузки полкового багажа. Те, кому выпала эта обязанность, с явной неохотой отдали ранцы товарищам, видимо не надеясь получить обратно их содержимое. Хорнблауэр продолжал давать разъяснения.

— Лошадей следует отправить на «Софию», — говорил он. — Там подготовлено шесть стойл. Полковой багаж…

Он замер на полуслове, заметив на одной из повозок некий странный механизм.

— Скажите, пожалуйста, что это такое? — спросил он, не сумев побороть любопытство.

— Гильотина, сударь, — ответил де Пюзож.

— Гильотина?

Хорнблауэр был немало наслышан об этом инструменте. Революционеры поставили его в Париже и не давали ему простаивать. На гильотине был казнен сам французский король Людовик XVI. Хорнблауэр не ожидал увидеть ее в обозе контрреволюционной армии.

— Да, мы везем ее во Францию. Я отплачу бунтовщикам их же монетой.

К счастью, Хорнблауэру не пришлось отвечать, поскольку громовой голос Болтона прервал их беседу:

— Какого черта вы там возитесь, мистер Хорнблауэр? Вы что, хотите, чтобы мы пропустили отлив?

Весьма типично для военной службы, что за плохую организацию французов влетело Хорнблауэру, — он уже к этому привык и знал, что лучше не оправдываться и молча выслушать нарекания. Он вновь занялся погрузкой французов. Наконец бесконечно усталый мичман, держа в руках исписанные ведомости, доложил Болтону, что французы, их лошади и багаж благополучно погружены, и вместо благодарности получил приказ собирать пожитки и перебираться с ними на «Софию», где по-прежнему требовались услуги переводчика. Конвой быстро вышел из Плимутского залива, обошел Эддистоун и двинулся дальше: фрегат его величества «Неустанный» под брейд-вымпелом, два канонерских брига и четыре транспортных судна. Не бог весть какая сила, чтобы опрокинуть Французскую республику. Всего-навсего одиннадцать сотен пехотинцев, Сорок третий полубатальон и небольшой батальон французов (если можно их так назвать, учитывая, что половина из них авантюристы всех национальностей). Хотя Хорнблауэр и не решался судить о французах, лежавших рядами в темном вонючем твиндеке и страдавших от морской болезни, он дивился, как можно ожидать чего-нибудь серьезного от столь малочисленной армии. Из своего богатого исторического чтения он знал, сколько небольших набегов совершалось на берега Франции в прежних войнах, и, хотя один оппозиционный политик[16] и сказал, что это «швырять в окно гинеями, чтобы разбить стекло», склонен был в принципе их одобрять как один из способов ослабить врага — до тех пор, пока сам не оказался участником такой вылазки. Так что он вздохнул с облегчением, узнав от де Пюзожа, что это лишь часть их армии, причем меньшая. Де Пюзож, бледноватый от морской болезни, которую, впрочем, мужественно превозмогал, разложил в каюте на столе карты и объяснил план.

— Христианская армия, — говорил де Пюзож, — высадится здесь, у Киброна. Они отплыли из Портсмута (как же трудно произносить эти английские названия) за день до того, как мы отплыли из Плимута. Их пять тысяч под командованием барона де Шаретта. Они пойдут на Ван и на Рен.

— А что должен делать ваш полк? — спросил Хорнблауэр.

Де Пюзож снова ткнул пальцем в карту.

— Вот город Мюзийак, — сказал он. — Двадцать лиг от Киброна. Здесь дорога с юга пересекает реку Марэ. Речка маленькая, но берега у нее болотистые, и дорога идет не только по мосту, но и по длинной дамбе. Бунтовщики стоят южнее и, чтобы двинуться на север, должны пройти через Мюзийак. Здесь будем мы. Взорвем мост и будем охранять переправу. Мы задержим бунтовщиков, а за это время де Шаретт поднимет всю Бретань. Вскоре у него будет двадцать тысяч солдат, бунтовщики перейдут на нашу сторону, мы войдем в Париж и восстановим на троне его христианнейшее величество.

Вот, значит, какой план. Энтузиазм француза передался Хорнблауэру. Конечно, здесь, где дорога проходит в десяти милях от берега, и здесь, в широком устье Вилена, нетрудно будет высадить небольшой десант и захватить Мюзийак. Такую дамбу, какую описал де Пюзож, нетрудно будет оборонять день-два даже от превосходящих сил противника. Это обеспечит де Шаретту все необходимые условия.

— Мой друг господин де Монкутан, — продолжал де Пюзож, — сеньор Мюзийака. Население встретит его с радостью.

— В большинстве своем. — Глаза де Монкутана сузились. — Кое-кто и огорчится. Я же с радостью жду встречи.

В Западной Франции, в Вандее и Бретани, долго были беспорядки. Народ, руководимый дворянством, не раз с оружием в руках восставал против парижского правительства, но каждый раз мятеж подавляли. Роялисты, которых они сейчас везли во Францию, составляли остатки мятежных сил: последний бросок костей, бросок ва-банк. В таком свете план не казался таким уж надежным.

Было серое утро, серыми были и небо, и скалы, когда конвой обогнул Бель-Иль и подошел к устью Вилена. Далеко к северу, в Кибронском заливе, виднелись белые марсели корабля. Хорнблауэр, стоявший на палубе «Софии», видел, как он обменивается сигналами с «Неустанным», докладывая о своем прибытии. То, что, используя особенности береговой линии, они могли нанести удар одновременно с двух точек, разделенных сорока милями суши, но хорошо одновременно видимых с моря, свидетельствовало о гибкости и подвижности военного флота. Хорнблауэр прочесал подзорной трубой вражеский берег, перечел приказ для капитана «Софии» и вновь принялся глядеть на берег. Он различал узкое устье Марэ и глинистую полоску, на которую предстояло высаживаться войскам. «София» пробиралась к назначенной стоянке, неуютно переваливаясь с боку на бок. Лот бросали беспрерывно: эти воды хоть и защищены от ветра, представляют собой такой сумасшедший клубок противоположных течений, что в сравнении с ним самое бурное море покажется спокойным. Наконец якорный канат загромыхал через клюз, и «София» закачалась под действием течения. Команда уже спускала шлюпки.

— Франция, милая, прекрасная Франция! — произнес рядом с Хорнблауэром де Пюзож.

С «Неустанного» донесся крик:

— Мистер Хорнблауэр!

— Сэр! — отозвался Хорнблауэр в капитанский рупор.

— Вы отправляетесь на берег с французами и остаетесь там до дальнейших распоряжений.

— Есть, сэр.

Вот, значит, как ему предстоит впервые в жизни вступить на чужую землю. Люди де Пюзожа выбирались на палубу; спустить их в ожидающие у борта шлюпки оказалось делом долгим и утомительным. Хорнблауэр размышлял про себя, что творится сейчас на берегу, — без сомнения, гонцы скачут на север и на юг с вестями о высадке десанта. Вскоре революционные генералы построят своих солдат и спешно поведут их к этому месту — хорошо, что важный стратегический пункт, который им предстоит захватить, расположен менее чем в десяти милях от берега. Он вернулся к своим делам: как только солдаты окажутся на берегу, надо будет проследить за перевозкой багажа и боеприпасов, а также несчастных лошадей, стоявших в импровизированных стойлах перед грот-мачтой. Первые шлюпки отвалили от судна; Хорнблауэр видел, как солдаты, увязая в мокрой глине, выбираются на берег, французы слева, британские пехотинцы в красных мундирах — справа. На берегу виднелось несколько рыбачьих лачуг; передовые отряды двинулись к ним. По крайней мере, высадка прошла без единого выстрела. Хорнблауэр отправился на берег вместе с боеприпасами и нашел там Болтона.

— Отнесите ящики с боеприпасами выше верхних приливных отметок, — сказал Болтон. — Мы не сможем отправить их вперед, пока раки не раздобудут несколько повозок. Для пушек тоже понадобятся лошади.

Тем временем отряд Болтона вручную стаскивал на берег две шестифунтовые пушки на походных лафетах. К ним приставят моряков и повезут на лошадях — лошадей раздобудет десант. По старой традиции британских моряков бросают на берег, когда того требует военная необходимость. Де Пюзож и его офицеры с нетерпением ждали своих скакунов и, как только лошадей свели со шлюпок на берег, тут же вскочили в седла.

Де Монкутан и остальные поскакали вперед — возглавить пехоту, а де Пюзож задержался, чтоб обменяться несколькими словами с лордом Эдрингтоном. Британская пехота уже построилась в развернутый строй; дальше на берегу виднелись отдельные красные пятнышки — британские пикеты. Хорнблауэр не слышал разговора, но видел, как Болтон в него включился. Наконец лейтенант подозвал и его самого.

— Вы отправитесь с лягушатниками, Хорнблауэр, — сказал Болтон.

— Я дам вам лошадь, — добавил Эдрингтон. — Берите вот эту — чалую. Я хочу, чтобы с французами был кто-нибудь, на кого я могу положиться. Держите ухо востро и, как только они соберутся выкинуть какой-нибудь фортель, сразу сообщайте мне. Кто их знает, что им в голову взбредет.

— Вот и последний багаж выгрузили, — сказал Болтон. — Я пошлю его вам, как только получу повозки. А это что за черт?

— Передвижная гильотина, сэр, — объяснил Хорнблауэр. — Часть французского багажа.

Все трое повернулись и посмотрели на де Пюзожа, который, не понимая ни слова, нетерпеливо слушал разговор. Однако сейчас он догадался, о чем они говорят.

— Ее надо отправить в Мюзийак в первую очередь, — сказал он Хорнблауэру. — Будьте так добры, скажите этим джентльменам.

Хорнблауэр перевел.

— Сначала я отправлю пушки и боеприпасы, — отрезал Болтон. — Но я прослежу, чтобы он скоро ее получил. Ну, отправляйтесь.

Хорнблауэр с опаской приблизился к чалой. Последний раз он ездил на лошади в детстве, в деревне. Он вставил ногу в стремя, взобрался в седло и, когда чалая тронулась, нервно вцепился в поводья. С лошади земля казалась так же далеко, как с грот-марса. Де Пюзож пришпорил скакуна и помчался вперед, чалая последовала за ним, унося на спине отчаянно цепляющегося Хорнблауэра, забрызганного грязью из-под копыт лошади де Пюзожа.

От рыбачьей деревушки вела проселочная дорога, поросшая по обочине травой, и де Пюзож быстро поскакал по ней, за ним, болтаясь в седле, Хорнблауэр. Через три или четыре мили они догнали арьергард французской пехоты, быстро марширующей по грязи. Де Пюзож пустил коня шагом. Когда колонна поднялась на холм, они увидели далеко впереди белое знамя. Сбоку от дороги расстилались каменистые поля, слева виднелся серый каменный домик. Солдат в синем мундире вел запряженную в телегу лошадь, двое или трое других удерживали разъяренную крестьянку. Так участники вылазки раздобывали необходимый транспорт. На другом поле солдат штыком подгонял корову — зачем, Хорнблауэр вообразить не мог. Дважды он слышал ружейные выстрелы, на которые никто не обращал внимания. Дальше они встретили солдат, ведущих к берегу двух тощих лошаденок. Проходящие мимо товарищи широко ухмылялись и осыпали их шутками, но чуть подальше Хорнблауэр увидел брошенный на поле плуг и серую кучку тряпья возле него. Это был убитый.

Справа тянулась заболоченная речная долина, и Хорнблауэр скоро увидел далеко впереди мост и дамбу, те самые, которые им предстояло захватить. Дорога уходила вниз. Миновав несколько серых домишек, они вышли на большую дорогу, вдоль которой раскинулся город. Здесь стояли серая каменная церковь, гостиница и почтовая станция, уже окруженная солдатами. Дорога расширялась и была обсажена деревьями. Хорнблауэр решил, что это городская площадь. Из окон изредка кто-нибудь выглядывал, но на улицах горожан не было, только две женщины поспешно запирали лавки. Де Пюзож остановил лошадь и принялся отдавать распоряжения. Из почтовой станции уже вывели лошадей, и гонцы сновали туда-сюда с какими-то неотложными поручениями. По команде де Пюзожа один из офицеров собрал солдат (ему пришлось долго увещевать их, размахивая руками) и повел к мосту. Другой отряд двинулся в противоположном направлении, охранять город на случай непредвиденной атаки с той стороны. Толпа солдат расселась на корточках прямо на площади и жадно набросилась на хлеб, который вынесли из лавки, взломав дверь. Двух или трех горожан приволокли к де Пюзожу и по его указанию потащили в городскую тюрьму. Мюзийак был взят.

Де Пюзож, видимо, в этом не сомневался. Взглянув на Хорнблауэра, он развернул лошадь и рысью поскакал к дамбе. Город кончился, дальше начиналось болото, на пустыре между ними передовой отряд уже разложил костер. Солдаты сидели вокруг огня и жарили на штыках куски говядины, рядом лежал коровий остов с остатками мяса. Дальше, там, где дамба переходила в мост, грелся на солнышке часовой. Ружье он прислонил к парапету у себя за спиной. Все казалось тихим и мирным. Де Пюзож въехал на мост, Хорнблауэр за ним. Они посмотрели на другой берег, врага нигде не было видно. Когда они вернулись, их ждал военный в красном мундире — лорд Эдрингтон.

— Я решил посмотреть лично, — сказал он. — Позиция выглядит достаточно сильной. Как только вы поставите здесь пушки, вы сможете удерживать мост, пока не взорвете его. Но тут есть брод, переходимый в низкую воду, в полумиле по течению. Там встану я сам. Если мы не удержим брод, нас могут обойти с тыла и отрезать от берега. Переведите этому джентльмену — как его там, — что я сказал.

Хорнблауэр как мог перевел и продолжал переводить, пока два командира, указывая пальцами в разные стороны, решали, что кому делать.

— Договорились, — сказал наконец Эдрингтон. — Не забудьте, мистер Хорнблауэр, что я должен быть в курсе всех изменений.

Он кивнул, поворотил коня и ускакал прочь. Со стороны Мюзийака появилась навозная телега, за ней с грохотом катились две шестифунтовые пушки. Каждую с трудом тащили по две лошади, ведомые под уздцы моряками. На передке повозки сидел мичман Брейсгедл. Он широкой улыбкой приветствовал Хорнблауэра.

— От шканцев до навозной телеги один шаг, — сказал Брейсгедл, — как от мичмана до артиллерийского капитана.

Он внимательно посмотрел на дамбу.

— Поставьте пушки здесь, тогда они будут простреливать ее всю, — предложил Хорнблауэр.

— Точно, — сказал Брейсгедл.

По его приказу пушки скатили с дороги и поставили вдоль дамбы, выгрузили из навозной телеги боеприпасы, расстелили на земле брезент, на него положили картузы с порохом и накрыли другим брезентом. Ядра и мешки с картечью сложили рядом. Возбужденные новой обстановкой, матросы работали в охотку.

— С кем не поведешься от бедности, — сказал Брейсгедл, — и чем не займешься на войне! Вы когда-нибудь взрывали мосты?

— Никогда, — ответил Хорнблауэр.

— Вот и я. Что ж, давайте попробуем. Позвольте предложить вам место в моем экипаже.

Хорнблауэр забрался на телегу рядом с Брейсгедлом, и два матроса повели лошадей по дамбе к мосту. Здесь оба мичмана слезли и посмотрели на мутную воду — был отлив, и река текла очень быстро. Свесив головы через парапет, они осмотрели крепкое каменное основание моста.

— Нужно взорвать замковый камень свода, — сказал Брейсгедл.

Это — азбука взрывного дела, но Хорнблауэр с Брейсгедлом, раз за разом осматривая мост, не нашли, чтоб это было очень легко сделать. Взрывная волна идет вверх, кроме того, порох должен взрываться в закрытом пространстве, а как им запихнуть порох под мост?

— Может, попробуем возле быка? — неуверенно предложил Хорнблауэр.

— Надо посмотреть, — сказал Брейсгедл и повернулся к одному из матросов. — Ханней, давай трос.

Мичманы привязали трос к парапету и, осторожно упираясь ногами в скользкие камни, спустились к основанию быка. Река плескалась у самых их ног.

— Наверное, подойдет, — сказал Брейсгедл, сгибаясь вдвое, чтоб заглянуть под арку.

Время бежало быстро. Пришлось снять часть солдат с охраны моста, найти кирки, ломы или что-нибудь взамен и вывернуть несколько каменных блоков в основании арки. Два бочонка с порохом осторожно спустили на веревках и запихнули в образовавшиеся пустоты, вставили огнепроводные шнуры, а затем заложили полости камнями и землей. Когда работу закончили, под аркой было почти темно. Солдаты с трудом взобрались по веревке, а Хорнблауэр с Брейсгедлом вновь поглядели друг на друга.

— Я подожгу запал, — сказал Брейсгедл. — Отправляйтесь наверх, сэр.

Спорить было не о чем: взорвать мост поручено Брейсгедлу. Хорнблауэр полез вверх по веревке, Брейсгедл вынул из кармана огниво. Поднявшись на мост, Хорнблауэр отослал повозку и стал ждать. Прошло две или три минуты, и появился Брейсгедл. Он быстро-быстро вскарабкался по веревке и перевалился через парапет.

— Бежим! — только и сказал он.

Они помчались по мосту и, задыхаясь, спрятались за береговым устоем дамбы. Послышался глухой взрыв, земля под ногами вздрогнула, поднялось облако дыма.

— Пойдем посмотрим, — сказал Брейсгедл.

Они вернулись к мосту, который был весь окутан дымом и пылью.

— Только частично… — начал Брейсгедл, когда они подошли к мосту и дым рассеялся.

В этот миг второй взрыв заставил их пошатнуться. Громадный валун ударил о парапет рядом с ними, взорвался, как бомба, и осыпал их градом осколков. Арка с грохотом рухнула в воду.

— Видимо, взорвался второй бочонок, — сказал Брейсгедл, вытирая лицо. — Надо было помнить, что все запалы разной длины. Подойди мы чуть ближе, две многообещающие карьеры могли бы преждевременно оборваться.

— В любом случае мост взорван, — сказал Хорнблауэр.

— Хорошо, что хорошо кончается, — заключил Брейсгедл.

Семьдесят фунтов пороха сделали свое дело. Мост был разрезан надвое, посредине зияла рваная дыра шириной в несколько футов, за ней, свидетельствуя о крепости кладки, нависал кусок пролета от другого быка. Посмотрев вниз, они увидели, что река почти запружена камнями.

— Сегодня ночью достанет и якорной вахты, — сказал Брейсгедл.

Хорнблауэр посмотрел туда, где была привязана чалая. Очень хотелось вернуться в Мюзийак пешком, ведя лошадь в поводу, но удержал стыд. Он с усилием взобрался в седло и поехал по дороге; небо окрасилось багрянцем, близился закат.

Хорнблауэр въехал на главную улицу города. Обогнув угол, он оказался на площади. То, что он здесь увидел, заставило его неосознанно натянуть поводья и остановить лошадь. На площади толпились солдаты и горожане. В центре вздымалась в небо прямоугольная рама с блестящим лезвием. Лезвие с грохотом упало, и несколько человек, стоявших у основания прямоугольника, оттащили что-то в сторону и бросили в кучу. Передвижная гильотина работала.

Хорнблауэра затошнило — это похуже порки на корабле. Он собирался проехать вперед, когда его внимание привлек странный звук. Кто-то пел, громко и чисто. Из-за дома вышла небольшая процессия. Впереди шагал высокий курчавый мужчина в белой рубашке и темных штанах. По обе стороны шли солдаты. Он и пел; мелодия ничего не говорила Хорнблауэру, но слова он слышал отчетливо — то была французская революционная песня, отголоски которой долетели даже до другого берега Ла-Манша.

— «Священна к родине любовь»[17], — пел человек в белой рубашке, и, когда горожане услышали, что он поет, они зашумели, попадали на колени, склонили головы и сложили руки на груди.

Палачи вновь поднимали лезвие, и человек в белой рубашке следил за ним взглядом, не переставая петь. Голос его не дрожал. Лезвие поднялось на самый верх, и пение наконец оборвалось: палачи набросились на человека в белой рубашке и потащили его к гильотине. С лязгом упало лезвие. По площади прокатилось эхо.

По-видимому, казнь была последняя, потому что солдаты начали разгонять горожан по домам, и Хорнблауэр направил лошадь в быстро редеющую толпу. Он едва не вылетел из седла, когда чалая, фыркая, шарахнулась в сторону, — она учуяла ужасную кучу, лежавшую рядом с гильотиной. На площадь выходил дом с балконом, и на нем Хорнблауэр увидел де Пюзожа в белом мундире, в сопровождении других офицеров. У дверей стояли часовые. Одному из них, входя, Хорнблауэр оставил лошадь. Де Пюзож только что спустился в гостиную.

— Добрый вечер, сударь. — Де Пюзож был безукоризненно вежлив. — Я рад, что вы добрались до нашей ставки. Надеюсь, затруднений не было. Мы собираемся поужинать и были бы рады, если бы вы составили нам компанию. Вы ведь верхом? Господин де Виллер распорядится, чтобы о вашей лошади позаботились.

Это было просто невероятно. Не верилось, что этот лощеный господин только что приказал устроить кровавую бойню, что элегантные юноши, с которыми он сидит за одним столом, рискуют жизнью, чтобы свергнуть жестокую, но крепкую молодую республику. Еще меньше верилось, что он сам, мичман Горацио Хорнблауэр, забирающийся на ночь в четырехспальную кровать, подвергается смертельной опасности.

На улице рыдали женщины, оплакивая увозимые солдатами обезглавленные тела, и Хорнблауэр думал, что не сможет заснуть. Однако молодость и усталость взяли свое, и он проспал почти всю ночь, хотя и проснулся с ощущением, что его мучили кошмары. В темноте все казалось ему незнакомым, и прошло несколько секунд, прежде чем он понял, где находится. Он лежал в кровати, а не в гамаке, в котором провел последние триста ночей, кровать стояла непоколебимо, как скала, а не раскачивалась из стороны в сторону. Под балдахином было душно, но то не была знакомая духота мичманской каюты, в которой застоявшийся запах человеческого тела мешался с запахом застоялой воды. Хорнблауэр был на берегу, в доме, в кровати, все кругом было тихо, неестественно тихо для человека, привыкшего к скрипу идущего по морю корабля.

Конечно, он в доме, в городе Мюзийак, в Бретани. Он спит в ставке бригадного генерала маркиза де Пюзожа, командующего французскими частями, входящими в экспедиционный корпус, который вторгся в революционную Францию, чтобы сразиться за своего короля с многократно превосходящими силами противника. Хорнблауэр почувствовал, как убыстрился его пульс, как липкий, противный страх накатывает на него, и снова вспомнил, что он во Франции, в десяти милях от «Неустанного», и лишь кучка французов — половина из них наемники всех мастей — охраняет его от плена и смерти. Он пожалел, что знает французский, — если б не это, его бы сейчас здесь не было, а при удачном стечении обстоятельств он стоял бы с британским Сорок третьим полубатальоном в полумиле отсюда.

Мысль о британских частях заставила Хорнблауэра подняться с постели. С ними надо поддерживать связь, а за ночь диспозиция могла измениться. Он отодвинул балдахин и с трудом встал; после вчерашней верховой езды все мышцы невыносимо болели. В темноте он проковылял к окну, нащупал щеколду и отворил ставни. Над пустыми улицами светил месяц. Свесившись вниз, Хорнблауэр увидел треуголку часового и сверкающий в лунном свете штык. Отойдя от окна, он нашел мундир и башмаки, оделся, нацепил абордажную саблю и как можно тише спустился вниз. В холле на столе горела свеча, рядом с ней, положив голову на руки, дремал французский сержант. Спал он чутко и, когда Хорнблауэр остановился в дверях, сразу поднял голову. На полу громко храпели остальные караульные. Они лежали вповалку, словно свиньи в хлеву, прислонив ружья к стене.

Хорнблауэр кивнул сержанту, открыл входную дверь и вышел на улицу. Легкие благодарно расширились, вбирая свежий ночной, вернее, уже утренний воздух. Небо на востоке чуть-чуть посветлело. Часовой заметил британского офицера и нехотя подтянулся. На площади по-прежнему высилась в лунном свете мрачная рама гильотины, возле нее чернели пятна крови. Интересно, кто были жертвы вчерашней казни, те, кого роялисты так спешно схватили и убили? Наверное, какие-нибудь мелкие республиканские чиновники: мэр, начальник таможни и так далее, если не просто те, на кого роялисты затаили злобу еще с революционных времен. Мир жесток и беспощаден, Хорнблауэр был в нем несчастен, подавлен и одинок.

Его размышления прервали караульный сержант и несколько солдат; они сменили часового у дверей и пошли вокруг здания, чтобы сменить остальных. Потом из-за дома на противоположной стороне улицы вышли четыре барабанщика и сержант. Они построились в ряд, подняли палочки до уровня глаз, затем по команде сержанта враз обрушили их на барабаны и зашагали по улице, выбивая бодрый ритм. На углу они остановились, барабаны загремели протяжно и зловеще, потом барабанщики двинулись дальше, выбивая прежний ритм. Они будили расквартированных на постой солдат. Хорнблауэр, лишенный музыкального слуха, но тонко чувствующий ритм, подумал, что это хорошая музыка, настоящая музыка. Он вернулся в ставку взбодрившимся. Вошли караульный сержант и часовые, которых тот сменил с постов, на улице начали появляться первые солдаты, к штабу со стуком подскакал верховой гонец. День начался.

Бледный молодой человек прочитал записку, которую привез гонец, и вежливо протянул ее Хорнблауэру. Тому пришлось поломать над ней голову — он не привык читать по-французски написанное от руки, — но наконец смысл ее до него дошел. Из записки следовало, что события приняли новый оборот. Экспедиционный корпус, высадившийся вчера в Киброне, двинулся этим утром на Ван и на Рен, а вспомогательному корпусу, к которому был прикомандирован Хорнблауэр, надлежало оставаться в Мюзийаке, охраняя фланг. Появился маркиз де Пюзож в безукоризненно белом мундире с голубой лентой, молча прочитал записку, обернулся к Хорнблауэру и вежливо пригласил его позавтракать.

Они вошли в большую кухню, где по стенам висели начищенные медные кастрюли. Молчаливая женщина принесла им кофе и хлеб. Вполне вероятно, что она была ярой монархисткой, но по ней этого заметно не было. Возможно, на ее чувства повлияло то обстоятельство, что вся эта орда захватила ее дом, ела ее хлеб и спала в ее постелях, не платя ни су. Возможно, кое-какие реквизированные лошади и повозки тоже принадлежали ей; возможно, кто-то из погибших вчера на гильотине был ее другом. Но она принесла кофе, и собравшиеся на кухне офицеры, гремя шпорами, принялись завтракать. Хорнблауэр взял чашку и кусок хлеба — четыре месяца он не видел другого хлеба, кроме корабельных сухарей, — и отхлебнул глоток. Он не понял, понравился ли ему напиток; прежде ему всего два или три раза приходилось пробовать кофе. Он вновь поднял чашку к губам, но отхлебнуть не успел: раздавшийся вдали пушечный выстрел заставил его опустить чашку и замереть. Снова пушечный выстрел, потом еще и еще: палили шестифунтовки мичмана Брейсгедла у дамбы.

В кухне поднялись шум и суматоха. Кто-то опрокинул свой кофе, и по столу побежал черный ручеек. Кто-то ухитрился зацепиться шпорой о шпору и упал на соседа. Все говорили одновременно. Хорнблауэр был возбужден не меньше других, ему хотелось немедленно бежать на улицу, посмотреть, что происходит, но он вспомнил дисциплинированную тишину на идущем в бой «Неустанном». Он не такой, как французы. Чтоб доказать это, он поднес чашку к губам и спокойно отхлебнул. Большинство офицеров уже выскочили из кухни, требуя своих лошадей. Понадобится время, чтобы их заседлать. Хорнблауэр посмотрел на де Пюзожа, выходящего из комнаты, и допил кофе; было немножко слишком горячо, но он чувствовал, что это хороший жест. Оставался еще хлеб, и Хорнблауэр без малейшего желания заставил себя откусить и прожевать. Впереди тяжелый день, неизвестно, когда следующий раз удастся поесть. Он сунул хлеб в карман.

Во двор привели оседланных коней; заразившись общим волнением, они рвались вперед под громкие проклятия офицеров. Де Пюзож вскочил в седло и поскакал вперед, остальные за ним. Во дворе остался один солдат, державший под уздцы лошадь Хорнблауэра. Оно и к лучшему: Хорнблауэр знал, что не удержится в седле и минуты, если его лошади придет в голову рвануться вперед или встать на дыбы. Он медленно подошел к чалой, которую грум к этому времени немного успокоил, и медленно-медленно забрался в седло. Сдерживая поводьями взволнованное животное, он неторопливо поехал по улице к мосту вслед за ускакавшими офицерами. Лучше ехать потише и доехать наверняка, чем пустить лошадь в галоп и вылететь из седла. Пушки по-прежнему гремели: видны были клубы дыма над шестифунтовками мичмана Брейсгедла. Слева в ясном небе вставало солнце.

Ситуация у моста казалась достаточно ясной. Там, где арка была взорвана, с обеих сторон перестреливались кучки солдат, а в дальнем конце дамбы, с той стороны Марэ, поднималось облако дыма. Там стояла вражеская батарея. Она била редко и с большого расстояния. Сам Брейсгедл с абордажной саблей стоял между пушками, вокруг которых суетились его моряки. Заметив Хорнблауэра, он беспечно помахал рукой.

Английские пушки громыхнули. Чалая встрепенулась, отвлекая внимание Хорнблауэра. Когда он смог взглянуть, колонны уже не было. Вдруг парапет дамбы рядом с ним разлетелся в куски; что-то с силой ударило в мостовую у самых конских копыт и пролетело мимо. Никогда еще ядро не проносилось так близко от Хорнблауэра. Пытаясь совладать с лошадью, он потерял стремя и, как только немного с ней справился, счел за лучшее спешиться и отвести ее к пушкам. Брейсгедл приветствовал его широкой ухмылкой.

— Здесь они не пройдут, — сказал он. — По крайней мере, если лягушатники не подведут, а они вроде настроены серьезно. Дыра простреливается картечью, так что противнику не удастся перекинуть через нее временный мост. Не понимаю, зачем они тратят порох.

— Я думаю, проверяют наши силы, — произнес Хорнблауэр с видом крупного знатока.

Позволь он себе на минуту расслабиться, его бы тут же затрясло от возбуждения. Он подумал, не выглядит ли он неестественно чопорно, но это лучше, чем обнаружить волнение. Было какое-то странное удовольствие в том, чтобы стоять под ревущими пушечными ядрами, изображая закаленного в боях ветерана. Брейсгедл, казалось, полностью владел собой, он был весел и улыбался. Хорнблауэр внимательно посмотрел на него, гадая, не наигранное ли это, как у него самого, но так и не понял.

— Вот они опять, — сказал Брейсгедл. — Опять небольшая вылазка.

Несколько человек врассыпную бежали по дамбе к мосту. На расстоянии ружейного выстрела они упали на землю и открыли огонь; среди них уже были убитые, и стрелки укрывались за мертвыми телами. По эту сторону дыры солдаты отстреливались.

— У них нет никаких шансов, — сказал Брейсгедл. — Посмотрите сюда.

По дороге шла главная колонна роялистов, вызванная из города. Тут пущенное с другого берега ядро ударило в голову колонны — Хорнблауэр увидел, как падают убитые. Колонна дрогнула. Подскакал де Пюзож и принялся выкрикивать команды — колонна оставила на дороге убитых и раненых, свернула и укрылась на болотистом поле за дамбой.

Теперь, когда собрались все силы роялистов, у революционеров не осталось почти никаких шансов захватить мост.

— Мне стоит доложить об этом ракам, — сказал Хорнблауэр.

— На заре в той стороне стреляли, — заметил Брейсгедл.

Узенькая дорожка, окруженная сочной зеленью, вилась среди заболоченной долины в направлении брода, у которого стоял Сорок третий полубатальон. Прежде чем взобраться в седло, Хорнблауэр под уздцы вывел туда чалую — он решил, что это самый простой способ объяснить ей, куда ехать. Вскоре он увидел впереди на берегу красные пятнышки — вдоль реки были расставлены пикеты, на тот маловероятный случай, что противник попытается перейти через болотистое русло и атаковать британцев с фланга. У самого брода стоял дом, все поле перед ним было красным от солдатских мундиров. Здесь располагалась основная часть полубатальона. В одном месте болото суживалось, и к воде подходил небольшой пригорок; здесь стояла кучка солдат в красных мундирах, рядом с ними — лорд Эдрингтон на коне. Хорнблауэр подъехал и доложил обстановку, вздрагивая всякий раз, как лошадь под ним перебирала копытами.

— Ни одной серьезной атаки, так вы сказали? — спросил Эдрингтон.

— При мне не было ни одной, сэр.

— Вот как? — Эдрингтон посмотрел на другой берег реки. — И здесь то же самое. Ни одной серьезной попытки захватить брод. Почему они показываются время от времени, но не нападают?

— Я думал, они напрасно жгут порох, сэр, — сказал Хорнблауэр.

— Они не дураки, — фыркнул Эдрингтон, вновь внимательно всматриваясь в противоположный берег. — По крайней мере, не будет вреда, если мы примем, что они не дураки.

Он повернул лошадь и легким галопом поскакал к основной части своего отряда. Здесь Эдрингтон отдал приказ капитану, который при его появлении вскочил и вытянулся по струнке. Капитан в свою очередь прокричал приказ, его солдаты встали и построились в ровную неподвижную шеренгу. Еще два приказа, и они повернули направо и зашагали в ногу, держа ружья в точности под одним углом. Эдрингтон наблюдал за ними.

— Прикрытие с фланга не помешает, — сказал он.

С берега послышалась канонада, и они обернулись к реке: по дальней стороне вдоль болота быстро шла пехотная колонна.

— Та же колонна возвращается, сэр, — сказал ротный командир. — Или другая точно такая же.

— Маршируют взад-вперед и изредка палят, — сказал Эдрингтон. — Мистер Хорнблауэр, поставили эмигранты дозор со стороны Киброна?

— Со стороны Киброна? — Хорнблауэр был захвачен врасплох.

— Черт, вы что, слов не понимаете? Есть там дозор или нет?

— Не знаю, — вынужден был сознаться Хорнблауэр.

В Киброне стояло шеститысячное эмигрантское войско, и держать с этой стороны дозор казалось совершенно излишним.

— Тогда передайте мои приветствия генералу французских эмигрантов и скажите, что я советую ему поставить на дороге сильный отряд, если он до сих пор этого не сделал.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр повернул лошадь на дорогу, идущую к мосту. Солнце палило над опустевшими лугами. Изредка гремела канонада, но в синем небе над головой пел жаворонок. Въезжая на последний склон, за которым дорога спускалась к мосту, Хорнблауэр услышал пальбу; ему почудились крики и стоны. То, что он увидел, въехав на гребень, заставило его натянуть поводья и остановить лошадь. Все поле было полно беглецами в белых мундирах с синими портупеями — они в панике бежали в его сторону. Среди беглецов мелькали скачущие галопом всадники, их обнаженные сабли вспыхивали на солнце. Слева скакал целый кавалерийский эскадрон, а еще дальше, со стороны ведущей к морю дороги, сверкал строй штыков. Он быстро приближался.

В эти несколько кошмарных секунд Хорнблауэр осознал истину: революционеры прорвались между Киброном и Мюзийаком и, отвлекая эмигрантов маневрами с той стороны реки, захватили их врасплох неожиданной атакой с фланга. Одному Небу известно, что произошло в Киброне, сейчас некогда было гадать. Хорнблауэр с трудом заставил лошадь повернуться и ударил ее в бок каблуками, торопя в сторону британцев. Его мотало и бросало в седле, и он отчаянно цеплялся, страшась, что вылетит из седла и попадет в плен.

Он подскакал, британцы обернулись на стук подков. Эдрингтон держал свою лошадь под уздцы.

— Французы! — хрипло выкрикнул Хорнблауэр, указывая назад. — Они идут!

— Ничего другого я и не ожидал, — сказал Эдрингтон.

Прежде чем сунуть ногу в стремя, он выкрикнул приказ. К тому времени, когда он был в седле, весь Сорок третий полубатальон построился в шеренгу. Адъютант Эдрингтона скакал к берегу, чтобы отозвать стоявших там солдат.

— Французы, я полагаю, наступают крупными силами: конница, пехота, пушки? — спросил Эдрингтон.

— Пехоту и кавалерию я видел, сэр, — выговорил Хорнблауэр, пытаясь успокоиться и вспомнить. — Пушек не видел.

— А эмигранты бегут, как зайцы?

— Да, сэр.

— Вот и они.

За холмиком показались несколько синих мундиров. Французы бежали, спотыкаясь от усталости.

— Я полагаю, нам следует прикрыть отступление, хотя они и не стоят того, чтобы их спасать, — сказал Эдрингтон. — Смотрите!

Отряд, который он отправил охранять фланг, стоял на вершине небольшого холма. Солдаты построились в каре, красное на зеленом фоне. Отряд всадников подскакал к холму и закружился вокруг него водоворотом.

— Хорошо, что я их там поставил, — спокойно заметил Эдрингтон. — А вот и рота Мэйна.

Вернулся отряд, стоявший у брода. Слышались отрывистые приказы. Две роты повернулись кругом. Сержант-майор, держа в руках саблю и оправленную серебром трость, ровнял строй, словно на плацу.

— Я полагаю, вам следует остаться со мной, мистер Хорнблауэр, — сказал Эдрингтон.

Он направил лошадь между двумя колоннами, Хорнблауэр отупело следовал за ним. Еще один приказ, и полубатальон медленно двинулся через долину, сержанты отсчитывали шаг, сержант-майор следил за дистанцией. Повсюду, выбиваясь из сил, бежали эмигранты. Вот один из них, задыхаясь, рухнул на землю. Потом справа за холмом возникла цепочка плюмажей, цепочка сабель — кавалерийский полк рысью скакал вперед. Хорнблауэр увидел, как взметнулись сабли, как лошади перешли в галоп, услышал крики атакующих. Солдаты в красных мундирах не двигались. Затем раздался приказ, и полубатальон неспешным шагом перестроился в каре. Верховые офицеры оказались в середине. Атакующие всадники были не более чем в сотне ярдов. Один из офицеров начал низким голосом отдавать приказы — нараспев, словно распоряжался некой торжественной церемонией. По первому приказу солдаты сняли с плеч ружья, по второму все враз щелкнули открываемыми полками. По третьему подняли ружья и прицелились.

— Слишком высоко! — сказал сержант-майор. — Ниже, эй, седьмой номер.

Атакующие были уже в тридцати ярдах. Хорнблауэр видел передовых всадников в развевающихся за плечами плащах. Они держали сабли наголо.

— Пли! — скомандовал низкий голос.

Раздался грохот — все ружья выстрелили одновременно. Каре окуталось облаком дыма. Там, куда смотрел Хорнблауэр, несколько десятков людей и лошадей лежали на земле, некоторые в предсмертных судорогах, некоторые без движения.

Кавалерийский полк разбился о каре, словно волна о скалу, и, не причинив вреда, пронесся вдоль его флангов.

— Неплохо, — сказал Эдрингтон.

Вновь зазвучал низкий речитатив; словно марионетки на одной веревочке, стрелявшие только что солдаты перезаряжали ружья. Все враз скусили патроны, все враз забили заряд, все враз, одинаково наклонив голову, выплюнули пули в ружейные стволы. Эдрингтон внимательно смотрел, как кавалерия беспорядочной толпой собирается в долине.

— Сорок третий, вперед марш! — приказал он.

Тихо и торжественно каре разделилось на две колонны и продолжило прерванный путь. Отряд, охранявший фланг, присоединился к ним, оставив на холме убитых лошадей и людей. Кто-то крикнул «ура!».

— Молчать в строю! — заорал сержант-майор. — Сержант, узнайте, кто кричал.

Но Хорнблауэр заметил как тщательно он следит за дистанцией между колоннами, поддерживая ее в точности такой, чтобы рота, перестроившись, образовала каре.

— Вот они опять, — сказал Эдрингтон.

Кавалерия построилась для новой атаки, но каре уже ждало ее. Лошади устали, а люди порастеряли свой пыл. На английских солдат двигалась не прежняя сплошная стена всадников, а отдельные кучки, которые бросались то туда, то сюда и отскакивали в сторону, натолкнувшись на ряд штыков. Атака захлебнулась, по команде сержанта солдаты время от времени обстреливали наиболее назойливые отряды. Кто-то из французов (судя по золотому шитью на мундире — офицер) натянул поводья перед строем штыков и вытащил пистолет. Прежде чем он успел выстрелить, разом грянули полдюжины ружей, лицо офицера превратилось в жуткую кровавую маску, и он вместе с лошадью рухнул на землю. Потом кавалерия разом повернулась, как скворцы на поле, и колонна могла продолжать свой путь.

— Никакой дисциплины у этих французов, что с той стороны, что с этой, — заметил Эдрингтон.

Колонна двигалась к морю, к спасительным кораблям, но Хорнблауэру казалось, что она еле ползет. Солдаты с томительной тщательностью печатали шаг, а рядом и впереди бурным потоком неслись эмигранты, торопясь укрыться в безопасности. Оглядываясь, Хорнблауэр видел наступающие колонны — революционная пехота нагоняла.

— Только позвольте людям бежать, и вы ничего другого от них уже не добьетесь, — сказал Эдрингтон, проследив взгляд мичмана.

Крики и стрельба с фланга привлекли их внимание. По полю рысью неслась запряженная в повозку кляча. Повозка подпрыгивала на кочках, кто-то в моряцкой одежде держал поводья, другие моряки отстреливались от нападающих всадников. То был Брейсгедл на своей навозной телеге — он потерял пушки, зато спас людей. Когда повозка приблизилась к колоннам, преследователи отстали; Брейсгедл заметил Хорнблауэра и возбужденно ему замахал.

— Боадицея и ее колесница![18] — завопил он.

— Вы очень обяжете меня, сэр, — гаркнул Эдринггон, — если отправитесь вперед и подготовите все к нашей погрузке!

— Есть, сэр!

Тощая лошаденка рысью побежала вперед, телега подпрыгивала на ухабах, ухмыляющиеся моряки цеплялись за борта. Сбоку волной накатила пехота; безумная, размахивающая руками, бегущая толпа пыталась перерезать Сорок третьему путь. Эдрингтон взглядом окинул поле.

— Сорок третий! В развернутый строй! — крикнул он.

Словно хорошо смазанная машина, полубатальон выстроился в ряд на пути бегущей толпы; каждый солдат вставал на свое место, словно кирпич в кладку.

— Сорок третий, вперед марш!

Медленно и неумолимо красная цепочка двинулась вперед. Толпа бежала к ней, офицеры размахивали шпагами, зовя людей за собой.

— Заряжай!

Ружья разом опустились, щелкнули зарядные полки.

— Цельсь!

Ружья пошли вверх, толпа заколебалась. Кто-то пытался отступить и укрыться за товарищами.

— Пли!

Грохот выстрелов. Хорнблауэр, глядя с лошади поверх голов, видел, как рухнули подкошенные выстрелами передовые французы. Красная цепочка двигалась вперед; после каждого шага раздавался приказ, и солдаты перезаряжали, как автоматы. Пятьсот ртов выплевывали пятьсот пуль, пятьсот правых рук враз поднимали пятьсот шомполов. Когда солдаты вскидывали ружья, чтобы прицелиться, красная цепочка оказывалась среди убитых и раненых; при наступлении толпа отпрянула назад и теперь под угрозой огня отступала дальше. Залп был дан, наступление продолжалось. Новый залп, новое наступление. Толпа рассыпалась, кто-то обратился в бегство. Теперь все повернулись спиной к стрелкам и бросились бежать. Склоны холма были черны от бегущих людей, как тогда, когда бежали эмигранты.

— Стой!

Наступление прекратилось; цепочка перестроилась в сдвоенную колонну и продолжала отступление.

— Весьма удовлетворительно, — заметил Эдрингтон.

Лошадь Хорнблауэра осторожно переступала через убитых и раненых, а сам он так старался усидеть в седле, что не сразу заметил впереди море. Здесь качались на якоре корабли и — о благословенное зрелище! — шлюпки гребли к берегу. Как раз вовремя — самые отчаянные из революционных пехотинцев уже настигали колонны, обстреливая их издалека. То один, то другой солдат падал убитым.

— Сомкнись! — командовал сержант, и колонны твердо шли вперед, оставляя за собой убитых и раненых.

Лошадь под адъютантом вдруг фыркнула, прянула в сторону и упала на колени, затем, брыкаясь, стала заваливаться набок. Веснушчатый адъютант успел высвободить ноги из стремян и отскочить в сторону: еще немного, и лошадь придавила бы его.

— Вы ранены, Стэнли? — спросил Эдрингтон.

— Нет, милорд. Все в порядке, — ответил адъютант, отряхивая красный мундир.

— Вам недолго придется идти пешком, — сказал Эдрингтон. — Нет надобности высылать солдат вперед, чтобы отогнать этот сброд. Встанем здесь.

Он посмотрел на рыбачьи хижины, на бегущих в панике эмигрантов, на революционную пехоту, наступающую по полям. Времени на размышления не оставалось. Солдаты в красных мундирах вбежали в дома и вскоре уже высовывали из окон ружья. К счастью, рыбачья деревушка охраняла подход к морю с одной стороны, с другой же был крутой и неприступный склон, на вершине которого уже закрепились солдаты в красных мундирах. В промежутке между этими точками две роты выстроились в развернутый строй, едва укрытый за небольшим береговым валом.

Эмигранты уже грузились в шлюпки. Грянул пистолетный выстрел — кто-то из офицеров использовал последний довод, способный сдержать обезумевших от страха людей, не дать всем сразу набиться в шлюпки и потопить их. Артиллерийская батарея закрепилась на расстоянии ружейного выстрела и обстреливала британские позиции, за ней собралась революционная пехота. Пушечные ядра пролетали прямо над головой.

— Пусть себе стреляют, — сказал Эдрингтон. — Чем дольше, тем лучше.

Артиллерия не могла причинить большого вреда британцам, скрытым за береговым валом, и командир революционеров понял, что зря теряет драгоценное время. Со стороны противника зловеще зарокотали барабаны, и колонны двинулись вперед. Они были так близко, что Хорнблауэр видел лица передовых офицеров. Они размахивали шляпами и шпагами.

— Сорок третий, заряжай! — скомандовал Эдрингтон. Щелкнули полки. — Семь шагов вперед, марш!

Раз… два… три… семь мучительных шагов, и строй на гребне вала.

— Цельсь! Пли!

Перед таким огнем ничто не могло устоять. Французская колонна замедлилась и смешалась. Новый залп, за ним еще один. Колонна побежала.

— Превосходно! — сказал Эдрингтон.

Громыхнула батарея — двое солдат в красных мундирах попадали как куклы. Они лежали страшной кровавой массой у самых ног чалой лошади.

— Сомкнись! — скомандовал сержант, и по солдату с каждой стороны шагнуло на освободившееся место.

— Сорок третий, семь шагов назад, марш!

Строй укрылся за валом, словно красных марионеток вовремя дернули за ниточку. Впоследствии Хорнблауэр не мог вспомнить, дважды или трижды накатывали на них революционеры, отбрасываемые каждый раз дисциплинированным ружейным огнем. Но солнце уже садилось в океан, когда он обернулся и увидел, что берег пуст, а к ним бредет мичман Брейсгедл, чтобы доложить о ходе погрузки.

— Я могу отпустить одну роту, — сказал Эдрингтон. Слушая Брейсгедла, он не спускал глаз с противника. — Как только они погрузятся, приготовьте все шлюпки и ждите.

Одна рота ушла строем; еще одна атака была отбита. После первых неудач французы уже не налетали с прежним пылом. Теперь батарея сосредоточила огонь на фланге и осыпала ядрами стоявших там солдат. Французский батальон двинулся, чтоб атаковать с той стороны.

— Это даст нам время, — сказал Эдрингтон. — Капитан Гриффин, можете уводить людей. Знаменосцам с караулом остаться здесь.

Солдаты строем двинулись к берегу. На их месте по-прежнему развевалось знамя, видимое французам из-за вала. Рота, занявшая домишки, выскочила наружу, построилась и зашагала к берегу. Эдрингтон подъехал к основанию склона. Он наблюдал, как французы готовятся к атаке, а пехота грузится в шлюпки.

— Ну, гренадеры! — закричал он вдруг. — Бегите! Знаменосцы!

Рота побежала вниз к морю по крутому склону, сползая и спотыкаясь. У кого-то от неосторожного обращения выстрелило ружье. Последний солдат сбежал со склона как раз тогда, когда знаменосцы со своей бесценной ношей начали забираться в шлюпку. Французы, дико вопя, бросились на оставленную британцами позицию.

— За мной, сэр, — сказал Эдрингтон, поворачивая лошадь к морю.

Как только лошадь заплескала по мелководью, Хорнблауэр выпал из седла. Он отпустил поводья и побрел к баркасу сначала по грудь, потом по плечи в воде. На носу баркаса стояла четырехфунтовая пушка, а рядом с ней Брейсгедл. Он втащил Хорнблауэра в шлюпку. Хорнблауэр оглянулся и увидел занятное зрелище: Эдрингтон добрался до шлюпки, не выпуская из рук поводьев. Французы уже заполнили берег. Эдрингтон взял ружье из рук ближайшего солдата, приставил дуло к лошадиной голове и выстрелил. Лошадь в предсмертной судороге упала на мелководье; лишь чалая Хорнблауэра досталась в добычу революционерам.

— Табань! — приказал Брейсгедл, и шлюпка начала поворачивать прочь от берега.

Хорнблауэр лежал на рыме шлюпки, не в силах шевельнуть пальцем. Берег, заполненный кричащими и жестикулирующими французами, алел в свете заката.

— Минуточку, — сказал Брейсгедл, потянулся к спусковому шнуру и аккуратно его дернул.

Пушка громыхнула возле самого уха. На берегу падали убитые.

— Картечь, — сказал Брейсгедл. — Восемьдесят четыре пули. Левая, суши весла! Правая, весла на воду!

Лодка повернула от берега и заскользила к гостеприимным кораблям. Хорнблауэр смотрел на темнеющий французский берег. Все позади; попытка его страны силой подавить революцию окончилась кровавым поражением. Парижские газеты захлебнутся от восторга, лондонский «Вестник» посвятит инциденту несколько сухих строчек. Через какой-нибудь год мир едва будет помнить об этом событии. Через двадцать лет его забудут окончательно. Но те обезглавленные тела в Мюзийаке, разорванные в клочья красномундирные солдаты, французы, застигнутые картечью из четырехфунтовой пушки, — все они мертвы, как если бы в сегодня повернулась мировая история. А сам он так бесконечно устал. В кармане у него по-прежнему лежал кусок хлеба, который он положил туда утром и про который совершенно забыл.

Глава седьмая

Испанские галеры

В то время, когда Испания заключила с Францией мир, старина «Неустанный» стоял на якоре в Кадисском заливе. Хорнблауэру случилось быть вахтенным мичманом; именно он обратил внимание лейтенанта Чадда на то, что к ним приближается восьмивесельный пинас с красно-желтым испанским флагом на корме. Чадд в подзорную трубу различил золото эполетов и треуголку. Он тут же приказал фалрепным и караулу морских пехотинцев выстроиться для отдания традиционных почестей капитану союзного флота. Поспешно вызванный Пелью ожидал гостя на шкафуте; там и произошел весь последующий разговор. Испанец с низким поклоном протянул англичанину пакет с печатями.

— Мистер Хорнблауэр, — сказал Пелью, держа в руках нераспечатанное письмо, — поговорите с ним по-французски. Пригласите его спуститься в мою каюту на стаканчик вина.

Испанец, вновь поклонившись, отверг угощение и, опять кланяясь, попросил Пелью немедленно прочесть письмо. Пелью сломал печать и прочел содержимое, с трудом продираясь сквозь французские фразы — он немного читал по-французски, хотя говорить не мог совсем, — и протянул письмо Хорнблауэру:

— Даго[19] заключили мир, так ведь?

Хорнблауэр с трудом прочел двенадцать строк, содержащие приветствия, которые его превосходительство герцог Бельчите (гранд первого класса и еще восемнадцать титулов, из них последний — главнокомандующий Андалузии) адресовал любезнейшему капитану сэру Эдварду Пелью, кавалеру ордена Бани. Второй абзац был коротким и содержал уведомление о заключенном мире. Третий абзац, такой же длинный, как и первый, состоял из церемонного прощания, почти слово в слово повторявшего приветствие.

— Это все, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Однако у испанского капитана вдобавок к письменному сообщению было еще и устное.

— Пожалуйста, скажите своему капитану, — испанец говорил по-французски с испанским акцентом, — что, будучи теперь нейтральной державой, Испания должна осуществлять свои права. Вы простояли здесь на якоре двадцать четыре часа. Если по истечении шести часов с этого момента, — он вынул из кармана золотые часы и посмотрел на них, — вы будете в пределах досягаемости батареи Пунталес, она получит приказ открыть по вам огонь.

Хорнблауэру оставалось только перевести безжалостный ультиматум, даже не пытаясь его смягчить. Пелью выслушал, и его загорелое лицо побелело от гнева.

— Скажите ему… — начал он и тут же овладел собой. — Черт меня подери, если я дам ему понять, что он меня разозлил.

Пелью прижал шляпу к животу и поклонился, в меру своих сил изображая испанскую вежливость. Потом он обернулся к Хорнблауэру:

— Скажите ему, что я с радостью выслушал его слова. Скажите, что я сожалею об обстоятельствах, разлучающих меня с ним, и что я надеюсь навсегда сохранить его личную дружбу, каковы бы ни были отношения между нашими странами. Скажите… вы сами не хуже меня можете все это придумать, верно, Хорнблауэр? Надо проводить его за борт с почестями. Фалрепные! Боцманматы! Барабанщики!

Хорнблауэр, как мог, источал любезности, капитаны после каждых двух фраз обменивались поклонами, испанец с каждым поклоном отступал на шаг, а Пелью, не желая уступать в вежливости, следовал за ним. Барабанщики выбивали дробь, пехотинцы держали ружья на караул, а дудки свистели, пока голова испанца не опустилась до уровня главной палубы. Пелью тут же выпрямился, нахлобучил шляпу и повернулся к первому лейтенанту:

— Мистер Экклс, корабль должен быть готов к отплытию через час.

И он, стуча каблуками, сбежал вниз, чтоб в одиночестве вернуть утерянное самообладание.

Матросы на реях отдавали парус, готовясь выбирать шкоты; скрип шпиля подтверждал, что другие матросы выбирают якорный канат. Хорнблауэр, стоя на правом переходном мостике с плотником мистером Уэллсом, глядел на белые домики одного из красивейших городов Европы.

— Я дважды был здесь на берегу, — сказал Уэллс. — Вино у них хорошее, если вы вообще пьете эту гадость. Но вот бренди их даже не пробуйте, мистер Хорнблауэр. Яд, чистый яд. Ого! Я вижу, нас собираются провожать.

Два длинных острых носа выскользнули из внутреннего залива и теперь смотрели в сторону «Неустанного». Хорнблауэр, проследив взгляд Уэллса, не смог сдержать удивленного возгласа. То были галеры — по бокам у каждой мерно вздымались и опускались весла и, поворачиваясь плашмя, вспыхивали в солнечном свете. Сотня весел взмывали как одно — это было очень красиво; Хорнблауэр вспомнил, что школьником разбирал строчку из латинского стихотворения и очень удивился тогда, узнав, что «белые крылья» римских военных судов — их весла. Теперь сравнение стало понятным — даже летящие чайки, чьи движения Хорнблауэр всегда считал безупречно-прекрасными, не могли сравниться с галерами. У них была низкая осадка и непропорционально большая длина. На коротких наклонных мачтах не было паруса, ни даже латинского рея. Носа блестели позолотой, под ними пенилась вода; галеры шли прямо против слабого бриза, золотые с красным испанские знамена отдувало ветром к корме. Вверх — вперед — вниз в неизменном ритме двигались весла, не отклоняясь одно от другого ни на дюйм. На носу каждой галеры, указывая точно вперед, стояло по большой пушке.

— Двадцатичетырехфунтовки, — сказал Уэллс. — Если они настигнут вас в штиль, то разнесут в куски. Подойдут с кормы, где вы не сможете навести на них пушку, и будут поливать продольным огнем, пока вы не сдадитесь. А там спаси вас Бог — лучше турецкая тюрьма, чем испанская.

Кильватерным строем, словно прочерченным по линейке, строго сохраняя дистанцию, словно отмеренную рулеткой, галеры прошли вдоль левого борта «Неустанного». Команда фрегата под барабанный бой и свист дудок вытянулась по стойке смирно, дабы засвидетельствовать почтение флагу. Офицеры галер вернули приветствия.

— Мне что-то не нравится, — процедил сквозь зубы Уэллс, — салютовать им, словно они фрегат.

Поравнявшись с бушпритом «Неустанного», первая галера двинула весла правого борта в обратную сторону и, несмотря на большую длину и малую ширину, повернулась, как волчок, встав поперек носа фрегата. Легкий бриз дул прямо со стороны галеры; Хорнблауэр почувствовал сильную вонь, и не он один: все матросы на палубе криками выражали свое отвращение.

— Они все так воняют, — объяснил Уэллс. — Пятьдесят весел, на каждом по четыре гребца. Получается двести галерных рабов. Все прикованы к своим скамьям. Если вы попадаете на судно рабом, вас сразу приковывают к скамье и уже не отковывают, пока не приспеет время выбросить вас за борт. Иногда, когда матросы не заняты, они выгребают дерьмо, но это случается нечасто: во-первых, их мало, а во-вторых, они даго.

Хорнблауэр всегда хотел все знать точно:

— Сколько их, мистер Уэллс?

— Человек тридцать. Достаточно, чтоб при необходимости управиться с парусами. Или чтоб встать к пушкам: прежде чем идти в бой, они убирают паруса и реи, как сейчас, мистер Хорнблауэр, — обычным менторским тоном произнес Уэллс. Слово «мистер» прозвучало у него с легким ударением, неизбежным в устах шестидесятилетнего уорент-офицера, потерявшего надежду на дальнейшее продвижение, когда тот обращается к восемнадцатилетнему уорент-офицеру (формально равному ему по чину), который может в один прекрасный день сделаться адмиралом. — Так что вы сами понимаете. При команде в тридцать человек они не могут держать без привязи две сотни рабов.

Галеры снова развернулись и теперь шли с правого борта «Неустанного». Движение весел замедлилось, и Хорнблауэр успел внимательно разглядеть оба судна: низкий полубак и высокий полуют соединялись длинным переходным мостиком, по которому расхаживал человек с бичом. Гребцов заслонял фальшборт, весла двигались в отверстиях, закрытых кожаными клапанами, чтобы через них не попадала вода. На полуюте два человека стояли у румпеля; здесь же находились несколько офицеров, золотые галуны блестели на солнце. Если исключить золотые галуны и двадцатичетырехфунтовые погонные орудия, суда, на которые смотрел Хорнблауэр, были в точности такие же, как те, на которых сражались древние. Полибий и Фукидид писали почти о таких же галерах. Если на то пошло, всего лишь двести с небольшим лет назад галеры сражались в великой битве при Лепанто[20]. Но в тех битвах участвовало по несколько сотен галер с каждой стороны.

— Сколько их сейчас на ходу? — спросил Хорнблауэр.

— Да с десяток, наверно, точно я не знаю. Обычно они стоят в Картахене, за проливом.

Уэллс имел в виду «за Гибралтарским проливом», то есть в Средиземном море.

— Для Атлантики хиловаты, — заметил Хорнблауэр.

Нетрудно было заключить, почему сохранились эти несколько судов: главной причиной был, конечно, консерватизм испанцев. Кроме того, на галеры ссылали преступников. В конечном счете они могли пригодиться в безветрие — торговое судно, заштилевшее в Гибралтарском проливе, должно было стать легкой добычей для галер из Картахены или Кадиса. Наконец, галеры могли буксировать суда в гавань и из гавани при неблагоприятном ветре.

— Мистер Хорнблауэр! — крикнул Экклс. — Передайте капитану мое почтение и скажите, что мы готовы к отплытию.

Хорнблауэр стремглав бросился вниз.

— Передайте мистеру Экклсу мои приветствия, — сказал Пелью, отрывая взгляд от своих бумаг, — и скажите, что я немедленно поднимусь на палубу.

Южного бриза едва хватало на то, чтоб «Неустанный» прошел на ветре окончание мыса. Со взятым на кат якорем и обрасопленными реями корабль двинулся в сторону моря; в царившей на палубе дисциплинированной тишине ясно слышалось журчание воды под водорезом — мелодичный звук, в своей невинности ничего не говорящий об опасностях того жестокого мира, в который вступал фрегат. Под марселями «Неустанный» делал не больше трех узлов. Сзади вновь появились галеры — весла их двигались быстро-быстро, словно галеры похвалялись своей независимостью от стихий. Блеснув позолотой, они обогнали «Неустанный», и его команда вновь ощутила вонь.

— Они бы весьма меня обязали, если б держались с подветренной стороны, — процедил Пелью, наблюдая за галерами в подзорную трубу. — Впрочем, насколько я понимаю, в испанскую вежливость это не входит. Мистер Катлер!

— Сэр! — отозвался артиллерист.

— Начинайте салют.

— Есть, сэр.

Передняя каронада подветренного борта прогремела приветствие, ей отвечал форт Пунталес. Грохот салюта прокатился над живописным заливом; со всей учтивостью две страны говорили между собой.

— Я полагаю, что, когда мы в следующий раз услышим эти пушки, они будут стрелять боевыми, — сказал Пелью, глядя на Пунталес и развевающийся над ним испанский флаг.

И впрямь военная удача отвернулась от Англии. Страна за страной выходила из борьбы с Францией; кого принуждала к этому сила оружия, кого — дипломатия молодой и сильной республики. Всякому думающему человеку было ясно, что после первого шага — от войны к нейтралитету, второй шаг — от нейтралитета до войны с противоположной стороной — будет куда легче. Хорнблауэр представлял себе, как вскорости вся Европа объединится против Англии и той придется сражаться за свое существование с воспрянувшей Францией и злобой всего остального мира.

— Пожалуйста, поставьте паруса, мистер Экклс, — сказал Пелью.

Двести пар тренированных ног побежали по вантам, двести пар тренированных рук отдали паруса, и «Неустанный» пошел вдвое быстрее, слегка покачиваясь под легким бризом. А вот и настоящая атлантическая качка. Вот она подхватила галеры. «Неустанный» оставил их за кормой, и Хорнблауэр, обернувшись, видел, как первая галера зарылась носом в длинный вал, так что бак ее скрылся в облаке брызг. Для такого хрупкого судна это было слишком: с одной стороны весла двинулись назад, с другой — вперед. Заканчивая поворот, галеры на мгновение круто накренились в подошве волны, и вот они уже спешат назад, в тихие воды Кадисского залива. На «Неустанном» кто-то засвистел, весь корабль подхватил. Шквал оскорбительных выкриков, свиста и гогота провожал галеры, матросы словно сорвались с узды. Пелью на шканцах захлебывался от гнева, унтер-офицеры носились по палубе, тщетно ища зачинщиков. Так зловеще прощались они с Испанией.

И впрямь зловеще. Вскорости капитан Пелью сообщил, что Испания окончательно переметнулась на другую сторону: как только благополучно вернулся конвой с сокровищами, она объявила Англии войну — революционная республика заручилась поддержкой самой замшелой монархии в Европе. Силы Британии были истощены до предела — нужно следить еще за тысячей миль побережья, блокировать еще один флот, обороняться от целой орды каперов, а гаваней, где можно укрыться, набрать воды и скудного провианта для изнуренных тяжелым трудом моряков, становилось все меньше. В эти дни пришлось заводить дружбу с полудикими государствами и сносить наглость деев и султанов, чтобы Северная Африка снабжала тощими бычками и ячменем британские гарнизоны в Средиземном море, окруженные с суши вражескими войсками, и корабли, их единственную связь с миром. Не привыкшие к честно заработанному богатству Оран, Тетуан, Алжир купались в неожиданно хлынувшим рекой британском золоте.

В тот день в Гибралтарском заливе стоял мертвый штиль. Море сияло серебряным щитом, небо — сапфировой чашей. Положение «Неустанного» было крайне неприятно, но не из-за ослепительного солнца, размягчавшего смолу в палубных пазах. В Средиземном море из Атлантики всегда идет слабое течение, и преобладающие ветры дуют в ту же сторону. В такой штиль судно запросто может отнести течением через пролив, за Гибралтар. Чтобы добраться потом до Гибралтарского залива, лавируя против ветра, понадобятся дни и даже недели. Так что Пелью не зря беспокоился о своем конвое судов с зерном из Орана. Гибралтару нужна провизия — Испания уже выслала армию для его осады. Пелью никак нельзя было проскочить мимо цели. Его приказ пришлось доводить до конвоя флажками и даже пушечными выстрелами: ни одного из торговых капитанов с их вечно недоукомплектованными командами не привлекала та работа, которую задумал Пелью. «Неустанный», точно так же как и конвой, спустил шлюпки, и те взяли на буксир беспомощные суда. Труд был бесконечный, изматывающий. Матросы раз за разом налегали на весла, тросы натягивались от сверхчеловеческого напряжения, корабли неуклюже переваливались с боку на бок. Этим способом они делали менее мили в час, и то лишь доводя команду шлюпок до полного изнеможения. Однако это позволяло оттянуть время до того, как гибралтарское течение снесет их в подветренную сторону, и увеличивало шансы дождаться желанного зюйда — двух часов южного ветра хватило бы, чтобы добраться до Гибралтара.

На баркасе и тендере «Неустанного» матросы настолько отупели от адской работы, что не слышали, как на фрегате взволнованно зашумели. Они налегали на весла под безжалостным небом, ожидая окончания двухчасового срока страданий. Очнуться их заставил голос самого капитана:

— Мистер Болтон! Мистер Чадд! Отдайте буксир, пожалуйста. Немедленно возвращайтесь на борт и вооружите своих людей. Приближаются наши кадисские друзья.

Вернувшись с бака на шканцы, Пелью в подзорную трубу оглядел подернутый дымкой горизонт и своими глазами убедился в том, о чем уже доложили с салинга.

— Они идут прямо на нас, — сказал он.

Со стороны Кадиса приближались две галеры. Видимо, верховой гонец из наблюдательного пункта в Тарифе сообщил, что им представилась блестящая возможность оправдать свое затянувшееся существование: в мертвый штиль по морю разбросан британский конвой. Галеры могли захватить несчастные торговые суда и хотя бы сжечь (увести их не удастся) под самым носом «Неустанного», лежащего на расстоянии чуть больше пушечного выстрела. Пелью посмотрел на три брига и два торговых судна. Одно из них было в полумиле от «Неустанного», и его можно было прикрыть огнем, но остальные — в полутора милях, в двух милях — такой защиты не имели.

— Пистолеты и абордажные сабли, ребята, — приказал он прыгающим на палубу матросам. — Цепляйте сей-тали! Поосторожней с каронадой, мистер Катлер!

«Неустанный» участвовал в стольких операциях, где дорога была каждая минута, что сейчас на подготовку почти не требовалось времени. Команда шлюпок похватала оружие, на нос тендера и баркаса спустили шестифунтовые каронады, и вскоре шлюпки, наполненные вооруженными людьми и снабженные всем необходимым на случай непредвиденных обстоятельств, гребли навстречу галерам.

— Какого черта вы это делаете, мистер Хорнблауэр? О чем вы думаете?

Пелью только сейчас заметил, что Хорнблауэр спускает на воду находившийся под его командованием ялик. Он не понимал, что мичман собирается делать против галер со своей двенадцатифутовой лодочкой и командой из шестерых матросов.

— Мы можем подойти к одному из судов конвоя и усилить его команду, сэр, — отвечал Хорнблауэр.

— А, очень хорошо, продолжайте. Буду полагаться на ваш здравый смысл, хотя дело это гиблое.

— Вы молодец, сэр! — в восторге воскликнул Джексон, когда ялик отвалил от фрегата. — Просто молодец! Никто другой до такого бы не додумался.

Джексон, рулевой ялика, был уверен, что Хорнблауэр не собирается выполнять обещанное и усиливать команду одного из торговых судов.

— Даго вонючие, — процедил сквозь зубы загребной.

Хорнблауэр чувствовал, что его команда охвачена той же безотчетной ненавистью к галерам, которую испытывал он сам. В те краткие секунды, анализируя свои чувства, он объяснил их обстоятельствами, при которых впервые увидел галеры, а также запахом, который те оставляли за собой. Никогда прежде не испытывал он личной ненависти; он сражался как слуга короля, не чувствуя враждебности к противнику. Но сейчас, под опаляющим небом, он вцепился в румпель, страстно желая поскорее сцепиться с врагом.

Баркас и тендер намного его обогнали и, хотя их команда уже отсидела два часа на веслах, скользили по воде с такой скоростью, что ялик, несмотря на преимущество, которое давало ему совершенно гладкое море, еле-еле их нагонял. Море за бортом было чистейшего, небесно-синего цвета; весла вспенивали его, делая белым. Впереди лежали суда конвоя, там, где застал их внезапный штиль. Сразу за ними Хорнблауэр увидел блеск весел: галеры быстро двигались к своей жертве. Баркас и тендер разошлись, чтобы прикрыть как можно больше судов, гичка осталась далеко за кормой. Если бы Хорнблауэр и хотел высадиться на какое-нибудь судно, для этого уже не оставалось времени. Он положил руль к борту, собираясь держаться за тендером. Тут галера неожиданно появилась в промежутке между двумя торговыми судами. Хорнблауэр увидел, как тендер развернулся и направил шестифунтовую каронаду в нос приближающейся галеры.

— Налегай, ребята! Налегай! — выкрикивал Хорнблауэр, обезумев от возбуждения.

Он не мог себе вообразить, что будет дальше, но хотел быть в самой гуще событий. Из шестифунтовой пушечки невозможно прицелиться на расстоянии больше ружейного выстрела — она годится на то, чтоб выпустить заряд картечи по толпе, но бессильна против укрепленного носа галеры.

— Налегай! — снова выкрикнул Хорнблауэр.

Они были у самой кормы тендера.

Каронада выстрелила. Хорнблауэру показалось, что он видит, как от носа галеры отлетают позолоченные щепки. С тем же успехом можно остановить разъяренного быка горохом из детской трубочки. Галера развернулась, весла задвигались быстрее. Она шла на таран, как греки при Саламине[21].

— Налегай! — выкрикнул Хорнблауэр, инстинктивно поворачивая румпель, чтобы обойти тендер. — Суши весла!

Гребцы замерли, и шлюпка по инерции скользнула мимо тендера. Сомс стоял на корме, глядя в лицо летящей к нему по синей воде смерти. Борт о борт тендер мог выдержать удар, но он слишком поздно попробовал увернуться. Шлюпка повернула, подставив форштевню галеры уязвимый борт. Больше Хорнблауэр ничего не видел — корпус галеры скрыл от него финальный акт трагедии. Весла ялика едва не задели весла правого борта галеры. Хорнблауэр услышал крики и треск, увидел, как галера на миг приостановилась от столкновения. Им овладела безумная жажда битвы, мозг работал с лихорадочной быстротой.

— Левая, на воду! — закричал он, и шлюпка скользнула под корму галеры. — Обе на воду!

Ялик метнулся к корме галеры, словно прыгающий на быка терьер.

— Цепляйся за них, Джексон, черт тебя побери!

Джексон чертыхнулся в ответ и ринулся вперед, перемахнул через головы гребцов, не сбивая их с такта, схватил кошку на длинном лине и с силой размахнулся. Кошка зацепилась за резное позолоченное ограждение кормы. Джексон потянул линь, гребцы с силой налегли на весла, и шлюпка подошла к самой корме. И тут Хорнблауэр увидел то, что долго еще мучило его в ночных кошмарах: из-под кормы галеры выплыла раздробленная передняя часть тендера с цепляющимися за нее людьми — теми, кто остался после долгого пути под днищем потопившей их галеры. Искаженные, налитые кровью лица, лица покойников. Через мгновение они исчезли, и по толчку, передававшемуся шлюпке через линь, Хорнблауэр понял, что галера двинулась вперед.

— Я не могу удержать ее! — крикнул Джексон.

— Заверни на утку, болван!

Теперь галера тащила привязанный двадцатифутовым линем ялик на буксире у самой кормы, сразу за рулем. Вода пенилась вокруг, нос ялика от натяжения задрался вверх, как будто они загарпунили кита, по полуюту галеры кто-то бежал с ножом, чтобы перерезать линь.

— Убей его, Джексон! — крикнул Хорнблауэр.

Пистолет Джексона выстрелил, испанец упал на палубу — хороший выстрел. Несмотря на горячечное возбуждение, несмотря на бурлящую кругом воду и палящее солнце, Хорнблауэр пытался продумать дальнейшие действия. Инстинкт и здравый смысл говорили ему, что самое разумное — атаковать противника, невзирая на численный перевес.

— Эй, вы, подтяните нас к ней! — крикнул он.

Все в лодке бешено орали. Баковые гребцы повернулись вперед, ухватились за линь и налегли. Однако на такой скорости подтянуть шлюпку было невероятно трудно; после того как ценой неимоверных усилий удалось приблизиться к галере на ярд, это стало просто невозможно. Кошка зацепилась за леерное ограждение полуюта ярдах в десяти выше уровня воды, и, по мере того как шлюпка приближалась к корме, угол, под которым отходил линь, становился все круче. Нос ялика задрался еще выше.

— Отставить! — приказал Хорнблауэр и, вновь повысив голос, крикнул: — Ребята, вынимай пистолеты!

Над кормой галеры возникли четверо или пятеро смуглых лиц. Ружейные дула уставились в ялик. Началась перестрелка. Один из гребцов со стоном упал на дно ялика, но лица на корме галеры исчезли. Осторожно стоя на качающейся корме, Хорнблауэр не мог различить на полуюте галеры ничего, кроме двух макушек, принадлежавших, очевидно, рулевым.

— Заряжай, — сказал он матросам, чудом вспомнив отдать этот приказ.

Шомпола вошли в пистолетные дула.

— Заряжайте тщательно, если хотите снова увидеть Портсмут, — сказал Хорнблауэр.

Он трясся от возбуждения. Безумная жажда битвы застилала глаза, и лишь какая-то часть сознания, вымуштрованная часть, машинально выдавала взвешенные приказы. Жажда крови на время убила в нем лучшие чувства.

Все вокруг было как в багровом тумане — так вспоминалось ему позднее, когда он мысленно возвращался к этим событиям. Вдруг послышался треск разбиваемого стекла: кто-то просунул ружейное дуло в большое кормовое окно галеры. Теперь испанцу требовалось время, чтобы прицелиться. Беспорядочная пальба из ялика послышалась одновременно с ружейным выстрелом. Куда попала пуля испанца, никто не заметил; испанец упал.

— Клянусь Богом! Вот нам куда! — заорал Хорнблауэр и тут же себя одернул. — Заряжай.

Когда пули были загнаны в стволы, он встал. За поясом у него был пистолет, из которого он еще ни разу не выстрелил, на боку — абордажная сабля.

— Перебирайся на корму, — приказал он загребному. Ялик не выдержал бы еще одного человека на носу. — И ты тоже.

Хорнблауэр встал на банку, оглядывая натянутый линь и окно каюты.

— Посылай их за мной по одному, Джексон, — приказал он.

Собравшись с духом, Хорнблауэр прыгнул на линь, линь провис, и ноги коснулись воды, но ему удалось, собрав все силы, несколько раз перехватить руки и взобраться по линю. Вот и разбитое окно. Размахнувшись ногами, он выбил большой кусок оставшегося стекла, просунул внутрь ноги, а затем и все тело. Хорнблауэр со стуком спрыгнул на палубу каюты: после ослепительного солнца снаружи там было совсем темно. Встав на ноги, он наступил на что-то мягкое. Оно застонало от боли, — очевидно, это был раненый испанец. Рука, которой Хорнблауэр вытаскивал саблю, была в крови. В испанской крови. Выпрямляясь, он с оглушительным треском врезался головой в палубный бимс. Каюта была совсем низкая, не выше пяти футов, и он чуть не потерял сознание от удара. Но вот перед ним дверь, и он ринулся вперед, сжимая в руке саблю. Над головой раздался топот; сверху и спереди звучали выстрелы. Испанцы на корме перестреливались с командой ялика. Дверь каюты выходила на низкую полупалубу. Хорнблауэр бросился туда, в яркий солнечный свет, и оказался на узкой палубе, которая начиналась от полуюта. Узкий переходный мостик тянулся между двумя рядами гребцов. Хорнблауэр увидел бородатые лица и копны взлохмаченных волос; тощие загорелые тела ритмично двигались взад-вперед, налегая на весла.

Вот и все, что он успел разглядеть. На дальнем конце мостика рядом с уступом полубака стоял надсмотрщик с бичом. Он мерно выкрикивал что-то по-испански, видимо задавая ритм. На полубаке стояли двое или трое, за ними через проход в фальшборте полубака Хорнблауэр видел две большие пушки, освещенные падающим через пушечные порты светом. Около пушек стояли артиллеристы — их было гораздо меньше, чем требуется для двух двадцатичетырехфунтовок. Хорнблауэр вспомнил слова Уэллса, что команда галеры составляет не больше тридцати человек. По крайней мере один орудийный расчет отозвали на полуют для отражения атаки с ялика.

Сзади раздались шаги. Хорнблауэр подпрыгнул. Развернувшись с саблей наготове, он увидел Джексона — тот нетвердой походкой вышел на полупалубу. В руках у него была сабля.

— Чуть черепушку себе не раскроил, — сказал Джексон.

Он говорил, как пьяный. Вторя его словам, на полуюте, на уровне их голов, послышалась стрельба.

— Олдройд идет за мной, — сказал Джексон. — Франклин убит.

По обеим сторонам от них были трапы, ведущие на полуют. Математически казалось логичней подниматься каждому со своей стороны, но Хорнблауэр рассудил иначе.

— За мной! — крикнул он Джексону и побежал по правому трапу.

Тут появился Олдройд — ему Хорнблауэр тоже приказал следовать за собой.

Взбираясь по трапу с пистолетом в одной руке и саблей в другой, Хорнблауэр успел заметить, что поручни сплетены из красных и желтых веревок. Всего один шаг, и голова оказалась на уровне палубы. На крошечном полуюте сгрудились более десяти людей, но двое из них были убиты, один стонал, прислонившись спиной к лееру, двое стояли у руля. Остальные глядели через ограждение на команду ялика. Хорнблауэр был все в том же исступлении. Последние две или три ступеньки он перемахнул одним прыжком и с безумным криком бросился на испанцев. Пистолет выстрелил как бы помимо его воли, но лицо стоявшего в ярде испанца превратилось в кровавую маску. Хорнблауэр бросил пистолет и выхватил второй. Он на ощупь взвел затвор и в то же время с лязгом обрушил саблю на шпагу следующего испанца, поднятую в слабой попытке обороняться. Хорнблауэр разил и разил саблей, словно безумный. Джексон был рядом: он тоже хрипло кричал и рубил саблей направо и налево.

— Бей их! Бей! — кричал Джексон.

Хорнблауэр видел, как Джексон обрушил саблю на голову беззащитного рулевого. Рубясь со стоящим перед ним испанцем, он краем глаза заметил сбоку еще одну шпагу и машинально спустил курок. Рядом выстрелил другой пистолет, видимо Олдройда, и бой был окончен. Как испанцы настолько оплошали, что дали захватить себя врасплох, Хорнблауэр так и не понял. Может, они не знали, что человек в каюте ранен и путь через нее свободен, может, не думали, что трое могут напасть на десятерых, или не заметили, что эти трое проделали опасный путь по линю, а скорее всего, просто растерялись, ведь с того момента, как ялик зацепился за корму, до того, как полуют был очищен, прошло всего несколько минут. Два-три испанца сбежали по трапу с полуюта и дальше по мостику между двумя рядами гребцов. Один из них зацепился за ограждение и жестом показал, что сдается. Но Джексон уже схватил его рукой за горло. Джексон был силен неимоверно — он перегнул испанца через перила, другой рукой ухватил его за ноги и перекинул через борт. Испанец с криком упал раньше, чем Хорнблауэр успел вмешаться. Палуба полуюта была полна бьющимися в предсмертных судорогах людьми, словно дно лодки — рыбой. Один из испанцев, когда Джексон и Олдройд ухватили его, упал на колени. Они подняли его и перекинули через борт.

— Отставить! — крикнул Хорнблауэр, и они с неохотой втащили его обратно и грохнули на окровавленные доски.

Джексон и Олдройд были как пьяные, они покачивались и хрипло дышали, глядя перед собой остекленелыми глазами. Хорнблауэр сам только что вышел из этого припадка. Он шагнул к полуюту и вытер заливавший глаза пот, пытаясь одновременно стереть застлавший их багровый туман. Впереди, на полубаке, собрались уцелевшие испанцы: когда Хорнблауэр двинулся в их сторону, один выстрелил, но пуля пролетела мимо. Внизу гребцы по-прежнему мерно двигались взад-вперед, их косматые головы и нагие тела качались в такт веслам, в такт словам надсмотрщика. Тот все еще стоял на мостике (остальные испанцы сгрудились за ним) и считал: «Seis, siete, ocho»[22].

— Прекратить! — заорал Хорнблауэр.

Он прошел к правому борту на глазах у гребцов этой стороны, поднял руку и снова крикнул. Одно или два заросших лица повернулись к нему, но весла продолжали двигаться.

— Uno, doce, tres[23], — считал надсмотрщик.

Джексон появился рядом с Хорнблауэром и навел пистолет на голову ближайшего гребца.

— Отставить! — раздраженно сказал Хорнблауэр. Его уже тошнило от убийств. — Найдите мои пистолеты и перезарядите их.

Он стоял на верхней ступеньке трапа, как во сне — как в кошмаре. Галерные рабы продолжали налегать на весла; более десятка врагов по-прежнему толпились возле полубака в тридцати ярдах от него; позади стонали, расставаясь с жизнью, раненые испанцы. Новый призыв к гребцам тоже не возымел действия. Олдройд был самым хладнокровным из всех или раньше других пришел в себя.

— Я спущу их флаг, сэр? — спросил он.

Хорнблауэр очнулся. На флагштоке над гакабортом колыхалось желто-красное знамя.

— Да, спустите немедленно, — сказал он.

Теперь сознание прояснилось, и горизонт уже не ограничивался узкими бортами галеры. Хорнблауэр посмотрел вокруг на синее-синее море. Вот торговые суда, за ними «Неустанный». Сзади белый след галеры — изогнутый след. До сей минуты Хорнблауэр не осознавал, что не взял под контроль руль и последние три минуты галера идет по морю неуправляемой.

— Встань к рулю, Олдройд, — приказал он.

Это что, другая галера исчезает в дымке? Похоже; а вот далеко за ней баркас. Вот с левого борта гичка, весла ее подняты. Хорнблауэр видел фигурки на носу и на корме. Они размахивали руками, и до него дошло, что они приветствуют спуск испанского флага. Впереди раздался ружейный выстрел, пуля с силой ударила в перила у самого его бедра, позолоченные щепки разлетелись в стороны, вспыхивая в солнечном свете. Но Хорнблауэр уже пришел в себя и побежал обратно к умирающим: дальний конец полуюта не простреливался с мостика, и там он был в безопасности. Гичка по-прежнему была с левого борта.

— Право руля, Олдройд.

Галера медленно развернулась — при своих пропорциях она плохо слушалась руля, если ему не помогали весла, — но вскоре нос ее уже почти закрыл гичку.

— Прямо руль!

Удивительно, но здесь, под кормой галеры, по-прежнему прыгал на пенной воде ялик. В нем был один живой человек и двое убитых.

— Где остальные, Бромли?

Бромли показал за борт. Видимо, их убило выстрелами с гакаборта в то время, как Хорнблауэр и двое матросов готовились штурмовать полуют.

— А ты какого черта там остался?

Бромли левой рукой приподнял правую: она явно не работала. Отсюда помощи ждать не приходится, и все же галерой надо овладеть полностью. Иначе их могут даже увести в Альхесирас — хотя руль и у них, человек, который приказывает гребцам, сумеет, если захочет, управлять курсом судна. Оставалось одно.

Теперь, когда боевая горячка схлынула, Хорнблауэр был в мрачном состоянии духа. Его не заботила собственная судьба, надежда и страх ушли вместе с лихорадочным возбуждением. Им овладел фатализм. Мозг, продолжая просчитывать варианты, говорил, что есть лишь один шанс добиться удачи, а подавленность позволила исполнить задуманное машинально, без эмоций и колебаний. Он подошел к ограждению полуюта: испанцы по-прежнему толпились на дальнем конце мостика, надсмотрщик все так же отсчитывал гребцам ритм. Испанцы смотрели на Хорнблауэра. Он тщательнейшим образом убрал в ножны саблю, которую до той поры держал в руках, и только сейчас заметил на мундире и на руках кровь. Медленно поправил на боку ножны.

— Мои пистолеты, Джексон.

Джексон вручил ему пистолеты, и Хорнблауэр так же медленно убрал их за пояс. Он повернулся к Олдройду: испанцы, как зачарованные, следили за его движениями.

— Оставайся у румпеля, Олдройд. Джексон, за мной. Не делай ничего без моего приказа.

Солнце светило прямо в лицо. Хорнблауэр спустился по трапу, прошел по мостику и приблизился к испанцам. По обе стороны от него всклокоченные головы и нагие тела галерных рабов все так же мерно двигались в такт веслам. Он подошел к испанцам, нервно сжимавшим шпаги и пистолеты. Сзади кашлянул Джексон. В двух ярдах от испанцев Хорнблауэр остановился и обвел их взглядом. Он жестом указал на всех, кроме надсмотрщика, потом ткнул пальцем в сторону полубака.

— Все на нос, — сказал он.

Они стояли, во все глаза глядя на него, хотя не могли не понять его жест.

— На нос, — сказал Хорнблауэр и махнул рукой. При этом он топнул ногой по палубе.

Лишь один человек, похоже, готов был активно сопротивляться. Хорнблауэр подумал было выхватить пистолет и застрелить его на месте. Но пистолет может дать осечку, выстрел может вывести испанцев из оцепенения. Хорнблауэр пристально поглядел на того человека:

— На нос, кому сказано.

Они двинулись на нос, неловко переставляя ноги. Хорнблауэр наблюдал за ними. Чувства вернулись; сердце так бешено стучало в груди, что он едва сохранял видимость спокойствия. И все же спешить было нельзя. Лишь когда все остальные ушли, он обратился к надсмотрщику:

— Останови их.

Хорнблауэр посмотрел надсмотрщику в глаза, указывая пальцем на гребцов.

Губы надсмотрщика шевельнулись, но он не проронил ни слова.

— Останови их. — Хорнблауэр положил руку на рукоять пистолета.

Этого оказалось достаточно. Надсмотрщик что-то пронзительно выкрикнул, и весла остановились. Как только они перестали скрипеть в уключинах, на корабле воцарилась мертвая тишина. Слышен был только плеск воды за кормой — галера продолжала скользить по инерции. Хорнблауэр повернулся и окрикнул Олдройда:

— Олдройд! Где гичка?

— Близко по правому борту, сэр!

— Как близко?

— В двух кабельтовых, сэр. Они гребут к нам.

— Развернись к ним, пока хватает скорости.

— Есть, сэр.

За какое время гичка на веслах покроет четверть мили? Хорнблауэр боялся, как бы испанцы не очнулись. Время работает против него. Нельзя вот так стоять и ничего не делать. Хорнблауэр чувствовал, как идет по воде галера. Он обернулся к Джексону.

— Неплохо идет, правда, Джексон? — сказал он и заставил себя рассмеяться, словно на свете все было просто и ясно.

— Да, сэр, полагаю, что так, сэр, — изумленно ответил Джексон. Он нервно теребил пистолет.

— Посмотри-ка на этих людей, — продолжал Хорнблауэр, указывая на галерных рабов. — Ты хоть раз в жизни видел такую бороду?

— Н-нет, сэр.

— Говори со мной, болван. Говори естественно.

— Я… я не знаю, что говорить, сэр.

— Черт побери, ничего ты не понимаешь, Джексон. Видишь рубец на плече у того малого? Видимо, не так давно надсмотрщик ударил его бичом.

— Наверное, вы правы, сэр.

Хорнблауэр подавил раздражение и приготовился произнести новый монолог, когда сбоку борт заскрежетал о борт. Через мгновение на палубу перебралась команда гички. Невозможно описать, какое он испытал облегчение. Хорнблауэр чуть не расслабился совсем, но вспомнил о необходимости сохранять достоинство. Он вновь подтянулся.

— Рад видеть вас на борту, — сказал он, когда лейтенант Чадд перекинул ногу через фальшборт и спрыгнул на палубу возле полубака.

— Рад видеть вас, — сказал Чадд, с удивлением глядя на него.

— Люди на носу — пленники. Хорошо бы их обезоружить. Я полагаю, это единственное, что осталось сделать.

И теперь он не мог расслабиться; ему казалось, что так и придется оставаться в напряжении всю оставшуюся жизнь. Напряженный и в то же время отупевший, он услышал приветственные крики с «Неустанного», когда галера подошла к фрегату. Отупевший и скучный, докладывал он, запинаясь, капитану Пелью, не забыв в самых лестных тонах отозваться о храбрости Джексона и Олдройда.

— Адмирал будет доволен, — сказал Пелью, внимательно глядя на Хорнблауэра.

— Я рад, сэр, — услышал Хорнблауэр свой ответ.

— Теперь, когда мы потеряли бедного Сомса, нам понадобится еще один офицер для несения вахты. Я намерен назначить вас исполняющим обязанности лейтенанта.

— Спасибо, сэр, — сказал Хорнблауэр все в том же отупении.

Сомс был седовласый офицер с огромным опытом. Он участвовал во множестве сражений, однако в новой ситуации ему не хватило сообразительности, чтобы не подставить шлюпку под таран. Сомс мертв, исполняющий обязанности лейтенанта Хорнблауэр займет его место. Боевая горячка, чистое сумасшествие принесли ему это повышение. Хорнблауэр и не знал, в какие пучины безумия он готов погрузиться. Как Сомс, как вся команда «Неустанного», он позволил слепой ненависти к галерам увлечь себя, и лишь удача сохранила ему жизнь. Это стоит запомнить.

Глава восьмая

Экзамен на лейтенанта

«Неустанный» скользил по водам Гибралтарского залива. На шканцах, рядом с капитаном Пелью, стоял исполняющий обязанности лейтенанта Горацио Хорнблауэр, напряженный и подтянутый. Его подзорная труба была направлена в сторону Альхесираса. По иронии судьбы главные военно-морские базы двух враждующих держав располагались всего в шести милях друг от друга, и, приближаясь к Гибралтарской гавани, не мешало повнимательней наблюдать за Альхесирасом — всегда существовала вероятность, что оттуда выйдет испанская эскадра и внезапно атакует фрегат.

— Восемь… девять кораблей с поднятыми реями, сэр, — сообщил Хорнблауэр.

— Благодарю вас, — отвечал Пелью. — Поворот оверштаг!

«Неустанный» лег на другой галс и взял курс на мол. Гибралтарская гавань была, как обычно, полна судов: здесь вынужденно базировались все средиземноморские военно-морские силы Англии. Пелью взял марсели на гитовы и положил руль к борту. Потом загромыхал канат, и «Неустанный» повернулся на якоре.

— Спускайте мою гичку, — скомандовал Пелью.

Капитан выбрал для своей шлюпки и ее команды сочетание синего и белого — синие рубахи и белые штаны для матросов, белые шляпы с синими лентами; сама шлюпка была синяя с белым, у весел — синие рукоятки и белые лопасти. Все вместе получалось очень красиво — весла взметнулись, и шлюпка плавно заскользила по воде. Капитан Пелью отправился засвидетельствовать свое почтение адмиралу порта. Вскоре по его возвращении к Хорнблауэру подбежал вестовой:

— Капитан приветствует вас и хотел бы видеть в своей каюте.

— Проверьте-ка свою совесть, — ухмыльнулся мичман Брейсгедл. — Что вы такого натворили?

— Хотел бы я знать, — искренне отвечал Хорнблауэр.

Вызов к капитану — всегда повод для волнения. Подходя к каюте, он нервно сглотнул и, прежде чем постучаться, немного помедлил, собираясь с духом. Однако опасения оказались напрасны: Пелью сидел за столом и приветливо улыбался.

— А, мистер Хорнблауэр, у меня для вас новость, надеюсь радостная. Завтра будут лейтенантские экзамены здесь, на «Санта-Барбаре». Надеюсь, вы к ним готовы?

Хорнблауэр чуть не ответил: «Думаю, что да», но вовремя себя одернул. Пелью ненавидел уклончивые ответы.

— Да, сэр.

— Что ж, очень хорошо. Доложитесь там в три часа пополудни с характеристиками и журналами.

— Есть, сэр.

Такой короткий разговор о таком важном деле! Пелью назначил Хорнблауэра исполняющим обязанности лейтенанта два месяца тому назад. Завтра экзамен. Если он сдаст, адмирал на следующий же день утвердит назначение и Хорнблауэр станет лейтенантом с двумя месяцами выслуги. Но если он провалится! Значит, он не достоин лейтенантского чина. Он снова станет мичманом, два месяца выслуги пропадут, и до следующих экзаменов его допустят не раньше чем через полгода. Восемь месяцев выслуги — дело огромной важности. Оно может повлиять на всю последующую карьеру.

— Скажите мистеру Болтону, что я разрешаю вам завтра оставить корабль. Можете воспользоваться одной из корабельных шлюпок.

— Благодарю вас, сэр.

— Удачи, Хорнблауэр.

В последующие двадцать четыре часа Хорнблауэру нужно было не только перечесть «Краткий курс навигации» Нори и «Полный справочник по судовождению» Кларка, но и добиться, чтоб его парадная форма блестела как с иголочки. За порцию спиртного уорент-офицерский кок разрешил лейтенантскому вестовому нагреть на камбузе утюг и прогладить шейный платок. Брейсгедл одолжил чистую рубашку, однако критический момент наступил, когда обнаружилось, что весь лейтенантский запас ваксы ссохся в комок. Пришлось двум мичманам растирать его с жиром, а получившаяся смесь, будучи нанесена на Хорнблауэровы башмаки с пряжками, решительно отказалась натираться. Лишь упорный труд с применением сперва облезлой лейтенантской обувной щетки, а затем мягкой тряпочки позволил довести их до приличествующего экзаменам блеска. Что до треуголки — тяжела жизнь треуголки в мичманской каюте, и часть вмятин так и не удалось выправить.

— Снимайте ее как можно скорей и держите под мышкой, — посоветовал Брейсгедл. — Может, они не увидят, как вы поднимаетесь на мостик.

Все собрались проводить Хорнблауэра, когда тот покидал корабль, со шпагой, в белых панталонах, в башмаках с пряжками, неся под мышкой стопку журналов, а в кармане — характеристики (о трезвости и примерном поведении). Зимний день уже давно перевалил за полдень, когда Хорнблауэр поднялся на борт «Санта-Барбары» и доложился вахтенному офицеру.

«Санта-Барбара» была плавучей тюрьмой. Захваченная Родни в Кадисе, она с 1780 года так и гнила без мачт, на приколе: в мирное время — склад, в военное — тюрьма. На переходных мостиках стояли солдаты в красных мундирах — ружья заряжены, штыки примкнуты. Каронады на полубаке и шканцах были направлены внутрь и наклонены так, чтобы простреливался весь шкафут. Несколько печальных и оборванных заключенных прогуливались по палубе. Поднявшись на борт, Хорнблауэр сразу почувствовал вонь: внизу томились две тысячи арестантов. Он доложился вахтенному офицеру и сообщил цель своего прибытия.

— Кто бы мог догадаться? — сказал вахтенный, пожилой лейтенант с длинными, до плеч, седыми волосами, оглядывая безупречную форму и толстую стопку у Хорнблауэра под мышкой. — Пятнадцать человек вашего брата уже на борту, и… Боже милостивый, вы поглядите только.

Целая флотилия маленьких лодок приближалась к «Санта-Барбаре». На каждой было по меньшей мере по одному мичману в треугольной шляпе и белых панталонах, на иных четыре-пять.

— Каждый уважающий себя молодой человек в Средиземноморском флоте хочет получить эполет, — сказал лейтенант. — Вот подождите только, экзаменационная комиссия увидит, сколько вас собралось. Ни за что на свете я не хотел бы оказаться на вашем, юноша, месте. Идите на корму и ждите в левой бортовой каюте.

Каюта была полна, и пятнадцать пар глаз уставились на Хорнблауэра. Офицеры в возрасте от восемнадцати до сорока лет, все в парадной форме, все нервничали. Кто-то судорожно листал «Краткий курс» Нори, восстанавливая в памяти сомнительные места. Одна компания передавала из рук в руки бутылку, очевидно для поднятия духа. Следом за Хорнблауэром хлынул поток новоприбывших. Каюта стала заполняться и вскоре была набита битком. Половине из сорока мичманов посчастливилось сесть на палубу, другие остались стоять.

— Сорок лет назад, — произнес кто-то громко, — мой дед шел с Клайвом отомстить за Калькуттскую черную яму[24]. Видел бы он, что случится с его отпрыском.

— Выпей, — сказал другой, — и ну их всех к черту!

— Нас здесь сорок, — заметил высокий, худой, ученый на вид офицер, считая по головам. — Сколько сдаст, как вы думаете? Пять?

— А ну их всех к черту! — повторил хмельной голос в углу и затянул: — «Прочь от меня, докучные заботы…»

Воздух наполнился протяжным свистом боцманских дудок, на палубе зазвучали команды.

— На борт поднялся капитан, — заметил кто-то.

Офицер выглянул в дверную щелку.

— Неустрашимый Фостер, — сообщил он.

— Вот уж кто все жилы вытянет, — сказал толстый молодой человек, удобно прислонившийся к переборке.

Снова засвистели дудки.

— Харви, из дока, — сообщил наблюдатель.

Тут же последовал третий капитан.

— Черный Чарли Хэммонд, — сказал наблюдатель. — Выглядит так, словно потерял гинею и нашел шестипенсовик.

— Черный Чарли?! — воскликнул кто-то, вскакивая и опрометью бросаясь к двери. — Дайте-ка глянуть! Он самый! По крайней мере один молодой человек на экзамен не останется. Я и так знаю, что он мне скажет. «Еще шесть месяцев в море, сэр, и как вы посмели, черт вас дери, явиться на экзамен с такими знаниями». Черный Чарли никогда мне не простит, что я уронил его любимого пуделя с борта тендера в Порт-оф-Спейне. Он тогда был первым на «Пегасе». Прощайте, джентльмены. Кланяйтесь от меня экзаменационной комиссии.

С этими словами молодой человек вышел. Все видели, как он объясняется с вахтенным офицером и подзывает лодку, чтоб вернуться на свой корабль.

— Одним меньше, — сказал ученый офицер. — В чем дело, любезный?

— Комиссия приветствует вас, господа, — сказал посыльный, морской пехотинец, — и приглашает первого молодого джентльмена.

Все смутились — никто не хотел быть первой жертвой.

— Тот, кто ближе к двери, — предложил немолодой подштурман. — Будете добровольцем, сэр?

— Я буду Даниилом[25], — в отчаянии произнес бывший наблюдатель. — Поминайте меня в своих молитвах.

Он пригладил мундир, расправил галстук и вышел. Остальные ждали в полном молчании, нарушаемом лишь редким бульканьем: мичман-забулдыга прикладывался к бутылке. Прошло целых десять минут, прежде чем вернулся кандидат на повышение. Он силился изобразить улыбку.

— Еще шесть месяцев в море? — спросил кто-то.

— Нет, — последовал неожиданный ответ. — Три! Велели послать следующего. Идите вы.

— О чем вас спрашивали?

— Сначала попросили определить локсодромию… Советую вам не заставлять их ждать.

Человек тридцать офицеров тут же вытащили тетради, чтоб перечитать про локсодромию.

— Вы пробыли там десять минут, — сказал ученый офицер, глядя на часы. — Нас сорок, по десять минут на каждого… да они и к полуночи не управятся.

— Они проголодаются, — сказал кто-то.

— И съедят нас с потрохами, — добавил другой.

— Может, они будут допрашивать нас партиями, — предположил третий, — как французские трибуналы.

Слушая их, Хорнблауэр вспоминал о французских аристократах, шутивших у подножия эшафота. Кандидаты уходили и возвращались, одни — подавленные, другие — улыбались. В каюте стало просторнее. Хорнблауэр нашел свободный кусок палубы, сел, вытянул ноги и беспечно вздохнул. Не успел он этого сделать, как понял, что притворяется сам перед собой. Нервы были на пределе. Наступала зимняя ночь; какой-то добрый самаритянин прислал пару интендантских свечей, слегка осветивших темноту каюты.

— Сдает один из трех, — сказал ученый офицер, вставая. — Как бы мне оказаться третьим.

Ученый офицер вышел, и Хорнблауэр встал — следующая очередь его. Он шагнул в темноту на полупалубу и вдохнул прозрачный свежий воздух. Слабый бриз дул с зюйда, охлажденный снежными вершинами Африканского Атласа. Ни луны, ни звезд не было. Ученый офицер вернулся.

— Быстрей, — сказал он. — Они нервничают.

Хорнблауэр прошел мимо часового в кормовую каюту; она была ярко освещена, он заморгал и обо что-то споткнулся. Тут он вспомнил, что не поправил галстук и не проверил, ровно ли висит шпага. Он продолжал растерянно моргать. Три мрачных лица смотрели из-за стола.

— Ну, сэр? — произнес суровый голос. — Доложитесь. У нас нет времени.

— Х-хорнблауэр, сэр. Г-горацио Х-хорнблауэр. Мичман, то есть исполняющий обязанности лейтенанта фрегата его величества «Неустанный».

— Характеристики, пожалуйста, — произнес сидевший справа.

Хорнблауэр протянул капитанам бумаги и ждал, пока они их изучат. Тут неожиданно заговорил сидевший слева:

— Вы идете в крутой бейдевинд левым галсом, мистер Хорнблауэр, лавируя в проливе против штормового норд-оста в двух милях к норду от Дувра. Понятно?

— Да, сэр.

— Теперь ветер заходит на четыре румба, и лобовой порыв кладет паруса на стеньгу. Что вы делаете, сэр? Что вы делаете?

Если Хорнблауэр о чем и думал, то только о локсодромии. Вопрос застал его врасплох не хуже ветра в описанной ситуации. Он открыл и снова закрыл рот.

— Вы уже потеряли мачту, — сказал сидевший посредине смуглолицый капитан.

Хорнблауэр заключил, что перед ним Черный Чарли Хэммонд. Об этом он мог думать, а вот об экзамене — никак.

— Потеряли мачту, — повторил сидевший слева. Он улыбался, словно Нерон, наслаждающийся предсмертными муками христианина. — А скалы Дувра с подветренной стороны. Вы в затруднительной ситуации, мистер э… Хорнблауэр.

Вот уж действительно. Рот Хорнблауэра открылся и закрылся. В полном отупении он услышал глухой пушечный выстрел где-то неподалеку, но не обратил внимания. Комиссия тоже ничего не сказала. Через минуту, однако, последовала целая серия выстрелов. Капитаны вскочили. Без всяких церемоний они выбежали из каюты, сбив с ног часового, Хорнблауэр — за ними. Как только они выскочили на шкафут, в ночное небо взмыла ракета и рассыпалась водопадом красных брызг — тревога! Над водой плыл барабанный бой, на всех кораблях командовали: «По местам!» Возле левого борта, оживленно переговариваясь, толпились оставшиеся кандидаты.

— Смотрите, — сказал кто-то.

В полумиле от них темная вода осветилась желтоватым светом. Свет приближался, и вскоре все увидели объятый пламенем корабль. Он на всех парусах несся прямо к якорной стоянке.

— Брандеры!

— Вахтенный! Сигнальте моей гичке! — заорал Фостер.

Цепочка брандеров неслась по ветру, прямо на тесно стоящие корабли. На «Санта-Барбаре» поднялась суматоха: матросы и морские пехотинцы высыпали на палубу, капитаны и кандидаты подзывали лодки. Оранжевое пламя осветило воду, раздался рев бортового залпа — какое-то судно палило по брандеру, пытаясь его потопить. Стоит одному из этих пылающих остовов коснуться, пусть на секунду, стоящего на якоре корабля, пламя перекинется на сухую крашеную древесину, на просмоленный такелаж, на паруса, и уже ничто его не остановит. Для легковоспламеняющихся кораблей, начиненных взрывчатыми веществами, огонь — страшнейшая из морских опасностей.

— Эй, на лодке! — заорал вдруг Хэммонд. — Сюда! Сюда, черт вас раздери!

Его зоркие глаза высмотрели проплывающую мимо лодку с двумя гребцами.

— Давайте сюда, не то стреляю! — подключился Фостер. — Часовой, приготовьтесь стрелять по ним.

При этой угрозе лодчонка развернулась и заскользила к бизань-русленю.

— Сюда, джентльмены, — сказал Хэммонд.

Все три капитана бросились к бизань-русленю и попрыгали в лодку. Хорнблауэр прыгнул за ними. Он знал, что у него, как у младшего офицера, шансы раздобыть лодку минимальны, а он обязан добраться до своего корабля. После того как все три капитана доберутся до своих кораблей, он сможет воспользоваться лодкой и попасть на «Неустанного». Он прыгнул на корму отваливающей лодки, загремел шпагой о планширь и чуть не вышиб дух из капитана Харви. Однако три капитана приняли незваного гостя, ни слова не сказав.

— Гребите к «Неустрашимому», — приказал Фостер.

— Тысяча чертей, я тут старший, — произнес Хэммонд. — Гребите к «Калипсо».

— К «Калипсо», — сказал Харви, берясь за румпель, и повел лодочку по темной воде.

— Быстрей, быстрее же, — говорил Фостер с искаженным страданием лицом.

Ничто не сравнится с душевной мукой капитана, лишенного возможности попасть на свой, терпящий бедствие, корабль.

— Вот один из них, — сказал Харви.

Прямо на них несся на всех парусах маленький бриг; они различали отблески огня, и вдруг, прямо на глазах, бушующее пламя объяло весь корабль, как праздничный фейерверк. Огонь полыхнул из бортов, взвился над люками. Сама вода осветилась зловещим красным отблеском. Судно замедлилось и начало тихо поворачиваться.

— Идет прямо на якорный канат «Санта-Барбары», — сказал Фостер.

— Еще чуть-чуть, и пронесло бы, — добавил Хэммонд. — Не повезло же беднягам на «Барбаре». Сейчас оно пройдет борт о борт.

Хорнблауэр подумал о двух тысячах испанских и французских пленных, задраенных под палубами тюрьмы.

— Человек у руля мог бы провести его мимо, — сказал Фостер. — Мы должны это сделать!

Харви положил руль на борт.

— Гребите, — сказал он лодочникам.

Те по понятной причине не хотели грести к пылающему каркасу.

— Гребите! — повторил Харви.

Он выхватил из ножен шпагу, и лезвие, направленное загребному в горло, зловеще блеснуло красным. Коротко всхлипнув, загребной налег на весло, и лодка понеслась.

— Подведите ее к кормовому подзору, — сказал Фостер. — Я прыгну.

Хорнблауэр наконец обрел дар речи:

— Позвольте мне, сэр. Я управлюсь.

— Давайте со мной, если хотите, — ответил Фостер. — Тут могут понадобиться двое.

Прозвище Неустрашимый Фостер происходило, вероятно, от названия корабля, но подходило по всем статьям. Харви подвел лодку под корму горящего судна; оно снова шло по ветру, прямо на «Санта-Барбару».

Хорнблауэр оказался ближе всех к бригу. Медлить было нельзя. Он встал на банку и прыгнул, ухватился за что-то и рывком втащил на палубу свое неуклюжее тело. Судно неслось по ветру, и пламя отдувало вперед; на самой корме было пока просто очень жарко, но Хорнблауэр слышал рев пламени и треск горящего дерева. Он шагнул к штурвалу и схватил рукоятки. Штурвал был закреплен стропкой. Сбросив ее, Хорнблауэр снова взялся за штурвал и почувствовал, как руль берет воду. Он всем телом налег на штурвал и повернул его. Правый борт брига почти касался правого борта «Санта-Барбары». Пламя осветило взволнованную, размахивающую руками толпу на полубаке плавучей тюрьмы.

— Руль на борт! — загремел в ушах Хорнблауэра голос Фостера.

— Есть руль на борт, — отвечал Хорнблауэр.

Тут бриг послушался руля, нос его повернулся, столкновения не произошло.

Огромный столб огня поднялся из люка за грот-мачтой, мачта и такелаж вспыхнули, и тут же порыв ветра понес пламя к корме. Какой-то инстинкт подсказал Хорнблауэру, не выпуская штурвал, другой рукой схватить шейный платок и закрыть лицо. Пламя на мгновение закружилось вокруг и спало. Но промедление оказалось опасным, бриг продолжал поворачиваться, и теперь его корма грозила врезаться в нос «Санта-Барбары». Хорнблауэр в отчаянии крутил штурвал в другую сторону. Пламя отогнало Фостера к гакаборту, теперь он вернулся:

— Руль круто под ветер!

Бриг уже послушался. Его правый борт слегка задел шкафут «Санта-Барбары» и скользнул мимо.

— Прямо руль! — крикнул Фостер.

Брандер прошел в двух-трех ярдах от борта «Санта-Барбары». По шкафуту, держась наравне с бригом, бежали люди. Минуя плавучую тюрьму, Хорнблауэр краем глаза видел другую группу людей: на шканцах стояли матросы с пожарным деревом, готовые оттолкнуть брандер. Наконец «Санта-Барбара» осталась позади.

— «Отважный» с правого борта, — сказал Фостер. — Не заденьте.

— Есть, сэр.

Жар был чудовищный, непонятно, как вообще можно было дышать. Лицо и руки Хорнблауэра обжигало горячим воздухом. Обе мачты высились огненными столпами.

— Один румб вправо, — сказал Фостер. — Мы посадим его на мель у нейтральной земли.

— Есть один румб вправо, — отвечал Хорнблауэр.

Его захлестнула волна сильнейшего возбуждения, даже восторга; рев огня пьянил, страха не было совсем. Тут палуба вспыхнула чуть не в ярде от штурвала. Пламя вырвалось из разошедшихся палубных пазов, жар стал невыносимым, пазы раскрывались все дальше, пламя быстро бежало по корме. Хорнблауэр потянулся за стропкой, чтобы закрепить штурвал, но тот свободно завертелся под рукой — перегорели тросы рулевого привода. Тотчас палуба под ногами вздыбилась и полыхнула огнем. Хорнблауэр отскочил к гакаборту. Фостер был здесь.

— Перегорели тросы рулевого привода, сэр, — доложил Хорнблауэр.

Кругом бушевало пламя. Рукав его сюртука обуглился.

— Прыгайте! — сказал Фостер.

Хорнблауэр почувствовал, что Фостер толкает его. Все было как во сне. Он перелез через гакаборт, прыгнул, в воздухе от страха захватило дух, но ужаснее всего было прикосновение холодной воды. Волны сомкнулись над ним, и он в панике рванулся к поверхности. Было холодно — Средиземное море в декабре холодное. Какое-то время остававшийся в одежде воздух поддерживал его, несмотря на вес шпаги. Глаза, ослепленные огнем, ничего не видели в темноте. Кто-то барахтался рядом.

— Они идут за нами на лодке и сейчас подберут, — послышался голос Фостера. — Вы плавать умеете?

— Да, сэр. Не очень хорошо.

— Я тоже, — сказал Фостер, потом закричал: — Эй! Эй! Хэммонд! Харви!

Крича, он попытался выпрыгнуть из воды, плюхнулся обратно, снова попытался выпрыгнуть, снова плюхнулся; вода заливала ему рот, не давая закончить слово. Даже слабея в схватке с водой, Хорнблауэр не терял способности думать — так уж странно был устроен его мозг — и отметил про себя, что даже капитан с большой выслугой в конечном счете, оказывается, простой смертный. Хорнблауэр попытался отцепить шпагу, не преуспел, а только погрузился глубже и с большим трудом вынырнул; со второй попытки он наполовину вытащил шпагу из ножен, дальше она выскользнула сама, однако ему стало не намного легче.

Тут Хорнблауэр услышал плеск весел и громкие голоса, увидел темный силуэт приближающейся лодки и испустил отчаянный крик. Через секунду лодка нависла над ним, и Хорнблауэр судорожно вцепился в планширь.

Фостера втащили через корму. Даже зная, что его дело — не шевелиться и не пытаться самому влезть в лодку, Хорнблауэр должен был собрать всю волю, чтобы тихо висеть за бортом и ждать своей очереди. Он одновременно презирал себя и с интересом анализировал свой необоримый страх. Для того чтобы люди в лодке смогли подвести его к корме, надо было ослабить смертельную хватку, которой он вцепился в планширь, а для этого потребовалось серьезное и сознательное напряжение воли. Его втащили внутрь, и он, на грани обморока, рухнул лицом вниз на дно лодки. Кто-то заговорил, и по коже Хорнблауэра побежали мурашки, ослабшие мускулы напряглись: слова были испанские, по крайней мере, на чужом языке, похожем на испанский.

Кто-то отвечал на том же языке. Хорнблауэр попытался выпрямиться, но чья-то рука легла ему на плечо. Он перекатился на спину, и привыкшие к темноте глаза различили три смуглых черноусых лица. Эти люди — не из Гибралтара. Через мгновение его осенило: это команда одного из брандеров, они провели судно за мол, подожгли и теперь уходили на лодке. Фостер сидел на дне, согнувшись пополам. Подняв лицо от коленей, он огляделся по сторонам.

— Кто это? — спросил он слабо. Схватка с морем вымотала его не меньше Хорнблауэра.

— Полагаю, сэр, команда испанского брандера, — сказал Хорнблауэр. — Мы в плену.

— Вот оно что!

Мысль эта вдохнула в него силы, как перед тем в Хорнблауэра. Фостер попытался встать, но рулевой-испанец, положив руку на плечо, пригнул его обратно. Фостер рванулся и закричал, однако рулевой шутить не собирался. С быстротой молнии он выхватил из-за пояса нож. Свет брандера, догоравшего на мели, отразился на лезвии, и Фостер прекратил сопротивление. Несмотря на свое прозвище, Неустрашимый Фостер понимал, когда надо проявить благоразумие.

— Куда мы движемся? — шепотом, чтобы не раздражать хозяев, спросил он у Хорнблауэра.

— На север, сэр. Вероятно, они хотят высадиться на нейтральной земле и там перейти границу.

— Это для них лучше всего, — согласился Фостер. Он неловко повернул голову, оглядываясь на гавань. — Два других брандера догорают вон там. Мне помнится, их было всего три.

— Я видел три, сэр.

— Значит, все обошлось благополучно. Но какое смелое предприятие. Кто бы мог подумать, что доны на такое решатся?

— Возможно, они узнали про брандеры от нас, — предположил Хорнблауэр.

— Думаете, мы сами «перо взрастили для стрелы смертельной»?[26]

— Возможно, сэр.

Какой же ледяной выдержкой надо обладать, чтобы цитировать Байрона и обсуждать военно-морскую диспозицию, следуя в испанский плен под угрозой обнаженной стали. «Ледяной» в данном случае может быть понято и буквально — Хорнблауэр весь дрожал в мокрой одежде под пронизывающим ночным ветром. После всех сегодняшних волнений он ощущал себя слабым и разбитым.

— Эй, на лодке! — раздалось над водой: в ночи возник темный силуэт.

Испанец, сидевший на корме, резко повернул румпель, направляя лодку в противоположную сторону. Гребцы с удвоенной силой налегли на весла.

— Караульная шлюпка, — сказал Фостер, но осекся, вновь увидев лезвие ножа.

Конечно, с северного края стоянки должна нести дозор караульная шлюпка; они могли бы об этом подумать.

— Эй, на лодке! — послышался новый окрик. — Суши весла, не то стреляю.

Испанцы не отвечали, и через секунду последовали вспышка и звук ружейного выстрела. Пули они не слышали, но выстрел всполошит флот, к которому они сейчас двигались. Однако испанцы не собирались сдаваться. Они отчаянно гребли.

— Эй, на лодке!

Кричали уже с другой лодки, впереди. Испанцы в отчаянии опустили весла, но окрик рулевого заставил их вновь приняться за работу. Хорнблауэр видел вторую лодку — она была прямо перед ними — и слышал новый окрик с нее. По команде рулевого-испанца загребной налег на весло, лодка развернулась; новая команда, и оба гребца рванули на себя весла. Лодка пошла на таран. Если им удастся опрокинуть находящуюся на пути шлюпку, второй лодке придется задержаться, чтоб подобрать товарищей; тогда испанцы успеют уйти.

Все смешалось, каждый, казалось, орал что есть мочи. Лодки с треском столкнулись, нос испанской лодки прошел по английской шлюпке, но опрокинуть ее не удалось. Кто-то выстрелил, потом караульная шлюпка оказалась рядом, команда запрыгнула к испанцам. Кто-то навалился на Хорнблауэра и принялся его душить. Хорнблауэр услышал протестующие крики Фостера, через мгновение нападавший ослабил хватку, и Хорнблауэр услышал, как мичман караульной шлюпки извиняется за грубое обращение с капитаном Королевского флота. Кто-то открыл лодочный фонарь, и в его свете появился Фостер, грязный и оборванный. Фонарь осветил молчащих пленников.

— Эй, на лодке! — послышался крик, и еще одна лодка возникла из темноты.

— Капитан Хэммонд, если не ошибаюсь. — В голосе Фостера звучали зловещие нотки.

— Благодарение Небу! — послышался голос Хэммонда.

— Вас-то благодарить не за что, — горько произнес Фостер.

— После того как брандер миновал «Санта-Барбару», порыв ветра понес вас так быстро, что мы отстали, — объяснил Харви.

— Мы двигались так быстро, как только могли заставить грести этих прибрежных скорпионов, — добавил Хэммонд.

— И все же, если б не испанцы, мы бы утонули, — фыркнул Фостер. — Я считал, что могу положиться на двух братьев-капитанов.

— На что вы намекаете, сэр? — огрызнулся Хэммонд.

— Я ни на что не намекаю, но другие могут прочесть намек в простом перечислении событий.

— Я считаю ваши слова оскорблением, сэр, — сказал Харви, — адресованным как мне, так и капитану Хэммонду.

— Такая проницательность делает вам честь, — отвечал Фостер.

— Что ж, — сказал Харви, — мы не можем продолжать разговор в присутствии этих людей. Я пришлю вам своего друга.

— Буду очень рад.

— В таком случае желаю вам доброй ночи, сэр.

— И я тоже, — сказал Хэммонд. — Весла на воду.

Лодка выскользнула из освещенного пространства, оставив невольных свидетелей с открытым ртом дивиться причудам людской натуры. Человек, только что спасенный сначала от смерти, потом от плена, вновь бесцельно рискует жизнью. Фостер провожал лодку взглядом; возможно, он уже раскаивался в своем истерическом всплеске.

— Мне многое предстоит сделать за ночь, — сказал он скорее самому себе, потом обратился к мичману караульной шлюпки: — Вы, сэр, займетесь пленными и отвезете меня на мой корабль.

— Есть, сэр.

— Кто-нибудь тут говорит по-испански? Объясните, что я отправлю их в Картахену по картелю, без обмена. Они спасли нам жизнь, и это наименьшее, что мы можем для них сделать. — Последняя фраза была адресована Хорнблауэру.

— Я думаю, так будет справедливо, сэр.

— Теперь вы, мой огнедышащий друг. Позвольте выразить вам мою благодарность. Вы молодец. Если я переживу сегодняшнее утро, то постараюсь, чтобы начальство узнало о вашем поведении.

— Благодарю вас, сэр. — Вопрос застрял у Хорнблауэра в горле, и потребовалась некоторая решимость, чтобы его выговорить: — А мой экзамен, сэр? Мои характеристики?

Фостер тряхнул головой:

— Боюсь, в таком составе эта комиссия уже не соберется. Вам придется подождать другого случая.

— Есть, сэр, — с нескрываемым отчаянием произнес Хорнблауэр.

— Послушайте-ка, мистер Хорнблауэр, — сказал Фостер, поворачиваясь к нему. — Насколько я помню, вы находились с обстененным парусом на ветре от Дуврских скал. Еще минута, и вы бы пошли ко дну. Вас спас только предупредительный выстрел. Разве не так?

— Так, сэр.

— Тогда благодарите судьбу за маленькие подарки. А тем более за большие.

Глава девятая

Ноев ковчег

Исполняющий обязанности лейтенанта Горацио Хорнблауэр стоял на корме баркаса вместе с мистером Таплингом из дипломатической службы. У их ног лежали мешки с золотом. Вокруг поднимались крутые склоны Оранского залива. Перед ними в ярких лучах солнца белел город, похожий на россыпь мраморных кубиков, небрежно раскиданных по склонам холмов. Шлюпка плыла по легкой зыби, гребцы ритмично налегали на весла, пеня изумрудно-зеленую воду. Средиземное море позади них было небесно-голубым.

— Издали вид премилый, — сказал Таплинг, глядя на приближающийся город, — но при ближайшем рассмотрении вы обнаружите, что зрение ваше обманулось. А тем более обоняние. В запах правоверных, право, не поверишь. Подведите баркас к причалу вот сюда, мистер Хорнблауэр, за эти шебеки.

— Есть, сэр, — отозвался на соответствующий приказ Хорнблауэра рулевой.

— Вон часовой на батарее, — заметил Таплинг, внимательно осматриваясь, — и даже не совсем спит. Обратите внимание на эти пушки. Двадцатидвухфунтовые, не меньше. Каменные ядра сложены наготове. Каменное ядро, разлетевшись на куски, причиняет ущерб, несопоставимый с его размерами. И стены очень даже прочные. Боюсь, Оран не просто взять coup de main[27]. Если его туземное высочество бей решит перерезать нам глотки и забрать золото, за нас не скоро отомстят, мистер Хорнблауэр.

— Не думаю, чтоб отмщение меня сильно утешило, — сказал Хорнблауэр.

— Тоже верно. Но без сомнения, его туземное высочество нас на сей раз пощадит. Мы — гусыня, которая несет золотые яйца. Полная лодка золота каждый месяц — радужная перспектива для пиратского бея в наши дни, когда торговые суда хорошо охраняются.

— Шабаш! — крикнул рулевой.

Лодка плавно скользнула к причалу и аккуратно пришвартовалась. На берегу сидели в тени несколько человек — они сразу повернули головы и принялись разглядывать англичан. На палубах шебек появились темнолицые мавры и тоже принялись глазеть. Один или двое что-то выкрикнули.

— Без сомнения, они перечисляют родословные неверных, — сказал Таплинг. — Брань на вороту не виснет, особенно если я ее не понимаю. — И добавил, глядя из-под руки: — Где же он?

— Никого не видно, кто бы походил на христианина, — сказал Хорнблауэр.

— Он не христианин, — сказал Таплинг. — Белый, но не христианин. Белый благодаря смеси французской, арабской и мавританской кровей, консул его британского величества в Оране pro tem[28] и мусульманин из соображений удобства. Кстати, в положении правоверного есть серьезные минусы. Зачем мне четыре жены, если в благодарность за это сомнительное удовольствие я должен воздерживаться от спиртного?

Таплинг спрыгнул на причал, Хорнблауэр последовал за ним. Внизу умиротворяюще плескалась легкая зыбь. От каменных плит, по которым они ступали, отражался ослепительный жар полуденного солнца. Далеко в заливе стояли на якоре два корабля — транспортное судно «Каролина» и фрегат его величества «Неустанный». Они были дивно хороши на синей морской глади, искрящейся серебром.

— И все-таки я предпочел бы «Друри-Лейн» в субботнюю ночь, — сказал Таплинг.

Он снова повернулся к городской стене, защищающей Оран с моря. Узкие ворота, обрамленные бастионами, выходили прямо к причалу. Сверху стояли часовые в красных кафтанах. В густой тени под проемом ворот что-то двигалось, но ослепленные солнцем глаза не могли ничего различить. Наконец на свет вышла небольшая группа: полуголый негр вел осла, на котором боком, ближе к крупу, располагалась массивная фигура в синем одеянии.

— Пойдем навстречу консулу его британского величества? — спросил Таплинг. — Нет. Пусть сам к нам идет.

Негр остановил осла, всадник спешился и вразвалку подошел к ним. То был высокий грузный человек в длинном одеянии. Землистого цвета лицо украшали жидкие усики и бородка, большую голову венчал белый тюрбан.

— К вашим услугам, господин Дюра, — сказал Таплинг. — Позвольте представить вам мистера Горацио Хорнблауэра, исполняющего обязанности лейтенанта с фрегата «Неустанный».

Господин Дюра кивнул. Его лоб покрывала испарина.

— Деньги привезли? — спросил он утробным голосом.

Прошло несколько минут, пока Хорнблауэр привык к его французскому и начал понимать.

— Семь тысяч золотых гиней, — отвечал Таплинг на сносном французском языке.

— Хорошо, — произнес Дюра с явным облегчением. — Они в шлюпке?

— В шлюпке, — ответил Таплинг. — Там они пока и останутся. Помните условия? Четыре сотни упитанных бычков, пять тысяч фанег[29] ячменя. Когда я увижу, что все это погружено на лихтеры, а лихтеры подошли к судам в заливе, я вручу вам деньги. Когда припасы будут готовы?

— Скоро.

— Так я и знал. Когда?

— Скоро… очень скоро.

Таплинг состроил недовольную мину:

— Тогда мы возвращаемся на корабль. Завтра или, может быть, послезавтра мы вернемся с золотом.

На потном лице Дюра проступил испуг.

— Нет-нет, не надо, — сказал он поспешно. — Вы не знаете его высочество бея. Нрав его переменчив. Если он будет знать, что золото здесь, он велит пригнать скот. Увезете золото, и он не шевельнет пальцем. И… и… он разгневается на меня.

— Ira prinsipis mors est, — произнес Таплинг и, видя непонимающее лицо Дюра, снизошел до перевода: — Гнев князя означает смерть. Так ведь?

— Да, — отвечал Дюра и, в свою очередь, произнес несколько слов на незнакомом языке, сопроводив их резким непонятным жестом, потом перевел: — Да не будет этого.

— Конечно, мы надеемся, что этого не будет, — с обезоруживающей сердечностью согласился Таплинг. — Шнурок для удушения, крюк, даже битье по пяткам — все так неприятно. Посему отправляйтесь-ка лучше к бею и постарайтесь, чтоб он распорядился насчет скота и ячменя. Иначе мы отчалим с наступлением ночи.

Желая подчеркнуть, что надо торопиться, Таплинг взглянул на солнце.

— Я поеду. — Дюра примиряюще развел руками. — Я поеду. Но умоляю вас, не отчаливайте. Быть может, его высочество в гареме. В таком случае никому не дозволяется его беспокоить. Но я попытаюсь. Зерно уже здесь, в касбе[30]. Нужно только пригнать скот. Прошу вас, не беспокойтесь. Умоляю вас. Его высочество не привык торговать, тем более торговать по обычаю франков.

Дюра подолом вытер потное лицо.

— Простите меня, — сказал он. — Я плохо себя чувствую. Но я отправлюсь к его высочеству. Умоляю, подождите меня.

— До заката, — непреклонно отвечал Таплинг.

Дюра окликнул слугу-негра — тот скрючился под ослиным животом, прячась от солнца, — и с усилием взгромоздил жирное тело на ослиный круп. Снова вытерев лицо, он в некотором замешательстве взглянул на англичан.

— Ждите меня, — были его последние слова.

Ослик затрусил обратно к городским воротам.

— Он боится бея, — сказал Таплинг, провожая консула взглядом. — По мне, лучше двадцать беев, чем один разъяренный адмирал сэр Джон Джервис[31]. Что он скажет о новой задержке, когда флот и так на голодном пайке? Он мне кишки выпустит.

— От мавров пунктуальности ждать не приходится, — произнес Хорнблауэр с беспечностью человека, который сам ни за что не отвечает.

Но подумал он о британском флоте, который без друзей, без союзников, ценой отчаянных усилий поддерживает блокаду враждебной Европы перед лицом превосходящих сил противника, штормов, болезней, а теперь еще и голода.

— Посмотрите-ка! — вдруг сказал Таплинг.

В пересохшей сточной канаве появилась большая серая крыса. Она села и принялась осматриваться, не обращая внимания на яркий солнечный свет. Таплинг топнул на нее ногой, но и тогда крыса не особо встревожилась. Он снова топнул, она попыталась спрятаться обратно в водосток, оступилась, упала, немного подергалась, потом поднялась на лапки и исчезла в темноте.

— Старая крыса, — сказал Таплинг. — Наверное, из ума выжила. Может, даже слепая.

Ни слепые, ни зрячие крысы Хорнблауэра не волновали. Он пошел к баркасу, дипломат следовал за ним.

— Максвелл, разверни-ка грот, чтобы он давал нам немного тени, — сказал Хорнблауэр. — Мы останемся здесь до вечера.

— Как все-таки хорошо в мусульманском порту, — сказал Таплинг, усаживаясь на швартовую тумбу рядом со шлюпкой. — Не надо волноваться, что матросы сбегут. Не надо волноваться, что они напьются. Всех-то и забот что бычки да ячмень. И как поджечь трут.

Он вынул из кармана трубку, продул и собрался набивать. Грот затенял теперь шлюпку, и матросы уселись на носу, переговариваясь вполголоса, другие поудобнее расположились на корме. Шлюпка мерно покачивалась на легкой зыби. Ритмичное поскрипывание кранцев между шлюпкой и причалом убаюкивало, город и порт дремали в послеполуденный зной. Однако живой натуре Хорнблауэра тяжело было сносить длительное бездействие. Молодой человек взобрался на пристань, прошелся туда-сюда, чтобы размять ноги. Мавр в белом одеянии и тюрбане нетвердой походкой вышел на солнечный свет у края воды. Его качало, и он широко расставлял ноги, пытаясь сохранить равновесие.

— Вы говорили, сэр, что мусульманам запрещено употреблять спиртное? — спросил Хорнблауэр сидевшего на корме Таплинга.

— Не то чтоб совсем запрещено, — осторожно ответил Таплинг, — но спиртное предано анафеме, поставлено вне закона, и его трудно достать.

— Кое-кто ухитрился его достать, сэр, — заметил Хорнблауэр.

— Дайте-ка глянуть, — сказал Таплинг, вставая.

Матросы, наскучившие ожиданием и всегда интересующиеся насчет выпивки, тоже перелезли на пристань.

— Похож на пьяного, — согласился Таплинг.

— Набрался до краев, — сказал Максвелл, когда мавр пошел полукругом.

В конце полукруга мавр упал ничком, из-под длинной одежды высунулась коричневая нога и тут же втянулась обратно. Теперь он лежал без движения, положив голову на руки. Упавший на землю тюрбан обнажил бритую голову с прядью волос на макушке.

— Лишился мачт, — сказал Хорнблауэр.

— И сел на мель, — закончил Таплинг.

Мавр лежал, ни на что не обращая внимания.

— А вот и Дюра, — сказал Хорнблауэр.

Из ворот вновь появилась массивная фигура на осле. Следом, тоже на осле, ехал другой дородный мавр. Обоих осликов вели слуги-негры. Сзади шли человек десять темных личностей, чьи мушкеты и подобие формы выдавали солдат.

— Казначей его высочества, — представил Дюра, когда оба спешились. — Явился получить золото.

Дородный мавр высокомерно посмотрел на англичан. Солнце палило. Дюра по-прежнему обливался потом.

— Золото здесь. — Таплинг указал на шлюпку. — Оно на корме баркаса. Вы его увидите, когда мы увидим припасы, которые собираемся купить.

Дюра перевел его слова на арабский. Потом они с казначеем обменялись несколькими фразами, и казначей, очевидно, сдался. Он обернулся к воротам и махнул рукой. Видимо, это был условленный сигнал, потому что из ворот тут же выступила печальная процессия: длинная цепочка полуголых людей, белых, цветных, мулатов. Каждый сгибался под тяжестью мешка с зерном. Рядом шли надсмотрщики с палками.

— Деньги, — перевел Дюра слова казначея.

По команде Таплинга матросы принялись вытаскивать на причал тяжелые мешки с золотом.

— Когда зерно будет на пирсе, я прикажу отнести золото туда же, — сказал Таплинг Хорнблауэру. — Последите за ним, пока я загляну хотя бы в несколько мешков.

Таплинг подошел к веренице рабов. Открывая то один, то другой мешок, он заглядывал внутрь и доставал пригоршню золотистого ячменя. Некоторые мешки он ощупывал снаружи.

— Никакой возможности проверить все сто тонн ячменя, — заметил дипломат, возвращаясь к Хорнблауэру. — Полагаю, в нем изрядная доля песка. Таков уж обычай правоверных. Цена назначена соответственно. Очень хорошо, эфенди.

По знаку Дюра подгоняемые надсмотрщиками рабы затрусили к воде и начали грузить мешки на пришвартованный к причалу лихтер. Первые десять человек принялись раскладывать груз на дне лихтера, другие затрусили за новыми мешками. Тела их лоснились от пота. Тем временем из ворот появились два смуглых погонщика. Перед собой они гнали небольшое стадо.

— Жалкие заморыши, — произнес Таплинг, разглядывая бычков, — но плата учитывает и это.

— Золото, — сказал Дюра.

Вместо ответа Таплинг открыл один из мешков, вытащил пригоршню золотых гиней и водопадом ссыпал их обратно.

— Здесь пять сотен гиней, — сказал он. — Четырнадцать мешков, как вы можете видеть. Вы получите их, как только лихтеры будут загружены и снимутся с якоря.

Дюра усталым жестом вытер лицо. Ноги едва держали его. Он оперся на стоявшего позади спокойного ослика.

Бычков сгоняли по сходням другого лихтера. Еще одно стадо прошло через ворота и теперь ждало своей очереди.

— Дело идет быстрее, чем вы боялись, — сказал Хорнблауэр.

— Видите, как они гоняют этих бедняг, — нравоучительно произнес Таплинг. — Гляньте-ка! Дела идут быстро, если не щадить людей.

Цветной раб свалился под тяжестью своей ноши и лежал, не обращая внимания на град палочных ударов. Ноги его слабо подергивались. Кто-то оттащил его с дороги, и движение мешков в сторону лихтера возобновилось. Другой лихтер быстро заполнялся стиснутым в сплошную мычащую массу скотом.

— Надо же. Его туземное высочество держит слово, — дивился Таплинг. — Если бы меня спросили раньше, я бы согласился на половину.

Один из погонщиков сел на причал и закрыл лицо руками, посидел так немного и повалился набок.

— Сэр, — начал Хорнблауэр, обращаясь к Таплингу.

Оба англичанина в ужасе посмотрели друг на друга, пораженные одной мыслью.

Дюра начал что-то говорить. Одной рукой он держался за ослиную холку, другой жестикулировал, как бы произнося речь, но в его хриплых словах не было никакого смысла. Лицо раздулось больше своей природной толщины, исказилось, к щекам прилила кровь, так что они побагровели даже под густым загаром. Дюра отпустил ослиную холку и на глазах у англичан пошел по большому полукругу. Голос его превратился в шепот, ноги подкосились, он упал на четвереньки, а затем и плашмя.

— Чума! — воскликнул Таплинг. — Черная смерть! Я видел ее в Смирне в девяносто шестом.

Англичане отпрянули в одну сторону, казначей и солдаты — в другую. Посредине осталось лежать подергивающееся тело.

— Чума! — взвизгнул молодой матрос.

Он был готов броситься к баркасу, остальные побежали бы за ним.

— Стоять смирно! — рявкнул Хорнблауэр.

Он испугался не меньше других, но привычка к дисциплине так прочно въелась в него, что он машинально остановил панику.

— Какой же я дурак, что не сообразил раньше, — сказал Таплинг. — Умирающая крыса, тип, которого мы приняли за пьяного… Я должен был догадаться!

Сержант казначейского эскорта и главный надсмотрщик что-то бурно обсуждали между собой, то и дело тыкая пальцами в сторону умирающего Дюра; сам казначей прижимал к себе одежду и с зачарованным ужасом глядел под ноги, где лежал несчастный.

— Сэр, — обратился Хорнблауэр к Таплингу, — что нам делать?

Характер Хорнблауэра в чрезвычайных обстоятельствах требовал действовать немедленно.

— Что делать? — Таплинг горько усмехнулся. — Мы останемся здесь и будем гнить.

— Здесь?

— Флот не примет нас обратно. По крайней мере, пока не пройдут три недели карантина. Три недели после последнего случая заболевания.

— Чушь! — сказал Хорнблауэр. Все его уважение к старшим взбунтовалось против услышанного. — Никто не отдаст такого приказа.

— Вы думаете? Вы видели эпидемию на флоте?

Хорнблауэр не видел, но слышал, как на флотах девять из десяти умирали от сыпного тифа. Тесные корабли, где на матроса приходится по двадцать два дюйма, чтобы подвесить гамак, — идеальные рассадники эпидемий. Хорнблауэр понял, что ни один капитан, ни один адмирал не пойдет на такой риск ради двадцати человек, составляющих команду баркаса.

Две стоявшие у причала шебеки неожиданно снялись с якорей и на веслах выскользнули из гавани.

— Наверное, чума разразилась только сегодня, — задумчиво сказал Хорнблауэр.

Его привычка к умозаключениям оказалась сильнее тошнотворного страха.

Погонщики бросили работу, оставив товарища лежать на пристани. У городских ворот стражники загоняли народ обратно в город, — видимо, слух о чуме уже распространился и вызвал панику, а стражники только что получили приказ не давать обитателям разбегаться по окрестностям. Скоро в городе начнут твориться кошмарные вещи. Казначей взбирался на осла; толпа рабов рассеялась, как только разбежались надсмотрщики.

— Я должен доложить на корабль, — сказал Хорнблауэр.

Таплинг, штатский дипломат, не имел над ним власти. Вся ответственность лежала на Хорнблауэре. Команда баркаса подчинялась Хорнблауэру, ее поручил ему капитан Пелью, чья власть исходила от короля.

Удивительно, как быстро распространяется паника. Казначей исчез, негр Дюра ускакал на осле бывшего хозяина, солдаты ушли толпой. На пирсе остались только мертвые и умирающие. Вдоль побережья, под стеной, лежал путь в окрестности города, туда все и устремились. Англичане стояли одни, у ног их лежали мешки с золотом.

— Чума передается по воздуху, — говорил Таплинг. — Даже крысы умирают от нее. Мы были здесь несколько часов. Мы были достаточно близко… к этому… — Он кивнул в сторону умирающего Дюра. — Мы с ним говорили, до нас долетало его дыхание. Кто из нас будет первым?

— Посмотрим, когда придет время, — сказал Хорнблауэр.

Это было в его натуре: бодриться, когда другие унывают. Кроме того, он не хотел, чтобы матросы слышали слова Таплинга.

— А флот! — горько произнес Таплинг. — Все это. — Он кивнул в сторону брошенных лихтеров, один из которых был почти полон скота, другой — мешков с зерном. — Все это было бы для него спасением. Люди и так на двух третях рациона.

— Мы что-нибудь придумаем, черт возьми, — сказал Хорнблауэр. — Максвелл, погрузите золото обратно в шлюпку и уберите навес.

Вахтенный офицер «Неустанного» увидел, что возвращается корабельный баркас. Легкий бриз покачивал фрегат и транспортный бриг на якорях. Баркас, вместо того чтобы подойти к борту, зашел под корму «Неустанного» с подветренной стороны.

— Мистер Кристи! — крикнул Хорнблауэр, стоя на носу баркаса.

Вахтенный офицер подошел к гакаборту.

— В чем дело? — спросил он с удивлением.

— Мне надо поговорить с капитаном.

— Так поднимитесь на борт и поговорите с ним. Какого черта?

— Прошу вас, спросите капитана Пелью, может ли он поговорить со мной.

В окне кормовой каюты появился Пелью — он явно слышал разговор.

— Да, мистер Хорнблауэр?

Хорнблауэр сообщил новости.

— Держитесь с подветренной стороны, мистер Хорнблауэр.

— Да, сэр. Но припасы…

— Что с ними?

Хорнблауэр обрисовал ситуацию и изложил свою просьбу.

— Это несколько необычно, — задумчиво сказал Пелью. — Кроме того…

Он не хотел орать во всеуслышание, что вскоре вся команда баркаса может умереть от чумы.

— Все будет в порядке, сэр. Там недельный рацион для эскадры.

Это было самое главное. Пелью должен был взвесить, с одной стороны, возможную потерю транспортного брига, с другой — несравненно более важную возможность получить припасы, которые позволят эскадре продолжить наблюдение за средиземноморским побережьем. С такой точки зрения предложение Хорнблауэра выглядело вполне разумным.

— Что ж, очень хорошо, мистер Хорнблауэр. К тому времени, как вы доставите припасы, я закончу перевозить команду. Назначаю вас командовать «Каролиной».

— Спасибо, сэр.

— Мистер Таплинг останется с вами пассажиром.

— Хорошо, сэр.

Так что когда команда баркаса, обливаясь потом и налегая на весла, привела оба лихтера в залив, «Каролина», оставленная командой, покачивалась на волнах, а с борта «Неустанного» десяток любопытных в подзорные трубы наблюдал за происходящим. Хорнблауэр с полудюжиной матросов поднялся на борт брига.

— Прям-таки чертов Ноев ковчег, сэр, — сказал Максвелл.

Сравнение было очень точным: гладкая верхняя палуба «Каролины» была разделена на загоны для скота, а чтобы облегчить управление судном, над загонами были уложены мостки, образующие почти сплошную верхнюю палубу.

— И всякой твари по паре, сэр, — заметил другой матрос.

— Но у Ноя все твари сами заходили парами, — сказал Хорнблауэр. — Нам же не так повезло. И сначала придется погрузить зерно. Раздраить люки!

Две-три сотни матросов с «Неустанного» быстро перегрузили бы мешки с лихтера, теперь это предстояло сделать восемнадцати матросам с баркаса. К счастью, Пелью приказал вынуть из трюма балласт, не то пришлось бы делать сперва эту утомительную работу.

— Цепляйте к талям, — сказал Хорнблауэр.

Пелью посмотрел, как первые мешки с зерном медленно поднялись над лихтером, проплыли по воздуху и опустились в люк «Каролины».

— Он справится, — решил Пелью. — Мистер Болтон, пожалуйста, команду на шпиль, с якоря сниматься.

Хорнблауэр, распоряжавшийся погрузкой, услышал голос капитана, усиленный рупором:

— Удачи, мистер Хорнблауэр. Доложитесь через три недели в Гибралтаре.

— Очень хорошо, сэр. Спасибо, сэр.

Хорнблауэр обернулся и увидел рядом матроса, державшего руку под козырек.

— Простите, сэр. Слышите, как они мычат, сэр? Жарко ужасно, и они пить хотят, сэр.

— Черт! — сказал Хорнблауэр.

До заката ему скот не загрузить. Он оставил несколько человек продолжать погрузку и вместе с остальными стал придумывать, как же напоить несчастных животных. Полтрюма «Каролины» было заполнено фуражом и бочонками с водой, но ее пришлось перекачивать в лихтер с помощью помпы и шланга. Почуяв воду, бедные животные бросились к ней. Лихтер накренился и чуть было не перевернулся. Один из матросов (к счастью, он умел плавать) спрыгнул с лихтера через борт — иначе его задавили бы насмерть.

— Черт! — сказал Хорнблауэр, далеко не в последний раз.

Без всякой подсказки ему предстояло научиться, как обращаться со скотом в море: чуть ли не каждую секунду он получал новый урок. Действительно, странные обязанности выпадают иногда флотскому офицеру. Давно стемнело, когда Хорнблауэр разрешил своим людям закончить работу; на следующий день он поднял их до света. Заря только занималась, когда они закончили с мешками, и перед Хорнблауэром встала новая задача: как перегружать бычков с лихтера. Животные провели ночь на судне, почти без пищи и воды, и были настроены недружелюбно. Однако поначалу, пока они стояли тесно, все оказалось не так уж сложно. На ближайшего бычка надели подпругу, прицепили к ней тали, животное повисло в воздухе и опустилось через отверстие в мостках. Его легко загнали в одно из стойл. Моряки кричали и размахивали рубашками, работа их веселила. Однако следующий бычок, когда с него сняли подпругу, пришел в ярость и принялся гоняться за ними по палубе, грозя насмерть заколоть рогами, пока не забежал в стойло, где его быстро заперли на щеколду. Хорнблауэр, глядя, как солнце быстро встает на востоке, не находил в происходящем ничего смешного.

По мере того как лихтер пустел, бычкам оставалось все больше места; они носились по палубе, и поймать их, чтобы надеть подпругу, становилось все более опасным. Вид собратьев, с мычанием проплывающих над головами, отнюдь не успокаивал полудиких бычков. Еще до середины дня люди Хорнблауэра так вымотались, словно выдержали бой, и не один из них с радостью поменял бы свою новую работу на обычный матросский труд — например, взбираться на рей и брать рифы на марселе в штормовую ночь. Когда Хорнблауэр догадался разделить внутренность лихтера на части ограждениями из рангоутного дерева, дело пошло лучше, но это заняло время, и стадо успело понести некоторые потери: бешено носясь по палубе, бычки затоптали парочку наиболее слабых животных.

Некоторое разнообразие внесла подошедшая с берега лодка со смуглыми гребцами-маврами и казначеем на корме. Хорнблауэр оставил Таплинга торговаться, — видимо, бей не настолько испугался чумы, чтобы позабыть про деньги. Хорнблауэр настоял только, чтобы лодка держалась на приличном расстоянии с подветренной стороны, а деньги отправили к ней по воде в пустых бочонках из-под рома. Наступила ночь, а в стойла перегрузили едва ли половину животных. Хорнблауэр тем временем ломал голову, как их напоить и накормить. Он тут же подхватывал любые намеки, которые удавалось дипломатично выудить из тех матросов, кто был родом из деревни. Лишь начало светать, он снова выгнал людей на работу. Он немного развлекся, глядя, как Таплинг прыгает на мостки, спасаясь от разъяренного быка. К тому времени, как всех животных благополучно заперли в стойлах, перед Хорнблауэром встала новая задача, которую один из матросов элегантно обозначил как «выгребание навоза». Задать корм… Напоить… Выгрести навоз… Полная палуба скота обещала достаточно работы для восемнадцати человек, а ведь надо будет еще управлять судном.

Но в том, что люди заняты, есть свое преимущество, мрачно решил про себя Хорнблауэр: с тех пор как началась работа, про чуму не говорили совсем. Место, где стояла «Каролина», не было защищено от северо-восточных ветров, и Хорнблауэр счел необходимым вывести ее в открытое море, пока они не задуют. Он собрал матросов и поделил их на вахты; поскольку он был единственным навигатором, пришлось назначить рулевого и младшего рулевого Джордана вахтенными офицерами. Кто-то вызвался быть коком, и Хорнблауэр, обведя собравшихся взглядом, назначил Таплинга помощником кока. Тот открыл было рот, но, увидев выражение Хорнблауэрова лица, предпочел промолчать. Ни боцмана, ни плотника… врача тоже нет, как мрачно заметил про себя Хорнблауэр. С другой стороны, если потребность во враче и возникнет, то, надо надеяться, ненадолго.

— Левая вахта, отдать кливера и грот-марсель, — приказал он. — Правая вахта, на шпиль.

Так началось путешествие транспортного брига «Каролина», ставшее (благодаря сильно приукрашенным байкам, которые матросы травили долгими собачьими вахтами в последующих плаваниях) легендарным во всем Королевском флоте. «Каролина» провела три недели карантина в бездомных странствиях по западной части Средиземного моря. Ей надо было держаться ближе к проливу, чтобы западные ветры и преобладающие течения со стороны океана не отнесли ее слишком далеко от Гибралтара. Она лавировала между испанскими и африканскими берегами, оставляя за собой крепнущий запах коровника. «Каролина» была старая, потрепанная: в любую погоду она текла, как решето; у помпы постоянно стояли матросы, то откачивая воду, то поливая палубу, чтобы ее очистить, то качая воду животным.

Верхний рангоут «Каролины» делал ее неуправляемой в свежий бриз, палубные пазы, естественно, текли, и вниз постоянно капала неописуемо мерзкая жижа. Единственным утешением было обилие свежего мяса. Многие матросы не ели его последние месяца три. Хорнблауэр щедро жертвовал по бычку в день: в таком жарком климате мясо долго не хранится. Так что его люди пировали, ели бифштексы и языки; многие из них ни разу в жизни не пробовали бифштекса.

Но с питьевой водой было плохо — это тревожило Хорнблауэра даже сильнее, чем обычного капитана: бычки постоянно хотели пить. Дважды Хорнблауэру приходилось высаживать на заре десант, захватывать какую-нибудь деревушку и наполнять бочки речной водой.

Дело это было опасное. Когда после второй вылазки «Каролина» торопилась прочь от берега, из-за мыса на всех парусах вышел испанский люгер береговой охраны — guarda-costa. Первым его заметил Максвелл. Хорнблауэр увидел люгер раньше, чем Максвелл успел доложить о появлении неприятеля.

— Очень хорошо, Максвелл, — сказал Хорнблауэр, пытаясь не выдать волнения.

Он направил на люгер подзорную трубу. Тот был в милях трех, не больше, с наветренной стороны, и «Каролина» оказалась заперта в бухте. Пути к спасению были отрезаны. За то время, что они сделают два фута, люгер сделает три, а неуклюжий рангоут «Каролины» не позволял ей идти круче восьми румбов к ветру. Хорнблауэр смотрел, и в нем вскипало накопленное за последние семнадцать дней раздражение. Он злился на судьбу, впутавшую его в глупую историю. Он ненавидел «Каролину», ее неуклюжесть, ее вонь и ее груз. Он негодовал на свою неудачливость, загнавшую его в безнадежное положение.

— Черт! — произнес Хорнблауэр, от гнева буквально топая ногами по мосткам. — Тысяча чертей!

«Надо же, — с любопытством подумал он, — я пляшу от гнева». Но эта боевая лихорадка означала, что так просто он не сдастся. План действий созревал. Сколько человек в команде испанского guarda-costa? Двадцать? Это от силы, ведь задача подобных люгеров — бороться с мелкими контрабандистами. Поскольку внезапность на его стороне, у него есть шанс, несмотря на четыре восьмифунтовки, которые нес люгер.

— Пистолеты и абордажные сабли, ребята, — сказал он. — Джордан, выбери двух матросов и встань с ними тут, на виду. Остальные, спрячьтесь. Спрячьтесь. Да, мистер Таплинг, вам можно с нами. Не забудьте вооружиться.

Никто не будет ожидать сопротивления от нагруженного скотом транспортного судна; испанцы думают, что на борту не больше двенадцати человек, а там дисциплинированный отряд из двадцати. Главное — подманить люгер достаточно близко.

— Круто к ветру, — сказал Хорнблауэр стоявшему внизу рулевому. — Приготовьтесь прыгать, ребята. Максвелл, если кто-нибудь высунется до моего приказа, застрели его собственной рукой. Это приказ; если ослушаешься, тебе будет плохо.

— Есть, сэр, — сказал Максвелл.

Люгер приближался; несмотря на слабый ветер, под его острым носом пенилась вода. Хорнблауэр посмотрел вверх и убедился, что «Каролина» не несет флага. Это делало его план допустимым с точки зрения морских законов. Раздался выстрел, и над люгером поднялось облачко дыма: стреляли по курсу «Каролины».

— Лечь в дрейф, Джордан, — приказал Хорнблауэр. — Грот-марса-брасы. Руль под ветер.

«Каролина» привелась к ветру и лежала покачиваясь, — казалось, самое беспомощное на свете судно сдается на милость победителя.

— Ни звука, ребята, — сказал Хорнблауэр.

Животные жалобно мычали. Вот и люгер, отчетливо видна вся его команда. Офицер стоял на грот-вантах, готовясь перепрыгнуть на «Каролину». Все остальные беззаботно посмеивались над уродливой «Каролиной» и доносившимся из нее мычанием.

— Ждите, ребята, ждите, — сказал Хорнблауэр.

Люгер подошел к борту. Кровь прихлынула Хорнблауэру к щекам, когда он спохватился, что безоружен. Он велел своим людям взять пистолеты и сабли, посоветовал Таплингу вооружиться, а сам совершенно забыл, что ему тоже понадобятся шпага и пистолет. Исправлять это было поздно. Кто-то с люгера окрикнул его по-испански, и Хорнблауэр жестами показал, что не понимает. Люгер коснулся «Каролины» бортом.

— За мной, ребята! — закричал Хорнблауэр.

Он побежал по мосткам и, сглотнув, прыгнул на державшегося за ванты офицера. В воздухе он снова сглотнул, обрушившись всем телом на несчастного, обхватил его за плечи и с ним рухнул на палубу. Позади слышались громкие крики: команда «Каролины» прыгала на люгер. Топот ног, треск, грохот. Хорнблауэр поднялся. Максвелл только что зарубил офицера саблей. Таплинг впереди матросов бежал на нос; он размахивал саблей и вопил как сумасшедший. Через мгновение все было кончено. Изумленные испанцы не успели шевельнуть пальцем в свою защиту.

Так что на двадцать второй день карантина транспортный бриг вошел в Гибралтарский залив, ведя с подветренного борта захваченный люгер guarda-costa. Густой запах коровника тоже был при нем, но, по крайней мере, когда Хорнблауэр поднялся на борт «Неустанного», у него был ответ для мистера мичмана Брейсгедла.

— Привет, Ной, как поживают Сим и Хам? — спросил мистер Брейсгедл.

— Сим и Хам взяли приз, — сказал Хорнблауэр. — Сожалею, что мистер Брейсгедл не может сказать о себе того же.

Но главный интендант эскадры, когда Хорнблауэр доложился ему, сказал такое, что тот не нашелся с ответом.

— Вы хотите сказать, мистер Хорнблауэр, — спросил главный интендант, — что позволяли матросам есть свежее мясо? По быку в день на восемнадцать человек? На борту было достаточно обычной провизии. Невероятное расточительство, мистер Хорнблауэр, вы меня удивляете.

Глава десятая

Герцогиня и дьявол

Исполняющий обязанности лейтенанта Горацио Хорнблауэр привел шлюп «Ле рев», приз «Неустанного», на стоянку в Гибралтар. Он нервничал: спроси его сейчас, уж не думает ли он, что весь Средиземноморский флот наблюдает за ним в подзорные трубы, Хорнблауэр лишь рассмеялся бы в ответ на это фантастическое предположение, но именно так он себя чувствовал. Никто еще не оценивал столь тщательно силу легкого попутного бриза, не измерял так старательно расстояние между большими линейными кораблями, не рассчитывал с такой точностью, сколько места нужно «Ле рев», чтобы встать на якорь. Джексон, старшина шлюпа, стоял на носу, готовый убрать кливер, и быстро исполнил соответствующий приказ.

— Руль под ветер! — кричал Хорнблауэр. — Взять на гитовы!

«Ле рев» медленно скользил вперед, его инерция снижалась с потерей ветра.

— Отдать якорь!

Канат недовольно загромыхал, когда якорь потащил его через клюз, и вот наконец раздался долгожданный плеск о воду — якорь достиг дна. Хорнблауэр внимательно наблюдал, как «Ле рев» установился на якоре, и лишь затем немного расслабился. Приз доставлен в целости и сохранности. Коммодор сэр Эдвард Пелью явно еще не прибыл, значит Хорнблауэру следует доложиться адмиралу порта.

— Спустите шлюпку, — приказал он, потом, вспомнив о долге милосердия, добавил: — Можете выпустить пленных на палубу.

Последние сорок восемь часов они были задраены внизу: каждый командир приза больше всего на свете боится, как бы пленные не захватили судно. Однако здесь, в бухте, в окружении всего Средиземноморского флота, опасность миновала. Два гребца налегали на весла, и через десять минут Хорнблауэр уже докладывал о себе адмиралу.

— Вы говорите, она быстроходна? — спросил последний, оглядывая приз.

— Да, сэр. И достаточно маневренна, — отвечал Хорнблауэр.

— Я беру ее на службу. Никогда не хватает судов для доставки депеш, — задумчиво проговорил адмирал.

Несмотря на этот намек, Хорнблауэр приятно удивился, когда получил официальный приказ с множеством печатей и, вскрыв его, прочел, что «сим Вам указывается и предписывается» принять под командование шлюп его величества «Ле рев» и сразу по получении направляемых в Англию депеш «со всей возможной поспешностью» отплыть в Плимут. Это — независимое командование, возможность вновь увидеть Англию (последний раз Хорнблауэр ступал на родной берег три года назад) и, наконец, высокий профессиональный комплимент. Но другое письмо, доставленное вместе с первым, Хорнблауэр прочел с меньшим восторгом. «Их превосходительства, генерал-майор сэр Хью и леди Далримпл, просят исполняющего обязанности лейтенанта Горацио Хорнблауэра присутствовать на обеде сегодня, в три часа, в губернаторском дворце».

Может, и приятно пообедать с губернатором Гибралтара и его супругой, однако для исполняющего обязанности лейтенанта, все пожитки которого умещались в одном рундучке, необходимость одеться соответственно случаю заметно омрачала удовольствие. И все же редкий молодой человек не испытал бы радостного трепета, поднимаясь от пристани к губернаторскому дворцу, особенно если его друг мичман Брейсгедл, происходивший из богатой семьи и располагавший неплохим доходом, одолжил ему пару лучших белых чулок из китайского шелка. У Брейсгедла были полные икры, у Хорнблауэра — тощие, но эту незадачу удалось искусно преодолеть. Две подушечки из пакли, несколько кусков пластыря из докторских запасов, и Хорнблауэр стал обладателем пары превосходных ног, которые не стыдно показать людям. Теперь он мог выставлять вперед левую ногу и кланяться, не боясь, что чулок соберется в складки. Как выразился Брейсгедл, такой ногой джентльмен может гордиться.

В губернаторском дворце Хорнблауэра встретил и провел вперед блестящий и томный адъютант. Хорнблауэр поклонился сэру Хью, суетливому краснолицему старому джентльмену, и леди Далримпл, суетливой краснолицей старушке.

— Мистер Хорнблауэр, — сказала леди, — позвольте представить… ваше сиятельство, это мистер Хорнблауэр, новый капитан «Ле рев». Ее сиятельство, герцогиня Уорфедельская.

Герцогиня, ни более ни менее! Хорнблауэр выставил вперед подложенную ногу, оттянул носок, приложил руку к сердцу и поклонился так низко, как только позволяли панталоны, — он вырос с тех пор, как купил их, поступая на «Неустанный». Подняв взор, он увидел перед собой смелые голубые глаза и некогда прекрасное немолодое лицо.

— Так это, значится, он самый и есть? — спросила герцогиня. — Матильда, милочка, неужели вы доверите меня младенцу?

Резкая вульгарность произношения ошеломила Хорнблауэра. Он был готов ко всему, кроме того, что шикарно разодетая герцогиня заговорит с акцентом лондонских трущоб. Он уставился на нее, забыв даже выпрямиться, да так и замер, подняв подбородок и прижав руку к сердцу.

— Ну прямо гусак на лужайке, — сказала герцогиня. — Щас как зашипит!

Она выставила подбородок, уперла руки в колени и закачалась из стороны в сторону — точь-в-точь разъяренный гусь. Очевидно, получилось так похоже на Хорнблауэра, что остальные гости расхохотались. Хорнблауэр был в полном смущении.

— Не обижайте парнишку, — сказала герцогиня, приходя ему на помощь и хлопая его по плечу. — Молодой он просто, и нечего тут стыдиться. Наоборот, гордиться надо, что ему в таком возрасте уже доверили корабль.

К счастью, приглашение к столу спасло Хорнблауэра от дальнейшего смущения. Он с другими младшими офицерами оказался в середине стола. С одного конца восседали сэр Хью и герцогиня, с другого — леди Далримпл и коммодор. Впрочем, женщин было куда меньше, чем мужчин: Гибралтар был, по крайней мере в техническом смысле, осажденной крепостью. Так что у Хорнблауэра не оказалось дамы ни с одной стороны, ни с другой; справа сидел встретивший его молодой адъютант.

— За здоровье ее сиятельства, — сказал коммодор, поднимая бокал.

— Спасибочки, — отвечала герцогиня. — Очень вовремя, а то я чуть от жажды не сдохла.

Она подняла к губам наполненный до краев бокал, а когда опустила, бокал был пуст.

— Веселенькая у вас будет попутчица, — сказал Хорнблауэру адъютант.

— Как это? — изумился Хорнблауэр.

Адъютант сочувственно посмотрел на него.

— Так вам ничего не сказали? — спросил он. — Как всегда тот, кого это больше всех касается, узнает последним. Отплывая завтра с депешами, вы будете иметь честь везти ее сиятельство в Англию.

— Господи помилуй, — сказал Хорнблауэр.

— Аминь, — благочестиво произнес адъютант, отхлебывая вино. — Какая же гадость эта сладкая малага. Старый Хейр накупил ее в девяносто пятом целую уйму, и с тех пор каждый губернатор все пытается ее допить.

— Но она-то кто? — спросил Хорнблауэр.

— Ее сиятельство герцогиня Уорфедельская. Разве вы не слышали, как леди Далримпл ее представила?

— Но герцогини так не говорят, — настаивал Хорнблауэр.

— Да. Старый герцог был в старческом маразме, когда на ней женился. Ее друзья говорят, что она вдова трактирщика. Можете вообразить, что говорят ее враги.

— А как она тут очутилась? — не унимался Хорнблауэр.

— Она следует в Англию. Насколько я понимаю, она была во Флоренции, когда туда вошли французы, бежала оттуда в Ливорно, там подкупила шкипера каботажного судна и добралась досюда. Она попросила сэра Хью отправить ее в Англию, а сэр Хью попросил адмирала. Сэр Хью разобьется в лепешку для герцогини, даже если ее друзья говорят, что она вдова трактирщика.

— Ясно, — сказал Хорнблауэр.

За столом послышался взрыв хохота. Герцогиня ручкой ножа тыкала губернатора в обтянутый алой материей бок — убедиться, что тот понял шутку.

— По крайней мере, вам не скучно будет возвращаться домой, — сказал адъютант.

Тут перед Хорнблауэром водрузили дымящийся говяжий филей, и его тревоги померкли перед необходимостью разделывать мясо с соблюдением всех приличий. Он с опаской взял нож, вилку и оглядел собравшихся.

— Позвольте положить вам кусочек говядины, ваше сиятельство. Мадам? Сэр? Достаточно, сэр? Немного жира?

В зале было жарко: орудуя ножом и вилкой, Хорнблауэр обливался потом. К счастью, большинство гостей предпочитали другие блюда, так что много резать не пришлось. Пару изуродованных кусков он положил в свою тарелку, скрыв таким образом наиболее явные огрехи.

— Говядина из Тетуана, — фыркнул адъютант. — Жесткая и жилистая.

Хорошо губернаторскому адъютанту! Он и вообразить не мог, какой пищей богов показалось мясо молодому флотскому офицеру, только что с переполненного фрегата. Даже перспектива принимать герцогиню не могла до конца испортить Хорнблауэру аппетит. А заключительные блюда — меренги, миндальные пирожные, кремы и фрукты — что за упоение для молодого человека, чьим единственным лакомством был воскресный пудинг на нутряном жире с коринкой.

— Сладкое портит вкус, — сказал адъютант.

Хорнблауэра это не волновало.

Теперь шли официальные тосты. Хорнблауэр стоя выпил за здоровье короля и королевской семьи, поднял бокал за герцогиню.

— Теперь за наших врагов, — сказал сэр Хью, — чтобы их нагруженные сокровищами галеоны попытались пересечь Атлантику.

— В добавление к вашему тосту, сэр Хью, — произнес коммодор с другого конца стола. — Чтобы доны надумали наконец выйти из Кадиса.

За столом поднялся звероподобный гул. Почти все присутствующие флотские офицеры были из Средиземноморской эскадры Джервиса, которая последние несколько месяцев моталась по Атлантике в надежде напасть на испанцев, если те посмеют высунуть нос наружу. Джервис поочередно отправлял корабли в Гибралтар пополнять припасы, и два сейчас стояли в порту — офицеры с них и присутствовали на обеде у губернатора.

— Джонни Джервис сказал бы на это «аминь», — произнес сэр Хью. — По полной за донов, джентльмены, и пусть они выходят из Кадиса.

Дамы под предводительством хозяйки покинули комнату, и Хорнблауэр при первой возможности извинился и выскользнул из дворца. Он твердо решил не напиваться перед первым самостоятельным плаванием.

Может быть, перспектива принимать на борту герцогиню оказалась неплохим лекарством от чрезмерного возбуждения и спасла Хорнблауэра от излишних переживаний по поводу его первого самостоятельного плавания. Он проснулся до зари — еще до краткого в Средиземноморье предрассветного сумрака — убедиться, что его драгоценный корабль готов к встрече с морем, а также с врагами, которыми это море изобиловало. Для защиты от них Хорнблауэр располагал четырьмя игрушечными четырехфунтовыми пушечками, то есть не мог противостоять никому. Его суденышко — слабейшее в море, даже самый маленький торговый бриг и тот вооружен сильнее. Для слабых созданий единственное спасение — скорость. Хорнблауэр в полумраке посмотрел наверх, туда, где будут подняты паруса, от которых столько будет зависеть. Вместе с двумя своими офицерами — мичманом Хантером и подштурманом Виньятом — он прошелся по списку членов команды и еще раз убедился, что все одиннадцать знают свои обязанности. После этого осталось только облачиться в лучшую походную форму, кое-как проглотить завтрак и ждать герцогиню.

К счастью, она явилась рано: чтобы проводить знатную гостью, их превосходительствам пришлось встать с постели в самый неурочный час. Мистер Хантер со сдерживаемым волнением доложил о приближении губернаторского баркаса.

— Спасибо, мистер Хантер, — холодно отвечал Хорнблауэр — так требовала служба, хотя всего несколько недель назад они вместе играли в салки на вантах «Неустанного».

Баркас подошел к борту, и два опрятно одетых матроса зацепили трап. «Ле рев» так мало возвышался над водой, что взобраться на него не составило труда даже для дам. Губернатор ступил на борт под звуки всего лишь двух дудок, составлявших весь оркестр «Ле рев», за ним — леди Далримпл. Потом герцогиня, потом ее служанка, молодая женщина, такая красавица, какой могла быть раньше сама герцогиня. Когда на борт поднялись два адъютанта, на палубе «Ле рев» стало так тесно, что некуда было внести герцогинин багаж.

— Позвольте показать вам каюту, ваше сиятельство, — сказал губернатор.

Леди Далримпл сочувственно закудахтала при виде крошечной каюты — там еле помещались две койки, и каждый входящий неизменно бился головой о палубный бимс.

— Переживем, — стоически произнесла герцогиня, — а ведь те, кто идет прогуляться на Тайберн, и этого сказать не могут.

Один из адъютантов в последний момент извлек на свет пакет с депешами и попросил Хорнблауэра расписаться в получении; отзвучали последние прощания, и сэр Хью с леди Далримпл под звуки дудок покинули корабль.

— На брашпиль! — закричал Хорнблауэр, как только гребцы баркаса взялись за весла.

Несколько секунд напряженной работы, и «Ле рев» снялся с якоря.

— Якорь поднят, сэр, — доложил Виньят.

— Кливер-фалы! — кричал Хорнблауэр. — Грота-фалы!

Подняв паруса, «Ле рев» повернулся через фордевинд. Вся команда была занята: одни брали якорь на кат, другие ставили паруса, так что Хорнблауэру пришлось самому салютовать флагом, когда «Ле рев», подгоняемый слабым северо-восточным ветром, обогнул мол и погрузил нос в первый из атлантических валов, набегающих через пролив. Корабль качнуло. Хорнблауэр сквозь световой люк услышал грохот падающего предмета и вскрик, но ему было не до женщин там, внизу. Он стоял с подзорной трубой, направляя ее сначала на Альхесирас, потом на Тарифу — какой-нибудь капер или военный корабль мог неожиданно появиться оттуда и сцапать беззащитное суденышко. До конца послеполуденной вахты он так и не передохнул. Они обогнули мыс Марроки, и Хорнблауэр указал курс на Сан-Висенти. Горы Южной Испании начали таять за горизонтом. Лишь когда с правого борта появился Трафальгарский мыс, Хорнблауэр сложил трубу и подумал об обеде; хорошо быть капитаном и заказывать обед по своему вкусу. Боль в ногах говорила, что он простоял слишком долго — одиннадцать часов кряду. Если в дальнейшем ему придется часто самостоятельно командовать кораблями, он доконает себя таким поведением.

Сидя в каюте на рундуке, Хорнблауэр блаженно расслабился и отправил кока постучать герцогине, передать приветствия и спросить, все ли в порядке. Резкий голос герцогини ответил, что ничего не надо, обеда тоже. Хорнблауэр философски пожал плечами и с юношеским аппетитом уничтожил принесенный обед. На палубу он поднялся с приближением темноты. Вахту нес Виньят.

— Туман сгущается, сэр, — сказал тот.

Так оно и было. Закатное солнце скрылось за густой пеленой тумана. Хорнблауэр знал, что это оборотная сторона попутного ветра; зимой в этих широтах холодный бриз, достигая Атлантики, вызывает туман.

— К утру еще гуще будет, — сказал он мрачно и внес коррективы в ночной приказ, изменив курс вест-тень-норд на вест. Он хотел на случай тумана держаться подальше от мыса Сан-Висенти.

Вот такие-то пустяки и могут перевернуть всю жизнь — у Хорнблауэра было впоследствии вдоволь времени порассуждать, что случилось бы, не прикажи он изменить курс. Ночью он часто поднимался на палубу и вглядывался в непроницаемую мглу, но критический момент застал его внизу спящим. Разбудил Хорнблауэра матрос, энергично трясший его за плечо:

— Пожалуйста, сэр. Пожалуйста, сэр. Меня послал мистер Хантер. Он просит вас подняться на палубу, сэр.

— Сейчас. — Хорнблауэр заморгал и встал.

Густой туман слегка розовел в свете только что забрезжившей зари. «Ле рев», качаясь, полз по мрачному морю.

Слабый ветер едва обеспечивал ту минимальную скорость, при которой корабль слушается руля. Хантер в крайнем напряжении стоял спиной к штурвалу.

— Послушайте, — сказал он шепотом и от волнения забыл прибавить обязательное при обращении к капитану «сэр» — Хорнблауэр от волнения этого не заметил.

Прислушавшись, Хорнблауэр уловил привычные корабельные звуки — скрип древесины, шум разрезаемого носом моря. Тут он услышал другие корабельные звуки: рядом тоже скрипело дерево, еще одно судно разрезало воду.

— Какой-то корабль совсем близко, — сказал Хорнблауэр.

— Да, сэр, — подтвердил Хантер. — После того как я послал за вами, я слышал команду. Она была на испанском — по крайней мере, на иностранном языке.

Страх, подобно туману, сгущался вокруг суденышка.

— Всех наверх. Тихо, — сказал Хорнблауэр.

Отдав команду, он тут же засомневался в ее целесообразности. Можно расставить матросов по местам, зарядить пушки, но если корабль в тумане не просто торговое судно, то они — в смертельной опасности. Хорнблауэр попытался успокоить себя, — может быть, это лакомый испанский галеон, набитый сокровищами, и, захватив его, он станет богатым на всю жизнь.

— Поздравляю с Валентиновым днем[32], — произнес голос совсем рядом.

Хорнблауэр чуть не подпрыгнул от неожиданности: он совершенно забыл о герцогине.

— Прекратите шуметь, — зашипел он, и герцогиня изумленно смолкла.

Она была закутана в плащ с капюшоном, больше ничего в тумане видно не было.

— Позвольте спросить… — начала она.

— Молчать! — прошептал Хорнблауэр.

В тумане послышался резкий голос, другие голоса повторили приказ, раздались свистки, шум и топот.

— Испанцы, сэр, да? — прошептал Хантер.

— Испанцы, испанцы. Меняют вахту. Слушайте!

До них донеслись два сдвоенных удара колокола. Четыре склянки утренней вахты. Неожиданно со всех сторон зазвучали колокола, словно вторя первому.

— Господи, да мы посреди флота, — прошептал Хантер.

— Большие корабли, сэр, — сказал Виньят. Он присоединился к ним по команде «Свистать всех наверх!». — Когда меняли вахту, я насчитал не меньше шести различных дудок.

— Значит, доны все-таки вышли из Кадиса, — сказал Хантер.

«А я указал курс прямо на них», — горько думал Хорнблауэр. Сумасшедшее, душераздирающее совпадение. Но он запретил себе об этом говорить. Он даже подавил истерический смешок, возникший при воспоминании о тосте сэра Хью. Сказал же он следующее:

— Они прибавляют парусов. Даго на ночь всё убирают и дрыхнут, как какие-нибудь жирные торговцы. Только с восходом они ставят брамсели.

В тумане со всех сторон доносился скрип шкивов в блоках, топот ног у фалов, удары брошенных на палубу концов, многоголосый гомон.

— Ну и шумят же, черти, — сказал Хантер.

Он стоял, пытаясь проникнуть взглядом за стену тумана. Во всей его позе чувствовалось напряжение.

— Дай бог, чтоб они шли другим курсом, — рассудительно заметил Виньят. — Тогда мы их скоро минуем.

— Вряд ли, — сказал Хорнблауэр.

«Ле рев» шел почти прямо по ветру; если бы испанцы шли в бейдевинд или в галфвинд, то звуки, доносившиеся с ближайшего судна, постепенно стихали бы или, напротив, становились громче. Скорее всего, «Ле рев» догнал испанский флот с его убранными на ночь парусами и теперь был в самой его гуще. Вопрос, что в таком случае делать: убавить парусов и лечь в дрейф, чтобы пропустить испанцев мимо, или, наоборот, прибавить и попытаться их обогнать. Но с каждой минутой становилось все яснее: шлюп идет практически одним курсом с флотом, иначе он неизбежно сблизился бы с каким-нибудь судном. Пока туман не рассеялся, такая позиция надежнее всего.

Однако с наступлением утра туман неизбежно рассеется.

— Может, нам изменить курс, сэр? — спросил Виньят.

— Погодите, — сказал Хорнблауэр.

В свете разгорающейся зари мимо проносились клочья более густого тумана — верный признак, что долго он не продержится. Тут они вышли из полосы тумана на чистую воду.

— Вот он! — сказал Хантер.

Офицеры и матросы забегали в панике.

— Стоять, черт возьми! — сорвался Хорнблауэр.

Меньше чем в кабельтове с правого борта почти параллельным курсом шел трехпалубный корабль. Впереди и по правому борту угадывались силуэты трех боевых кораблей. Ничто не спасет шлюп, если он привлечет к себе внимание; единственный шанс — идти как ни в чем не бывало. Остается надежда, что в беспечном испанском флоте вахтенные офицеры не знают, что у них нет такого шлюпа, как «Ле рев», или даже чудом, что такой шлюп у них есть. В конце концов, «Ле рев» построен во Франции и оснащен по-французски. Борт о борт «Ле рев» и военные корабли шли по неспокойному морю. С такого расстояния любая из пятидесяти больших пушек могла бы расстрелять их в упор; одного попадания хватило бы, чтобы потопить шлюп. Хантер вполголоса ругался грязными словами, но дисциплина была безупречная — направленная с испанской палубы подзорная труба не обнаружила бы на борту шлюпа ничего подозрительного. Мимо них вновь проплыли клочья тумана, и они вошли в новую полосу.

— Слава Богу! — выдохнул Хантер, не заметив контраста между набожностью фразы и недавними богохульствами.

— Поворот через фордевинд! — скомандовал Хорнблауэр. — Положите его на правый галс.

Матросам не надо было напоминать, чтобы они работали тихо: все и так прекрасно сознавали опасность. «Ле рев» плавно развернулся, шкоты были выбраны и свернуты без единого звука; теперь шлюп шел круто к ветру и волны набегали на его правую скулу.

— Сейчас мы пересечем их курс, — сказал Хорнблауэр.

— Дай бог нам пройти у них под кормой, а не под носом, — заметил Виньят.

Герцогиня по-прежнему стояла на корме, закутанная в плащ с капюшоном. Она старалась никому не попадаться под ноги.

— Быть может, вашему сиятельству лучше спуститься в каюту? — Хорнблауэр с трудом заставил себя обращаться официально.

— О нет, пожалуйста, — сказала герцогиня. — Я этого не вынесу.

Хорнблауэр пожал плечами и тут же забыл о герцогине, охваченный новой тревогой. Он ринулся вниз и вернулся с двумя большими запечатанными пакетами депеш. Вынув из ограждения кофель-нагель, он принялся куском веревки тщательно приматывать его к пакетам.

— Пожалуйста, — сказала герцогиня, — пожалуйста, мистер Хорнблауэр, скажите, что вы делаете?

— Хочу убедиться, что они утонут, если судно будет захвачено и я выброшу их за борт, — мрачно ответил Хорнблауэр.

— Но тогда они пропадут?

— Это лучше, чем если их прочтут испанцы.

Хорнблауэр с трудом сохранял спокойствие.

— Я могу позаботиться о них, — сказала герцогиня. — Конечно могу.

Хорнблауэр пристально посмотрел на нее.

— Нет, — сказал он. — Испанцы могут обыскать ваш багаж. Скорее всего, так они и поступят.

— Багаж! — воскликнула герцогиня. — Как будто я собираюсь убирать их в багаж! Я спрячу их на себе — меня-то обыскивать не будут. У меня под юбкой их точно никто не найдет.

Неприкрытый реализм этих слов слегка ошеломил Хорнблауэра и одновременно заставил его почувствовать, что в предложении герцогини что-то есть.

— Если нас захватят, — продолжала герцогиня, — не дай бог, конечно, но если нас захватят, меня в плен не возьмут. Меня отправят в Лиссабон и при первой же возможности посадят на английское судно. Тогда я немедленно передам депеши. Поздно, конечно, но лучше поздно, чем никогда.

— Верно, — задумчиво произнес Хорнблауэр.

— Я буду беречь их пуще жизни, — сказала герцогиня. — Клянусь, что не расстанусь с ними. Я никому не скажу, что они у меня, пока не передам их королевскому офицеру.

Она посмотрела на Хорнблауэра. Ее взгляд светился честностью.

— Туман рассеивается, сэр, — заметил Виньят.

— Быстро! — сказала герцогиня.

Медлить было нельзя. Хорнблауэр высвободил пакеты из намотанной на них веревки, вручил их герцогине и вставил кофель-нагель на место.

— Ох уж эта чертова французская мода, — сказала герцогиня. — Я правду сказала, что спрячу их под юбками. За пазухой у меня места нет.

Действительно, верхняя часть платья отнюдь не выглядела вместительной: талия располагалась прямо под мышками, а дальше платье свисало свободно, в полном противоречии с анатомией.

— Дайте мне ярд веревки, быстро, — сказала герцогиня.

Виньят отрезал ножом кусок троса и протянул герцогине. Она уже задрала юбки. Хорнблауэр в ужасе увидел полоску белого тела над чулками и тут же отвернулся. Туман, несомненно, рассеивался.

— Можете смотреть, — сказала герцогиня, но юбки упали в тот самый миг, когда Хорнблауэр обернулся. — Они у меня под сорочкой, прямо на теле, как я вам обещала. Со времен Директории никто больше не носит корсетов. Так что я привязала их веревкой, один к животу, другой к спине. Вы что-нибудь видите?

Она повернулась кругом, чтобы Хорнблауэр смог убедиться.

— Нет, ничего не видно, — сказал он. — Я должен поблагодарить ваше сиятельство.

— Некоторое утолщение есть, — заметила герцогиня, — но не важно, что подумают испанцы, раз они не подумают правды.

Невозможность что-либо делать ставила Хорнблауэра в неудобное положение. Обсуждать с женщиной ее сорочки и корсеты — или отсутствие оных — занятие более чем странное.

Бледное солнце, еще совсем низкое, пробило туман и засияло им в глаза. Грот отбрасывал на палубу бледную тень. Солнце с каждой минутой светило все ярче.

— Вот оно, — сказал Хорнблауэр.

Горизонт стремительно распахнулся — сначала с нескольких ярдов до сотен, затем с сотен ярдов до полумили. Море было усеяно кораблями. Не менее шести были видны отчетливо, четыре линейных корабля и два больших фрегата. На их мачтах развевались красно-золотые испанские флаги, и, что еще более характерно, с них свисали большие деревянные кресты.

— Разверните судно обратно, мистер Хантер, — сказал Хорнблауэр. — Назад в туман.

Это был единственный шанс на спасение. Приближающиеся корабли обязательно их заметят. «Ле рев» развернулся, но полоска тумана, из которой они только что вынырнули, уже растаяла под жарким солнцем. Последние остатки ее плыли впереди, однако и они, тая, относились ветром. Прогремел пушечный выстрел, и недалеко от правого борта взвился фонтан брызг. Хорнблауэр оглянулся — как раз вовремя, чтобы увидеть последние клубы дыма над носом преследующего фрегата.

— Два румба вправо, — приказал он рулевому, пытаясь учесть одновременно курс фрегата, направление ветра, расположение других судов и последнего островка тумана.

— Есть два румба вправо, — повторил рулевой.

— Фока- и грота-шкоты! — скомандовал Хантер.

Новый выстрел. Ядро упало далеко за кормой, но направление было выбрано верно. Хорнблауэр неожиданно вспомнил о герцогине.

— Вы должны спуститься в каюту, ваше сиятельство, — отрывисто сказал он.

— Нет, нет, нет, — сердито запротестовала герцогиня. — Пожалуйста, позвольте мне остаться. Я не могу спуститься в каюту, там моя горничная лежит в морской болезни и собирается помирать. Только не в эту вонючую коробку.

Да и незачем было отсылать ее в каюту. Тонкая обшивка «Ле рев» не устояла бы перед артиллерийским обстрелом. В трюме, ниже ватерлинии, женщины были бы в безопасности, но для этого им пришлось бы лечь на бочки с солониной.

— Корабль впереди! — крикнул впередсмотрящий.

Туман рассеялся, и меньше чем в полумиле впереди возник силуэт линейного корабля, идущего почти тем же курсом, что и «Ле рев». Бабах — донеслось с фрегата. Эти выстрелы наверняка всполошили всю эскадру. На линейном корабле впереди поняли, что за шлюпом погоня. В воздухе с пугающим свистом пролетело ядро. Линейный корабль ждал их — марсели его медленно разворачивались.

— К шкотам! — приказал Хорнблауэр. — Мистер Хантер, поворот через фордевинд.

«Ле рев» снова развернулся, направляясь в быстро сужающийся просвет между кораблями. Фрегат ринулся наперерез. Ядро с ужасающим свистом пронеслось в нескольких футах от Хорнблауэра, так что поток воздуха заставил его пошатнуться. В гроте появилась дыра.

— Ваше сиятельство, — сказал Хорнблауэр, — это не предупредительные выстрелы.

Теперь по ним стрелял линейный корабль: его капитан наконец-то подготовил корабль к бою и расставил людей на батарее верхней палубы. Одно ядро попало в корпус «Ле рев»; палуба задрожала под ногами, словно корабль разваливался на куски. Тут же другое ядро ударило в мачту, штаги и ванты лопнули, на палубу посыпались щепки. Мачта, паруса, гик, гафель — все полетело за борт. Зацепившись за воду, они развернули двигавшийся по инерции корпус. Все на мгновение оцепенели.

— Кто-нибудь ранен? — спросил Хорнблауэр, приходя в себя.

— Только царапина, сэр, — ответил кто-то. — Просто чудо, что никто не убит.

— Плотник, замерьте уровень воды в льяле, — сказал Хорнблауэр и тут же опомнился: — Нет, черт возьми. Отставить. Если доны могут спасти судно, пусть делают это сами.

Линейный корабль, чей залп произвел эти разрушения, уже расправил марсели и двинулся прочь, фрегат быстро настигал их. Из ахтерлюка выбралась рыдающая женщина. То была горничная герцогини, от страха позабывшая про морскую болезнь.

— Вашему сиятельству стоит сложить багаж, — сказал Хорнблауэр. — Без сомнения, вы скоро нас покинете. Надеюсь, доны предоставят вам каюту поудобнее.

Он изо всех сил старался говорить спокойно, как если бы в самом скором времени его не ждал испанский плен; но от его спутницы не укрылись ни подергивание обычно твердого рта, ни плотно сжатые кулаки.

— Как мне выразить, насколько меня это огорчает? — В голосе герцогини сквозила жалость.

— Тем тяжелее это для меня, — сказал Хорнблауэр и даже выдавил улыбку.

Испанский фрегат лег в дрейф в кабельтове с наветренной стороны.

— Позвольте, сэр, — сказал Хантер.

— Да?

— Мы можем сражаться, сэр. Только прикажите. Когда доны будут высаживаться на «Ле рев», можно внезапным выстрелом потопить шлюпки. Первый раз мы их отобьем.

Измученный Хорнблауэр чуть было не выпалил: «Бросьте валять дурака», но сдержался и просто указал на фрегат. Двадцать пушек глядели на них в упор. Даже шлюпка, спускаемая сейчас с фрегата, несла по крайней мере в два раза больше людей, чем их шлюп. «Ле рев» был не больше иной прогулочной яхты. Это не десять к одному, даже не сто к одному.

— Понятно, сэр, — сказал Хантер.

Испанская шлюпка спустилась на воду и готовилась отвалить.

— Мне надо поговорить с вами наедине, мистер Хорнблауэр, — неожиданно сказала герцогиня.

Хантер и Виньят, услышав ее слова, отошли в сторону.

— Да, ваше сиятельство, — сказал Хорнблауэр.

Герцогиня, по-прежнему обнимая плачущую горничную, посмотрела прямо на него.

— Я такая же герцогиня, как и вы, — сказала она.

— Господи! — воскликнул Хорнблауэр. — Кто же вы?

— Китти Кобэм.

Имя показалось Хорнблауэру смутно знакомым.

— Я вижу, мистер Хорнблауэр, вы слишком молоды, чтобы меня помнить. Прошло пять лет с тех пор, как я последний раз играла на сцене.

Вот оно что! Актриса Китти Кобэм.

— Я не успею вам все рассказать, — продолжала герцогиня (испанская лодка быстро приближалась), — но вступление французов во Флоренцию было лишь последним звеном в череде моих несчастий. Я бежала от них без единого пенса в кармане. Кто шевельнет пальцем ради бывшей актрисы, брошенной и покинутой? Другое дело герцогиня. Старушка Далримпл в Гибралтаре из кожи вон лезла, чтобы угодить герцогине Уорфедельской.

— Почему вы выбрали этот титул? — против воли спросил Хорнблауэр.

— Я ее знаю, — пожала плечами герцогиня. — Она именно такая, как я ее изобразила. Потому я ее и выбрала — характерные роли всегда давались мне лучше, чем откровенный фарс. И не так скучно долго играть.

— Мои депеши! — всполошился Хорнблауэр. — Верните их немедленно.

— Как скажете, — отвечала герцогиня. — Но когда придут испанцы, я смогу по-прежнему оставаться герцогиней. Меня освободят при первой возможности. Я буду хранить эти депеши как зеницу ока, клянусь вам, клянусь! Если вы доверите их мне, я передам их не позже чем через месяц.

Хорнблауэр смотрел в ее умоляющие глаза. Быть может, она шпионка и искусно пытается сохранить депеши, чтобы потом передать их испанцам. Но никакой шпион бы не рассчитал, что «Ле рев» в тумане зайдет в самую середину испанского флота.

— Да, я прикладывалась к бутылке, — говорила герцогиня. — Я пила. Но в Гибралтаре я оставалась трезвой, так ведь? И я не выпью ни капли, ни одной капли, до возвращения в Англию. Клянусь. Прошу вас, сэр. Умоляю вас. Позвольте мне сделать для моей страны то, что в моих силах.

Это был нелегкий выбор для девятнадцатилетнего молодого человека, который ни разу в жизни не разговаривал с актрисой. За бортом послышались голоса — сейчас испанская лодка зацепится за шлюп.

— Оставьте их у себя, — сказал Хорнблауэр. — Вручите, когда сможете.

Он не сводил глаз с ее лица, ждал, не мелькнет ли в ее глазах торжество. Если бы он увидел что-нибудь в таком роде, то в ту же минуту сорвал бы депеши с тела герцогини. Однако лицо ее выражало обыкновенное удовольствие, и лишь тогда он решил ей поверить — не прежде.

— О, благодарю вас, сэр, — сказала герцогиня.

Испанская лодка зацепилась за шлюп, и испанский офицер неуклюже попытался вскарабкаться на борт. Наконец он на четвереньках выбрался на палубу, поднялся на ноги, и Хорнблауэр заспешил ему навстречу. Победитель и побежденный обменялись поклонами. Хорнблауэр не понимал, что говорит испанец, но, очевидно, это были официальные фразы. Испанец заметил женщин и замер в изумлении. Хорнблауэр поспешил представить на ломаном испанском:

— Señor el teniente Espanol. Señora la Duquesa de Wharfedale[33].

Титул явно произвел впечатление, лейтенант низко поклонился, герцогиня отвечала высокомерным безразличием. Хорнблауэр мог не опасаться за судьбу депеш. Эта мысль немного скрашивала ему ожидание испанского плена на борту своего полузатонувшего суденышка. Тут он услышал с подветренной стороны как бы раскаты дальнего грома. Гром не может греметь так долго. Это бортовые залпы сражающихся кораблей — или флотов. Где-то за мысом Сан-Висенти британский флот настиг наконец испанцев. Артиллерийские залпы гремели все яростней. Взобравшиеся на палубу испанцы заволновалась. Хорнблауэр стоял с непокрытой головой и ждал, пока его уведут.

Плен — это ужасно. Хорнблауэр ощутил всю его тоску, как только прошло первое оцепенение. Даже весть о разгроме испанского флота у мыса Сан-Висенти не могла смягчить отчаяние несчастного пленника. Не тяжелые условия (десять квадратных футов на человека в пустом парусном хранилище вместе с другими пленными уорент-офицерами) угнетали его — младшему офицеру в море приходится не лучше. Страшнее всего была утрата свободы, сам факт плена.

Только через четыре месяца ему пришло первое письмо — испанское правительство, нерасторопное во всех отношениях, располагало худшей почтовой системой в Европе. Но вот письмо, с несколько раз поправленным адресом, в его руках, после того как Хорнблауэр буквально вырвал его из рук тупого унтер-офицера, озадаченного странной фамилией. Почерк был незнакомый; сломав печать и прочитав обращение, Хорнблауэр подумал было, что вскрыл чужое письмо. «Милый мальчик» — начиналось оно. Кто мог так его называть? Он читал как во сне.

Милый мальчик!

Надеюсь, Вам приятно будет узнать, что данное мне Вами доставлено по назначению. Когда я вручала его, мне сказали, что Вы в плену. Сердце мое обливается кровью. Еще мне сказали, что адмиралы очень довольны тем, как Вы поступили. А один из этих адмиралов — совладелец театра «Друри-Лейн». Кто бы мог подумать? Но он улыбнулся мне, а я улыбнулась в ответ. Я тогда не знала, что он совладелец, и улыбалась просто от доброты сердечной. Боюсь, рассказывая ему о своих злоключениях с драгоценным грузом, я всего лишь разыграла представление. Но он мне поверил, а моя улыбка и мои приключения так его растрогали, что он потребовал у Шерри[34] роль для меня, и вот теперь я играю вторые роли, преимущественно трагических матерей, и срываю аплодисменты галерки. Это — утешение в старости, приближение которой я чувствую все острее. Я не притрагивалась к вину с тех пор, как рассталась с Вами, и никогда больше не притронусь. И еще одно: мой адмирал обещал переправить письмо со следующей картелью — Вам это слово, без сомнения, говорит больше, чем мне. Надеюсь только, что письмо когда-нибудь доберется до Вас и утешит Вас в Ваших бедствиях.

Молюсь за Вас еженощно.

Ваш преданный друг Катарина Кобэм

Утешит в бедствиях? Возможно. Отрадно было сознавать, что депеши доставлены по назначению и что, судя по письму, лорды Адмиралтейства им довольны. Отрадно было даже то, что герцогиня вновь играет на сцене. Но все это меркло рядом с его страданиями.

Тут появился стражник и повел Хорнблауэра к коменданту. Рядом с комендантом сидел переводчик — перебежчик из ирландцев. На столе лежали бумаги, — видимо, комендант получил их с той же картелью, что и послание Китти Кобэм.

— Добрый вечер, сударь, — как всегда вежливо сказал комендант, предлагая стул.

— Добрый вечер, сударь, премного благодарен. — Хорнблауэр учил испанский язык медленно и мучительно.

— Вы получили повышение, — сказал ирландец по-английски.

— Что? — переспросил Хорнблауэр.

— Повышение, — повторил ирландец. — Вот письмо: «До сведения испанских властей доводится, что ввиду безупречной службы временно назначенный исполнять обязанности лейтенанта мичман Горацио Хорнблауэр утвержден в лейтенантском чине. Лорды Адмиралтейства выражают уверенность, что мистеру Горацио Хорнблауэру будут немедленно предоставлены все причитающиеся младшему офицерскому составу привилегии». Вот так, молодой человек.

— Примите поздравления, сударь, — сказал комендант.

— Большое спасибо, сударь, — ответил Хорнблауэр.

Добродушный старый комендант ласково улыбнулся нескладному юноше и хотел было продолжать, однако Хорнблауэр не мог разобрать испанских терминов и в отчаянии посмотрел на переводчика.

— Теперь вы офицер, — сказал тот, — и вас переведут в помещение для пленных офицеров.

— Спасибо, — отвечал Хорнблауэр.

— Вы будете получать половину причитающегося вашему званию жалованья.

— Спасибо.

— Вас будут отпускать под честное слово. Дав слово, вы сможете в течение двух часов посещать город и его окрестности.

— Спасибо, — сказал Хорнблауэр.

В последующие долгие месяцы страдания Хорнблауэра несколько облегчались тем, что на два часа ежедневно его честное слово давало ему свободу: свободу побродить по улочкам маленького городка, выпить чашку шоколада или стаканчик вина (если были деньги), вежливо и с большим трудом поговорить с испанскими солдатами, матросами или горожанами. Но еще лучше было провести свои два часа, бродя по козьим тропкам на мысу, подставив голову ветру и солнцу, в обществе моря, исцеляющего горькую тоску плена. Еда теперь была чуть получше, помещение чуть поудобнее. А главное — сознание, что он лейтенант, лейтенант королевской службы, и если когда-нибудь, хоть когда-нибудь война закончится и его выпустят на свободу, он сможет голодать на половинное жалованье — ибо с окончанием войны на флоте не останется свободных мест для младших офицеров. Однако он честно заработал офицерский чин. Он заслужил одобрение начальства. Об этом стоило подумать во время одиноких прогулок.

И вот наступил день, когда задул штормовой зюйд-вест с той стороны Атлантики. Пролетев над бескрайним водным простором, он беспрепятственно набирал скорость, обращая море в череду бегущих валов, с грохотом и брызгами разбивающихся об испанский берег. Хорнблауэр стоял на мысу над Феррольской бухтой, придерживая рваный плащ и наклоняясь навстречу ветру, чтобы устоять на ногах. Ветер дул в лицо с такой силой, что перехватывало дыхание. Если повернуться к ветру спиной, дышать становилось легче, но тогда ветер задувал в глаза растрепанные волосы, задирал на голову плащ и так шаг за шагом заставлял Хорнблауэра спускаться вниз, к Ферролю, куда ему сейчас совсем не хотелось возвращаться. На два часа он один и свободен, и эти два часа были для него драгоценны. Он мог вдыхать атлантический воздух, идти куда пожелает, делать что захочет. Мог смотреть на море: иногда с мыса удавалось разглядеть британский военный корабль, медленно пробирающийся вдоль берега в надежде захватить врасплох каботажное судно, наблюдая одновременно за военно-морскими приготовлениями испанцев. Когда такой корабль появлялся в отпущенные Хорнблауэру два часа, он стоял и не отрываясь глядел на него, как умирающий от жажды глядит на недостижимый стакан воды, примечал все мелкие детали, вроде формы марселей и особенностей покраски; сердце его разрывалось на части. Кончался второй год плена. Двадцать два месяца, по двадцать четыре часа в сутки он находился под замком вместе с пятью другими младшими офицерами в тесной комнатушке крепости Эль-Ферроль. А сегодня ветер бушевал над ним, свободный и неукротимый. Хорнблауэр стоял лицом к ветру, перед ним лежала Корунья: белые домики, рассыпанные по склонам, как куски сахара. Между ним и Коруньей раскинулась покрытая барашками бухта Корунья, а слева тянулся узкий проход в Феррольский залив. Справа была открытая Атлантика; от подножия невысоких обрывов к северу тянулась цепочка рифов Dientes del Diablo — Чертовы Зубы. Подгоняемые ветром валы с промежутком в полминуты накатывали на рифы, ударяя о них с такой силой, что содрогался самый мыс, на котором стоял Хорнблауэр. Каждый вал рассыпался фонтаном брызг, которые тут же относил ветер, вновь открывая взору черные клыки скал.

Хорнблауэр был на мысу не один: в нескольких ярдах от него нес дозорную службу артиллерист испанского ополчения. Он непрерывно осматривал море в подзорную трубу. Воюя с Англией, приходится все время быть начеку: на горизонте может внезапно появиться флот, высадить небольшой десант, захватить Ферроль, сжечь док и корабли. Сегодня на это надеяться не приходилось — в такую погоду войско на берег не высадишь.

Однако часовой, без сомнения, пристально смотрел в какую-то точку с наветренной стороны; вытерев заслезившийся глаз рукавом, он стал смотреть снова. Хорнблауэр глядел туда же, не понимая, что привлекло внимание часового. Тот что-то пробормотал, потом повернулся и затрусил к караулке, где грелись остальные ополченцы, обслуживающие установленные на обрыве пушки. Вернулся он с дежурным сержантом, который взял подзорную трубу и стал смотреть туда же, куда прежде часовой. Оба затараторили на варварском галисийском диалекте; за два года упорных трудов Хорнблауэр овладел не только кастильским, но и галисийским, однако сейчас в реве ветра не понимал ни слова. Наконец, когда сержант согласно кивнул, Хорнблауэр невооруженным глазом разглядел, о чем они спорили. Светло-серый прямоугольник над серым морем — парус какого-то корабля. Корабль несется по ветру, чтобы укрыться в Корунье или Ферроле.

Весьма опрометчиво, ибо судну будет одинаково трудно как лечь в дрейф и бросить якорь в бухте Корунья, так и пройти узкий пролив, соединяющий с морем Феррольский залив. Осторожный капитан предпочел бы лавировать от подветренного берега, пока ветер не ослабнет. «Ох уж эти испанские капитаны, — подумал Хорнблауэр, пожимая плечами. — Впрочем, естественно, они стараются побыстрее добраться до гавани, ведь море прочесывает Королевский флот». Однако сержант и часовой не стали бы так волноваться из-за одного-единственного судна. Хорнблауэр не мог больше сдерживаться. Он подошел к оживленно разговаривающим ополченцам, мысленно формулируя фразы на чужом языке.

— Прошу вас, господа, — сказал он и начал снова: — Прошу вас, господа, скажите, что вы видите?

Сержант, повинуясь какому-то непонятному порыву, вручил ему трубу — Хорнблауэр чуть не выхватил ее из рук. В подзорную трубу он различил корабль с полностью зарифленными марселями (все равно куда больше парусов, чем разумно в такую погоду), стремительно мчащийся к ним навстречу. Через секунду Хорнблауэр увидел еще один серый прямоугольник. Еще парус. Еще корабль. Фор-стеньга значительно короче грот-стеньги, да не только это: весь облик до боли знакомый — британский военный корабль, британский фрегат, преследующий другое судно — очевидно, испанский капер. Упорная погоня — силы участников почти равны. Вполне вероятно, что испанцы укроются под защитой береговых батарей раньше, чем фрегат их настигнет. Хорнблауэр опустил трубу, давая отдых глазу, и сержант тут же ее забрал. Он внимательно следил за англичанином и по выражению его лица прочел все, что хотел. Эти корабли ведут себя так, что он поступит правильно, если позовет офицера и поднимет тревогу. Сержант и часовой побежали в караулку, и через несколько секунд артиллеристы уже бежали к пушкам на краю обрыва. Вскоре на дороге, пришпоривая коня, показался офицер. Взглянув в подзорную трубу, он тут же поскакал к батарее, и через считаные мгновения пушечный выстрел оповестил всю береговую охрану о появлении неприятельского корабля. На флагштоке рядом с батареей взвился испанский флаг; в ответ флаг взметнулся над Сан-Антоном, где другая батарея охраняла бухту Корунья. В готовность была приведена и артиллерия порта. Теперь, если британский фрегат подойдет на пушечный выстрел, ему несдобровать.

Преследователь и преследуемый были уже гораздо ближе к Корунье. Теперь Хорнблауэр с мыса видел их целиком. Они стремительно неслись вперед, и он каждую минуту ожидал, что ветер сломает стеньги или сорвет паруса. Фрегат отставал примерно на полмили; чтобы стрелять из пушек в такую качку, нужно было подойти значительно ближе. Вот по дороге прискакал комендант со своими офицерами, он заметил Хорнблауэра и с испанской учтивостью поднял шляпу; Хорнблауэр, без шляпы, постарался отвесить столь же учтивый поклон. Он подошел к коменданту с неотложной просьбой — ему пришлось ухватиться за луку седла и кричать испанцу прямо в лицо:

— Сударь, я дал честное слово и должен вернуться через десять минут. Можно мне продлить отлучку? Пожалуйста, разрешите мне остаться!

— Оставайтесь, сеньор, — милостиво согласился комендант.

Хорнблауэр смотрел за погоней и в то же время внимательно наблюдал подготовку к обороне. Он дал честное слово, но никакой кодекс чести не запрещает ему запоминать то, что он видит. Когда-нибудь, возможно, он будет свободен, и тогда, может быть, знания об обороне Ферроля ему пригодятся. С приближением кораблей волнение нарастало. Английский капитан держался ярдов на сто мористее испанца, но догнать его никак не мог — Хорнблауэру даже показалось, что испанец увеличивает разрыв. Однако английский корабль ближе к открытому морю, значит этот путь закрыт. Свернув от берега, испанец потеряет свое преимущество. Если он не сумеет попасть в бухту Корунья или Феррольский залив, он обречен.

Сейчас испанец поравнялся с мысом Корунья — пора круто поворачивать руль и заходить в бухту, рассчитывая, что под защитой мыса якоря смогут удержать корабль. Но когда такой силы ветер свистит среди скал и обрывов, невозможно учесть все. Видимо, идущий из бухты порыв ветра ударил судно в лоб при попытке обогнуть мыс. Оно закачалось, а потом, когда встречный порыв стих и ветер вновь подхватил его, накренилось и почти легло на борт. Когда судно выровнялось, Хорнблауэр на мгновение увидел дыру в грот-марселе. На мгновение, ибо после образования дыры миги марселя сочтены — только что появилась дыра, и вот уже парус исчез, разорванный в клочья. Баланс давления нарушился, и судно тут же потеряло управление; ветер, наполнив фор-марсель, развернул его, как флюгер. Если б у испанцев хватило времени поставить хоть какой-нибудь парус ближе к корме, судно еще можно было бы спасти, но в этих замкнутых водах лишнего времени не бывает. Только что судно могло обогнуть мыс Корунья, теперь эта возможность утрачена.

У испанца оставались еще шансы проскочить в узкий проливчик, соединяющий с морем Феррольский залив, ветер для этого был попутный — почти. Хорнблауэр, стоя на мысу, пытался представить себе, что думает на качающейся палубе испанский капитан. Тот выровнял судно и направил его в узкий пролив, знаменитый у моряков своей труднопроходимостью. Несколько секунд казалось, что испанцам удастся-таки, несмотря ни на что, проскочить точно в пролив. Тут снова налетел встречный ветер. Если бы судно хорошо слушалось руля, оно могло бы спастись, но с нарушенным балансом парусов оно неизбежно запаздывало. Яростный порыв ветра развернул его нос, и стало ясно, что спасения нет. Однако испанский капитан решил играть до конца. Он не хотел выбрасывать корабль на подножие низких обрывов. Круто развернув руль, он предпринял смелую попытку обогнуть Феррольский мыс на отраженном от обрывов ветре.

Попытка смелая, но с самого начала обреченная на неудачу, — судно и впрямь обогнуло мыс, однако ветер вновь развернул его нос, и корабль полетел на зазубренную цепочку Чертовых Зубов. Хорнблауэр, комендант и все остальные бросились на другую сторону мыса, досмотреть финальный акт трагедии. Судно, подхваченное попутным ветром, с невероятной быстротой неслось к рифам. Волна подхватила его, еще увеличив скорость. Оно ударилось о риф и на секунду исчезло из виду, скрытое пеленой брызг. Когда брызги рассеялись, его трудно было узнать. Все три мачты исчезли, и только черный корпус возвышался над белой пеной. Инерция и волна почти протащили его через риф — без сомнения, распоров днище, — и судно зацепилось кормой, а носом зарылось в относительно спокойную воду позади рифа.

На палубе оставались люди. Хорнблауэр видел, как они, ища спасения, жмутся к полуюту. Новый вал разбился о Чертовы Зубы, окутав брызгами несчастное судно. Но вот оно появилось вновь, черное на фоне белой пены. Теперь, под прикрытием погубившего его рифа, оно было относительно защищено. Хорнблауэр видел, как на палубе копошатся живые существа. Жить им оставалось недолго — минут пять, если повезет. Если не повезет — часов пять.

Вокруг испанцы выкрикивали проклятия. Женщины плакали, мужчины в ярости грозили кулаками уходящему фрегату, который, удовлетворившись достигнутым, вовремя развернулся и теперь под штормовыми парусами лавировал в открытое море. Ужасно было смотреть на обреченных испанцев. Если более крупная волна, перекатившись через риф, не смоет корму и судно не затонет окончательно, оно так и будет биться о рифы вместе с бедными моряками. Если оно не разобьется сразу, несчастные не вынесут постоянных ударов ледяных брызг. Надо что-то сделать, надо их спасти, но лодка не сможет обогнуть мыс и Чертовы Зубы, не сможет добраться до останков судна. Но… Мысли Хорнблауэра понеслись галопом. Комендант, сидя на лошади, что-то сердито говорил испанскому флотскому офицеру, очевидно о том же самом, офицер разводил руками, объясняя, что любая попытка спасти потерпевших обречена на провал. И все же… Два года Хорнблауэр был в плену; вся его искусственно сдерживаемая энергия рвалась наружу, а после двух лет заключения ему было все равно, будет он жить или погибнет. Он подошел к коменданту и вмешался в спор.

— Сударь, — сказал он, — позвольте, я попробую их спасти. Может быть, из той бухточки… Если со мной отправятся несколько рыбаков…

Комендант посмотрел на офицера. Офицер пожал плечами.

— Как вы хотите это сделать? — спросил комендант Хорнблауэра.

— Мы должны перетащить через мыс лодку из дока, — объяснил Хорнблауэр, с трудом облекая свои мысли в испанские фразы. — Но надо быстро… быстро!

Он указал на обломки судна. Волна, разбивающаяся о Чертовы Зубы, прибавила силы его словам.

— Но как вы перетащите лодку? — спросил комендант.

Даже по-английски кричать против ветра было бы очень трудно; кричать же по-испански было свыше его сил.

— Покажу вам в доке, сударь! — крикнул Хорнблауэр. — Объяснить не могу! Но надо быстрее!

— Так вы хотите отправиться в док?

— Да, да.

— Садитесь позади меня, сударь, — сказал комендант.

Хорнблауэр неловко вскарабкался на круп и уцепился за пояс коменданта. Лошадь побежала вниз по склону. Хорнблауэра замотало из стороны в сторону. Все городские и гарнизонные зеваки бежали следом.

Феррольский док пришел в полный упадок по причине британской блокады. Расположенный в одном из самых глухих уголков Испании, связанный с ее внутренними частями самыми плохими дорогами, он получал бо́льшую часть припасов морским путем, а теперь, в результате блокады, оказался от них отрезан. Заход испанских военных кораблей лишил его последних запасов, тогда же почти всех докеров завербовали на флот. Но Хорнблауэр из прежних внимательных наблюдений знал: все, что ему понадобится, там есть. Он соскользнул с лошадиного крупа, счастливо избежав инстинктивного удара копытом со стороны раздраженного животного, и собрался с мыслями. Он указал на низкую телегу — скорее даже платформу на колесах. На ней обычно возили к пристани бочки с солониной и коньяком.

— Лошади, — сказал он, и десятки добровольных помощников бросились запрягать лошадей.

Рядом с причалом покачивались с полдюжины лодок. Здесь же было все необходимое для подъема тяжестей. Пропустить под лодку канаты и поднять ее было делом нескольких минут. Испанцы, как правило, ленивы и медлительны, но убеди их в необходимости действовать быстро, вдохнови, предложи им смелый план — они будут работать как одержимые. А умелых работников было хоть отбавляй. Весла, мачта, парус (впрочем, парус не понадобится), руль, румпель, черпаки — все оказалось на месте. Кто-то сбегал на склад за подпорками для лодки, их тут же поставили на телегу, телегу подвели под тали и взгромоздили на нее лодку.

— Пустые бочки, — приказал Хорнблауэр. — Вот эти.

Смуглый галисийский рыбак сразу понял, чего Хорнблауэр хочет, и подкрепил его ломаные фразы более пространными объяснениями. Тут же притащили дюжину пустых бочек из-под воды, с плотно пригнанными затычками. Смуглый рыбак забрался на телегу и принялся найтовить их под банками. Если бочки хорошо закрепить, они удержат лодку на плаву, даже если она наберет воды по самый планширь.

— Мне нужно шесть человек, — крикнул Хорнблауэр, стоя на телеге и оглядывая толпу. — Шесть рыбаков, кто знает маленькие лодки.

Смуглый рыбак, тот, что привязывал к банкам бочонки, оторвался от своего дела:

— Я знаю, кто нам нужен, сударь.

Он выкрикнул несколько имен, и вперед выступили шесть рыбаков: сильные, обветренные, уверенные в себе. Очевидно, смуглый галисиец был их капитаном.

— Ну, вперед! — сказал Хорнблауэр, но галисиец остановил его.

Хорнблауэр не понял, что тот сказал, но в толпе кто-то кивнул, побежал и скоро вернулся, сгибаясь под тяжестью бочонка с водой и ящичка — видимо, с сухарями. Хорнблауэр мысленно обругал себя; он забыл, что их может отнести в море. Комендант, не слезая с лошади, внимательно наблюдал за происходящим и тоже заметил эти припасы.

— Помните, сударь, что вы дали мне слово, — сказал он.

— Я дал вам слово, сэр, — повторил Хорнблауэр.

На несколько блаженных секунд он совершенно позабыл о своем плене.

Припасы аккуратно убрали под кормовую банку. Капитан рыбачьей лодки поглядел на Хорнблауэра. Тот кивнул.

— Вперед! — крикнул толпе комендант.

Подковы зацокали по мостовой, и телега, подпрыгивая, двинулась вперед. Одни вели лошадей, другие толпой шли рядом, а Хорнблауэр с капитаном восседали на повозке, словно генералы. Процессия миновала ворота дока, прошла по главной городской улице и свернула на крутую дорожку, ведущую за гребень мыса. Энтузиазм толпы еще не остыл, и, когда на склоне лошади замедлили шаг, сотня людей налегла сзади, с боков, ухватилась за постромки и втащила телегу на холм. На гребне дорога почти исчезла, но телега продолжала тащиться вперед. Дальше дорога стала еще хуже. Петляя между земляничными и миртовыми деревьями, она серпантином спускалась со склона в песчаную бухточку, о которой Хорнблауэр сразу и подумал. Он видел, как в хорошую погоду рыбаки закидывали там сети, и еще тогда заприметил бухточку как наиболее подходящее место для высадки десанта, если когда-нибудь Королевский флот захочет напасть на Ферроль.

Ветер неистовствовал по-прежнему. Все море было в белых барашках. Перевалив через гребень мыса, все увидели тянущуюся от берега цепочку Чертовых Зубов и остов корабля, черный на фоне бушующей пены. Кто-то заорал, все налегли на телегу, так что лошади перешли на рысь и телега, подпрыгивая на кочках, понеслась вперед.

— Тише, — крикнул Хорнблауэр. — Тише!

Если они сломают ось или потеряют колесо, вся затея позорно провалится. Комендант присоединился к Хорнблауэру и несколькими громкими командами привел своих людей в чувство. Уже поспокойнее, телегу спустили к краю песчаной отмели. Ветер с силой подхватывал мокрый песок и безжалостно швырял в лицо, но волны, накатывающие на песок, были совсем небольшие: бухточка глубоко вдавалась в береговую линию, а с наветренной стороны валы разбивались о Чертовы Зубы и дальше бежали уже параллельно берегу. Колеса зарылись в песок, и лошади остановились у кромки воды. Десяток добровольцев бросился распрягать лошадей, а с полсотни других затащили телегу в воду — при таком избытке рабочих рук сделать это было нетрудно. Как только первая волна прокатилась под телегой, команда вскарабкалась в лодку. Дно было покрыто каменными глыбами, но ополченцы и докеры, по грудь в воде, налегли посильнее и протащили телегу через них. Лодка едва не уплывала с подпорок и, как только команда освободила ее и забралась внутрь, начала поворачиваться под напором ветра. Моряки ухватились за весла и несколькими сильными гребками заставили ее слушаться; капитан-галисиец уже вставил рулевое весло в паз на корме, не полагаясь на руль и румпель. Берясь за весло, он посмотрел на Хорнблауэра. Тот молча кивнул, уступая ему эту работу.

Хорнблауэр, согнувшись против ветра, стоял на корме, ища между камнями путь к останкам корабля. Тихая бухточка осталась далеко позади. Лодка пробиралась по бушующим волнам, вокруг завывал ветер. Волны двигались беспорядочно, и лодку мотало из стороны в сторону. К счастью, рыбаки привыкли грести по бурному морю. Они держали лодку на ходу, так что капитан, с силой налегая на рулевое весло, мог вести ее через обезумевшие волны. Хорнблауэр, выбиравший путь, жестами указывал капитану направление, и тот мог сосредоточить все внимание на том, чтобы неожиданная волна не опрокинула лодку. Ветер ревел, лодка подскакивала на каждой волне, но пядь за пядью они приближались к погибшему кораблю. Если в движении волн и была какая-то закономерность, так это то, что все они огибали Чертовы Зубы с дальнего конца, поэтому лодку приходилось постоянно разворачивать носом навстречу волне, затем обратно, отвоевывать у ветра бесценные пяди. Хорнблауэр взглянул на гребцов: они работали на износ. Ни секунды передышки — весла к себе, весла от себя, к себе, от себя; Хорнблауэр дивился, как сердце и мускулы выдерживают такое напряжение.

Тем не менее они постепенно приближались к погибшему кораблю. Когда брызги рассеялись, Хорнблауэр увидел всю его перекошенную палубу. Видел он и человеческие фигурки, укрывавшиеся за полуютом. Кто-то из них махнул ему рукой. Тут из моря, ярдах в двадцати впереди, вынырнуло чудовище. В первую секунду Хорнблауэр не понял, что это такое. Лишь когда оно вновь вынырнуло, он узнал толстый конец сломанной мачты. Мачта еще держалась за судно последним уцелевшим штагом, привязанным к ее верхнему концу. Ее отнесло к подветренному борту, и здесь она вздымалась и подпрыгивала на волнах, — казалось, некое морское божество, скрытое под водой, в гневе грозит пловцам. Хорнблауэр указал на опасность рулевому, тот кивнул и крикнул: «Nombre de Dios!»[35] — но крик утонул в шуме ветра. Они обогнули мачту. Имея неподвижный ориентир, Хорнблауэр смог лучше оценить их скорость. Он видел, что каждый дюйм дается отчаянным усилием гребцов, видел, как лодка останавливается или даже относится назад более сильными порывами ветра, которым весла не могли противостоять.

Теперь они были за мачтой, почти у затонувшего носа и достаточно близко к Чертовым Зубам, так что каждая волна, разбившись о противоположную сторону рифов, осыпала их водопадом брызг. На дне лодки плескалась вода, вычерпывать ее было некому и некогда. Наступила самая сложная часть всего предприятия: подвести лодку к судну. Вдоль кормы торчали острые камни, и, хотя полубак выступал над водой, вся носовая часть шкафута была затоплена. К счастью, остов несколько наклонился на правый борт, к ним, что облегчало задачу. Когда вода спадала, то есть прямо перед тем, как следующий вал разбивался о риф, Хорнблауэр, встав и вытянув шею, видел, что рядом с центральной частью шкафута, там, где палуба соприкасается с водой, камней вроде бы нет. Он указал туда рулевому, потом взмахами привлек внимание уцелевших матросов у полуюта и показал, куда им двигаться. Волна, перекатываясь через риф, разбилась о палубу остова и почти по края наполнила лодку. Она завертелась в круговороте, но бочонки удержали ее на плаву, а могучие усилия рулевого и гребцов — от удара о скалы или об остов.

— Ну, давай! — крикнул Хорнблауэр.

Не важно, что в решающий момент он заговорил по-английски, — его поняли и так. Лодка продвинулась вперед, а потерпевшие, распутав веревки, которыми привязались в своем укрытии, поползли вниз по палубе. Хорнблауэра поразило, что их всего четверо, — человек двадцать-тридцать смыло за борт, когда корабль налетел на риф. По команде рулевого гребцы подняли весла. Один из потерпевших собрался с духом и прыгнул на нос лодки. Еще одно усилие гребцов, и лодка снова продвинулась вперед, еще один потерпевший прыгнул в нее. Тут Хорнблауэр, следивший за морем, увидел, как новый вал вздымается над рифом. По его сигналу лодка отошла в безопасное — относительно безопасное — место, а два оставшихся на палубе матроса вскарабкались обратно к полуюту. Волна прокатилась с грохотом и ревом, пена шипела, брызги стучали, лодка вновь придвинулась к остову. Третий потерпевший приготовился прыгать, не рассчитал и упал в море. Больше его никто не видел. Обессиленный от холода и усталости, он камнем пошел на дно, но печалиться было некогда. Четвертый потерпевший ждал своей очереди. Как только лодка подошла, он прыгнул и счастливо приземлился на носу.

— Есть кто еще? — крикнул Хорнблауэр и получил отрицательный ответ.

Они спасли три жизни, рискуя восемью.

— Вперед, — сказал Хорнблауэр, но рулевой не нуждался в его словах.

Он уже позволил ветру отнести лодку подальше от погибшего корабля, подальше от скал — и дальше от берега. Достаточно было лишь изредка налегать на весла, чтобы держать ее носом к ветру и волне. Хорнблауэр посмотрел на потерпевших, без чувств лежащих на дне лодки. По ним прокатывалась вода. Он наклонился и затряс их, приводя в сознание, потом с трудом сунул черпаки в их занемевшие руки. Они должны двигаться, иначе умрут. С изумлением он увидел, что уже темнеет. Надо немедленно решать, что делать дальше. Гребцы явно не могли больше грести; если попытаться вернуться в песчаную бухточку, откуда они начали свой путь, ночь застанет их, обессиленных, меж предательских прибрежных камней. Хорнблауэр сел рядом с капитаном-галисийцем, который, не спуская глаз с набегающих волн, лаконично изложил свои соображения:

— Темнеет. — Он поглядел на небо. — Камни. Люди устали.

— Лучше не возвращаться, — сказал Хорнблауэр.

— Да.

— Тогда надо выйти в открытое море.

Годы блокадной службы приучили Хорнблауэра держаться подальше от подветренного берега.

— Да, — сказал капитан и добавил несколько слов, которые Хорнблауэр не разобрал из-за ветра и плохого знания языка.

Капитан повторил свои слова громче, сопровождая их выразительными жестами. Показывать ему приходилось одной рукой, другая была занята рулевым веслом.

«Плавучий якорь, — решил про себя Хорнблауэр. — Совершенно верно».

Он оглядел исчезающий из виду берег, прикинул направление ветра. Вроде бы он стал поюжнее. Если ветер не переменится, они смогут дрейфовать на плавучем якоре всю ночь, не опасаясь быть выброшенными на берег.

— Хорошо, — сказал Хорнблауэр вслух.

Он тоже прибег к пантомиме, и капитан одобрительно кивнул, потом приказал двум баковым гребцам вынуть весла и сделать плавучий якорь — привязать весла к длинному фалиню, пропущенному под носом лодки. При таком напоре ветра лодка будет сильно тянуть плавучий якорь, а значит — разворачиваться носом к открытому морю. Хорнблауэр наблюдал, как плавучий якорь устанавливается в воде.

— Хорошо, — сказал он снова.

— Хорошо, — повторил капитан, кладя в лодку рулевое весло.

Хорнблауэр только сейчас понял, что все это время, мокрый до нитки, стоял на пронизывающем зимнем ветру. У его ног без чувств лежал один из потерпевших, двое других вычерпали почти всю воду и благодаря своим усилиям были живы и в сознании. Гребцы валились от усталости. Капитан-галисиец уже опустился на дно лодки и обхватил бесчувственное тело. Повинуясь общему импульсу, все сгрудились на дне лодки, под банками, подальше от ревущего ветра.

Так наступила ночь. Хорнблауэр почувствовал, что прикосновение человеческих тел согревает его, почувствовал на спине чью-то руку и сам кого-то обнял. Под ними на дне лодки плескались остатки воды, сверху яростно завывал ветер. Лодка кренилась то на нос, то на корму и, взбираясь на волну, резко вздрагивала, стопорясь плавучим якорем. Каждую секунду новая порция брызг обрушивалась на съежившиеся от холода тела; через короткое время на дне набралось столько воды, что пришлось расцепиться, сесть и на ощупь в темноте вычерпывать воду. Потом снова можно было сгрудиться под банками.

Посреди этого ночного кошмара, когда они в третий раз собрались вычерпывать воду, Хорнблауэр обнаружил, что тело, на котором лежала его рука, неестественно застыло. Матрос, которого капитан пытался привести в сознание, так и умер, лежа между ним и Хорнблауэром. Капитан в темноте оттащил тело на корму. Ночь продолжалась: холодный ветер, холодные брызги, качка; садись, вычерпывай воду, ложись, съеживайся, дрожи. Мучения были невыносимые — Хорнблауэр не мог поверить своим глазам, когда увидел наконец первые признаки наступающего утра. Постепенно забрезжила заря, и надо было думать, что делать дальше. Но вот окончательно рассвело, и все проблемы решились сами собой. Один из рыбаков, встав на ноги, хрипло закричал, указывая на север. Там отчетливо вырисовывался корабль, дрейфующий под штормовыми парусами. Капитан с первого взгляда узнал его.

— Английский фрегат, — сказал он.

Видимо, за ночь фрегат снесло на то же расстояние, что и дрейфующую на плавучем якоре лодку.

— Сигнальте ему, — сказал Хорнблауэр.

Никто не возразил.

В лодке не оказалось ничего белого, кроме рубашки Хорнблауэра, и тот снял ее, дрожа от холода; рубашку привязали к веслу и подняли на мачту. Капитан увидел, что Хорнблауэр надевает на голое тело мокрый сюртук, одним движением стянул через голову толстую вязаную фуфайку и протянул ему.

— Спасибо, не надо, — запротестовал Хорнблауэр, но капитан настаивал; с широкой ухмылкой он показал на застывшее тело, лежащее на корме, и объяснил, что переоденется в фуфайку мертвеца.

Спор был прерван новым криком одного из рыбаков. Фрегат привелся к ветру. Под взятыми в три рифа фор- и грот-марселями он двинулся к ним, подгоняемый слабеющим ветром. Хорнблауэр смотрел на корабль, потом, оглянувшись, увидел бледнеющие на горизонте галисийские горы. Впереди были тепло, свобода, товарищи, позади — одиночество и плен.

С подветренного борта фрегата любопытные лица смотрели на бешено плясавшую лодку. Англичане спустили шлюпку, и двое проворных матросов перепрыгнули с нее к рыбакам. С фрегата в лодку перебросили канат, на конце его был спасательный круг со штанами. Английские матросы помогали окоченевшим испанцам по очереди забираться в штаны и придерживали, пока тех поднимали на палубу.

— Я пойду последним, — сказал Хорнблауэр, когда они повернулись к нему. — Я королевский офицер.

— Разрази меня гром! — только и мог выговорить матрос.

— Тело тоже отправьте наверх, — велел Хорнблауэр. — Его надо будет похоронить как положено.

Труп гротескно закачался в воздухе. Капитан-галисиец начал было препираться с Хорнблауэром, кому принадлежит честь последним покинуть лодку, но Хорнблауэра было не переспорить. Наконец матрос помог ему сунуть ноги в штаны спасательного круга и обвязал страховочным концом. Хорнблауэр взмыл вверх, раскачиваясь вместе с кораблем. Полдюжины сильных рук подхватили его и аккуратно положили на палубу.

— Ну вот, моя радость, ты и здесь, целый и невредимый, — произнес бородатый матрос.

— Я королевский офицер, — сказал Хорнблауэр. — Где вахтенный?

Вскоре Хорнблауэр, облаченный в невероятно сухую одежду, попивал горячий грог в каюте Крома, капитана фрегата его величества «Сиртис». Кром был с виду бледен и угрюм, но Хорнблауэр слышал о нем как о первоклассном офицере.

— Галисийцы отличные моряки, — сказал Кром. — Я не могу их завербовать, но, может, кто из них предпочтет стать добровольцем, чем отправляться в плавучую тюрьму.

— Сэр… — начал Хорнблауэр и замялся. Негоже младшему лейтенанту спорить с капитаном.

— Да?

— Они вышли в море спасать потерпевших. Они не подлежат взятию в плен.

Серые глаза Крома стали ледяными. Хорнблауэр был прав, негоже младшему лейтенанту спорить с капитаном.

— Вы будете меня учить, сэр? — спросил Кром.

— Упаси меня бог, — поспешно отвечал Хорнблауэр. — Я давно не читал Адмиралтейские инструкции и боюсь, что память меня подвела.

— Адмиралтейские инструкции? — переспросил Кром несколько другим тоном.

— Наверное, я ошибаюсь, сэр, — сказал Хорнблауэр, — но мне казалось, что та же инструкция касалась и двух других, потерпевших кораблекрушение.

Даже капитан не волен нарушать Адмиралтейские инструкции.

— Я приму это во внимание, — сказал Кром.

— Я отправил покойника на корабль, сэр, — продолжал Хорнблауэр, — в надежде, что вы, быть может, разрешите похоронить его как следует. Эти галисийцы рисковали жизнью, чтобы его спасти, и, думаю, сэр, будут чрезвычайно вам признательны.

— Папистские похороны? Я распоряжусь, пусть делают что хотят.

— Спасибо, сэр, — сказал Хорнблауэр.

— Теперь касательно вас. Вы сказали, что имеете чин лейтенанта. Вы можете служить на этом корабле до встречи с адмиралом. Тогда он решит. Я не слышал, чтобы «Неустанный» списывал команду, так что формально вы можете числиться в его списках.

Вот тут-то, когда Хорнблауэр еще раз глотнул горячего грога, дьявол и попытался его искусить. Юноша до боли радовался тому, что вновь очутился на королевском корабле. Снова есть солонину и сухари, а нут и фасоль — никогда. Ступать по корабельной палубе, говорить по-английски. Быть свободным. Свободным! Очень маловероятно, что он еще когда-нибудь попадет в руки к испанцам. Хорнблауэр с мучительной ясностью вспомнил беспросветную тоску плена. И все, что от него требуется, — день или два подержать язык за зубами. Но дьявол недолго искушал его. Хорнблауэр еще раз отхлебнул горячего грога, отогнал искусителя и посмотрел Крому прямо в глаза:

— Мне очень жаль, сэр.

— В чем дело?

— Я здесь под честное слово. Я дал слово, прежде чем покинуть берег.

— Вот как? Это меняет дело. Здесь вы, конечно, в своем праве.

То, что британского офицера отпустили под честное слово, было настолько обычно, что не вызывало расспросов.

— Вы дали слово в обычной форме? — спросил Кром. — Что не попытаетесь бежать?

— Да, сэр.

— И что же вы решили?

Кром, конечно, и думать не мог повлиять на джентльмена в таком личном деле, как честное слово.

— Я должен вернуться, сэр, — сказал Хорнблауэр. — При первой возможности.

Он оглядел уютную каюту. Сердце его разрывалось.

— По крайней мере, вы сможете пообедать и переночевать на борту, — сказал Кром. — Я не рискну приближаться к берегу, пока ветер не уляжется. При первой возможности я отправлю вас в Корунью под белым флагом. И я посмотрю, что говорят инструкции об этих пленных.

Было солнечное утро, когда часовой форта Сан-Антон в бухте Корунья доложил офицеру, что британское судно обогнуло мыс, легло в дрейф вне досягаемости пушек и спустило шлюпку. На этом ответственность часового кончалась, и он праздно наблюдал, как офицер разглядывает тендер, плавно идущий под парусами, и белый флаг на нем. Тендер лег в дрейф на расстоянии чуть больше ружейного выстрела. К изумлению часового, на окрик офицера кто-то встал в лодке и отвечал на чистейшем галисийском диалекте. Подойдя по приказу офицера к причалу, тендер высадил десять человек и повернул обратно к фрегату. Девять из десяти кричали и смеялись, десятый, самый молодой, шел с каменным лицом. Выражение его не изменилось даже тогда, когда остальные с нескрываемым расположением обняли его за плечи. Никто не потрудился объяснить часовому, кто этот непроницаемый молодой человек, да его это и не слишком волновало. Отправив всю компанию в Ферроль через бухту Корунья, он выкинул их из головы.

Была почти уже весна, когда испанский ополченец вошел в барак, служивший в Ферроле офицерской тюрьмой.

— Сеньор Орнбловерро? — спросил он.

По крайней мере, сидевший в углу Хорнблауэр понял, что обращаются к нему. Он уже привык, как испанцы коверкают его фамилию.

— Да? — спросил он, вставая.

— Будьте добры следовать за мной. Комендант послал меня за вами, сударь.

Комендант лучился улыбкой. В руках он держал депешу.

— Это, сударь, — сказал он, размахивая депешей под носом у Хорнблауэра, — персональный приказ. Вторая подпись герцога де Фуэнтесауко, министра флота, но первая — премьер-министра, князя Мира, герцога Алькудийского.

— Да, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Тут он должен был начать надеяться, но в жизни каждого заключенного наступает пора, когда все надежды умирают. Сейчас его больше заинтересовал странный титул князя Мира.

— Тут говорится: «Мы, Карлос Леонардо Луис Мануэль де Годой и Боэгас, премьер-министр его католического величества, князь Мира, герцог Алькудийский и гранд первого класса, граф Алькудийский, кавалер Священного ордена Золотого руна, кавалер Святого ордена Калатравы, кавалер ордена Меча святого Якова Компостельского, генералиссимус морских и сухопутных сил его католического величества, адмирал Двух океанов, генерал от кавалерии, от инфантерии, от артиллерии…»[36] — во всяком случае, сударь, мне приказано немедленно предпринять шаги для вашего освобождения. Я должен под белым флагом передать вас вашим соотечественникам в благодарность «за смелость и самопожертвование, проявленные при спасении людей с риском для собственной жизни».

— Спасибо, сударь, — ответил Хорнблауэр.

Хорнблауэр и вдова Маккул

(Рассказ)

Ла-Маншский флот ушел наконец на стоянку к берегам Англии, временно прервав надзор за Брестом, продолжавшийся все шесть лет блокады. Западные штормовые ветры достигли такой силы, что дерево, полотно и пенька не могли им более противостоять. Девятнадцать линейных кораблей и семь фрегатов под командованием адмирала лорда Бридпорта[37] на флагманском корабле «Виктория» обогнули мыс Берри-Хед и бросили якоря в Торском заливе. Человек сухопутный не назвал бы это место укрытием, но измученным командам залив показался раем, хотя и здесь ветер ревел в ушах, а волны пенились белыми барашками. Можно было даже послать шлюпки в Бриксем и Торки за письмами и свежей водой; на большей части кораблей офицеры и матросы три месяца обходились без того и другого. Восхитительно было даже в такой холодный день влить в себя полный глоток свежей чистой воды после вчерашней отмеренной порции вонючей зеленой жижи.

Младший лейтенант корабля его величества «Слава» вышагивал по палубе, кутаясь в плотный бушлат. Глаза у него слезились от резкого ветра, и тем не менее он то и дело подносил к ним подзорную трубу, поскольку, как сигнальный лейтенант, отвечал за немедленное прочтение и передачу сообщений, а сейчас в любую минуту можно было ждать распоряжений об отправке больных или о погрузке припасов, приглашения от адмирала капитанам пожаловать на обед или даже последних новостей с берега.

От захваченного вчера французского судна отошла шлюпка и направилась к «Славе». Подштурман Харт, возглавивший призовую команду, блестяще завершил рискованное предприятие и теперь возвращался с докладом. Казалось бы, сигнального лейтенанта это никак не касалось, однако Харт поднялся на борт взволнованный, кратко отрапортовал вахтенному офицеру, поспешил вниз, и почти сразу нашлась работа по сигнальной части. Сам капитан Сойер в сопровождении Харта вышел на палубу, чтобы лично наблюдать за передачей сообщения.

— Мистер Хорнблауэр!

— Сэр!

— Будьте любезны поднять этот сигнал.

Адмиралу от капитана. Это просто. Всего два флага скажут: «„Слава“ флагману». Другие термины тоже обозначались кратко — «приз», «француз», «бриг», — но здесь были также имена собственные, которые приходилось передавать буква за буквой. «Приз — французский бриг „Эсперанс“, на борту Барри Маккул».

— Мистер Джеймс! — заорал Хорнблауэр.

Мичман-сигнальщик стоял рядом наготове, но на мичманов всегда все орут, а свежеиспеченные лейтенанты — особенно.

Хорнблауэр диктовал номера, флаги один за другим взлетали на рей; сигнальные фалы трепетали на ветру. Капитан Сойер ждал ответа на палубе; все указывало, что дело серьезное. Хорнблауэр передал сообщение не вникая, как набор слов и букв, но и при повторном чтении оно не обрело внятного смысла. Лишь три месяца назад он освободился из двухлетнего испанского плена, и в его знаниях о последних событиях еще зияли пробелы. Впрочем, адмиралу послание явно говорило много. Едва миновало время, за которое вахтенный мичман мог сбегать в адмиральскую каюту, как на рее «Виктории» взвилось: «Флагман „Славе“». Хорнблауэр читал флажки по мере их появления: «Маккул жив?»

— Ответ утвердительный, — сказал капитан Сойер.

Флажок едва успел подняться, а «Виктория» уже сигналила: «Доставить на борт немедленно. Собрать трибунал».

Трибунал! Кто, черт побери, этот Маккул? Дезертир? Поимка простого дезертира не должна беспокоить главнокомандующего. Изменник? Странно, что изменника судит флот. По приказу капитана Харт прыгнул в шлюпку, чтобы доставить загадочного пленника с брига, а с «Виктории» летели сигналы другим кораблям, назначающие трибунал на «Славе».

Хорнблауэр, читавший сообщения, краем глаза видел, как Харт поднимает через правый борт арестанта и его сундук. Довольно молодой, высокий и стройный, руки связаны за спиной (потому его и пришлось втаскивать), в синем мундире с красными обшлагами — очевидно, во французской пехотной форме. Шляпы на нем не было, и ветер трепал рыжую шевелюру. Сочетание фамилии, рыжих волос и мундира объяснило все. Даже в Ферроль, где Хорнблауэр томился в плену, дошли известия об ирландском восстании и о том, как жестоко оно было подавлено. Многие бежавшие мятежники вступили во французскую армию. Этот, очевидно, из их числа, хотя все равно непонятно, почему адмирал утруждается судить его здесь, а не передает гражданским властям.

Разгадки пришлось ожидать еще час, до двух склянок следующей вахты, когда в кают-компании накрыли обед.

— Завтра утром будет веселенькое представление, — сказал корабельный врач Клайв.

Он взял себя за шею жестом, от которого Хорнблауэра передернуло.

— Кой-кому, надеюсь, пойдет на пользу, — сказал второй лейтенант Робертс, старший из присутствующих офицеров, — первый лейтенант Бакленд отсутствовал, занятый приготовлениями к трибуналу.

— За что его повесят? — спросил Хорнблауэр.

— Дезертир, — ответил Робертс, удивленно косясь на Хорнблауэра. — Впрочем, откуда вам знать, ведь вы новичок. Я же его и зачислял на этот самый корабль в девяносто восьмом. Харт сразу его приметил.

— Но я думал, он мятежник?

— И мятежник, само собой, — согласился Робертс. — Тогда, в девяносто восьмом, из Ирландии был один способ сбежать — завербоваться на флот.

— Понятно, — сказал Хорнблауэр.

— Мы той осенью набрали сотню матросов, — добавил Смит, третий лейтенант.

Не спрашивая, отчего те вдруг решили податься в матросы, подумал Хорнблауэр. Англия отчаянно нуждалась в моряках и готова была делать их из кого угодно.

— Маккул сбежал темной ночью, когда мы заштилели вблизи берега, — пояснил Робертс. — Выбрался через нижний пушечный порт, прихватив с собой решетку от люка вместо плота. Мы думали, он утонул, пока до нас не дошли известия, что он в Париже и принялся за старое. Он своим побегом хвастался, так мы и узнали, что он тот самый О’Шонесси, который служил у нас.

— Вольф Тон[38] тоже был во французской форме, — сказал Смит, — и его бы вздернули, если бы он не успел перерезать себе глотку.

— Для дезертира иностранный мундир отягчает обвинение, — подтвердил Робертс.

Хорнблауэр задумался, и было о чем. Его мутило от одной мысли о завтрашней казни. И еще этот вечный ирландский вопрос, о котором чем больше размышляешь, тем больше запутываешься. Если брать голые факты, то все просто. В сегодняшнем мире Ирландия может быть либо под властью Англии, либо под властью Франции; третьего не дано. Не верилось, что кто-то захочет променять английскую корону — пусть при ней ирландские католики поражены в правах, а их землями владеют англичане — на кровавую Французскую республику. Рисковать ради этой перемены жизнью — значит действовать вопреки всякой логике, но патриотизм, горько признал про себя Хорнблауэр, неподвластен логике и не признает фактов.

Но и методы Англии заслуживают критики. Ирландцы чтут Вольфа Тона и Фицджеральда[39] как мучеников, будут чтить и Маккула. Ничто так не укрепляет и не облагораживает идею, как мученичество.

Повесить Маккула — значит подбросить хвороста в костер, который Англия пытается погасить. Два народа, одержимые сильнейшими из страстей — инстинктом выживания и жаждой независимости, — сошлись в схватке, которая едва ли разрешится в представимом будущем.

Бакленд вошел в кают-компанию с озабоченным видом и окинул взглядом собравшихся. Младшие офицеры, предчувствуя неприятное поручение, отвели глаза. И естественно, тут же прозвучала фамилия самого младшего лейтенанта.

— Мистер Хорнблауэр, — сказал Бакленд.

— Сэр! — ответил Хорнблауэр, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе не прозвучала обреченность.

— Вам поручается ответственность за арестанта.

— Сэр? — произнес Хорнблауэр чуть изменившимся тоном.

— Харт будет свидетельствовать перед трибуналом, — объяснил Бакленд (и то удивительно, что он вообще снизошел до объяснений). — Сержант корабельной полиции, сами знаете, дурак. Маккул должен предстать перед судом живым и здоровым, а также оставаться живым и здоровым до самой казни. Собственные слова капитана.

— Есть, сэр, — ответил Хорнблауэр, поскольку иного ответа не существовало.

— Чтобы никаких вольф-тоновских штучек, — вставил Смит.

Вольф Тон перерезал себе горло в ночь перед казнью и умер в мучениях через неделю.

— Обращайтесь ко мне при первой необходимости, — сказал Бакленд.

— Есть, сэр.

— Фалрепные! — проревел вдруг голос на палубе над их головами, и Бакленд бросился вон; появление офицера высокого ранга означало, что трибунал собирается.

Хорнблауэр уронил голову на грудь. Мир беспощаден, а законы флота, на котором он служит, самые беспощадные в мире — сказать «я не могу» так же невозможно, как сказать «я боюсь».

— Не повезло, Хорни, — неожиданно мягко проговорил Смит, и над столом пронесся ропот сочувствия.

— Исполняйте, молодой человек, — тихо сказал Робертс.

Хорнблауэр поднялся. Не доверяя своему голосу, он попрощался коротким поклоном.

— Здесь он, жив-здоров, мистер Хорнблауэр, — сказал сержант корабельной полиции, приветствуя его в темноте низкого твиндека.

Морской пехотинец у двери посторонился, сержант осветил фонарем замочную скважину в двери и вставил ключ.

— Я его в пустой кладовке запер, сэр, — продолжал сержант, — тут с ним два моих капрала.

Дверь открылась, выпустив свет другого фонаря. Воздух внутри был спертый; Маккул сидел на сундуке, два корабельных капрала прямо на полу, прислонившись спиной к переборке. Они встали перед офицером, и все равно вновь прибывшие еле поместились в кладовой. Хорнблауэр придирчиво осмотрел место заключения. Побег или самоубийство казались равно невозможными. В конце концов он заставил себя посмотреть в глаза Маккулу.

— Мне поручено вас охранять, — сказал он.

— Какая честь для меня, мистер… мистер… — вставая, ответил Маккул.

— Хорнблауэр.

— Счастлив познакомиться с вами, мистер Хорнблауэр.

У него был выговор образованного человека, с небольшим акцентом, выдававшим ирландское происхождение. Рыжие волосы Маккул успел заплести в аккуратную косицу, голубые глаза странно блестели даже в слабом свете свечи.

— Вы в чем-нибудь нуждаетесь?

— Я не отказался бы что-нибудь съесть или выпить. Видите ли, у меня ничего не было во рту с самого захвата «Эсперанса».

«Эсперанс» захватили вчера. Этот человек ничего не ел и не пил больше двадцати четырех часов.

— Я распоряжусь. Еще что-нибудь?

— Матрас… подстилку… на чем можно сидеть. — Маккул указал на свой сундук. — Я горжусь своим именем, но не хотел бы, чтобы оно впечаталось в мою плоть.

Сундук был дорогой, красного дерева; на толстой крышке рельефно выступали буквы: «Б. И. Маккул».

— Я пришлю вам матрас, — сказал Хорнблауэр.

В дверном проеме показался лейтенант.

— Я Пейн, из адмиральского штаба, — представился он. — У меня приказ обыскать арестованного.

— Конечно, — ответил Хорнблауэр.

— Я не возражаю, — сказал Маккул.

Сержанту и его подручным пришлось покинуть тесное помещение; Хорнблауэр остался стоять в углу. Пейн управлялся быстро и деловито. Сперва он велел Маккулу раздеться догола и тщательно проверил одежду — швы, подкладку, пуговицы. Он старательно прощупал каждую часть, наклонив ухо к материи, на случай если внутри зашита бумага, затем встал на колени перед сундуком; ключ уже был в замке, осталось лишь его повернуть. Форма, рубашки, нижнее белье, перчатки; каждый предмет был вынут, проверен и отложен в сторону. Особое внимание Пейн уделил двум маленьким детским портретам, но и в них ничего не обнаружилось.

— То, что вы ищете, отправилось за борт прежде, чем призовая команда взошла на «Эсперанс», — заявил Маккул. — Здесь нет ничего, что выдало бы моих соратников, и вы утруждались совершенно напрасно.

— Можете одеться, — бросил Пейн.

Кивнув Хорнблауэру, он поспешил прочь.

— Человек, чья вежливость просто ошеломляет, — сказал Маккул, застегивая штаны.

— Я распоряжусь касательно ваших просьб, — сказал Хорнблауэр.

Он чуть помедлил, убедился, к своему удовольствию, в непреклонной бдительности сержанта и капралов, вышел, торопливо отдал распоряжение, чтобы пленному принесли еду и воду, и тотчас вернулся. Маккул жадно выпил кварту воды, затем принялся за кусок жесткого мяса и сухарь.

— Ни ножа. Ни вилки, — сказал он.

— Да, — сухо ответил Хорнблауэр.

— Понятно.

Странно было стоять так и смотреть сверху вниз на человека, который обречен завтра умереть, а сейчас безуспешно пытается оторвать зубами хоть маленький кусочек солонины.

Переборка, к которой прислонялся Хорнблауэр, слегка задрожала, и до слуха донесся слабый звук пушечного выстрела — сигнал, что заседание трибунала началось.

— Пора идти? — спросил Маккул.

— Да.

— Значит, я могу, не нарушая благоприличия, покинуть эту изысканную трапезу.

Вверх по трапу на главную палубу, два морских пехотинца впереди, Маккул за ними, Хорнблауэр следом и два капрала в арьергарде.

— Частенько я бегал по этим палубам, — озираясь, произнес арестант, — но без всяких церемоний.

Хорнблауэр напряженно следил, чтобы он не вырвался и не бросился в море.

Трибунал. Золотой позумент и быстрая, отработанная процедура, пока «Слава» медленно поворачивалась на якоре и корабельное дерево отзывалось на дрожь снастей под ветром. Установление личности. Короткие вопросы.

— Ничто из того, что я имел бы сказать, не будет услышано среди этих символов тирании, — заявил подсудимый, отвечая председателю суда.

Чтобы отправить человека на смерть, хватило пятнадцати минут. «По приговору этого суда вы, Барри Игнациус Маккул, будете повешены за шею…»

Кладовая, в которую Хорнблауэр вернул Маккула, теперь стала камерой смертника. Почти сразу же туда постучал запыхавшийся мичман:

— Капитан приветствует вас, сэр, и приглашает в свою каюту.

— Очень хорошо.

— С ним адмирал, — в приступе откровенности добавил мичман.

Контр-адмирал досточтимый сэр Уильям Корнваллис[40] и впрямь находился в капитанской каюте с Пейном и капитаном Сойером. Едва Хорнблауэр предстал перед ним, он сразу перешел к делу:

— Вам поручено распоряжаться казнью?

— Да, сэр.

— Видите ли, юноша…

Корнваллис был адмирал любимый, твердый, но добрый, неизменно отважный и чрезвычайно опытный, герой бесчисленных баек и баллад под кличкой Голубоглазый Билли. Однако и он слегка замялся, дойдя до сути, что совершенно было на него не похоже.

— Видите ли, — повторил адмирал, — предсмертной речи не будет.

— Не будет, сэр? — переспросил Хорнблауэр.

— Четверть матросов на корабле — ирландцы, — продолжал Корнваллис. — Позволить Маккулу держать к ним речь — все равно что бросить факел в пороховой погреб.

— Понимаю, сэр.

Однако существует ритуал. С незапамятных времен приговоренный имел право обратиться к зрителям с последним словом.

— Вздерните его, — говорил Корнваллис, — и они поймут, чем кончается дезертирство. Но только дайте ему открыть рот — а этот малый мастер трепать языком, — и команда полгода не успокоится.

— Да, сэр.

— Так смотрите, мальчик. Накачайте его ромом, что ли. Не дайте ему говорить любой ценой.

— Есть, сэр.

Пейн вышел из каюты вслед за Хорнблауэром.

— Заткните ему рот паклей, — предложил он. — Со связанными руками он ее не вытащит.

— Да. — Хорнблауэр похолодел.

— Я нашел попа, — продолжал Пейн, — но он тоже ирландец, и на его помощь рассчитывать не приходится.

— Да.

— Маккул хитрая бестия. Не сомневаюсь, он все выбросил за борт, прежде чем его схватили.

— Что он собирался делать? — спросил Хорнблауэр.

— Высадиться в Ирландии, затеять новые безобразия. Просто повезло, что он нам попался. А главное — что мы смогли судить его за дезертирство и быстро покончить с этим делом.

— Да.

— Не очень-то надейтесь напоить его, как посоветовал Голубоглазый Билли. Трезвые или пьяные, эти ирландцы всегда готовы болтать. Я вам лучше подсказал.

— Да, — ответил Хорнблауэр, подавляя дрожь.

Он вернулся в камеру смертника, словно еще один приговоренный. Маккул сидел на присланном соломенном матрасе, два капрала не спускали с него глаз.

— Входит палач. — Узник улыбнулся почти непринужденно.

Хорнблауэр очертя голову бросился вперед; он не видел возможности смягчить свои слова.

— Завтра… — начал он.

— Да, завтра?..

— Вы не будете завтра произносить речь.

— Не попрощаюсь с моими соотечественниками?

— Да.

— Вы лишите умирающего законного права?

— У меня приказ, — сказал Хорнблауэр.

— И вы намерены его исполнить?

— Да.

— Можно узнать, каким образом?

— Набью вам пакли в рот, — грубо сказал Хорнблауэр.

Маккул взглянул на его бледное измученное лицо.

— Вы не похожи на идеального исполнителя, — сказал Маккул, и тут его осенила некая мысль. — Допустим, я вас избавлю от затруднений.

— Как?

— Дам слово ничего не говорить.

Хорнблауэр не знал, насколько можно доверять фанатику в последние мгновения перед казнью, но постарался скрыть свои сомнения — видимо, не очень успешно.

— О, вы можете не верить мне на слово, — горько произнес Маккул. — Если хотите, заключим сделку. Вам не придется исполнять ваши обязательства, если я нарушу свои.

— Сделку?

— Да. Позвольте мне написать моей вдове. Вы беретесь отправить ей письмо и вот этот сундук — вы видели, ценность его чисто сентиментальная, — а я в свою очередь соглашусь не произнести ни слова с той минуты, как покину это место, и до… до… — Даже у Маккула не хватило духа закончить фразу. — Вы меня поняли?

— Ну… — начал Хорнблауэр.

— Можете прочесть письмо, — добавил Маккул. — Вы видели, как обыскивали мои вещи. Посылая их в Дублин, вы заведомо не совершаете ничего такого, что у вас называется изменой.

— Прежде чем согласиться, я прочту письмо, — решил Хорнблауэр.

Кажется, выход из ужасного положения найден. Не так уж трудно найти каботажное судно, идущее в Дублин; за несколько шиллингов он отправит и письмо, и сундук.

Пора было заняться другими жуткими приготовлениями. Пропустить линь через блок на правом ноке фок-рея, убедиться, что он свободно скользит по блоку, и обвести мелом круг на палубных досках там, где опустился конец. Проверить, легко ли скользит узел петли. Условиться с Баклендом, что тот назначит десять матросов — тянуть, когда придет время. Все это Хорнблауэр проделал как в страшном сне.

Когда он вернулся в камеру, Маккул был бледен и встревожен, но смог выдавить улыбку.

— Как видите, я решился побеспокоить музу, — сказал он.

У его ног лежало несколько листков бумаги, и, взглянув на них, Хорнблауэр увидел характерные следы поэтических исканий — многочисленные зачеркнутые варианты.

— Но вот чистовик, — сказал Маккул, протягивая страничку.

«Моя дорогая жена, — начиналось письмо. — Как трудно подобрать слова прощания с той, кого я люблю больше всего на свете…»

Хорнблауэр читал с трудом, как сквозь пелену тумана. Одно, впрочем, было ясно: это и впрямь всего лишь письмо от мужчины женщине, которую тот больше не увидит. В конце говорилось: «Я добавил скромный стишок, чтобы ты и через много лет помнила меня, ненаглядная. А теперь прощай, до встречи на небесах. Твой муж, верный и в смерти, Барри Игнациус Маккул».

Далее следовало стихотворение:

Небесный сонм! Свершаю смертный путь.

Когда б поднять и круто повернуть.

В град бессердечный утекает жизнь,

Ликуют злые силы, им унизь!

А вверх вздымайся, к стрелке часовой,

Спешащей в путь свой вечный круговой,

К неотвратимому движенью вспять

Управа. Будет адский огнь пылать,

Когда главу поднимет элемент

Се мой и мне подобных монумент.

Хорнблауэр перечитал выспренние невразумительные вирши, поражаясь их мрачной образности. Впрочем, сказал он себе, вряд ли ему самому удалось бы за несколько часов до смерти сочинить хоть одну осмысленную строку.

— Адрес на обороте, — сказал Маккул, и Хорнблауэр перевернул лист. Письмо предназначалось вдове Маккул, на такой-то улице Дублина. — Вы принимаете мой залог?

— Да, — ответил Хорнблауэр.

Ужасное свершилось в предутренние часы. «Команде присутствовать при казни». Пропели боцманские дудки, на шкафуте собрались матросы, глядя прямо перед собой. Поперек палубы выстроились морские пехотинцы. Ряды и ряды белых лиц — вот что увидел Хорнблауэр, выводя на палубу осужденного. При появлении Маккула послышался ропот. Корабль окружали шлюпки со всей эскадры, наполненные людьми: им надлежало быть свидетелями экзекуции, но также, в случае возмущения на палубе, немедленно штурмовать «Славу».

Меловой круг и стоящий в нем Маккул. Сигнальный выстрел; топтание десяти матросов, тянущих линь. И Маккул умер, как обещал, без единого слова.

Тело болталось и крутилось в такт корабельной качке, обреченное оставаться здесь до темноты, в то время как Хорнблауэр, бледный, измученный, занялся поисками каботажного судна из Бриксема в Дублин, чтобы довершить свою половину сделки. Однако его намерению не суждено было исполниться, а мертвецу — провисеть до положенного срока. Ветер сменился на северный, явно собираясь стихнуть. Западный ветер запирал французскую эскадру в Бресте; северный мог выпустить ее оттуда, и Ла-Маншской эскадре следовало поторопиться на свой пост. С флагмана полетели сигналы. «На шпиле стоять! — заревели боцманматы на двадцати четырех кораблях. — Все наверх паруса ставить!»

Под взятыми в два рифа марселями корабли выстроились в линию и двинулись через Ла-Манш. На «Славе» прозвучал еще один приказ: «Мистер Хорнблауэр, распорядитесь, чтобы это убрали». Пока матросы вращали шпиль, труп спустили с рея и зашили в парусину вместе с пушечным ядром. В виду мыса Берри-Хед он был отправлен за борт без всяких молитв и церемоний. Маккул умер как жалкий преступник, как жалкий преступник и похоронен. И, лавируя в крутой бейдевинд, большие корабли потянулись к своим постам среди скал и течений побережья Бретани. А на борту «Славы» по крайней мере один несчастный лейтенант мучился кошмарными воспоминаниями. В крошечной каюте, которую он делил со Смитом, пребывало нечто, не позволявшее забыть то утро: сундук красного дерева с рельефной надписью «Б. И. Маккул» на крышке. И в бюваре лежало письмо с бредовым стихотворением. Ни то ни другое Хорнблауэр не мог отправить вдове, пока «Слава» не вернется к берегам Англии. Невозможность сдержать слово злила его, вид сундука под койкой нервировал. Лишняя вещь в тесной каюте раздражала Смита.

Хорнблауэр не мог выбросить Маккула из головы; утомительная монотонность блокадной службы не давала иной пищи для ума. Пришла весна, погода стала мягче. Открыв как-то бювар, из которого опять глянуло письмо, Хорнблауэр испытал знакомый приступ беспокойства. Он перевернул страничку; в полутьме тесной каюты нежные слова прощания почти не читались. Странное стихотворение он знал почти наизусть и все же уставился на него вновь, хотя попытка проникнуть в мысли, записанные отважным человеком накануне казни, представлялась почти кощунством. «Поднять и круто повернуть». Что? Какое чувство могло внушить это требование? «К стрелке часовой, спешащей…» Какая «Управа»? Что тут делать небесному сонму?

Внезапно Хорнблауэра поразила необычная мысль. Трогательное прощальное письмо написано без единой помарки, но стихотворение… Хорнблауэр помнил исчерканные, разорванные странички. А вот и оно, старательно и заботливо перебеленное. Безумец, человек в состоянии аффекта, наверное, мог потратить столько усилий, чтобы создать нечто столь бессмысленное; однако он не написал бы такое письмо. Что, если… Вместо того чтобы растянуться на койке, Хорнблауэр сел. «Им унизь». Не было разумного объяснения, почему Маккул написал «им» вместо «их». Он производил впечатление человека образованного. Что, если это шифр? Но при чем тогда сундук? Почему Маккул просил обязательно доставить сундук с не очень ценной одеждой? Там два детских портрета, однако их легко было вложить в конверт с письмом. Сундук красного дерева, с резной крышкой, конечно, недурной предмет обстановки; но все это очень странно.

Не выпуская письма, Хорнблауэр спрыгнул с койки и выволок сундук. «Б. И. МАККУЛ». Барри Игнациус Маккул. Пейн тщательно проверил все, что там было. Хорнблауэр отпер сундук, еще раз заглянул внутрь, но не увидел ничего интересного, поэтому опустил крышку и повернул ключ. «Б. И. Маккул». Тайник! Весь дрожа, Хорнблауэр вновь поднял крышку, выбросил одежду и проверил дно и стенки ящика. Сразу же стало ясно, что если тайник и есть, то разве что микроскопический. Крышка с виду толстая и тяжелая, но ничего подозрительного в ней как будто нет. Хорнблауэр опустил ее и попробовал вдавить или сдвинуть выступающие буквы. Никакого результата.

Он уже собирался запихать вещи на место, когда его осенила новая идея. «Б поднять!» Судорожно вцепившись в букву «Б», Хорнблауэр нажал ее, попытался повернуть. «Б поднять». Он ухватил вертикальную черту большим и средним пальцем, сжал крепко и потянул вверх, почти готовый бросить всю затею. И тут буква, чуть скрипнув, вытянулась вверх на полдюйма. Хорнблауэр снова открыл ящик — никакой разницы. Что же он за дурак! «И круто повернуть». Большой и указательный палец на «И». В одну сторону, в другую — «И» повернулось!

Пока никакого результата. Снова заглянул в листок. «В град бессердечный утекает жизнь». Кажется, отсюда ничего не извлечешь. «Ликуют злые силы». Тоже нет. Да вот же: «им унизь». Это же «и М»! Хорнблауэр положил руку на «М» в «Маккул» и резко нажал. Буква погрузилась в дерево. «А вверх вздымайся» — он вытянул вверх «А». «К стрелке часовой, спешащей…» — под нажимом первое «К» повернулось по часовой стрелке, второе против. «Управа» — «У» вправо. «У» сдвинулось вправо. Оставалось только «Л». Хорнблауэр бросил взгляд на стих. «Будет адский огнь пылать, когда главу поднимет элемент» — «эль!». Он зацепил «Л» за верхушку, потянул, буква поднялась из крышки, словно встала на ноги, и в тот же миг внутри что-то отчетливо щелкнуло. Больше ничего не произошло.

Хорнблауэр осторожно взялся за крышку и приподнял ее. Открылась только верхняя часть; нижняя половина осталась как была, и в пустом промежутке между ними обнаружилось несколько плотно уложенных пакетов. В первом Хорнблауэр с изумлением увидел толстую пачку пятифунтовых банкнот — огромную сумму. То же и во втором. Вполне достаточно, чтобы финансировать новое восстание. В третьем конверте сверху лежал перечень имен с краткими примечаниями. Не нужно было прочитывать его до конца, чтобы сообразить: здесь все сведения для руководителей будущего мятежа. Был также текст прокламации. «Ирландцы!» — начинался он.

Хорнблауэр сел на койку и попытался думать, взлетая и опускаясь вместе с кораблем. Эти деньги могут обеспечить ему богатую жизнь. Эти сведения, переданные правительству, зададут работу всем палачам Ирландии. Он аккуратно сложил все обратно, закрыл крышку и, чтобы оттянуть решение, принялся изучать механизм секретного замка. Ничего не произойдет, если не проделать все движения последовательно. «И» не повернешь, если сначала не поднять «Б», и так далее. Практически невероятно, чтобы кто-нибудь без подсказки достаточно сильно потянул «Б» или вообще заметил, что крышка сборная. И тем не менее, если он объявит о своем открытии, над Пейном станет потешаться весь флот — ведь тот обыскал вещи Маккула и ничего не нашел.

Хорнблауэр затолкал сундук обратно под койку на случай, если войдет Смит, и попытался разобраться, что же он такое узнал. Маккул не лгал в последнем письме. «Верный и в смерти». Последней мыслью осужденного было дело, за которое он умирал. Если бы западный ветер продержался еще пару часов, сундук сейчас был бы в Дублине. С другой стороны, открытие сулило благодарность в приказе, награду, внимание начальства — что и нужно младшему лейтенанту без связей на пути к капитанскому званию. А палачам в Ирландии предстоит работенка. Хорнблауэр вспомнил, как умирал Маккул, и его снова затошнило. В Ирландии сейчас тихо. Победы при Сан-Висенти, Абукире и Кампердауне избавили Англию от непосредственной опасности. Она может позволить себе быть великодушной. Он может позволить себе быть великодушным. А деньги?

Когда потом Хорнблауэр мысленно возвращался к этому событию, он цинично объяснял свое решение тем, что банковские билеты вещь коварная, они нумерованы, их легко проследить, а деньги в сундуке вполне могли оказаться фальшивками французского производства. Подлинные же его мотивы были столь смутны и запутанны, что он их стыдился и потому не желал признавать. Он хотел забыть о Маккуле, хотел, чтобы вся эта история осталась в прошлом.

Решение стоило ему многочасового вышагивания по палубе и нескольких бессонных ночей. В конце концов, собравшись с мыслями, Хорнблауэр тщательно все подготовил и, когда настало время, действовал без колебаний. Он стоял первую вахту, вечер был спокойный, и «Слава» под малыми парусами скользила по темной воде на пределе видимости от других кораблей эскадры. Смит в кают-компании играл в карты с врачом и казначеем. Хорнблауэр отправил двух самых тупых вахтенных матросов за сундуком, заранее обернутым парусиной. Сундук сильно потяжелел, потому что под одеждой в нем скрывались два двадцатичетырехфунтовых ядра. Хорнблауэр велел матросам поставить ношу в шпигат, а когда после четырех склянок «Слава» меняла галс, сумел одним рывком выбросить сундук за борт. За шумом поворота всплеск прошел незамеченным.

Однако оставалось письмо. Оно лежало в бюваре и постоянно мучило Хорнблауэра. Эти нежные строки, эти страстные прощания; ужасно, что вдова Маккул лишена утешения видеть их, перечитывать и бережно хранить. Но… но… когда «Слава» стояла в устье реки Теймар, готовясь к походу в Вест-Индию, Хорнблауэр оказался за обедом бок о бок с Пейном. Несложно было направить беседу в нужную сторону.

— Кстати, — спросил Хорнблауэр с хорошо наигранной небрежностью, — у Маккула осталась вдова?

— Вдова? Нет. Еще там, в Париже, он впутался в громкий скандал из-за Ла Гитаниты, танцорки. А вдовы никакой нет.

— О, — сказал Хорнблауэр.

Итак, прощальное письмо, как и стих, было художественным вымыслом. Да, жильцы некоего дома в Дублине порадовались бы и посылке, и письму «вдове Маккул». Досадно, что он столько думал об этой вдове, зато письмо теперь можно было спокойно отправить вслед за сундуком.

И Пейн не стал посмешищем флота.

Лейтенант Хорнблауэр

(Роман)

I

Лейтенант Уильям Буш прибыл на борт корабля его величества «Слава», когда тот стоял на якоре в устье реки Теймар, неподалеку от Плимута. Он доложился вахтенному офицеру — высокому и довольно нескладному молодому человеку со впалыми щеками и меланхолическим выражением лица. Мундир на нем сидел так, словно он оделся в темноте и больше об этом не вспоминал.

— Рад видеть вас на борту, сэр, — сказал вахтенный. — Меня зовут Хорнблауэр. Капитан на берегу. Первый лейтенант десять минут назад ушел с боцманом на бак.

— Спасибо, — ответил Буш.

Он внимательно огляделся, примечая, как ведутся бесчисленные работы для подготовки корабля к долгому плаванию в отдаленных морях.

— Эй, вы! На сей-талях! Помалу! Помалу! — кричал Хорнблауэр через плечо Буша. — Мистер Хоббс! Следите, что делают ваши люди!

— Есть, сэр, — последовал унылый ответ.

— Мистер Хоббс! Пройдите сюда!

Жирный мужчина с толстой седой косичкой вразвалку приблизился к стоящим на шкафуте Хорнблауэру и Бушу. Яркий свет слепил ему глаза, и он заморгал, глядя на Хорнблауэра; солнце осветило седую щетину на многочисленных подбородках.

— Мистер Хоббс! — Хорнблауэр говорил тихо, но прозвучавший в его словах напор удивил Буша. — Порох нужно загрузить дотемна, и вы об этом знаете. Так что не отвечайте на приказы подобным тоном. В следующий раз отвечайте бодро. Как вы заставите матросов работать, если сами скулите? Идите на бак и не забудьте, что я сказал.

Говоря, Хорнблауэр немного наклонился вперед. Сцепленные за спиной руки, вероятно, служили противовесом выставленному вперед подбородку, но в целом небрежная поза не соответствовала яростному напору его слов. При этом говорил он так тихо, что никто, кроме них троих, ничего не слышал.

— Есть, сэр, — сказал Хоббс, поворачиваясь, чтобы идти на бак.

Буш отметил про себя, что этот Хорнблауэр — горячая голова. Тут он встретился с ним взглядом и с изумлением увидел, как меланхолический глаз легонько ему подмигивает. Внутренним чутьем он понял, что свирепый молодой лейтенант совсем не так свиреп, а жар, с которым он говорил, — напускной, почти как если бы Хорнблауэр практиковался в иностранном языке.

— Только позволь им скулить, и они совсем разболтаются, — объяснил Хорнблауэр. — А Хоббс еще хуже других. Исполняющий обязанности артиллериста, причем очень плохой. Вконец обленился.

Двоедушие молодого лейтенанта покоробило Буша. Человеку, который может напустить на себя притворный гнев и тут же легко его отбросить, доверять нельзя. Однако карий глаз щурился так заразительно, что честный голубой глаз Буша тоже подмигнул, почти помимо его воли. Буш почувствовал прилив неожиданной приязни к Хорнблауэру, но природная осторожность взяла верх над внезапным чувством. Впереди долгое плавание, и времени, чтобы составить взвешенное суждение, будет предостаточно. Пока Буш видел, что молодой офицер пристально его разглядывает, явно намереваясь спросить — о чем, мог догадаться даже Буш. В следующую секунду оказалось, что он не ошибся.

— Когда вы были назначены? — спросил Хорнблауэр.

— В июле девяносто шестого, — сказал Буш.

— Спасибо.

Ровный тон Хорнблауэра ничего не сообщил Бушу, и тому пришлось в свою очередь спросить:

— А вы?

— В августе девяносто седьмого, — сказал Хорнблауэр. — Вы старше меня. И Смита тоже — у него январь девяносто седьмого.

— Так вы, значит, младший лейтенант.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

Судя по голосу, он ничуть не огорчился, что новоприбывший оказался старше, однако Буш без труда угадывал его чувства. Буш сам недавно был младшим лейтенантом на линейном корабле и прекрасно знал, что это такое.

— Вы будете третьим, — продолжал Хорнблауэр. — Смит — четвертый, я — пятый.

— Я буду третьим? — задумчиво, как бы самому себе, сказал Буш.

Каждый лейтенант имеет право помечтать, даже если он, подобно Бушу, начисто лишен воображения. Возможность повышения существует хотя бы теоретически: от гусеницы-лейтенанта до бабочки-капитана, иногда даже минуя стадию куколки — капитан-лейтенанта. Без сомнения, лейтенантов иногда продвигают по службе; по большей части, естественно, тех, у кого есть друзья при дворе или в парламенте, или тех, кому повезло привлечь внимание адмирала как раз тогда, когда открылась вакансия. Большинство капитанов в капитанском списке обязаны своим возвышением тому или иному из этих обстоятельств. Но иногда лейтенанта повышали за боевые заслуги — вернее сказать, при удачном стечении благоприятных обстоятельств и боевых заслуг, а это, как известно, дело случая. Если корабль исключительно отличился в некой исторической операции, первый лейтенант мог продвинуться в звании (как ни странно, это считалось комплиментом капитану). В случае же гибели капитана заменивший его лейтенант (старший из оставшихся в живых) иногда получал чин даже за небольшой успех. С другой стороны, лихая шлюпочная операция, блестящий успех наземного десанта могут привести к повышению командовавшего ими лейтенанта — старшего, разумеется. Честно говоря, шансы ничтожны, но все-таки они есть.

Однако даже эти малые шансы по большей части относятся к первому лейтенанту; для младшего они и того меньше. Так что лейтенант, мечтающий о капитанском чине с его почетом, неплохим жалованьем и призовыми деньгами, вскоре вновь мысленно возвращался к теме своего старшинства. Если «Слава» окажется в далеких краях, где адмирал не сможет назначать на нее лейтенантами своих любимчиков, то всего две жизни будут отделять Буша от места первого лейтенанта с вытекающими отсюда шансами на повышение. Естественно, он думал об этом. Столь же естественно, он не думал о том, что стоящего перед ним человека отделяют от этого положения четыре жизни.

— Впереди Вест-Индия, — философски заметил Хорнблауэр. — Желтая лихорадка. Малярия. Ядовитые змеи. Плохая вода. Тропическая жара. Сыпной тиф. И в десять раз больше шансов на боевые действия, чем в Ла-Маншском флоте.

— Верно, — признательно согласился Буш.

Оба молодых человека с их двумя-тремя годами лейтенантской выслуги (и свойственной молодости верой в свое бессмертие) могли с удовлетворением обсуждать опасности вест-индской службы.

— Капитан приближается, сэр, — торопливо доложил вахтенный мичман.

Хорнблауэр молниеносно поднес к глазу подзорную трубу и устремил ее на движущуюся к ним шлюпку.

— Совершенно верно, — сказал он. — Бегите на нос и доложите мистеру Бакленду. Боцманматы! Фалрепные! Поживей!

Капитан Сойер поднялся через входной порт, приложил руку к полям треуголки, приветствуя офицеров, и подозрительно огляделся. На корабле царил полный хаос, как всегда перед дальним плаванием, но это едва ли оправдывало косые быстрые взгляды, которые бросал по сторонам Сойер.

У капитана было крупное лицо и длинный крючковатый нос, которым он, стоя на шканцах, поводил из стороны в сторону. Сойер заметил Буша; тот подошел и доложился.

— Вы поднялись на борт в мое отсутствие, так ведь? — спросил Сойер.

— Да, сэр. — Буш несколько удивился.

— Кто сказал вам, что я на берегу?

— Никто, сэр.

— Тогда как вы догадались?

— Я не догадывался об этом, сэр. Я не знал, что вы на берегу, пока мне не сказал мистер Хорнблауэр.

— Мистер Хорнблауэр? Так вы знакомы?

— Нет, сэр. Я доложился ему по прибытии на борт.

— Значит, вы втайне от меня успели перекинуться несколькими словами с глазу на глаз?

— Нет, сэр.

Буш собирался было добавить «конечно нет», но смолчал. Пройдя суровую жизненную школу, Буш научился не произносить лишних слов в разговоре со старшим офицером, склонным к раздражительности, что старшим офицерам вообще свойственно. В данном случае раздражительность казалась еще более неоправданной, чем обычно.

— Извольте запомнить, я не позволю никому сговариваться у меня за спиной, мистер… э… Буш, — сказал капитан.

— Есть, сэр.

Буш встретил испытующий взгляд капитана со спокойствием ни в чем не повинного человека, но при этом изо всех сил постарался скрыть изумление, а так как актер он был никудышный, борьба эта отразилась на его лице.

— Ваша вина написана у вас на физиономии, мистер Буш, — сказал капитан. — Я это запомню.

Он повернулся и пошел вниз, а Буш, стоявший до того навытяжку, расслабился и обернулся к Хорнблауэру, чтобы выразить свое изумление. Ему очень хотелось порасспросить о необычном поведении капитана, но слова застряли у него в горле при виде деревянного, ничего не выражающего лица молодого офицера. Буш отвернулся, удивленный и немного обиженный. Он уже готов был записать Хорнблауэра в капитанские прихлебатели — или вместе с капитаном в безумцы, — когда краем глаза увидел, что голова Сойера вновь появилась над палубой. Видимо, у основания трапа тот решил вернуться, чтобы захватить врасплох обсуждающих его офицеров, — и Хорнблауэр знал привычки своего капитана лучше, чем Буш. Последний усилием воли заставил себя выглядеть естественно.

— Можно мне попросить у вас матросов, чтобы отнести вниз мой рундук? — спросил он, надеясь, что слова его не покажутся капитану такими вымученными, какими они прозвучали в его собственных ушах.

— Конечно, мистер Буш, — отвечал Хорнблауэр совершенно официально. — Позаботьтесь об этом, пожалуйста, мистер Джеймс.

— Ха! — фыркнул капитан, снова сбегая по трапу.

Хорнблауэр, глядя в сторону Буша, слегка приподнял бровь, но то был единственный знак, что поведение капитана несколько необычно. Буш, спускаясь за своим рундуком в каюту, с отчаянием осознал, что на корабле никто не решается открыто высказывать собственное мнение. Но «Слава» среди свиста и сутолоки готовилась к выходу в море, и Буш был на борту, по закону — один из ее офицеров. Оставалось лишь философски покориться судьбе. Придется пережить это плавание, если одна из тех причин, которые Хорнблауэр перечислил в первом разговоре, не избавит его от дальнейших хлопот.

II

«Слава» лавировала к зюйду под зарифленными марселями. Западный ветер кренил ее набок. Она шла в те широты, где ее подхватит северо-восточный пассат и понесет прямо к Вест-Индии. Ветер пел в туго натянутом такелаже, ревел в ушах балансирующего на палубе с правой стороны шканцев Буша. Один за одним огромные серые валы набегали на судно; сначала волну встречал правый борт, медленно поднимался, устремляя в небо бушприт, но не успевал закончиться килевой крен, как начинался бортовой. Корабль медленно-медленно наклонялся вбок, бушприт вставал все круче и круче. Бортовой крен еще продолжался, а нос уже соскальзывал с дальнего края волны, вспенивая воду; бушприт начинал двигаться по дуге вниз, и корабль тяжеловесно возвращался в горизонтальное положение. Тут ветер наклонял его, и тотчас же волна, уходя, поднимала корму, нос опускался, завершая штопор с тяжелым достоинством, какого и следует ожидать от громадного сооружения, несущего на палубах пятьсот тонн артиллерии. Крен на корму, на борт, подъем, крен на другой борт; это было чудесно, ритмично, это завораживало. Буш балансировал на палубе с легкостью, какую дает десятилетний опыт, и был бы почти счастлив, если бы крепчающий ветер не нес с собой необходимость взять еще один риф. По действующему на корабле постоянному приказу-инструкции это означало, что следует поставить в известность капитана.

Однако впереди оставались несколько благословенных секунд, пока можно стоять на качающейся палубе, предаваясь вольному полету мыслей. Не то чтобы Буш находил необходимость в размышлениях — он бы только улыбнулся, скажи ему кто-нибудь такое. Однако последние три дня пронеслись в сплошном круговороте, с того момента, как пришел письменный приказ, получив который Буш сразу простился с сестрами и матерью (он провел с ними три недели после того, как «Завоеватель» списал команду на берег) и поспешил в Плимут, подсчитывая по дороге оставшиеся в кармане деньги: точно ли хватит заплатить за почтовую карету. На «Славе», готовящейся к отплытию в Вест-Индию, царила спешка, и в прошедшие тридцать часов Буш не успел не то что поспать, а даже присесть. Первый раз ему удалось нормально отдохнуть ночью, когда «Слава» уже лавировала через залив. Но с самого прибытия на судно он был озабочен фантастическими настроениями капитана — то безумно подозрительного, то по-глупому беспечного. Буш никогда не был чувствителен к моральному климату — человек стойкий, он философски относился к необходимости исполнять свой долг в тяжелейших морских условиях, — однако подспудно ощущал напряженность и страх, пронизывающие жизнь «Славы». Он испытывал смутные недовольство и беспокойство, не зная, что это свойственные ему формы напряженности и страха. За три дня в море Буш почти ничего не узнал о товарищах; он предполагал, что Бакленд — первый лейтенант — знает свое дело и уверен в себе, что второй лейтенант Робертс добр и беспечен; Хорнблауэр казался сообразительным и бойким, Смит — немного нерешительным. Но все это были только догадки. Все в кают-компании — лейтенанты, штурман, врач и баталер — держались замкнуто. В каком-то смысле Буш такое одобрял — он и сам не любил лишней болтовни, но в данном случае доходило до того, что разговоры ограничивались несколькими словами, и то строго по делу. Многое о корабле и его команде Буш быстро узнал бы, если бы другие офицеры решили поделиться своими наблюдениями за проведенный на «Славе» год. Однако, за исключением Хорнблауэра, подавшего ему один-единственный намек в день прибытия, никто не проронил ни слова. Будь у Буша романтическое настроение, он представил бы себя призраком в обществе других призраков, отрезанных от людей и друг от друга, с неведомой целью бороздящих бескрайние моря. Как он догадывался, скрытность офицеров проистекала от странных настроений капитана. Это вернуло его мысли к тому, что ветер все усиливается и нужен второй риф. Он прислушался к пению такелажа, почувствовал наклон палубы под ногами и грустно тряхнул головой. Ничего не поделаешь.

— Мистер Уэллард, — сказал Буш стоявшему рядом волонтеру, — доложите капитану, я думаю, нужен второй риф.

— Есть, сэр.

Через несколько секунд Уэллард снова появился на палубе:

— Капитан поднимется сам, сэр.

— Очень хорошо, — ответил Буш.

Произнося эти ничего не значащие слова, он не смотрел волонтеру в глаза — не хотел, чтобы Уэллард видел, как он воспринял эту новость, и не хотел знать, что выражает лицо Уэлларда. Вот появился капитан. Его спутанные длинные волосы развевались на ветру, крючковатый нос, по обыкновению, двигался из стороны в сторону.

— Вы хотите взять еще риф, мистер Буш?

— Да, сэр, — сказал Буш, ожидая язвительного замечания.

К его приятному удивлению, замечания не последовало. Капитан казался почти добродушным.

— Очень хорошо, мистер Буш. Свистать всех наверх!

По всей палубе засвистели дудки.

— Все наверх! Все наверх брать рифы на марселях! Все наверх!

Матросы выбегали на палубу; команда «Свистать всех наверх!» заставила офицеров покинуть кают-компанию и мичманскую каюту. С расписанием постов в карманах они спешили убедиться, что недавно реорганизованная команда заняла свои места. В шуме ветра слышались приказы капитана. Матросы встали к фалам и риф-талям. Корабль качался в сером море под серым небом, и неморяк удивился бы, как в такую погоду вообще можно устоять на палубе, не то что карабкаться по вантам. В самый разгар маневра капитанский приказ прервал юный, срывающийся от волнения голос:

— Стой! Стой выбирать!

В голосе звучала такая убежденность, что матросы послушно остановились. Капитан закричал с полуюта:

— Кто отменяет мой приказ?

— Я, сэр. Уэллард.

Молодой волонтер повернулся к корме и громко кричал, чтобы его было слышно против ветра. Со своего места Буш видел, как капитан подошел к леерному ограждению полуюта. Его трясло от гнева, нос указывал вперед, словно ища жертву.

— Вы об этом пожалеете, мистер Уэллард. О да, вы пожалеете.

Рядом с Уэллардом появился Хорнблауэр. С самого отплытия из Плимутской бухты он был зелен от морской болезни.

— Риф-сезень зацепился за блок риф-талей, сэр, с наветренной стороны, — крикнул он.

Буш, отойдя немного, увидел, что так оно и есть. Если бы матросы продолжали тянуть за трос, порвался бы парус.

— Как вы смеете вставать между мной и ослушником! — закричал капитан. — Бессмысленно его выгораживать!

— Здесь мой пост, сэр, — отвечал Хорнблауэр. — Мистер Уэллард исполнял свой долг.

— Заговор! — произнес капитан. — Вы с ним стакнулись!

В ответ на это невероятное обвинение Хорнблауэр только застыл навытяжку, обратив к капитану бледное лицо.

— Отправляйтесь вниз, мистер Уэллард! — заревел капитан, поняв, что ответа не последует. — И вы тоже, мистер Хорнблауэр. Я разберусь с вами через несколько минут. Слышите меня? Вниз! Я вас научу, как строить козни!

Нельзя не подчиниться приказу. Хорнблауэр и Уэллард медленно двинулись к корме. Было заметно, что Хорнблауэр не смотрит в сторону мичмана, чтоб нечаянно не обменяться с ним взглядом и не навлечь на себя новое обвинение в сговоре. Под пристальным наблюдением капитана оба двинулись вниз. Когда они сошли по трапу, капитан вновь поднял свой большой нос.

— Пошлите матроса освободить риф-таль, — приказал он, повысив голос лишь настолько, чтобы перекрыть ветер. — Выбирай!

Второй риф на марселях был взят, и матросы начали слезать с реев. Капитан совершенно спокойно стоял у ограждения полуюта.

— Ветер отходит, — сказал он Бакленду. — Эй, наверху, пошлите матроса прижать стень-фордуны к обечайке. Команду к брасам с наветренной стороны! Ютовая команда! Нажать на грота-брас с наветренной стороны! Дружней нажимай, ребята! Хорошо, фока-рей! Хорошо, грота-рей! Ни дюйма больше!

Приказы отдавались разумно и здраво. Вскоре матросы уже стояли в ожидании, когда отпустят подвахтенных.

— Боцманмат! Передайте мои приветствия мистеру Ломаксу и скажите, что я желал бы видеть его на палубе.

Мистер Ломакс был баталером. Офицеры на шканцах невольно обменялись взглядами: невозможно было вообразить, зачем он понадобился на палубе.

— Вы посылали за мной, сэр? — спросил запыхавшийся Ломакс, поднимаясь на шканцы.

— Да, мистер Ломакс. Матросы выбирали грота-брас с наветренной стороны.

— Да, сэр.

— Теперь мы хотим наложить на него сплесень.

— Что, сэр?

— Что слышали. Мы собираемся наложить сплесень на грота-брас[41]. Каждому матросу по глоточку рома. Да, и каждому юнге.

— Что, сэр?

— Что слышали. Я сказал, по глоточку рома. Я что, должен повторять свои приказы дважды? Каждому матросу по глоточку рома. Даю вам пять минут, мистер Ломакс, и ни секундой больше.

Капитан вынул часы и выразительно на них посмотрел.

— Есть, сэр, — ответил Ломакс.

Ничего другого он сказать не мог. Однако секунду или две он стоял, глядя то на капитана, то на часы, пока длинный нос не поднялся в его сторону, а кустистые брови не начали сходиться. Тогда он повернулся и побежал: пяти минут, отведенных на исполнение невероятного приказа, ему едва хватало на то, чтобы собрать свою команду, отпереть кладовую, где хранилось спиртное, и вынести ром. Разговор между капитаном и баталером вряд ли могли слышать больше пяти-шести матросов, но наблюдали его все и теперь переглядывались, не веря своему счастью. На некоторых лицах появились ухмылки, которые Бушу страстно хотелось стереть.

— Боцманмат! Бегите и скажите мистеру Ломаксу, что две минуты прошли. Мистер Бакленд! Попрошу вас собрать матросов!

Матросы столпились на шкафуте. Быть может, у Буша разыгралось воображение, но ему показалось, что они ведут себя расхлябанно. Капитан подошел к ограждению шканцев. Его лицо лучилось улыбкой, так непохожей на прежний оскал.

— Я знаю, где искать верность, ребята! — крикнул он. — Я видел ее. Я вижу ее сейчас. Я вижу ваши верные сердца. Я вижу ваш неустанный труд. Я вижу его, как вижу все, что творится на корабле. Все, я сказал. Предатели понесут наказание, а верность будет вознаграждена. Ура, ребята!

Матросы крикнули «ура!», кто неохотно, кто с излишним воодушевлением. Из грота-люка появился Ломакс, за ним — четверо матросов, каждый с двухгаллонным бочонком в руках.

— Еле-еле успели, мистер Ломакс. Если бы вы опоздали, вам пришлось бы очень сильно пожалеть. Смотрите, чтобы при раздаче не случалось несправедливости, как на других кораблях. Мистер Бут! Идите сюда.

Толстый коротконогий боцман засеменил к нему.

— Надеюсь, ваша трость при вас?

— Да, сэр.

Бут продемонстрировал длинную, оправленную серебром трость из ротанговой пальмы. Через каждые два дюйма на дереве шли толстые узловатые сочленения. Все лентяи в команде знали эту трость, да и не только лентяи — в пылу возбуждения Бут имел обыкновение лупить ею направо и налево без разбору.

— Выберите двух самых крепких ваших помощников. Правосудие должно свершиться.

Теперь капитан не лучился и не скалился. На его крупных губах играла усмешка, но она ничего не означала и не отражалась в его глазах.

— За мной, — сказал капитан Буту и его помощникам.

С этим он покинул палубу, оставив Буша уныло созерцать нарушение привычного корабельного распорядка и дисциплины, вызванное странным капризом капитана.

После того как ром был роздан и выпит, Буш смог отпустить подвахтенных и заняться тем, чтобы вновь заставить вахтенных работать, горькими словами ругая их за леность и безразличие. Он не испытывал никакого удовольствия, стоя на качающейся палубе, наблюдая движение корабля и бегущие атлантические валы, следя за поворотом парусов и рулевым у штурвала. Буш так и не осознал, что в этих повседневных делах можно находить удовольствие, но он чувствовал: что-то ушло из его жизни.

Бут и его помощники вернулись на бак, вот на шканцах появился Уэллард.

— Явился в наряд, сэр, — сказал он.

Лицо мальчика было белым и напряженным. Буш, пристально разглядывая, заметил, что глаза его чуть влажноваты. Шел Уэллард прямо и не сгибался. Возможно, гордость заставила его расправить плечи и поднять подбородок, но была и другая причина, по которой он не сгибал ноги в бедре.

— Очень хорошо, мистер Уэллард, — сказал Буш.

Он вспомнил узлы на трости Бута. Он часто видел несправедливость. Не только мальчиков, но и взрослых мужчин иногда били незаслуженно. Когда такое случалось, Буш мудро кивал: он считал, что встреча с несправедливостью жестокого мира необходимо входит в воспитание каждого. Взрослые мужчины переглядывались с улыбкой, когда мальчишек пороли. Они твердо знали, что это пойдет на пользу обеим сторонам; мальчиков били с начала времен, и, если когда-нибудь, невероятным образом, мальчиков перестанут бить, мир станет хуже. Все так, и тем не менее Буш жалел Уэлларда. К счастью, надо было сделать одно дело, подходящее для настроения и состояния юного волонтера.

— Надо сверить песочные часы, мистер Уэллард, — сказал Буш, кивая в сторону нактоуза. — Как только в семь склянок перевернут получасовые часы, проверьте их минутными.

— Есть, сэр.

— Отмечайте каждую минуту на доске, если не хотите сбиться со счета, — добавил Буш.

— Есть, сэр.

Смотреть, как бежит песок в минутных склянках, быстро их переворачивать, отмечать на доске и снова смотреть — занятие поможет Уэлларду отвлечься от своих неприятностей, не требуя в то же время физических усилий. Буш сомневался в получасовых склянках, и проверить их будет невредно. Уэллард, не сгибая ног, подошел к нактоузу и начал готовиться к наблюдениям.

Поводя носом из стороны в сторону, на палубе появился капитан. Настроение его снова изменилось: беспокойная суетливость улетучилась, он выглядел как человек, который хорошо пообедал. В соответствии с требованиями этикета Буш при его появлении отошел на подветренную сторону шканцев, и капитан начал медленно прохаживаться с наветренной стороны, по многолетней привычке приноравливая шаг к бортовой и килевой качке. Уэллард взглянул на него и всецело погрузился в работу: только что пробили семь склянок и перевернули получасовые часы. Некоторое время капитан прохаживался взад-вперед. Остановившись, он изучил состояние атмосферы с наветренной стороны, почувствовал щекой ветер, внимательно посмотрел на колдунчик и вверх на марсели, убедился, что реи обрасоплены правильно, подошел к нактоузу, проверил, как рулевой держит курс. Все это было совершенно нормально, любой капитан любого корабля вел бы себя на палубе точно так же. Уэллард знал, что капитан близко, и старался не выдавать беспокойства; он перевернул минутные склянки и сделал на доске пометку.

— Мистер Уэллард работает? — спросил капитан.

Говорил он сбивчиво и невразумительно, совсем не тем озабоченным тоном, что за несколько минут до того.

Уэллард, смотревший на склянки, ответил не сразу. Буш догадывался, что он придумывает самый безопасный и в то же время точный ответ.

— Так точно, сэр.

На флоте никогда сильно не ошибешься, отвечая так старшему.

— Так точно, сэр, — передразнил капитан. — Мистер Уэллард понял, что значит интриговать против капитана, против своего законного начальника, поставленного над ним его всемилостивейшим величеством, королем Георгом Вторым?

На это было не так-то просто ответить. В склянках бежали последние песчинки, и Уэллард ждал, пока они пересыплются; «да» и «нет» могли оказаться равно роковыми.

— Мистер Уэллард невесел, — говорил капитан. — Быть может, мистер Уэллард размышляет о том, что ждет его впереди. «На реках Вавилонских мы сидели и плакали». Но мистер Уэллард горд и не плачет. И сидеть он тоже не будет. Нет, он постарается не садиться. Постыдная часть его тела расплатилась за его постыдное поведение. Взрослых мужчин за их вину бьют кошками по спине, но мальчишек, гадких испорченных мальчишек, наказывают иначе. Так ведь, мистер Уэллард?

— Да, сэр, — пробормотал несчастный. Ничего другого он сказать не мог, а отвечать было надо.

— Для такого случая как раз годится трость мистера Бута. Она знает свое дело. Согнутый над пушкой злоумышленник может поразмыслить о своих деяниях.

Уэллард перевернул склянки, а капитан, видимо удовлетворившись, к огромному облегчению Буша, пару раз прошелся по палубе. Однако, проходя мимо Уэлларда, капитан остановился на полушаге и снова заговорил; теперь голос его стал пронзительным.

— Так вы вступили в сговор против меня? — спросил он. — Вы хотели выставить меня на посмешище перед матросами?

— Нет, сэр. — Уэллард встревожился. — Нет, сэр, конечно нет, сэр.

— Вы и этот щенок Хорнблауэр. Мистер Хорнблауэр. Вы замышляли принизить мою законную власть.

— Нет, сэр!

— Только матросы верны мне на этом корабле, где все остальные сговорились против меня. И вы коварно искали способ уменьшить мое влияние на них. Выставить меня смешным в их глазах. Сознайтесь!

— Нет, сэр. Я этого не делал, сэр.

— Зачем отрицать? Все ясно, все логично. Кто придумал зацепить риф-сезень за блок риф-талей?

— Никто, сэр. Он…

— Кто отменил мой приказ? Кто опозорил меня перед обеими вахтами, когда все матросы были на палубе? По всем признакам детально продуманный план.

Капитан стоял, сцепив за спиной руки и легко балансируя на палубе. Ветер хлопал полами его сюртука и отдувал волосы на щеки, но Буш видел, что капитан трясется от гнева, если не от страха. Уэллард вновь перевернул минутные склянки и сделал пометку на доске.

— Так вы потому прячете лицо, что на нем написана ваша вина! — неожиданно заорал капитан. — Вы делаете вид, будто заняты, думаете меня обмануть! Лицемер!

— Я приказал мистеру Уэлларду сверить часы, сэр, — сказал Буш.

Ему не хотелось вмешиваться, но вмешаться было все-таки легче, чем просто стоять и слушать. Капитан посмотрел на него так, словно впервые увидел:

— Вы, мистер Буш? Вы прискорбно заблуждаетесь, если полагаете, что в этом молодом человеке есть хоть капля хорошего. Разве что… — лицо капитана на мгновение исказил страх, — разве что вы сами замешаны в этом позорном деле. Но ведь это не так, мистер Буш? Я всегда был о вас лучшего мнения, мистер Буш.

Испуганное выражение сменилось чарующим благодушием.

— Да, сэр, — ответил Буш.

— Весь мир ополчился против меня, но я всегда полагался на вас, мистер Буш, — продолжал капитан, бросая беспокойные взгляды из-под бровей. — Так что вы должны радоваться, когда это дьявольское отродье получает по заслугам. Мы добьемся от него правды.

Буш чувствовал: быстрый на язык сообразительный человек мог бы использовать новое настроение капитана, чтобы вызволить Уэлларда из беды, — разыграть верного друга, высмеять в то же время мысль о заговоре, успокоить страхи капитана. Так он чувствовал, но не полагался на себя.

— Он ничего не знал, сэр, — сказал Буш, выдавив ухмылку. — Он не отличит гик от ватерштага.

— Вы так думаете? — с сомнением произнес капитан, качаясь на каблуках вместе с кренящимся судном. Казалось, он поверил, но тут ему в голову пришли новые соображения. — Нет, мистер Буш. Вы слишком честны. Я это понял, как только вас увидел. Вы не знаете, в какую пучину зла может погрузиться человек. Этот негодяй вас обманул. Обманул вас!

Голос капитана перешел в хриплый визг. Уэллард повернул к Бушу побелевшее, искаженное от страха лицо.

— Право, сэр… — начал Буш, снова выдавливая ухмылку, похожую на оскал черепа.

— Нет, нет, нет! — орал капитан. — Правосудие должно совершиться! Правда должна выйти на свет! Я ее от него добьюсь! Старшина-рулевой! Бегите на нос и скажите мистеру Буту идти сюда. И его помощникам.

Капитан заходил по палубе, как если бы открыл выпускной клапан, сбрасывая лишнее давление. Неожиданно он обернулся:

— Я от него добьюсь! Или он за борт выпрыгнет! Вы меня слышите? Где боцман?

— Мистер Уэллард не закончил проверять часы, сэр. — Буш предпринял последнюю слабую попытку оттянуть дело.

— И не закончит, — сказал капитан.

Вот и боцман семенит короткими ногами, за ним два помощника.

— Мистер Бут! — сказал капитан. Его настроение опять изменилось, на губах играла невеселая улыбка. — Возьмите этого негодяя. Справедливость требует, чтобы вы снова занялись им. Еще дюжина ударов тростью, да как следует. Еще дюжина, и он запоет как миленький.

— Есть, сэр, — ответил боцман, но он колебался.

Это походило на живую картину: капитан в хлопающем сюртуке, боцман просительно глядит на Буша, дородные боцманматы стоят за ним, словно истуканы; рулевой, внешне безразличный ко всему, держит штурвал, глядя на марсели; несчастный мальчик сжался возле нактоуза — все это под серым небом, а кругом, до горизонта, безжалостное серое море.

— Отведите его на главную палубу, мистер Бут, — сказал капитан.

Это было неизбежно; за словами капитана стояла власть парламента и освященная веками традиция. Поделать ничего было нельзя.

Уэллард положил руки на нактоуз, словно собирался вцепиться в него и держать, пока его не утащат силой. Однако он опустил руки по швам и последовал за боцманом. Капитан, улыбаясь, проводил его взглядом.

Буш был рад, когда его отвлек старшина-рулевой, доложивший:

— Десять минут до восьми склянок, сэр.

— Очень хорошо. Будите подвахтенных.

Хорнблауэр появился на шканцах и подошел к Бушу.

— Не вы должны меня сменять, — сказал тот.

— Нет, я. Приказ капитана.

Хорнблауэр говорил без всякого выражения. Буш уже привык, что офицеры на корабле держатся скрытно, и знал, по какой причине. Однако любопытство заставило еще спросить:

— Почему?

— Мне назначено двухвахтное дежурство, — бесстрастно ответил Хорнблауэр. — До дальнейших распоряжений.

Говоря, он смотрел на горизонт, лицо его не выражало никаких чувств.

— Плохо дело, — сказал Буш и тут же засомневался: не слишком ли далеко зашел, выразив таким образом сочувствие. Однако поблизости никого не было.

— В кают-компании не давать мне спиртного, — продолжал Хорнблауэр, — до дальнейших распоряжений. Ни моего, ни чьего-либо еще.

Для некоторых офицеров то было наказание похлеще двухвахтного дежурства — четыре часа на посту и четыре часа отдыха, — но Буш слишком мало знал о привычках Хорнблауэра, чтобы судить, так ли это в его случае. Он собирался еще раз сказать «плохо дело», когда завывания ветра прорезал дикий вопль. Через мгновение он повторился громче. Хорнблауэр, не меняясь в лице, смотрел на горизонт. Буш, глядя на него, решил не обращать внимания на крики.

— Плохо дело, — сказал он.

— Могло быть хуже, — ответил Хорнблауэр.

III

Было воскресное утро. «Слава», подхватив северо-восточный пассат, стремительно неслась через Атлантику. С обеих сторон были поставлены лисели. Ревущий ветер ритмично кренил судно, под высоко поднятым носом корабля то и дело взвивался фонтан брызг, и в нем на мгновение возникала радуга. Громко и чисто пели натянутые тросы, сплетая свои дискант и тенор с баритоном и басом скрипящей древесины, — симфония морей. Несколько ослепительно-белых облаков плыли по небу, меж ними светило животворное солнце, отражаясь в бесчисленных гранях лазурного моря.

В таком изысканном обрамлении корабль был изысканно-красив, его высоко поднятый нос и ряды пушек дополняли картину. То был великолепный боевой механизм, повелитель волн, по которым он сейчас летел в гордом одиночестве. Само это одиночество говорило о многом: военно-морские силы противников закупорены в портах, заблокированы стоящими на страже эскадрами, и «Слава» может держать свой курс, никого не страшась. Ни одно тайком прорвавшее блокаду судно не сравнится с ней силой; в море нет ни одной вражеской эскадры, способной ее атаковать. «Слава» может насмехаться над неприятельскими берегами: все враги заперты и бессильны, она может нанести свой могучий удар там, где сочтет нужным. И сейчас она неслась по волнам, чтобы нанести такой удар по слову лордов Адмиралтейства.

На главной палубе выстроилась вся корабельная команда — люди, занятые бесконечным трудом по поддержанию этого механизма в рабочем состоянии, устранением постоянных неполадок, причиняемых морем, погодой и даже просто течением времени. Снежно-белые палубы, яркая краска, точное и правильное расположение рангоута и такелажа — все свидетельствовало о прилежности их работы. А когда «Славе» придет время высказать последний аргумент в споре о морском владычестве, именно они встанут к пушкам. Да, «Слава» — великолепная боевая машина, но своей мощью она обязана усилиям слабых человеческих созданий. Они, как и сама «Слава», служат лишь крошечными винтиками еще большей машины — Королевского флота. В большинстве своем привыкшие к освященным временем флотским традициям и дисциплине, они вполне удовлетворялись ролью винтиков, необходимостью мыть палубу и ставить паруса, направлять пушки или обрушиваться с абордажными саблями на вражеский фальшборт. Они не задумывались, указывает ли нос судна на север или на юг, француз ли, испанец ли, немец рухнет под их ударом. На сегодня только капитан знал, с какой целью и куда лорды Адмиралтейства (очевидно, после обсуждения с кабинетом министров) направляют «Славу». Известно было только, что она держит курс в Вест-Индию, но куда именно и зачем — знал лишь один человек из семисот сорока на палубах «Славы».

В то воскресное утро на палубу выгнали всех, кого можно: не только обе вахты, но и «бездельников», не несших вахт, — трюмных, работавших так глубоко внизу, что многие из них неделями в буквальном смысле слова не видели белого света, купора и его помощников, парусного мастера, кока и вестовых. Все были в лучшей одежде. Офицеры в треуголках и при шпагах стояли рядом со своими отделениями. Лишь вахтенный офицер с помогавшим ему мичманом, старшина-рулевой у штурвала, впередсмотрящие да еще с десяток матросов, необходимых для управления судном в случае совершенно непредвиденных обстоятельств, не стояли на шкафуте по стойке смирно в покачивающихся вместе с палубой рядах.

Утро было воскресное, и вся команда стояла с непокрытыми головами, слушая капитана. Однако их собрали не для церковной службы. Эти люди обнажили голову не для того, чтоб поклониться своему Творцу. Богослужению отводились три воскресенья в месяц, но тогда корабль не обыскивали так тщательно, добиваясь присутствия всех членов команды. Веротерпимое Адмиралтейство недавно освободило католиков, иудеев и даже диссентеров от обязанности присутствовать на корабельных службах. Сегодня было четвертое воскресенье, когда поклонение Богу отменялось ради более строгой, более торжественной церемонии, требовавшей тех же чистых рубашек и обнаженных голов, но не опущенных глаз. Напротив, каждый прямо смотрел вперед. Шляпы все держали перед собой, и ветер трепал им волосы: они слушали закон, всеохватывающий, как десять заповедей, кодекс, строгий, как Книга Левит, — каждое четвертое воскресенье месяца капитан вслух читал команде Свод законов военного времени, чтобы даже неграмотные не смогли потом оправдаться своим незнанием. Религиозный капитан мог втиснуть перед этим небольшое богослужение, но чтение Свода законов было обязательно.

Капитан перевернул страницу.

— Статья девятнадцатая, — читал он. — «Если кто-либо на флоте созовет или попытается созвать мятежную сходку с любой противоправной целью, лица, повинные в этом преступлении и признанные таковыми трибуналом, подлежат смерти».

Буш, стоявший рядом со своим отделением, слушал эти слова, как слушал их десятки раз до того. Он слышал их так часто, что обычно оставлял без внимания; вот и слова предыдущих восемнадцати статей он пропустил мимо ушей. Но девятнадцатую статью он услышал отчетливо. Возможно, капитан читал ее с особым ударением; кроме того, Буш, поднявший в ярком солнечном свете глаза, увидел Хорнблауэра, несшего вахту. Тот тоже слушал, стоя у ограждения шканцев. И это слово «смерть». Оно прозвучало как всплеск упавшего в колодец камня, и это было странно, потому что и в первых статьях, которые читал капитан, это слово повторялось часто — «смерть уклонившемуся от опасности», «смерть заснувшему при несении вахты».

Капитан продолжал читать:

— «Всякий, подстрекающий к мятежу, повинен смерти… Если офицер, морской пехотинец или нижний чин проявит непочтительность по отношению к старшему по званию офицеру…»

Сейчас, когда Хорнблауэр смотрел на Буша, эти слова значили гораздо больше; он почувствовал какое-то беспокойство. Буш глянул на капитана, нечесаного, неряшливо одетого, и вспомнил события последних нескольких дней. Если есть в мире человек, абсолютно неспособный к исполнению своих обязанностей, то это капитан, однако его неограниченную власть утверждал тот самый Свод законов, который он сейчас зачитывал. Буш снова поглядел на Хорнблауэра; он чувствовал, что знает наверняка, о чем тот думает, стоя у ограждения шканцев. Странно было жалеть неуклюжего, угловатого молодого лейтенанта, с которым он так мало знаком.

— «Если офицер, морской пехотинец, нижний чин или другое лицо на флоте, — капитан дошел до двадцать второй статьи, — осмелится вступить в ссору с кем-нибудь из старших по званию офицеров либо не подчинится законному приказанию, таковое лицо подлежит смерти».

Буш до сих пор не обращал внимания, как настойчиво Свод законов возвращается к этой теме. Буш всегда спокойно подчинялся дисциплине, философски убеждая себя, что несправедливость и некомпетентность начальства можно стерпеть. Теперь он четко видел, почему их надо терпеть. И как бы для того, чтобы забить последний гвоздь, капитан читал последнюю статью, восполняющую последние пробелы:

— «Все другие преступления, совершенные лицом или лицами на флоте, не упомянутые в настоящем документе…»

Буш вспомнил эту статью. С ее помощью офицер может добить подчиненного, у которого хватило ума не подпасть под действие предыдущих статей.

Капитан прочел последние мрачные слова и оторвал взгляд от страницы. Словно наводимая пушка, двинулся из стороны в сторону длинный нос, указывая на каждого офицера по очереди; небритое лицо выражало злобное торжество. Казалось, читая эти статьи, капитан на время победил страх. Он расправил грудь и даже встал на цыпочки, готовясь произнести заключительные слова:

— Вы должны знать, что все эти статьи относятся к моим офицерам точно так же, как и ко всем остальным.

Буш не поверил своим ушам. Невероятно, чтобы капитан говорил команде такие слова. Невозможно представить более губительную для дисциплины речь. Дальше капитан продолжал, как обычно:

— Приступайте, мистер Бакленд.

— Есть, сэр. — Бакленд выступил вперед, цепляясь за привычный ход дела. — Шляпы надеть!

Церемониал закончен; офицеры и матросы покрыли головы.

— Дивизионные офицеры, прикажите дивизионам разойтись!

Оркестр морской пехоты ждал этого мгновения. Тамбур-сержант взмахнул палочкой, и барабаны гулко зарокотали. Пронзительно и мелодично засвистели дудки. «Ирландская прачка» — отрывистая и бодрая. Щелк-щелк — морские пехотинцы взяли ружья на плечо. По приказу своего командира Уайтинга красные ряды пехотинцев двинулись в обе стороны по шканцам. Капитан Сойер смотрел, как течет нормальная корабельная жизнь. Теперь он заговорил громче.

— Мистер Бакленд!

— Сэр!

Капитан поднялся на две ступеньки по шканцевому трапу, так что всем его было видно, и заговорил нарочито громко, чтобы слышало как можно больше народу:

— Сегодня каболкино воскресенье.

— Есть, сэр.

— И двойная порция рома моим славным ребятам.

— Есть, сэр.

Бакленд изо всех сил пытался скрыть недовольство. Вместе с предыдущими словами капитана это было уже слишком. Каболкино воскресенье означает, что матросы проведут остаток дня в праздности. Двойной ром в таком случае почти наверняка вызовет ссоры и драки между матросами.

Буш, идущий по главной палубе в сторону кормы, отчетливо видел, как в команде, избалованной капитаном, нарастает беспорядок. Невозможно поддерживать дисциплину, когда капитан игнорирует любой неблагоприятный рапорт со стороны офицеров. Задиры и скандалисты оставались безнаказанными; хорошие матросы начали отлынивать от работы, а плохие сделались и вовсе неуправляемы. «Славные ребята», — сказал капитан. Матросы прекрасно знают, как вели себя последнюю неделю. Раз капитан после такого назвал их «славными ребятами», в следующую неделю они будут вести себя еще хуже. Кроме того, все матросы прекрасно видели, как капитан обращается с лейтенантами, как грубо им выговаривает, как жестоко их наказывает. Пословица гласит: «Что сегодня в кают-компании на жаркое, завтра будет нижней палубе на похлебку» — все, происходящее на шканцах, в искаженном виде обсуждается на баке. Трудно ожидать, что матросы станут подчиняться офицерам, которых откровенно презирает капитан. Буш, поднимавшийся на шканцы, был обеспокоен.

Капитан ушел к себе. Бакленд и Робертс стояли возле коечных сеток. Они были погружены в разговор, и Буш присоединился к ним.

— Эти статьи относятся к моим офицерам, — сказал Бакленд, когда он подошел.

— Каболкино воскресенье и двойной ром, — добавил Робертс. — Все для этих славных ребят.

Прежде чем продолжить, Бакленд украдкой огляделся. Жалко было видеть, как первый лейтенант линейного корабля озирается, боясь, что его подслушают. Но Хорнблауэр и Уэллард стояли по другую сторону штурвала. На полуюте штурман вел занятия по навигации: мичманы с секстанами проводили полуденные наблюдения.

— Он сумасшедший, — сказал Бакленд так тихо, как позволял северо-восточный ветер.

— Мы все это знаем, — ответил Робертс.

Буш ничего не сказал. Он не хотел себя компрометировать.

— Клайв пальцем не шевельнет, — сказал Бакленд. — Дурак набитый.

Клайв был судовым врачом.

— Вы его спрашивали? — поинтересовался Робертс.

— Пытался. Но он не скажет ни слова. Он боится.

— Ни с места, джентльмены, — вмешался резкий голос — хорошо знакомый голос капитана.

Он раздавался на уровне палубы у самых их ног. Все три офицера вздрогнули от изумления.

— Налицо все признаки вины, — гремел голос. — Вы свидетель, мистер Хоббс.

Офицеры оглянулись. Световой люк капитанской каюты был приоткрыт, и капитан глядел на них в щелку; видны были только его нос и глаза. Росту он был высокого и, став на что-нибудь, на книги или на скамеечку, сумел заглянуть за комингс светового люка. Замерев, офицеры ждали. Еще одна пара глаз выглянула из светового люка. Они принадлежали Хоббсу, исполняющему обязанности артиллериста.

— Ждите, пока я подойду к вам, джентльмены. — После слова «джентльмены» капитан фыркнул. — Очень хорошо, мистер Хоббс.

Оба лица исчезли из светового люка. Офицеры едва успели обменяться отчаянными взглядами, как капитан уже поднялся по трапу.

— Я полагаю, это мятежная сходка, — сказал капитан.

— Нет, сэр, — отвечал Бакленд.

Все, кроме категорического отрицания, было бы признанием вины — вины, способной затянуть веревки на их шеях.

— Вы лжете мне на моих же шканцах! — заорал капитан. — Я был прав, когда подозревал своих офицеров. Они интригуют. Шепчутся. Сговариваются. Замышляют мятеж. А теперь проявляют ко мне величайшее неуважение. Я сделаю все, чтобы вы об этом пожалели, мистер Бакленд.

— Я не хотел вас обидеть, сэр, — запротестовал Бакленд.

— Вы лжете мне прямо в лицо! А вы двое подстрекали его! Вы ему поддакивали! До сих пор я был о вас лучшего мнения, мистер Буш.

Буш решил, что разумнее не отвечать.

— Молчаливая наглость, да? — продолжал капитан. — Тем не менее вы не прочь посудачить, когда думаете, что я вас не вижу.

Капитан пристальным взглядом обвел шканцы.

— А вы, мистер Хорнблауэр, — произнес он, — не сочли нужным доложить мне об этой сходке. Тоже мне вахтенный офицер! Конечно, и мистер Уэллард здесь. Этого следовало ожидать. Боюсь, мистер Уэллард, у вас будут неприятности из-за этих джентльменов. Плоховато вы следили, чтобы их никто не заметил. Вы в очень неприятном положении, мистер Уэллард. У вас нет на корабле ни единого друга, кроме дочки артиллериста, которую вам вскоре предстоит целовать.

Капитан высился над шканцами, его взгляд был устремлен на несчастного Уэлларда, который заметно съежился под этим взглядом. Целовать дочку артиллериста означало быть битым на пушке.

— Но у меня будет вдоволь времени разобраться с вами, мистер Уэллард. Сперва лейтенанты, как требует их высокий чин.

Капитан оглядел лейтенантов. Страх и торжество поочередно сменялись на его лице.

— Мистер Хорнблауэр уже несет двухвахтное дежурство, — сказал он. — Вследствие этого вы наслаждались бездельем, а леность, как известно, мать всех пороков. Мистер Бакленд не стоит на вахте. Могущественный и честолюбивый первый лейтенант…

— Сэр… — начал Бакленд и тут же прикусил язык.

Слово «честолюбивый», без сомнения, означало, что он помышлял захватить власть на корабле, однако трибунал не усмотрит такого смысла. Само собой, каждый офицер честолюбив, и сказать ему это — не оскорбление.

— Сэр! — передразнил капитан. — Сэр! Так у вас хватает ума — или хитрости — придерживать язык. Но вы не уйдете от расплаты за ваши дела. Мистер Хорнблауэр может оставаться на двухвахтном дежурстве. Но эти два джентльмена будут докладываться вам при каждой смене вахт, а также в две, в четыре и в шесть склянок каждой вахты. Докладывая, они должны быть одеты по форме, а вы должны выслушивать их полностью проснувшимся. Ясно?

Все трое от изумления лишились дара речи.

— Отвечайте!

— Есть, сэр, — вымолвил Бакленд.

— Есть, сэр, — сказали Робертс и Буш, когда капитан посмотрел на них.

— Попробуйте только позволить себе поблажки в исполнении моего приказа, — произнес капитан. — У меня есть способы проверить, слушаются меня или нет.

— Есть, сэр, — сказал Бакленд.

Приговор капитана обрекал его, Робертса и Буша просыпаться и вставать через каждый час, днем и ночью.

IV

В трюме стояла абсолютная, беспросветная тьма. Ночь над морем была безлунная, под тремя палубами, ниже уровня моря, сквозь дубовую обшивку слышался плеск воды, удары разрезаемых волн, ворчание и жалобы сжимаемой то бортовым, то килевым креном древесины. Буш спускался в темноте с крутого трапа, шаря ногой в поисках опоры. Нащупав ее, он шагнул вниз и оказался меж бочонков с водой. Пискнула и юркнула крыса, но здесь, в трюме, крыс следовало ожидать, и Буш без колебаний двинулся на ощупь к корме. Из темноты перед ним в многоголосом корабельном шуме послышался тихий свист. Буш остановился и зашипел в ответ. Его не смущала вся эта конспирация. Любые предосторожности были нелишни, ибо речь буквально шла о жизни и смерти.

— Буш, — послышался шепот Бакленда.

— Да.

— Остальные здесь.

Десятью минутами раньше, в две склянки ночной вахты, Буш и Робертс по приказу капитана докладывались Бакленду в его каюте. Перемигнуться, сделать знак рукой, пошептаться было делом нескольких секунд — и вот они уже договорились встретиться. Абсолютно невероятно, чтобы лейтенантам королевского судна приходилось вести себя подобным образом из страха перед шпионами и соглядатаями, но это было необходимо. Они двинулись окольными путями и через разные люки. Хорнблауэр, которого Смит сменил на вахте, был уже здесь.

— Мы не должны тут надолго задерживаться, — прошептал Робертс.

Даже по шепоту, даже в темноте, чувствовалось, как он взволнован. Уж это, без сомнения, мятежная сходка, за которую их всех можно повесить.

— Что, если мы объявим его непригодным к командованию? — прошептал Бакленд. — Наденем на него наручники?

— Тогда нам придется действовать быстро и решительно, — сказал Хорнблауэр. — Иначе он позовет матросов, они могут его поддержать. И тогда…

Хорнблауэр мог не продолжать. Все присутствующие мысленно представили себя раскачивающимися на реях.

— Положим, мы будем действовать быстро и решительно, — согласился Бакленд. — Положим, мы наденем на него наручники. Что дальше?

— Тогда мы должны будем идти на Антигуа, — сказал Робертс.

— А там под трибунал, — произнес Буш, впервые заглядывая так далеко вперед.

— Да, — прошептал Бакленд.

В одном слоге слились волнение и отчаяние, безысходность и неверие.

— В том-то и дело, — прошептал Хорнблауэр. — Он даст показания. В суде все будет звучать иначе. Мы были наказаны, двухвахтное дежурство, не получали спиртного. Такое может случиться с каждым. Это не повод для мятежа.

— Но он портит матросов.

— Двойная порция рома. Время поштопать одежду, в суде это будет звучать совершенно нормально. Не наше дело обсуждать методы капитана — так подумает суд.

— Но они его увидят.

— Он хитер. И он не буйнопомешанный. Он может говорить, у него на все найдутся объяснения. Вы его слышали. Он будет красноречив.

— Но он унижал нас перед матросами. Поручил Хоббсу за нами шпионить.

— Лишнее свидетельство того, в какой безвыходной ситуации он находился, окруженный такими преступниками, как мы. Если мы его арестуем, мы будем виновны, пока не докажем обратного. Любой трибунал примет сторону капитана. За мятеж вешают.

Хорнблауэр вложил в свою речь все сомнения, которые Буш чувствовал нутром, но не мог выразить словами.

— Верно, — пробормотал Буш.

— А как же Уэллард? — прошептал Робертс. — Вы слышали, как он кричал в последний раз?

— Он всего-навсего волонтер. Даже не настоящий мичман. Ни друзей. Ни родственников. Что скажут судьи, когда узнают, что капитан приказал раз шесть выпороть мальчишку? Они рассмеются. И мы бы посмеялись, если б не знали. Пойдет ему на пользу, скажут они, как пошло на пользу всем нам.

За этими непреложными словами последовала тишина, которую наконец прервал Бакленд, прошептавший несколько грязных ругательств. Однако они не принесли ему облегчения.

— Он обвинит нас, — прошептал Робертс. — Как только мы встретимся с другими кораблями. Я абсолютно уверен.

— Двадцать два года я служу лейтенантом, — сказал Бакленд. — Теперь он меня погубит. Он погубит всех вас.

Офицеры, которых капитан обвинит перед трибуналом в непочтительном и подрывающем дисциплину поведении, обречены. Все они это знали. Их отчаяние достигло предела. Обвинения, выдвинутые капитаном с его безумной злобой и хитростью, могут привести не только к увольнению со службы — они могут привести к тюрьме и веревке.

— До Антигуа дней десять, — сказал Робертс. — Если ветер останется попутным, а он останется.

— Неизвестно, на Антигуа ли мы идем, — возразил Хорнблауэр. — Это все наши домыслы. Могут пройти недели, даже месяцы.

— Господи помилуй! — вымолвил Бакленд.

В отдалении послышались тихие быстрые шаги — звук совершенно отличный от шумов движущегося судна. Все вздрогнули. Буш сжал волосатые кулаки. Но всех успокоил голос, тихо окликнувший:

— Мистер Бакленд… Мистер Хорнблауэр… Сэр!

— Господи, Уэллард, — сказал Робертс.

Они слушали, как Уэллард пробирается к ним.

— Капитан, сэр! — сообщил Уэллард. — Он идет.

— Господи!

— Откуда? — быстро спросил Хорнблауэр.

— От рулевого люка. Я спустился в кокпит и пробрался сюда. Он послал Хоббса…

— Вы трое, идите к носу, — оборвал его объяснения Хорнблауэр. — К носу, и, как только будете на палубе, расходитесь по одному. Быстро!

Никто не заметил, что Хорнблауэр отдает приказы офицерам, которые несравненно его старше. Каждая минута была драгоценна, нельзя было тратить время на колебания или глупые ругательства. Это стало ясно, как только Хорнблауэр заговорил. Буш повернулся к носу. Споткнувшись о невидимое препятствие, он больно расшиб подбородок и, убегая, слышал, как Хорнблауэр произнес: «Уэллард, за мной!»

Канатная кладовая — трап — и, наконец, невероятная безопасность нижней пушечной палубы. После полной темноты трюма здесь казалось даже светло. Бакленд и Робертс продолжали подниматься на главную палубу. Буш повернулся и двинулся к корме. Подвахтенные уже давно были в койках и спали крепко; их храп мешался с корабельными шумами. Ряды плотно прижатых друг к другу гамаков сплошной массой раскачивались вместе с кренящимся судном. Далеко между рядами Буш различил огонек. Он приближался. Это был рожок со свечой, а нес его исполняющий обязанности артиллериста Хоббс в сопровождении двух матросов. Он торопился. Увидев Буша, матросы переглянулись. Хоббс заколебался, и стало ясно, что ему очень хотелось бы спросить у Буша, как тот очутился на нижней пушечной палубе. Но есть вещи, которые исполняющий обязанности уорент-офицера, будь он сто раз капитанским любимчиком, у лейтенанта спросить не может. На лице Хоббса отразилось разочарование. Очевидно, он спешил перекрыть все выходы из трюма и теперь был в отчаянии, что Буш ускользнул. Матросы явно недоумевали, что это за кутерьма, да еще во время полуночной вахты. Хоббс посторонился, давая дорогу старшему по званию, и Буш, не глядя, прошествовал мимо. Удивительно, насколько уверенней он чувствовал себя, вырвавшись из трюма и отмежевавшись от мятежной сходки. Он решил идти в свою каюту — скоро четыре склянки, и надо будет снова докладываться Бакленду. Сейчас вахтенный офицер отправит матроса его будить — к этому времени надо быть в койке. Однако, добравшись до грот-мачты, Буш застал там невероятную сумятицу. Ни в чем не замешанный офицер не оставил бы ее без внимания. Следовательно, он должен (так сказал себе Буш) спросить, что тут происходит. Здесь располагались морские пехотинцы, и все они поспешно одевались в своих койках. Те, кто надел уже штаны и рубаху, застегивали портупею.

— Что происходит? — спросил Буш, делая вид, будто не знает, что на корабле творится нечто необычное.

— Не могу знать, сэр, — ответил рядовой, к которому он обратился. — Сказали нам выходить. С ружьями, тесаками и боевыми патронами.

Сержант морской пехоты выглянул из-за перегородки, отделявшей помещение для унтер-офицеров от остальной палубы.

— Приказ капитана, сэр, — сказал он и заорал на пехотинцев: — Быстрее!

— А где капитан? — Буш изо всех сил пытался изобразить полную непричастность.

— Где-то на корме. Послал за корабельной полицией, а мне велел будить людей.

Четверо рядовых пехотинцев вместе с капралом составляли судовую полицию. Круглые сутки полиция несла дозор у капитанской каюты. Капитану достаточно было одного слова, чтобы поднять на ноги охрану и окружить себя хотя бы несколькими вооруженными и дисциплинированными людьми.

— Очень хорошо, сержант, — сказал Буш.

Он постарался принять озабоченный вид и заспешил на корму, словно желая узнать, что там происходит. Однако ему было страшно. Он чувствовал, что готов на все, лишь бы не продолжать свой путь навстречу неизвестности. Появился Уайтинг, капитан морской пехоты, небритый и сонный, пристегивая шпагу поверх рубашки.

— Какого черта?.. — начал он, увидев Буша.

— Спросите кого-нибудь другого! — ответил Буш, подражая естественному поведению Уайтинга.

Нервы Буша были на пределе, и обычно бездеятельное воображение разыгралось. Он представил себе, как в обманчивой тишине трибунала прокурор спрашивает Уайтинга: «Было ли поведение мистера Буша вполне обычным?» Жизненно важно, чтобы Уайтинг смог ответить: «Да». Буш даже ощутил шершавое прикосновение веревки к своей шее. Однако в следующий миг ему уже не пришлось разыгрывать изумление. Он и впрямь удивился.

— Доктора! — раздался крик. — Позовите доктора!

Прибежал побледневший Уэллард:

— Позовите доктора Клайва!

— Кто заболел, Уэллард?

— К-капитан, сэр.

Уэллард был в смятении, но вот следом за ним появился Хорнблауэр. Он тоже был бледен и тяжело дышал, однако, по-видимому, уже взял себя в руки. Взгляд, которым он обвел полутемное помещение, скользнул по Бушу, словно не замечая его.

— Приведите доктора Клайва! — крикнул Хорнблауэр высунувшемуся из каюты мичману, потом другому: — А вы бегите за первым лейтенантом. Попросите его спуститься сюда. Ну, бегом!

Задержавшись на Уайтинге, взгляд Хорнблауэра скользнул дальше, туда, где пехотинцы разбирали со стоек ружья.

— Почему поднялись ваши люди, капитан Уайтинг?

— Приказ капитана.

— Тогда вы можете их построить. Но я не думаю, чтобы в этом была надобность. — Только сейчас Хорнблауэр заметил Буша. — О мистер Буш. Раз вы здесь, я передаю вам руководство. Я послал за первым лейтенантом. Капитан расшибся — боюсь, очень сильно, сэр.

— Но что случилось? — спросил Буш.

— Капитан упал в люк, сэр.

В неярком свете Хорнблауэр смотрел прямо на Буша, но тот ничего не мог прочесть в его глазах. В кормовой части нижней пушечной палубы собралась толпа, и сообщение Хорнблауэра, первое определенное сообщение за это время, было встречено возбужденным гулом. Недисциплинированный шум, к счастью, вызвал у Буша естественную реакцию.

— Молчать! — заорал Буш. — Занимайтесь своими делами!

Он обвел взглядом толпу, и она смолкла.

— Я схожу вниз, с вашего разрешения, сэр, — сказал Хорнблауэр. — Нужно посмотреть, как там капитан.

— Очень хорошо, мистер Хорнблауэр. — Буш столько раз произносил эту стандартную фразу, что она прозвучала вполне обычно.

— Идите со мной, Уэллард, — сказал Хорнблауэр и повернулся.

Тут появились еще несколько человек: Бакленд с бледным напряженным лицом, рядом с ним Робертс, из каюты вышел заспанный Клайв в рубашке и штанах. Все они чуть вздрогнули при виде пехотинцев, строящихся в шеренгу на палубе. Ружейные дула отсвечивали в слабом свете фонарей.

— Вы прямо сейчас идете, сэр? — спросил Хорнблауэр, оборачиваясь к Бакленду.

— Иду, — ответил тот.

— Ради бога, что тут происходит? — спросил Клайв.

— Капитан расшибся, — коротко отвечал Хорнблауэр. — Поспешите. Вам понадобится свет.

— Капитан… — Клайв заморгал, стряхивая с себя сон. — Где он? Эй, дайте мне фонарь. Где мои помощники? Бегите, разбудите моих помощников. Их койки в лазарете.

Так что в конце концов по трапу двинулась процессия из шести человек с фонарями — четыре лейтенанта, Клайв и Уэллард. Ожидая у трапа, Буш украдкой взглянул на Бакленда: лицо первого лейтенанта подергивалось от волнения. Бакленд неизмеримо охотней ступал бы под градом картечи по изуродованной снарядами палубе. Он вопросительно посмотрел на Буша, но Клайв был совсем близко, и Буш не осмелился ничего сказать. Кстати, знал он не больше Бакленда. Они не ведали, что ждет их внизу: арест, позор, может быть — смерть.

Фонарь осветил красный мундир с капральскими нашивками и белую портупею стоявшего у люка морского пехотинца.

— Есть что доложить? — спросил Хорнблауэр.

— Нет, сэр. Нечего, сэр.

— Капитан лежит внизу без сознания. Его охраняют два пехотинца, — сказал Хорнблауэр Клайву, указывая вниз.

Врач с трудом протиснул в люк свое массивное тело и исчез.

— Теперь, капрал, — произнес Хорнблауэр, — расскажите первому лейтенанту, что вы об этом знаете.

Капрал стоял по стойке смирно, заметно нервничая под взорами четырех лейтенантов. По опыту службы он, вероятно, знал, что неприятности среди верхних чинов запросто могут выйти боком простому капралу, которого угораздило, пусть и невинно, впутаться в это дело. Он стоял навытяжку, стараясь никому не смотреть в глаза.

— Говорите же, — резко произнес Бакленд.

Он тоже нервничал, но это было вполне естественно для первого лейтенанта, чей капитан только что получил серьезную травму.

— Я, значит, караульный капрал, сэр. В две склянки я сменил часового у капитанской каюты.

— Да?

— И… и… снова пошел спать.

— Черт! — сказал Робертс. — Докладывайте же!

— Меня разбудил один из джентльменов, сэр, — продолжал капрал. — По-моему, он артиллерист.

— Мистер Хоббс?

— Кажись, его так звать, сэр. Он говорит: «Приказ капитана, выводите караул». Я, значит, вывожу караул, вижу, капитан с Уэйдом, часовым то есть, я его поставил, значит. В руках он держал пистолеты, сэр.

— Кто, Уэйд?

— Нет, сэр, капитан, сэр.

— Как он себя вел? — спросил Хорнблауэр.

— Ну, сэр… — Капрал не хотел говорить ничего дурного о капитане, даже обращаясь к лейтенанту.

— Ладно, отставить. Продолжайте.

— Капитан сказал, сэр, сказал он, значит, сказал, сэр: «Идите за мной», и тому джентльмену он сказал: «Выполняйте свой долг, мистер Хоббс». Мистер Хоббс, значит, пошел в одну сторону, сэр, а мы с капитаном, значит, сюда, сэр. «Затевается мятеж, — сказал он. — Гнусный кровавый мятеж. Мы должны захватить мятежников. Поймать их с поличным». Так сказал капитан.

Из люка высунулась голова доктора.

— Дайте еще фонарь, — сказал он.

— Как капитан? — спросил Бакленд.

— Похоже, что у него сотрясение мозга и несколько переломов.

— Сильно расшибся?

— Пока не знаю. Где мои помощники? А, вот и вы, Коулмен. Тащите лубки и бинты, да поживей. Еще прихватите доску для переноски раненых, парусину и веревки. Ну, бегом! Вы, Пирс, спускайтесь, поможете мне.

Так что лекарские помощники исчезли, не успев появиться.

— Продолжайте, капрал, — сказал Бакленд.

— Я не помню, чего говорил, сэр.

— Капитан привел вас сюда.

— Да, сэр. Значит, в руках у него были пистолеты, я уже говорил, сэр. Одну шеренгу он послал вперед. «Заткните каждую щель», — сказал он, и еще он, значит, сказал: «Вы, капрал, берите двоих караульных и идите на поиски». Он… он орал, как… У него пистолеты были в руках.

Говоря, капрал испуганно посмотрел на Бакленда.

— Все в порядке, капрал, — произнес тот. — Говорите правду.

Известие о том, что капитан без сознания и, возможно, сильно расшибся, успокоило его, как успокоило оно Буша.

— Я повел своих людей по трапу, сэр, — сказал капрал. — Иду, значит, впереди с фонарем, ружья-то при мне нет. Спускаемся мы к подножию трапа, сюда, где мешки, сэр, а капитан нам через люк: «Быстрее! Не дайте им уйти! Быстрее же!» Вот мы, значит, и полезли через припасы, сэр.

Приближаясь к развязке, капрал смолк. Возможно, он добивался дешевого театрального эффекта, однако, скорее всего, просто боялся впутаться в историю, способную повредить ему, несмотря на полную непричастность.

— И что же дальше? — спросил Бакленд.

Тут вновь появился Коулмен, нагруженный разнообразными приспособлениями; на плече он нес шестифутовую доску. Лекарский помощник взглянул на Бакленда, испрашивая разрешения пройти. Получив это разрешение, он положил на палубу доску, парусину и веревки, а со всем остальным спустился по трапу.

— Ну? — сказал Бакленд капралу.

— Я не знаю, что случилось, сэр.

— Расскажите, что знаете.

— Я услышал крик, сэр. И грохот. Я всего-то отошел ярдов на десять, не больше. Я, значит, вернулся с фонарем.

— И что же вы увидели?

— Капитан, сэр. Он лежал у подножия трапа как мертвый, сэр. Он упал в люк, сэр.

— И что вы сделали?

— Я попробовал перевернуть его, сэр. Все его лицо было в крови, сэр. Я думал, может, он мертвый, но почувствовал, что сердце бьется.

— Да?

— Я не знал, что мне делать, сэр. Я не знал ни про какой такой мятеж, сэр.

— И что же вы все-таки сделали?

— Я оставил двух моих людей с капитаном, сэр, и пошел наверх, поднять тревогу. Я не знал, кому это доверить, сэр.

Была своя ирония в этой ситуации: капрал боялся, что его заставят отвечать за такой пустяк — надо ли было послать гонца или идти самому. В то же время четыре лейтенанта рисковали головой.

— Ну?

— Я увидел мистера Хорнблауэра, сэр. — Облегчение в голосе капрала прозвучало эхом того облегчения, которое он испытал, увидев наконец, на кого переложить свою непомерную ответственность. — Он был с молодым джентльменом… кажись, его Уэллард звать. Я ему сказал, что с капитаном. Мистер Хорнблауэр, значит, велел мне стоять здесь, сэр.

— Вы поступили правильно, капрал, — произнес Бакленд тоном судьи.

— Спасибо, сэр. Спасибо, сэр.

По трапу вскарабкался Коулмен. Снова взглядом испросив разрешения у Бакленда, он передал сложенное у люка снаряжение кому-то, стоящему внизу. Потом опять полез по трапу. Буш глядел на капрала. Закончив рассказ, тот вновь ощутил себя неловко под взглядами четырех лейтенантов.

— Итак, капрал, — неожиданно заговорил Хорнблауэр, — вы не знаете, как капитан упал в люк?

— Нет, сэр. Конечно нет, сэр.

Хорнблауэр один раз взглянул на своих коллег. Всего один раз. Слова капрала и взгляд Хорнблауэра несказанно успокаивали.

— Он был возбужден, вы сказали? Ну, отвечайте же.

— Ну… да, сэр. — Капрал вспомнил, что совсем недавно так неосторожно сболтнул, и вдруг сделался словоохотлив: — Он кричал нам в люк, сэр. Я думаю, он перегнулся вниз. Он, наверно, упал, когда корабль накренило. Думаю, зацепился ногой за комингс и полетел головой вниз.

— Так оно, наверно, и было, — сказал Хорнблауэр.

Клайв поднялся по трапу и встал над комингсом.

— Сейчас я буду его выносить. — Посмотрев на четырех лейтенантов, доктор сунул руку за пазуху рубашки и вытащил пистолет. — Это лежало рядом с капитаном.

— Я заберу, — сказал Бакленд.

— Там еще один должен быть, судя по тому, что мы только что слышали, — сказал Робертс.

До этого он молчал и сейчас заговорил слишком громко. Он был возбужден, и поведение его могло показаться подозрительным всякому, кто имел основания подозревать. Буш почувствовал приступ раздражения и страха.

— После того как мы поднимем капитана, я прикажу поискать, — сказал Клайв, потом позвал, наклонившись к люку: — Поднимайтесь.

Первым появился Коулмен с двумя веревками в руке, за ним пехотинец: одной рукой он цеплялся за трап, а другой придерживал ношу.

— Давайте потихоньку, — сказал Клайв.

Коулмен с пехотинцем вылезли из люка и вытащили верхний край доски. К ней было привязано спеленатое, как мумия, тело. Это наилучший способ вносить по трапу человека с переломанными костями. Пирс, другой лекарский помощник, карабкался сзади, придерживая нижний край доски. Когда она приподнялась над комингсом, офицеры столпились у люка, помогая ее вытащить. В свете фонарей Буш видел над парусиной лицо капитана. Насколько можно было разглядеть (бинты закрывали нос и один глаз), лицо это было спокойно и ничего не выражало. На одном виске запеклась кровь.

— Отнесите его в каюту, — распорядился Бакленд.

Момент был важный: если капитан выбывает из строя, долг первого лейтенанта — взять на себя командование, и слова, произнесенные Баклендом, показывали, что он это сделал. Приняв командование, он мог отдавать приказы даже в отношении капитана. Однако этот важный шаг был вполне в рамках заведенного порядка: Бакленд десятки раз принимал временное командование кораблем в отсутствие капитана. Заведенный порядок помог ему пройти через критическую ситуацию, а привычки, сформировавшиеся за тридцать лет службы на флоте — сначала мичманом, потом лейтенантом, — позволили вести себя с подчиненными и действовать как обычно, несмотря на неопределенность его ближайшего будущего.

И все же Буш, внимательно за ним наблюдавший, не был уверен, что привычки хватит надолго. Бакленд был явно потрясен. Это можно было бы объяснить естественным состоянием офицера, на которого в таких поразительных обстоятельствах свалилась огромная ответственность. Так мог бы решить ни о чем не подозревавший человек. Но Буш, с ужасом гадавший, как поведет себя капитан, придя в сознание, видел, что Бакленд разделяет его страхи. Кандалы, трибунал, веревка палача — мысль о расплате лишала Бакленда воли к действию. А жизнь или, во всяком случае, будущее всех офицеров на корабле зависело от него.

— Простите, сэр, — сказал Хорнблауэр.

— Да? — отозвался Бакленд и с усилием добавил: — Да, мистер Хорнблауэр?

— Можно мне записать показания капрала, пока события еще свежи в его памяти?

— Очень хорошо, мистер Хорнблауэр.

— Спасибо, сэр, — сказал Хорнблауэр. На его лице нельзя было прочесть ничего, кроме почтительного усердия. Он повернулся к капралу. — Доложитесь мне в моей каюте, после того как вновь поставите караул.

— Да, сэр.

Доктор и его помощники давно унесли капитана. Бакленд не двигался с места, — казалось, он парализован.

— Надо еще разобраться со вторым пистолетом капитана, — сказал Хорнблауэр все так же почтительно.

— Ах да. — Бакленд огляделся по сторонам.

— Здесь есть Уэллард, сэр.

— Ах да. Он подойдет.

— Мистер Уэллард, — сказал Хорнблауэр, — спуститесь с фонарем и поищите пистолет. Принесете его первому лейтенанту на шканцы.

— Есть, сэр.

Уэллард почти успокоился; уже некоторое время он не сводил глаз с Хорнблауэра. Теперь он поднял фонарь и спустился по трапу. То, что Хорнблауэр сказал про шканцы, проникло в сознание Бакленда — он медленно двинулся к выходу, остальные за ним. На нижней пушечной палубе Бакленду отсалютовал капитан Уайтинг:

— Будут приказания, сэр?

Значит, весть о том, что капитан выбыл из строя и первый лейтенант принял командование, разнеслась по кораблю с быстротой молнии. Бакленду потребовалась минута или две, чтобы собраться с мыслями.

— Нет, капитан, — сказал он наконец и добавил: — Прикажите своим людям разойтись.

Когда они поднялись на шканцы, ветер по-прежнему дул с правой раковины, и «Слава» летела над зачарованным морем. Над головами вздымались пирамиды парусов, выше, выше, выше, к бесчисленным звездам, корабль качался, и верхушки мачт описывали в небе большие круги. С левого борта только что вынырнул из моря месяц и висел над горизонтом, как маленькое чудо, отбрасывая к кораблю длинную серебристую дорожку. На белых досках палубы отчетливо выделялись черные фигуры людей.

Стоявший на вахте Смит бросился к ним, как только они поднялись по трапу. Больше часа расхаживал он, как в лихорадке, слыша доносившиеся снизу шум и возню, ловя расползающиеся по кораблю слухи, не вправе покинуть пост и разузнать, что происходит на самом деле.

— Что случилось, сэр? — спросил он.

Смит не был посвящен в тайну встречи четырех лейтенантов. Кроме того, капитан не так его притеснял. Однако он не мог не чувствовать всеобщего недовольства, он должен был догадываться, что капитан не в себе. И все же Бакленд был не готов к его вопросу и не приготовил ответа. Наконец заговорил Хорнблауэр.

— Капитан упал в трюм, — сказал он спокойно и без особого выражения. — Его только что в бессознательном состоянии отнесли в каюту.

— Как его угораздило? — изумленно спросил Смит.

— Он искал заговорщиков, — ответил Хорнблауэр все тем же ровным тоном.

— Ясно, — сказал Смит. — Но…

Он прикусил язык. Ровный тон Хорнблауэра предупредил его, что дело деликатное: если продолжать расспросы, придется обсуждать умственное здоровье капитана, а Смиту не хотелось высказывать свое мнение. В таком случае он не хотел больше ничего спрашивать.

— Шесть склянок, сэр, — доложил ему старшина-рулевой.

— Очень хорошо, — машинально ответил Смит.

— Мне нужно записать показания капрала, — сказал Хорнблауэр. — Я заступаю на вахту в восемь склянок.

Раз Бакленд принял командование, он мог отменить нелепый приказ, по которому Буш с Робертсом ежечасно являлись к нему, а Хорнблауэр нес двухвахтное дежурство. Наступила неловкая пауза. Никто не знал, сколько капитан пролежит без сознания и в каком состоянии будет, придя в себя. На шканцы вбежал Уэллард.

— Вот второй пистолет, сэр, — сказал он, вручая оружие Бакленду.

Тот взял пистолет и достал из кармана другой. Так он и стоял беспомощно, с двумя пистолетами в руках.

— Мне забрать их у вас, сэр? — спросил Хорнблауэр, беря пистолеты у него из рук. — А Уэллард может помочь мне записать показания капрала. Можно я возьму его с собой, сэр?

— Да, — отвечал Бакленд.

Хорнблауэр повернулся, чтобы уйти, Уэллард за ним.

— Мистер Хорнблауэр… — начал Бакленд.

— Сэр?

— Ничего, — сказал Бакленд. В его голосе прозвучала нерешительность.

— Простите, сэр, но на вашем месте я бы немного отдохнул, — заметил Хорнблауэр, останавливаясь у трапа. — У вас была тяжелая ночь.

Буш внутренне согласился с Хорнблауэром; не то чтобы его заботило, тяжелая ли ночь была у Бакленда, просто, если Бакленд уйдет в каюту, меньше шансов, что он неосторожным словом выдаст себя и своих сообщников. Тут только до Буша дошло, что именно это Хорнблауэр имел в виду. В то же время он пожалел, что Хорнблауэр от них уходит, и понял, что Бакленд тоже об этом жалеет: Хорнблауэр хладнокровен и быстро соображает, невзирая на опасность. Именно он подал всем пример естественного поведения, когда внизу поднялась тревога. Может быть, Хорнблауэр что-то от них скрывал, может быть, он лучше знает, как же капитана угораздило свалиться в люк. Это смущало и волновало Буша, но, даже если он был прав, Хорнблауэр ничем себя не выдал.

— Когда, черт возьми, доложится этот проклятый доктор? — произнес Бакленд, ни к кому не обращаясь.

— Почему бы вам не подождать его у себя в каюте, сэр? — сказал Буш.

— Хорошо. — Бакленд заколебался, прежде чем продолжить: — Вам, джентльмены, лучше по-прежнему докладываться мне ежечасно, как приказал капитан.

— Есть, сэр, — отвечали Робертс и Буш.

Итак, Бакленд решил не рисковать: капитан, придя в себя, узнает, как выполнялись его приказы. В тоске и тревоге Буш отправился вниз, чтобы хоть полчасика отдохнуть, прежде чем снова идти докладываться. Поспать он не надеялся. Через тонкую перегородку, отделявшую его каюту от соседней, доносились приглушенные голоса — Хорнблауэр записывал показания капрала.

V

В кают-компании накрывали к завтраку. Этот завтрак был еще молчаливей и печальней, чем обычно. Штурман, баталер, капитан морской пехоты — все произнесли традиционное «доброе утро» и без дальнейших разговоров принялись за еду. Они слышали (как и все остальные на корабле), что капитан пришел в сознание.

Узкие столбы света из люков освещали тесное помещение, «Слава» слегка покачивалась, и лучи двигались по каюте взад и вперед. Через открытую дверь внутрь проникал восхитительно свежий воздух. Кофе был горячий, сухари, пробывшие на борту меньше трех недель, до того пролежали не больше пары месяцев на складе, судя по тому, что в них почти не было жучков. Офицерский кок разумно воспользовался хорошей погодой, чтоб зажарить остатки вчерашней солонины с луком из быстро тающего запаса. Жаркое из солонины, горячий кофе и хорошие сухари, свежий воздух, солнце, ясная погода — в кают-компании должно было быть весело. Вместо этого в ней царили озабоченность, дурные предчувствия, напряженное беспокойство. Буш посмотрел через стол на осунувшегося, бледного и усталого Хорнблауэра. Бушу многое хотелось бы ему сказать, но, пока тень капитанского безумия лежала на корабле, следовало молчать.

Бакленд вошел в кают-компанию вместе с доктором. Все вопрошающе посмотрели на них; почти все встали, чтобы выслушать новости.

— Он в сознании, — сказал Бакленд и глянул на Клайва, чтобы тот рассказал подробнее.

— У него слабость, — произнес Клайв.

Буш посмотрел на Хорнблауэра, надеясь, что тот задаст вопрос, который хотелось задать ему самому. Лицо Хорнблауэра казалось ничего не выражающей маской. Он, не отрываясь, смотрел на Клайва, но рта не раскрывал. В конце концов этот вопрос задал Ломакс, баталер:

— Он что-нибудь соображает?

— Ну… — начал Клайв, искоса поглядывая на Бакленда. Было ясно, что меньше всего на свете доктор хочет определенно высказываться по поводу умственного здоровья капитана. — Пока он слишком слаб.

Ломакс, к счастью, был достаточно любопытен и достаточно упрям, чтобы не смутиться уклончивостью врача.

— А сотрясение мозга, — спросил он. — Как оно на нем сказалось?

— Череп не поврежден, — ответил Клайв. — Множественные разрывы кожной ткани. Нос сломан. Сломана клавикула — ключица то есть, и пара ребер. Он упал головой вперед, что естественно, раз он споткнулся о комингс.

— Как же его угораздило? — спросил Ломакс.

— Он не сказал, — ответил Клайв. — Я думаю, он не помнит.

— Как не помнит?

— Обычное дело, — произнес Клайв. — Можно даже сказать, это симптоматично. После сильного сотрясения мозга у пациента обычно наблюдаются провалы в памяти, охватывающие несколько часов до травмы.

Буш снова взглянул на Хорнблауэра. Лицо младшего лейтенанта было по-прежнему непроницаемо, и Буш решил последовать его примеру, то есть не выдавать своих чувств и оставить другим задавать вопросы. Однако весть была великая, славная, чудесная, и, на вкус Буша, никакие подробности о ней не могли быть излишними.

— Он знает, где он находится? — продолжал Ломакс.

— Он знает, что он на этом корабле, — осторожно сказал Клайв.

Теперь к Клайву повернулся Бакленд; первый лейтенант осунулся, был небрит и выглядел усталым. Однако он видел капитана и потому был чуть понастойчивее.

— Может ли капитан исполнять свои обязанности? — спросил он.

— Ну… — начал Клайв.

— Ну?

— Временно, наверно, нет.

Ответ был явно неудовлетворительный, но Бакленд, добиваясь его, истратил всю свою решимость. Хорнблауэр поднял бесстрастное лицо и посмотрел прямо на Клайва:

— Вы хотите сказать, что сейчас он не в состоянии командовать кораблем?

Остальные одобряюще загудели, требуя точного ответа. Клайв, оглядев настойчивые лица, вынужден был сдаться:

— Сейчас да.

— Теперь мы хоть знаем, что к чему, — сказал Ломакс. В голосе его звучало удовлетворение, которое разделяли в кают-компании все, кроме Бакленда и Клайва.

Отстранить капитана от командования было необходимо и одновременно очень непросто. Король и парламент совместно назначили Сойера командовать «Славой», и его смещение попахивало изменой. Все, кто имел хоть малейшее касательство к этой истории, до конца жизни будут нести несмываемое пятно неподчинения и мятежа. Последний штурманский помощник рискует не получить в будущем нового назначения только из-за того, что служил на «Славе», когда Сойера отстранили от командования. Поэтому следовало соблюсти видимость законности в деле, которое при ближайшем рассмотрении никогда не будет вполне законным.

— Здесь у меня показания капрала Гринвуда, сэр, — сказал Хорнблауэр, — с его крестиком, засвидетельствованные мной и мистером Уэллардом.

— Спасибо, — сказал Бакленд, беря бумагу.

В его движении была какая-то неуверенность, словно документ — шутиха, способная взорваться в любой момент, но только Буш, искавший этих колебаний, их заметил. Всего несколько часов назад Бакленд вынужден был бежать, спасая свою жизнь, пробираться по внутренностям корабля, уходя от погони. Имена Уэлларда и Гринвуда напомнили ему об этом, вызвав легкий шок. И тут же, словно вызвали демона, в дверях кают-компании появился легкий на помине Уэллард.

— Мистер Робертс послал меня узнать, какие будут распоряжения, сэр, — сказал он.

Робертс нес вахту и весь извелся от желания узнать, что происходит внизу. Бакленд замер в нерешительности.

— Сейчас обе вахты на палубе, сэр, — почтительно напомнил Хорнблауэр.

Бакленд вопросительно посмотрел на него.

— Вы можете сообщить новость матросам, сэр, — продолжал Хорнблауэр.

Он лез к старшему офицеру с непрошеным советом и тем самым напрашивался на обидное замечание. Однако весь его вид выражал глубочайшее почтение и ничего, кроме желания уберечь старшего от любых возможных хлопот.

— Спасибо, — сказал Бакленд.

На его лице ясно читалась внутренняя борьба. Он по-прежнему боялся слишком сильно себя скомпрометировать — как будто он себя еще не скомпрометировал! Тем более ему не хотелось напрямую говорить с матросами, хотя он уже понял, что сделать это придется. А чем дольше он думал, тем насущнее становилась эта необходимость — по нижней палубе слухи расползаются быстро, и команда, уже прежде выбитая капитаном из колеи, от полной неопределенности становилась все более беспокойной. Нужно, жизненно необходимо было сделать твердое, определенное заявление. Однако чем больше необходимость, тем больше и ответственность. Бакленд явно колебался меж двух огней.

— Общий сбор? — мягко предположил Хорнблауэр.

— Да. — Бакленд в отчаянии ринулся навстречу опасности.

— Очень хорошо. Мистер Уэллард! — сказал Хорнблауэр.

Буш заметил, каким выразительным взглядом тот сопроводил свои слова. Выразительность эта была естественна в ситуации, когда один младший офицер советует другому поторопиться, пока старший не передумал. Непосвященный так бы и решил, но Бушу, которого усталость и тревога сделали проницательным, в этом взгляде почудилось нечто иное. Уэллард был бледен, измотан и встревожен, Хорнблауэр его ободрил. Возможно, сообщил ему, что тайна еще не раскрыта.

— Есть, сэр, — сказал Уэллард и вышел.

По всему кораблю засвистели дудки.

— Все наверх! Все наверх! — кричали боцманматы. — Всей команде строиться за грот-мачтой! Все наверх!

Бакленд нервничал, поднимаясь на палубу, но к началу испытания он более или менее взял себя в руки. Срывающимся бесцветным голосом первый лейтенант сообщил матросам, что из-за несчастного случая, о котором все они могли слышать, капитан в настоящее время не способен командовать судном.

— Но все мы продолжим исполнять свои обязанности, — закончил Бакленд, пристально глядя на ровный ряд поднятых голов.

Буш, смотревший в ту же сторону, приметил седую голову и жирное тело Хоббса, исполняющего обязанности артиллериста, капитанского любимчика и соглядатая. В будущем дела мистера Хоббса могут пойти по-иному — по крайней мере, пока продлится недееспособность капитана. В том-то все и дело — пока продлится недееспособность капитана. Буш смотрел на Хоббса и гадал, сколько тот знает и о скольком догадывается — в скольком он присягнет перед трибуналом. Буш попытался прочесть свое будущее на толстом лице старика, но проницательность оставила его. Он не мог догадаться ни о чем.

Матросам приказали расходиться, и на несколько минут воцарились шум и суматоха, пока вахтенные не занялись своими обязанностями, а свободные от дел не спустились под палубу. Именно сейчас, в шуме и суматохе, легче всего было ненадолго остаться с глазу на глаз и избежать постороннего наблюдения. Буш поймал Хорнблауэра у кнехтов бизань-мачты и задал наконец вопрос, мучивший его уже несколько часов; вопрос, от которого столько зависело.

— Как это случилось? — спросил Буш.

Боцманматы выкрикивали приказы, матросы сновали туда-сюда, вокруг двух офицеров царила организованная суматоха, множество людей занимались своими делами. Они стояли обособленные от всех, лицом к лицу. Благодатный солнечный свет озарил напряженное лицо, которое Хорнблауэр обратил к своему собеседнику.

— Что именно, мистер Буш? — сказал Хорнблауэр.

— Как капитан свалился в люк?

Произнеся эти слова, Буш оглянулся через плечо, вдруг испугавшись: не услышал ли его кто. За такие слова могут повесить. Повернувшись, он увидел, что лицо Хорнблауэра ничего не выражает.

— Думаю, он потерял равновесие, — ровно произнес тот, глядя прямо в глаза Бушу, и тут же добавил: — С вашего позволения, сэр, у меня есть спешные дела.

Позже по очереди всех старших офицеров пригласили в капитанскую каюту своими глазами убедиться, что за развалина там лежит. Буш увидел в полутьме каюты слабого инвалида с лицом, наполовину закрытым бинтами. Пальцы одной руки поминутно двигались, другая рука была в лубке.

— Он под наркозом, — объяснил в кают-компании Клайв. — Я должен был дать ему большую дозу опиумной настойки, чтобы попытаться исправить сломанный нос.

— Я думаю, он размазался по всему лицу, — жестоко сказал Ломакс. — Он был достаточно велик.

— Обширный осколочный перелом, — согласился Клайв.

На следующее утро из капитанской каюты раздались крики: в них звучала не только боль, но и страх. Потом оттуда появились Клайв и его помощники, потные и взволнованные. Клайв тут же отправился конфиденциально доложить Бакленду, но все на корабле слышали вопли, а кто не слышал, узнал про них от тех, кто слышал. Лекарские помощники, которых другие уорент-офицеры забросали вопросами, не смогли держаться с такой важной таинственностью, которую проявлял в кают-компании Клайв. Несчастный инвалид, без сомнения, сумасшедший: когда врач с помощниками попытались осмотреть его сломанный нос, он впал в пароксизм страха, вырывался с безумной силой, так что они, боясь повредить другие сломанные кости, вынуждены были замотать его в парусину, словно в смирительную рубашку, оставив снаружи одну левую руку. Лауданум и кровопускание наконец довели капитана до бесчувствия, но, когда вечером Буш его увидел, тот вновь был в сознании. Капитан Сойер съеживался при виде каждого входящего, пугался теней, рыдал. Страшно было видеть, как этот крупный мужчина по-детски оплакивает свои горести и прячет лицо от мира, в котором его измученному сознанию мерещилась одна только мрачная враждебность.

— Часто случается, — менторским тоном говорил Клайв (чем дольше длилась капитанская болезнь, тем охотнее он ее обсуждал), — что травма, падение, ожог или перелом полностью выводит из равновесия и прежде несколько неустойчивый мозг.

— Несколько неустойчивый! — фыркнул Ломакс. — Разве он не поднял среди ночи морских пехотинцев, чтобы ловить в трюме заговорщиков?! Спросите мистера Хорнблауэра, спросите мистера Буша, считают ли они его немного неустойчивым. Он заставил Хорнблауэра нести двухвахтное дежурство, а Буша, Робертса и самого Бакленда вскакивать с постели каждый час, днем и ночью. Да он давным-давно сбрендил!

Удивительно, как у всех развязались языки, стоило им избавиться от страха перед капитанскими шпионами.

— По крайней мере теперь мы сделаем из команды моряков, — сказал Карберри, штурман.

В его голосе звучало удовлетворение, которое разделяла вся кают-компания. Парусные и артиллерийские учения, строгая дисциплина и тяжелый труд сплачивали развалившуюся было команду. Бакленд явно наслаждался — об этом он мечтал с тех пор, как они миновали Эддистоун. Тренируя команду, он на время забывал о других заботах.

А заботило первого лейтенанта новое ответственное решение, которое вовсю обсуждалось кают-компанией за его спиной. Бакленд уже замкнулся в тишине, приличествующей капитану военного судна. Никто за него решить не мог, и кают-компания наблюдала за ним, как наблюдала бы за боксером на ринге. Они даже заключали пари, предпримет ли Бакленд последний бесповоротный шаг к тому, чтобы объявить себя командиром «Славы», а капитана — неизлечимым.

В капитанском столе были заперты бумаги, а среди них — секретные инструкции, адресованные ему лордами Адмиралтейства. Никто, кроме капитана, инструкций не видел, ни одна душа на судне не догадывалась, что в них. Это могли быть самые обычные приказы, — например, они могли предписывать «Славе» присоединиться к эскадре адмирала Бискертона, а могли содержать дипломатические тайны, не предназначенные для глаз простого лейтенанта. Бакленд мог по-прежнему держать курс на Антигуа, там сложить с себя ответственность и передать ее старшему морскому офицеру на острове. На Антигуа наверняка найдется какой-нибудь молодой капитан, которого переведут на «Славу», — он прочтет приказы и поведет корабль по назначению. С другой стороны, Бакленд мог прочитать приказы сейчас: вдруг в них что-то чрезвычайно спешное. Антигуа — удобная цель для идущих из Англии кораблей, однако с военной точки зрения она не столь желательна, ибо расположена с подветренной стороны от большинства стратегически важных пунктов.

Если Бакленд приведет «Славу» на Антигуа, а потом вынужден будет лавировать против ветра обратно, он может изрядно схлопотать по рукам от лордов Адмиралтейства; если же он прочтет секретные приказы, то может получить выговор за свою самодеятельность. Вся кают-компания догадывалась о его положении, и каждый офицер в отдельности поздравлял себя с тем, что его лично это не касается, и в то же время гадал, что же предпримет Бакленд.

Буш и Хорнблауэр бок о бок стояли на юте, широко расставив ноги на качающейся палубе. Встав поустойчивее, они посмотрели на горизонт в свои секстаны. Сквозь темное стекло Буш видел отраженное зеркалом изображение солнца. Медленно-медленно он начал совмещать нижнюю кромку светила с горизонтом. «Слава» качалась на длинных синих валах, и это мешало Бушу, но он упорно продолжал. Наконец он решил, что изображение солнца село на горизонт, и закрепил секстан. Теперь можно было снять и записать показания. Уступая новомодным предрассудкам, Буш решил последовать примеру Хорнблауэра и замерить широту еще и с противоположной стороны горизонта. Он повернулся кругом и произвел замер. Записав результат, попытался вспомнить, что же надо делать с половиной разницы между двумя показаниями. И с поправкой индекса, и с наклонением. Буш огляделся и обнаружил, что Хорнблауэр уже закончил наблюдения и ждет его.

— Самая большая высота солнца, какую я когда-либо замерял, — заметил Хорнблауэр. — Никогда не был так далеко на юге. Какой у вас результат?

Они сравнили показания.

— Неплохо совпадают, — сказал Хорнблауэр. — В чем затруднение?

— Высоту солнца я взять могу, — ответил Буш. — Без проблем. Меня смущают расчеты — чертовы поправки.

Хорнблауэр на мгновение поднял бровь. Он привык каждый раз в полдень проводить замеры и самостоятельно рассчитывать положение корабля, чтобы не разучиться. Он знал, что технически сложно точно замерить высоту солнца на качающейся палубе, но все никак не мог поверить, что кто-то находит трудными последующие математические расчеты (хотя и знал много тому примеров). Для него они были настолько просты, что, когда Буш выразил желание присоединиться к его полуденным наблюдениям с целью усовершенствоваться, Хорнблауэр счел само собой разумеющимся, что Буша беспокоит только техника работы с секстаном. Однако он вежливо скрыл свое изумление.

— Они несложны, — сказал он и добавил: — сэр.

Умный офицер не станет кичиться перед старшим умственным превосходством. Хорнблауэр осторожно подобрал слова для следующей фразы:

— Если бы вы спустились в каюту, сэр, вы могли бы просмотреть мои расчеты.

Буш терпеливо выслушал объяснения Хорнблауэра. На мгновение они полностью прояснили ему проблему (лишь поспешное чтение в последнюю минуту позволило Бушу сдать лейтенантские экзамены, хотя помогла ему морская практика, а не знание навигации), но он по горькому опыту знал, что завтра все будет так же туманно.

— Теперь мы можем отметить наши координаты, — сказал Хорнблауэр, склоняясь над картой.

Буш смотрел, как ловкие пальцы Хорнблауэра двигают по карте параллельную линейку. У Хорнблауэра были длинные, худые, довольно красивые руки. Их умелые и точные движения завораживали Буша. Хорнблауэр сильными пальцами взял карандаш и прочертил линию.

— Вот точка пересечения, — сказал он. — Теперь мы можем проверить себя по счислению пути.

Даже Буш мог понять простые действия, нужные, чтобы проложить курс корабля по счислению пути со вчерашнего полдня. Твердые пальцы нанесли на карту маленький крестик.

— Видите, мы по-прежнему сдвигаемся к югу, — сказал Хорнблауэр. — Мы еще недостаточно продвинулись на восток, чтобы Гольфстрим начал сносить нас к северу.

— Вы говорили, что никогда не были в этих водах? — спросил Буш.

— Да.

— Тогда как же… Ох, понятно, вы читали.

Буша так же удивляло, что человек может прочитать заранее и таким образом подготовиться к новым условиям, как удивляло Хорнблауэра, что кого-то смущает математика.

— В любом случае мы здесь. — Хорнблауэр постучал по карте карандашом.

— Да, — ответил Буш.

Оба посмотрели на карту, думая об одном и том же.

— Как вы думаете, что сделает первый? — спросил Буш.

Пусть Бакленд и законный командир судна, но говорить о нем как о капитане еще рано — «капитаном» оставалось жалкое рыдающее существо, спеленатое парусиной на койке в своей каюте.

— Не знаю, — отвечал Хорнблауэр. — Но он решится сейчас или никогда. Вы же видите, с этого дня нас все время будет сносить в подветренную сторону.

— Что бы сделали вы? — Буша интересовал этот младший лейтенант, такой находчивый в действиях и такой сдержанный в словах.

— Я прочел бы приказы, — тут же ответил Хорнблауэр. — Пусть лучше меня накажут за действия, чем за бездействие.

— Не знаю… — протянул Буш.

С другой стороны, конкретные действия гораздо скорее могли стать поводом для трибунала, чем их отсутствие. Буш это чувствовал, но ему не хватало слов, чтобы выразить свое ощущение.

— Приказы могут направлять нас в отдельное плавание, — продолжал Хорнблауэр. — Господи, какой шанс для Бакленда!

— Тоже верно, — сказал Буш.

В голосе Хорнблауэра прозвучало страстное желание. Если кто и жаждал самостоятельного командования с вытекающими из него возможностями отличиться, так это Хорнблауэр. Буш не знал, хотел бы он сам командовать линейным кораблем в опасных водах или нет. Он смотрел на Хорнблауэра с растущим интересом. Хорнблауэр всегда готов к смелым решениям, он, безусловно, предпочитает действие бездействию, он широко начитан и притом хороший практик — в этом Буш не раз имел возможность убедиться. Образованный и в то же время деятельный человек; пылкий и в то же время скрытный — Буш вспомнил, как тактично тот вел себя во время чрезвычайного происшествия с капитаном и как ловко он управлял Баклендом.

И… и… что же на самом деле произошло с капитаном? Буш вновь бросил на Хорнблауэра испытующий взгляд. Он не употреблял сознательно слов «мотив» и «возможность» — это было не в его духе, — но двинулся по пути логических рассуждений, указанному именно этими словами. Он хотел повторить вопрос, который уже задавал, но сделать это значило напроситься на резкий отпор, причем заслуженно. Положение Хорнблауэра было достаточно выгодно, и Буш знал — он не откажется от этого положения по неосторожности или от волнения. Буш посмотрел на худое, пылкое лицо, на длинные пальцы, барабанившие по карте. Неправильно, не должно, негоже ему восхищаться Хорнблауэром, который не только на два года моложе его по возрасту (это не имело значения), но младше его как лейтенант. Значение имели только даты их назначения — по традициям службы к младшему невозможно испытывать уважение. Иное было бы неестественно и даже попахивало бы французским эгалитаризмом, тем самым, против которого они сражались. Мысль о том, что он заразился революционными идеями, смутила Буша. Он заерзал на стуле, но так и не смог избавиться от странного чувства.

— Я все это убираю, — сказал Хорнблауэр, вставая из-за стола. — После того как матросы пообедают, я провожу учения орудийных расчетов нижней палубы. А потом у меня первая собачья вахта.

VI

Закрепив пушки нижней палубы, потные матросы высыпали наверх. «Слава» достигла уже тридцати градусов северной широты, и на гондеке, несмотря на открытые для учения порты, было жарко, а ворочать пушки — работа горячая. Хорнблауэр изрядно погонял свою команду, сто восемнадцать человек, и теперь, высыпав на палубу, на солнечный свет и свежий воздух, они слышали добродушные насмешки других матросов, которым не пришлось работать так тяжело, но которые знали, что скоро придет их черед.

Пушкари вытирали потные лбы и бросали шутки — корявые и грубые, как комья земли, на которой они взросли, — обратно своим мучителям. Офицерам отрадно было видеть бодрых матросов и знать, что преобладает хорошее настроение, что за прошедшие со смены командования три дня атмосфера на корабле значительно улучшилась. Исчезли подозрительность и страх; после краткого неудовольствия матросы обнаружили, что учения и постоянный труд поднимают дух и приносят удовлетворение.

Хорнблауэр, весь в поту, прошел на корму и отдал честь стоявшему на вахте Робертсу. Тот болтал с Бушем возле полуюта. Просьба Хорнблауэра была настолько необычна, что Робертс и Буш с изумлением уставились на него.

— А как же палуба, мистер Хорнблауэр? — спросил Робертс.

— Матросы вытрут ее шваброй за две минуты, сэр, — сказал Хорнблауэр, смахивая пот и с нескрываемым вожделением глядя на синее море за бортом. — Еще пятнадцать минут до того, как мне вас сменять, — времени довольно.

— Э… очень хорошо, мистер Хорнблауэр.

— Спасибо, сэр. — Хорнблауэр, снова козырнув, нетерпеливо повернулся.

Робертс и Буш обменялись взглядами, в которых веселости было не меньше, чем изумления. Они смотрели, как Хорнблауэр отдает приказания:

— Шкафутный старшина! Эй, шкафутный старшина!

— Сэр?

— Немедленно вооружить помпу для мытья палубы!

— Вооружить помпу для мытья палубы?

— Да. Четырех матросов к рукояткам. Одного к шлангу. Ну-ка быстрее! Я буду здесь через две минуты.

Шкафутный старшина, проводив Хорнблауэра взглядом, принялся исполнять необычный приказ. Хорнблауэр был точен: через две минуты он вернулся, совершенно голый, если не считать намотанного вокруг бедер полотенца. Все это было очень странно.

— Ну, давайте! — крикнул он матросам у помпы.

Они сомневались, но приказ исполнили, по двое бросая свой вес на рукояти: вверх-вниз, вверх-вниз, кланк-кланк. Шланг зашевелился, наполняясь, и в следующий миг из него хлынула струя чистой воды.

— Направьте ее на меня, — сказал Хорнблауэр, сбрасывая полотенце. Теперь он стоял в солнечном свете совершенно голый.

Матрос у шланга заколебался.

— Ну, быстрей!

Все с тем же сомнением матрос подчинился приказу и направил струю на своего офицера, тот закрутился под ней сначала в одну, потом в другую сторону. Зрители явно забавлялись представлением.

— Качайте, сукины дети! — крикнул Хорнблауэр.

Широко ухмыляясь, матросы с таким энтузиазмом налегли на рукояти, что их ноги отрывались от палубы. Вода с силой хлынула из шланга. Хорнблауэр завертелся под жгучей струей, лицо его изображало мучительный восторг.

Бакленд стоял у гакаборта, задумчиво глядя на пенистый след корабля, но стук помпы привлек его внимание. Он зашагал к Робертсу и Бушу взглянуть на странное зрелище.

— Ну и причуды у мистера Хорнблауэра, — заметил он с улыбкой. Улыбка была грустная, ибо лицо Бакленда омрачали заботы.

— По-видимому, ему это нравится, — сказал Буш.

Глядя, как прыгает под сверкающей струей Хорнблауэр, он в своем тяжелом мундире ощутил покалывание под рубашкой и подумал даже, что приятно позволить себе такой душ, как бы вредно это ни было для здоровья.

— Стой! — завопил Хорнблауэр. — Стой же!

Матросы за помпой прекратили работу, и струя превратилась в струйку, потом исчезла.

— Шкафутный старшина! Уберите помпу. Прикажите вытереть палубу.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр схватил полотенце и затрусил по главной палубе. Он взглянул на старших офицеров с ухмылкой, в которой отразились его восторг и хорошее настроение.

— Не знаю, полезно ли это для дисциплины, — заметил Робертс, когда Хорнблауэр исчез. И добавил с запоздалой проницательностью: — Думаю, все в порядке.

— Думаю, да, — согласился Бакленд. — Будем надеяться, он не простудится. Он был такой распаренный.

— По-моему, ему хорошо, сэр, — промолвил Буш.

Перед его глазами все еще стояла ухмылка Хорнблауэра. В памяти она слилась с пылким лицом младшего лейтенанта, рассуждавшего, как бы он поступил на месте Бакленда.

— Десять минут до восьми склянок, сэр, — доложил старшина-рулевой.

— Очень хорошо, — сказал Робертс.

Мокрое пятно на палубе почти высохло. На него падали лучи солнца, все еще жаркого в четыре часа пополудни, и с палубы поднимался пар.

— Свистать вахту, — сказал Робертс.

Хорнблауэр с подзорной трубой выбежал на шканцы, — похоже, он натянул одежду с той же быстротой, с которой делал все остальное. Он отдал честь, собираясь сменить Робертса.

— Вы хорошо освежились под душем? — спросил Бакленд.

— Да, сэр, спасибо.

Буш посмотрел на этих двоих: пожилой, снедаемый заботами первый и молодой пятый лейтенант, старший с грустью завидует молодости младшего. Буш кое-что знал о людях. Он никогда не смог бы свести результаты своих наблюдений в таблицы, просто накапливал знания; опыт и наблюдательность вкупе с природной смекалкой формировали его суждения, даже когда он сам не замечал, что рассуждает. Буш чувствовал, что флотские офицеры (про сухопутную часть человечества он не знал почти ничего) делятся на предприимчивых и безынициативных, на тех, кто жаждет действий, и тех, кто предпочитает ждать, когда их принудят. Еще раньше он узнал простейшие вещи: что офицеры делятся на толковых и бестолковых, а также на умных и тупых, — последняя классификация почти совпадала с предыдущей, но не всегда. Были офицеры, которые в минуту опасности действовали быстро и разумно, и те, кто этого не умел, — и тут черта проходила не совсем так, как в предыдущем случае. Были офицеры благоразумные и нет, спокойные и беспокойные, с сильными нервами и слабонервные. В некоторых случаях оценки Буша входили в противоречие с его предрассудками: он склонен был опасаться неординарного мышления и жажды деятельности, тем более что при отсутствии прочих желательных качеств они могли доставить немало хлопот. Окончательным и самым заметным различием из всех, что Буш наблюдал за десять лет непрерывной войны, было различие между теми, кто может вести за собой, и теми, кого надо вести. Это различие Буш ощущал, хотя и не мог бы выразить словами, тем более такими ясными и определенными.

Именно оно невольно пришло ему на ум, пока он глядел, как разговаривают на шканцах Хорнблауэр и Бакленд. Послеполуденная вахта закончилась, началась первая собачья вахта — ее должен был нести Хорнблауэр. Традиционное время отдыха: дневной жар спадает, матросы собираются на баке, поглядывая на резвящихся вокруг судна дельфинов. Офицеры, днем дремавшие в своих каютах, поднимаются на шканцы подышать воздухом, размять ноги, поговорить.

На военном корабле в походе негде упасть яблоку — такой тесноты не знают самые мрачные лондонские трущобы, где ютится беднота. Однако долгий и трудный опыт научил его обитателей применяться к этим нелегким условиям. На баке одни чинили одежду, весело переговариваясь между собой, другие, освободив себе квадратный ярд палубы, уселись, скрестив ноги, разложили инструменты, материалы и, не обращая внимания на шум и толкотню, занялись ювелирной работой: резали по кости, вышивали, мастерили крошечные модели. Ближе к корме офицеры гуляли по двое — по трое на тесных шканцах, переговариваясь и не мешая другим гуляющим.

В соответствии с флотской традицией они оставляли наветренную сторону Бакленду, пока тот находился на палубе, а сегодня, судя по всему, Бакленд решил задержаться надолго. Он глубоко ушел в разговор с Хорнблауэром. Они прохаживались вдоль шканцевых каронад, восемь ярдов туда, восемь ярдов обратно; на флоте давно убедились, что, когда пространство для прогулки ограничено, разговор не должен прерываться на поворотах. Каждая пара офицеров, упершись в ограждение, поворачивала обратно. На мгновение они оказывались лицом друг к другу и продолжали разговор без малейшей паузы. Все ходили, сцепив руки за спиной, — еще мичманами их начисто отучили держать руки в карманах.

Так ходили и Бакленд с Хорнблауэром. Остальные бросали на них любопытные взгляды, ибо даже в этот золотой вечер, когда солнце садилось с правого борта в эмалево-синее море, обещая великолепный закат, все знали, что под ними в каюте лежит несчастный больной, наполовину замотанный в смирительную рубашку, и Бакленд должен решить, что же с ним делать. Взад и вперед, взад и вперед ходили Бакленд с Хорнблауэром. Последний, по обыкновению, держался почтительно, а Бакленд, очевидно, задавал вопросы. Некоторые ответы явно были для него неожиданны: Бакленд не раз останавливался посреди поворота, глядел Хорнблауэру в лицо и, видимо, переспрашивал. Хорнблауэр, судя по всему, твердо, но с почтением стоял на своем. Солнце освещало изможденное лицо Бакленда.

Может быть, счастливая судьба надоумила Хорнблауэра искупаться под помпой — именно с этого начался разговор.

— Военный совет? — спросил Смит Буша, глядя на двух офицеров.

— Вряд ли, — ответил Буш.

Первый лейтенант не станет напрямую просить совета или даже спрашивать мнение у офицера настолько младше себя по возрасту. И все же… все же это возможно, если начать малозначащий разговор о чем-то другом.

— Только не говорите мне, что они обсуждают католическую эмансипацию[42], — сказал Ломакс.

Вполне возможно, виновато подумал Буш, что они обсуждают нечто иное — например, как же капитан свалился в люк. При этой мысли Буш поймал себя на том, что машинально ищет глазами Уэлларда. Тот беззаботно болтал на грота-вантах с мичманами и подштурманами. Но может быть, Бакленд и Хорнблауэр говорят совсем о другом. Судя по их поведению, темой разговора были теории, а не факты.

— Во всяком случае, до чего-то они договорились, — сказал Смит.

Хорнблауэр отдал честь, и Бакленд повернулся, чтобы идти вниз. Несколько пар любопытных глаз устремились на оставшегося в одиночестве Хорнблауэра. Заметив эти взгляды, он шагнул к офицерам.

— Государственные дела? — Ломакс задал вопрос, который хотелось задать всем.

Хорнблауэр спокойно встретил его взгляд.

— Нет, — улыбнулся он.

— Было похоже, вы обсуждаете что-то важное, — заметил Смит.

— Смотря что подразумевать под этим словом, — ответил Хорнблауэр.

Он все еще улыбался, но улыбка не давала ни малейшего ключа к его мыслям. Настаивать дальше было бы грубо, — может быть, они с Баклендом обсуждали что-нибудь личное. По их виду ни о чем нельзя было догадаться.

— Ну-ка слезьте с гамаков! — крикнул Хорнблауэр.

Болтающие мичманы не нарушали ни одного из корабельных предписаний, но это был повод сменить разговор.

Пробили три склянки: прошло три четверти первой собачьей вахты.

— Мистер Робертс, сэр! — выкрикнул из люка часовой, охранявший огнепроводные шнуры дымовых шашек. — Позовите мистера Робертса.

Робертс обернулся.

— Кто меня зовет? — спросил он, хотя, учитывая, что капитан болен, лишь один человек на корабле мог позвать второго лейтенанта.

— Мистер Бакленд, сэр. Мистер Бакленд зовет мистера Робертса.

— Очень хорошо, — сказал Робертс, сбегая по трапу.

Остальные переглянулись. Возможно, решающий миг наступил. С другой стороны, Бакленд мог позвать Робертса по самому заурядному делу. Хорнблауэр воспользовался тем, что все отвлеклись, отошел и продолжил прогулку по наветренной стороне судна. Он ходил, подбородком почти касаясь груди, уравновешивая наклон головы сцепленными за спиной руками.

Снизу снова раздался крик, подхваченный часовым у люка:

— Мистер Клайв! Позовите мистера Клайва! Мистер Бакленд зовет мистера Клайва.

— О-хо-хо! — многозначительно произнес Ломакс, глядя на спешащего по трапу доктора.

— Что-то случилось, — сказал Карберри, штурман.

Время шло, ни второй лейтенант, ни врач не возвращались. Смит, держа под мышкой подзорную трубу как символ своих временных полномочий, отдал Хорнблауэру честь, готовясь сменить его с началом второй собачьей вахты. Небо на востоке почернело, а с правого борта садящееся солнце окрасило его в великолепие алых и золотых тонов. От корабля до солнца все море сверкало золотом, постепенно переходившим в пурпур. Летучая рыбка разорвала поверхность воды и взмыла вверх, оставив на воде мимолетную борозду, словно царапину на эмали.

— Посмотрите! — воскликнул Хорнблауэр, обращаясь к Бушу.

— Летучая рыба, — безразлично ответил Буш.

— Да! А вот еще!

Хорнблауэр перегнулся через борт, чтобы разглядеть получше.

— Вы их еще насмотритесь в этом плавании, — сказал Буш.

— Я никогда их прежде не видел.

Удивительная игра выражений прошла по лицу Хорнблауэра: он надел на жгучее любопытство маску полного безразличия, как другой натягивает на руку перчатку. Как ни разнообразна была его прошлая служба, она ограничивалась европейскими морями — несколько лет опасных боевых действий вблизи французских и испанских берегов, два года на «Славе» в Ла-Маншском флоте. Хорнблауэр пылко стремился ко всему новому и необычному, ожидающему его в тропических водах. Однако его собеседнику все это было не в новинку, и он не выразил ни малейшего восторга при виде первой в их плавании летучей рыбки. Хорнблауэр не собирался уступать кому-либо в бесстрастности и самообладании: раз чудеса глубин не трогают Буша, они тем более не должны вызывать детского восторга у него самого, по крайней мере явного восторга. Он ветеран, а не новобранец.

Буш поднял голову и увидел, что Робертс с Клайвом поднимаются по трапу в сгущающуюся ночь. Он живо повернулся к ним. Офицеры сошлись теснее, послушать, что же те скажут.

— Ну, сэр? — спросил Ломакс.

— Он это сделал, — сказал Робертс.

— Он прочитал секретные приказы? — спросил Смит.

— Насколько я понял, да.

— Ох!

Наступила пауза, пока кто-то не задал неизбежный глупый вопрос:

— И что в них?

— Инструкции секретные, — сказал Робертс. В голосе его звучала важность — то ли он отыгрывался таким образом за неведение, то ли, став вторым по старшинству, острее ощутил свою значимость. — Если бы мистер Бакленд и доверил мне их содержание, я все равно ничего не смог бы вам сообщить.

— Верно, — согласился Карберри.

— А как это воспринял капитан? — спросил Ломакс.

— Бедняга! — Теперь, когда все взгляды устремились на него, Клайв раздулся от важности. — Похоже, он принял нас за исчадия ада. Вы бы видели, как он сжался, когда мы вошли. Его болезненные страхи становятся все острее.

Клайв ждал, что его попросят говорить дальше, и, хотя таковой просьбы не последовало, продолжил рассказ:

— Нам надо было найти ключи от стола. Можно было подумать, мы собираемся перерезать ему горло, так он плакал и пытался спрятаться. Все горести мира — все страхи ада — мучают этого несчастного.

— Но ключ-то вы нашли? — перебил его Ломакс.

— Нашли. И открыли стол.

— И что дальше?

— Мистер Бакленд нашел приказы. Обычный полотняный пакет с адмиралтейской печатью. Пакет был уже вскрыт.

— Естественно, — сказал Ломакс. — И что потом?

— А теперь, я полагаю, — продолжал Клайв, чувствуя общее напряжение, — он их читает.

— А мы так ничего и не знаем.

Все разочарованно замолчали.

— Господи! — воскликнул Карберри. — Мы воюем с девяноста третьего. Почти десять лет. И вы хотите знать, что вас ждет?! Сегодня Вест-Индия — завтра Галифакс. Мы исполняем приказы. Руль под ветер — отдавай и выбирай. Может, угостят картечью, может — шампанским с захваченного флагмана. Наше дело маленькое. Мы зарабатываем свои четыре шиллинга в день, независимо от погоды.

— Мистер Карберри! — послышалось снизу. — Мистер Бакленд зовет мистера Карберри.

— Господи! — повторил Карберри.

— Теперь вы сможете отработать свои четыре шиллинга в день, — сказал Ломакс.

Замечание адресовалось удаляющейся спине Карберри, который уже сбегал вниз.

— Сейчас мы будем менять курс, — сказал Смит. — Спорю на недельное жалованье.

— Дураков нет, — ответил Робертс.

В предстоящем можно было не сомневаться, ибо Карберри, штурман, отвечал на корабле за навигацию.

Наступила ночь, и лица говорящих были неразличимы в темноте, хотя на западе еще алела узкая полоса, и бледная красноватая дорожка пролегла по черной воде к «Славе». Зажгли нактоузные огни; самые яркие звезды уже проступили на черном небе. Верхушки мачт, казалось, задевали их, покачиваясь вместе с кораблем, бесконечно высоко над головами. Пробил судовой колокол, но офицеры не собирались расходиться. Нетерпение росло. Вот Бакленд и Карберри поднялись по трапу. Остальные собрались на другой стороне шканцев, освобождая им место.

— Вахтенный офицер! — позвал Бакленд.

— Сэр! — Смит в темноте выступил вперед.

— Мы меняем курс на два румба. Курс зюйд-вест.

— Есть, сэр. Курс зюйд-вест. Мистер Эббот, свистать всех к брасам.

Паруса развернули, и «Слава» легла на новый курс. Теперь она шла в полный бакштаг с ветром на правой раковине. Карберри подошел к нактоузу убедиться, что рулевой точно выполнил его приказ.

— Эй! Еще разок нажать на фока-брас с наветренной стороны! — крикнул Смит. — Стой!

Свистки, сопровождавшие перемену курса, стихли.

— Курс зюйд-вест, сэр, — доложил Смит.

— Очень хорошо, мистер Смит, — сказал Бакленд, стоявший у ограждения.

— Простите, сэр, — осмелился спросить Робертс у маячившего в темноте Бакленда. — Вы можете сказать нам наше задание?

— Задание не могу. Это все еще секрет, мистер Робертс.

— Ясно, сэр.

— Но скажу вам, куда мы направляемся. Мистер Карберри уже знает.

— Куда, сэр?

— Санто-Доминго. Залив Шотландца.

Последовала пауза. Всем надо было переварить полученное сообщение.

— Санто-Доминго, — повторил кто-то задумчиво.

— Эспаньола, — пояснил Карберри.

— Гаити, — произнес Хорнблауэр.

— Санто-Доминго, Гаити, Эспаньола, — сказал Карберри. — Три названия одного острова.

— Гаити! — воскликнул Робертс. Название задело какую-то струну в его памяти. — Это там, где взбунтовались негры.

— Да, — согласился Бакленд.

Все заметили, что он старается говорить без всякого выражения, возможно по причине сложной дипломатической ситуации, касающейся негров, а возможно, потому, что страх перед капитаном все еще витал над «Славой».

VII

Лейтенант Бакленд, исполняющий обязанности командующего семидесятипушечным кораблем его величества «Слава», стоял на шканцах, разглядывая в подзорную трубу низкие горы Санто-Доминго. «Слава» неприятно и неестественно кренилась. Она лежала в дрейфе под обстененным крюйселем. Легкий бриз понемногу стихал по мере того, как жаркое солнце прогревало остров. Длинные атлантические валы, гонимые пассатом, проходили под килем, пушечные порты нижней палубы оказывались над водой то с одной, то с другой стороны. Корабль кренился на один борт, пока пушечные тали не начинали скрипеть под тяжестью пушек, и на круто наклоненной палубе становилось почти невозможно удержаться. Тут он замирал на несколько мучительных секунд, медленно выпрямлялся и, не задерживаясь в этом положении, продолжал под грохот блоков и скрип такелажа тошнотворное падение, пока не оказывался на другом борту. Пушечные тали скрипели, неосторожные люди скользили и падали, а корабль вновь замирал, но тут волна прокатывалась под ним, и все начиналось сначала.

— Господи, — сказал Хорнблауэр, цепляясь за кофель-нагель в кофель-планке бизани, чтобы не скатиться с палубы в шпигат, — неужели он никак не может решиться?

Что-то во взгляде Хорнблауэра заставило Буша взглянуть на него повнимательней.

— Укачало? — удивился он.

— Еще бы не укачало, — ответил Хорнблауэр. — Как она кренится!

Железный желудок Буша ни разу его не побеспокоил, однако Буш знал, что другие, менее везучие люди страдают морской болезнью даже после нескольких недель плавания, особенно когда движение корабля изменяется. Нынешняя похоронная качка не имела ничего общего со свободным полетом идущей под парусами «Славы».

— Бакленд должен разглядеть побережье, — сказал он, чтоб подбодрить Хорнблауэра.

— Что тут еще разглядывать? — проворчал Хорнблауэр. — Над фортом развевается испанский флаг. Теперь все на берегу узнают, что у них под носом рыщет линейный корабль, и донам не понадобится много ума, чтобы догадаться: это не увеселительная прогулка. Теперь у них будет вдоволь времени на подготовку к встрече.

— Но что ему оставалось делать?

— Он мог подойти ночью с морским бризом. Подготовить десант. Высадить его на заре. Взять форт штурмом, прежде чем испанцы догадаются об опасности. О господи!

Последнее восклицание не имело отношения к сказанному. Оно относилось к состоянию желудка Хорнблауэра. Несмотря на сильный загар, щеки молодого лейтенанта болезненно позеленели.

— Плохо дело, — заметил Буш.

Бакленд по-прежнему стоял, силясь, несмотря на качку, разглядеть берег — залив Шотландца, Баия-Эскосеса[43], как называли это место испанские карты. С запада морские валы разбивались на подходе к пологому берегу и, слабея, растекались кипенно-белой пеной. С востока к морю спускались плоские, поросшие лесом холмы, волны били в их подножие, пелена брызг взлетала высоко к обрывам и обрушивалась густым дождем. Холмы тянулись на тридцать миль вдоль берега, почти с запада на восток, и составляли полуостров Самана, оканчивающийся Саманским мысом. По карте полуостров был не шире десяти миль. Дальше, за Саманским мысом, простирался залив Самана, открывающийся в пролив Мона, — самая удобная стоянка для каперов и мелких военных судов. Тут они могли бросить якорь под защитой форта на полуострове Самана, готовые в любую минуту выскользнуть и напасть на вест-индский конвой, идущий проливом Мона. Все на корабле уже догадались, что «Славе» приказано очистить логово разбойников, прежде чем двинуться в наветренную сторону, к Ямайке. Бакленд не знал, как подступиться к задаче. Его колебания были очевидны всем наблюдателям, столпившимся на палубе «Славы».

Грот неожиданно громко хлопнул, и корабль начал медленно разворачиваться носом к морю: береговой бриз ослаб, и пассат, постоянно дующий через Атлантику, постепенно забирал власть. Бакленд с облегчением опустил подзорную трубу. По крайней мере, нашелся повод отложить боевые действия на потом.

— Мистер Робертс!

— Сэр!

— Положите ее на левый галс! Руль круто к ветру!

— Есть, сэр.

Ютовые матросы бросились к бизань-брасам, и корабль медленно увалился под ветер. Марсели постепенно надувались, «Слава» кренилась, одновременно набирая скорость. Следующую волну смело встретил левый борт, разбивши ее в бесчисленные мелкие брызги. Натянутый такелаж запел повеселее, вплетая свой голос в музыку рассекаемой воды. Корабль снова ожил, а не болтался в подошве волны, как труп. Ревущий пассат подхватил его. «Слава» понеслась, радостно подпрыгивая на волнах, оставляя на синей воде пенистый след, море ревело под ее носом.

— Лучше? — спросил Хорнблауэра Буш.

— В одном смысле лучше, — последовал ответ. Хорнблауэр смотрел на удаляющиеся холмы Санто-Доминго. — Я хотел бы, чтобы мы шли в бой, а не убегали, дабы о нем поразмыслить.

— Вот вояка какой! — сказал Буш.

— Кто, я? Вояка? Да ничего подобного — совсем наоборот. Я хотел бы… полагаю, я хотел бы слишком многого.

«Некоторых людей не поймешь», — философски подумал Буш. Сам он с удовольствием грелся на солнышке: теперь, когда корабль летел по волнам, ветер продувал палубу — и жар ощущался не так сильно. Если в будущем предстоят опасные боевые действия, что ж, можно подождать их со стоической выдержкой. И уж точно Буш мог поздравить себя с тем, что ответственность за семидесятипушечный линейный корабль лежит не на нем. Близость боя, по крайней мере, отвлекала от того ужасного факта, что внизу заключен безумный капитан.

За обедом в кают-компании Буш посмотрел на Хорнблауэра: тот ерзал и нервничал. Бакленд объявил, что намерен на следующий день взять быка за рога, обойти мыс Самана и пробиться прямо в залив. «Славе» потребуется всего несколько бортовых залпов, чтобы смести все корабли, стоящие здесь на якоре. Буш всецело одобрил план. Смести каперов, сжечь и потопить, а потом будет время подумать, что делать дальше и делать ли вообще. Бакленд спросил, есть ли у офицеров вопросы. Смит вполне разумно спросил про приливы: Карберри ответил. Робертс задал один-два вопроса о ситуации на южном берегу залива, но Хорнблауэр, сидевший в конце стола, ни разу не раскрыл рта, однако внимательно смотрел на каждого говорившего по очереди.

Пока продолжались собачьи вахты, Хорнблауэр в одиночестве бродил по палубе и размышлял, низко склонив голову. Буш заметил, что его сцепленные за спиной пальцы нервно сжимаются и разжимаются. Он вдруг засомневался. Возможно ли, чтобы этому энергичному молодому офицеру недоставало личного мужества? Фраза не принадлежала Бушу. Он слышал ее по чьему-то поводу несколько лет назад. Сейчас лучше было употребить ее, чем прямо сказать себе, что он подозревает Хорнблауэра в трусости. Буш был не слишком терпим к чужим слабостям: с трусами он не желал иметь ничего общего.

На рассвете по палубам засвистели дудки, барабаны морских пехотинцев отбивали бодрый ритм.

— Готовить палубы к бою! Все по местам! Корабль к бою!

Буш спустился на нижнюю батарейную палубу, где располагался его боевой пост. Он командовал всей палубой и семнадцатью двадцатичетырехфунтовками правой батареи, Хорнблауэр под его началом распоряжался пушками левого борта. Матросы уже снимали перегородки и убирали препятствия. Небольшая докторская команда прошла по палубе: они несли примотанного к доске человека в смирительной рубашке. Несмотря на рубашку и веревки, тот извивался и жалобно скулил — капитана несли в безопасную канатную кладовую, а его каюту тем временем готовили к бою. Один или два матроса нашли время, несмотря на суматоху, сочувственно покачать головой ему вслед, но Буш тут же их одернул. Он хотел достаточно быстро доложить, что гондек готов к бою.

Появился Хорнблауэр, отдал Бушу честь и встал рядом, присматривая за работой. Большая часть гондека была погружена в полумрак; столбы света, падавшие из люков, почти не освещали дальние углы покрашенной в темно-красный цвет палубы. Пробежали человек шесть юнг, каждый нес по корзине с песком, который они тут же принялись горстями рассыпать по палубе. Буш внимательно наблюдал за ними: от них зависело, будет ли у пушкарей хорошая опора для ног. Ведра, стоявшие у каждой пушки, наполнили водой; они служили двоякой цели: мочить банники, которыми прочищают пушки, и быстро заливать огонь. Вокруг грот-мачты кольцом стояли запасные пожарные ведра, в кадках по обоим бортам тлели огнепроводные шнуры, от которых канониры могли при необходимости поджигать фитильные пальники. Огонь и вода. По палубе, стуча башмаками, промаршировала судовая полиция в красных мундирах с белыми портупеями; верхушки киверов задевали о палубные бимсы. Капрал Гринвуд поставил у каждого люка солдат с примкнутыми штыками и заряженными ружьями. Делом полиции было следить, чтоб никто без разрешения не спрятался в безопасной части корабля ниже ватерлинии. Мистер Хоббс, исполняющий обязанности артиллериста, направился со своими помощниками и подручными в пороховой погреб. Все они были в матерчатых тапочках, чтобы порох, который в пылу битвы неизбежно просыплется на дно погреба, не загорелся от трения подошв.

Побежали подносчики пороха с зарядными картузами. Орудийные брюки были отцеплены, и матросы взялись за тали, ожидая приказа открыть порты и выдвинуть пушки. Буш быстро оглядел оба борта. Канониры на местах. Возле каждой пушки правого борта стоит по десять человек, возле каждой пушки левого — по пять; соответственно максимальный и минимальный орудийный расчет для двадцатичетырехфунтовки. Буш должен был в числе прочего следить за расстановкой людей у пушек. Если надо будет стрелять с обоих бортов, он поделит людей поровну; когда же появятся убитые и раненые, а пушки начнут выходить из строя, он будет перераспределять орудийные расчеты. Унтер-офицеры и уорент-офицеры доложили о готовности своих подразделений, и Буш повернулся к стоявшему рядом мичману, в чьи обязанности входило передавать сообщения:

— Мистер Эббот, доложите, что гондек готов к бою. Спросите, надо ли выдвигать пушки.

— Есть, сэр.

Только что корабль гудел от шума и суматохи, и вот уже все тихо, лишь слышно, как скрипит древесина. «Слава» ритмично покачивалась на волнах — стоящий возле грот-мачты Буш покачивался вместе с ней. Юный Эббот снова сбежал по трапу:

— Мистер Бакленд передает вам свои приветствия и просит пока не выдвигать пушки.

— Очень хорошо.

Хорнблауэр, стоявший чуть дальше к корме, в ряд с рым-болтами задних пушечных талей, обернулся послушать, что скажет Эббот, а теперь повернулся обратно. Ноги его были широко расставлены, и Буш заметил, что руки он сцепил за спиной и крепко сжал. Напряженность позы, разворот плеч и наклон головы можно было толковать как угодно — и как горячее желание сражаться, и как прямо противоположное. Канонир обратился к Хорнблауэру, и Буш наблюдал, как тот повернулся, чтобы ответить. Даже в полумраке нижней палубы было заметно, что лицо у Хорнблауэра напряженное, а улыбка вымученная. Ну ладно, решил Буш, собрав всю свою снисходительность, многие выглядят так перед боем.

Было тихо, даже Буш навострил уши, пытаясь услышать, что творится наверху, и сделать выводы касательно ситуации. Через люк негромко донеслось:

— Дна нет!

Значит, на руслене бросают лот, а следовательно, корабль приближается к берегу. На нижней палубе все пришли к тому же умозаключению и принялись его обсуждать.

— Молчать! — прикрикнул Буш.

Новый крик лотового, затем громкий приказ. Вся нижняя палуба, казалось, заполнилась гулом. Выдвигали пушки верхней палубы; в замкнутом пространстве нижней каждый звук отдавался, многократно отражаясь от дерева, так что катящиеся по доскам пушечные катки производили громоподобный шум. Все смотрели на Буша в ожидании приказа, но тот стоял спокойно — он еще никаких приказов не получал. Вот по трапу спустился мичман:

— Мистер Бакленд передает вам свои приветствия и просит выдвинуть пушки.

Он выкрикнул сообщение, даже не вступив на палубу, и все его слышали. Вся палуба загудела, а самые нетерпеливые потянулись к пушечным портам.

— Тихо! — заорал Буш.

Все движение виновато прекратилось.

— Открыть порты!

Как только порты открыли, полумрак пушечной палубы сменился солнечным светом, маленькие яркие прямоугольники забегали по палубе вдоль правого борта, расширяясь и сужаясь при движении корабля.

— Выдвигай!

При открытых портах шум был не такой сильный. Матросы всем телом налегли на тали, катки заскрипели, дула пушек высунулись наружу. Буш подошел к ближайшему орудию и выглянул в открытый порт. На расстоянии выстрела лежали зеленые холмы; здесь обрывы были поположе, и у их подножия расстилалась заросшая джунглями отмель.

— К повороту!

Буш узнал голос Робертса. Палуба под ногами встала горизонтально, далекие холмы качнулись. Заскрипели мачты, повернулись реи. Видимо, «Слава» огибает Саманский мыс. Движение корабля изменилось сильнее, чем от простой перемены курса. Он не просто шел на ровном киле, он скользил по спокойной воде залива. Буш присел на корточки возле пушечного дула и посмотрел на берег. Он видел южную сторону полуострова, внутренняя сторона, выходившая в залив, была почти такой же крутой, как и обращенная к морю. Вот и форт на гребне водораздела, над ним развевается испанский флаг. Взволнованный мичман, словно белка, скатился по трапу:

— Сэр! Сэр! Вы попробуете пристрелочный выстрел по батареям, как только можно будет навести пушки?

Буш холодно посмотрел на него.

— Чей приказ? — спросил он.

— М-мистера Бакленда, сэр.

— Тогда так и говорите. Очень хорошо. Мое почтение мистеру Бакленду, но мои пушки еще не скоро будут на расстоянии выстрела.

— Есть, сэр.

Над фортом поднимался дым, и не только пороховой. Буш с опасением подумал, что дымят печи для разогрева ядер, и его чуть не затрясло: скоро форт начнет осыпать их раскаленными докрасна ядрами, и нет никакой возможности ему ответить. Буш не сможет поднять пушки достаточно высоко, чтобы дострелить до форта, а из форта, расположенного на возвышении, проще простого дострелить до «Славы». Он встал и прошелся к левому борту, где Хорнблауэр, тоже на корточках, выглядывал из порта рядом с пушкой.

— Здесь коса, — сказал Хорнблауэр. — Видите мели? Пролив их огибает. А на косе батарея — посмотрите на дым. Они греют ядра.

— Да уж, — сказал Буш.

Скоро они окажутся под перекрестным огнем. На палубе зазвучали громкие команды, заскрипели мачты, повернулись реи: «Слава» огибала выступ.

— Форт открыл огонь, сэр, — доложил подштурман, командовавший носовыми пушками правого борта.

— Очень хорошо, мистер Первис. — Буш перешел палубу и огляделся. — Вы видели, куда упало ядро?

— Нет, сэр.

— С этой стороны тоже стреляют, сэр, — доложил Хорнблауэр.

— Очень хорошо.

Буш увидел, как форт окутался белым дымом. Прямо между ним и фортом, в пятидесяти ярдах от «Славы», из золотистого моря поднялся столб воды, и в то же мгновение что-то ударило в борт прямо над головой Буша. Ядро рикошетом отлетело от воды и застряло в восемнадцатидюймовой дубовой обшивке судна. Тут послышался стук, словно великанские пальцы забарабанили по палубе: умело наведенный залп поразил корабль.

— Я могу дострелить до батареи по этому борту, сэр, — сказал Хорнблауэр.

— Попробуйте, если можете.

Вот и сам Бакленд раздраженно окликает в люк:

— Когда вы начнете стрелять, мистер Буш?

— Сию минуту, сэр.

Хорнблауэр стоял у центральной двадцатичетырехфунтовки. Канонир просунул длинный рычаг — правило — под лафет пушки и налег на него всем телом. Два матроса с обеих сторон потянули тали, направляя пушку. Из-под казенной части вынули все подъемные клинья, так что пушка теперь была поднята на максимальный угол. Канонир со щелчком откинул железную пластину, закрывавшую запальное отверстие, проследил, как туда забили порох, и с криком «Разойдись!» сунул в него дымящийся пальник. Грохот пушки раскатился в замкнутом пространстве, через порт обратно вплывали облачка дыма.

— Низковато, сэр, — доложил Хорнблауэр, стоявший у соседнего порта. — Когда пушки нагреются, мы его достанем.

— Хорошо, продолжайте.

— Первое отделение, пли! — крикнул Хорнблауэр.

Четыре носовые пушки громыхнули почти одновременно.

— Второе отделение!

Палуба под ногами сотрясалась от выстрелов и отдачи. Дым набивался в закрытое пространство, горький, едкий; грохот мешал соображать.

— Еще раз, ребята! — кричал Хорнблауэр. — Канониры, следите за наводкой.

Рядом с Бушем послышался ужасающий грохот, что-то с шумом пронеслось мимо него и врезалось в палубный бимс над головой. Что-то, влетевшее в открытый порт, ударило в казенную часть пушки. Два матроса упали возле нее: один лежал тихо, другой бился в агонии. Буш собирался распорядиться насчет их, однако его внимание привлекло нечто более важное. В палубном бимсе над головой образовалась глубокая дыра, из нее клубами валил дым. Раскаленное ядро, ударившись в пушку, разлетелось на части. Большая часть застряла в палубном бимсе, и дерево уже тлело.

— Пожарные ведра сюда! — заорал Буш.

Десять фунтов раскаленного докрасна металла, застряв в сухой древесине, могут в несколько секунд поджечь корабль. Сверху послышался топот ног, лязг передвигаемых механизмов, а затем стук помпы. Значит, на главной палубе тоже сражаются с огнем. С левого борта гремели пушки Хорнблауэра, громыхали по доскам пушечные катки. Это был ад, и адский дым окутывал их.

Снова поворачивались реи, заставляя мачты скрипеть. Несмотря ни на что, надо было вести судно по извилистому фарватеру. Буш выглянул в порт, но, заставив себя спокойно оценить расстояние, убедился, что форт на гребне по-прежнему недосягаем. Нет смысла тратить боеприпасы. Он выпрямился и оглядел окутанную дымом палубу. Что-то было не так. Чтобы проверить свое дикое подозрение, он приподнялся на носки и почувствовал едва ощутимый наклон палубы — она была непривычно неподвижной. О господи! Хорнблауэр оглянулся на него и указал вниз, подтверждая страшное подозрение. «Слава» села на мель. Она так плавно въехала на глинистую отмель, что потеряла скорость без малейшего толчка. Однако нос, видимо, достаточно далеко продвинулся на мель, раз наклон палубы ощутим. Ядра с душераздирающим грохотом ударяли о дерево, слышно было, как суетятся пожарные отряды. Корабль на мели и обречен медленно разваливаться на куски под обстрелом проклятых батарей, если прежде не возникнет пожар и они все не зажарятся живьем на глинистой отмели. Хорнблауэр стоял рядом с Бушем, держа в руках часы.

— Прилив еще не кончился, — сказал он. — Самая высокая вода через час. Но, боюсь, мы сели крепко.

Буш поглядел на него и грязно выругался, пытаясь таким образом облегчить свои чувства.

— Спокойно, Даф! — крикнул Хорнблауэр, оглядываясь на орудийный расчет у пушки. — Ну-ка баньте как следует! Вы что, хотите, чтобы вам руки поотрывало, когда заряжать будете?

К тому времени, как Хорнблауэр снова повернулся к Бушу, тот уже взял себя в руки.

— Вы говорите, до высокой воды час? — спросил он.

— Да, сэр. По расчетам Карберри.

— О господи!

— Мои пушки достреливают до батареи на косе. Если я буду держать под огнем амбразуры, то заставлю их если не замолчать, то хотя бы стрелять пореже.

Снова с грохотом ударило ядро, потом еще одно.

— Но та, что за проливом, для нас недосягаема.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

В шуме и суматохе бежали подносчики пороха с новыми картузами. Между ними пробирался посыльный мичман:

— Мистер Буш, сэр! Будьте так добры, доложитесь мистеру Бакленду. И мы на мели, под огнем.

— Заткнитесь. Я оставляю батарею на вас, мистер Хорнблауэр.

— Есть, сэр.

Солнечный свет на палубе ослепил Буша. Бакленд, без шляпы, стоял у ограждения, пытаясь сдержать нервное подергивание лица. Повалил пар — кто-то направил струю из шланга на раскаленные обломки, застрявшие в переборке. Убитые в шпигатах; раненых уносят прочь. Ядром или полетевшими от удара щепками убило рулевого, и «Слава», на мгновение потеряв управление, села на мель.

— Нам придется верповать корабль, — сказал Бакленд.

— Есть, сэр.

Это значило завезти верп и выбирать канат шпилем, чтобы силой стащить корабль с мели. Буш огляделся по сторонам: хотел убедиться в том, что успел заключить по ограниченному обзору снизу. Нос «Славы» на мели, ее придется тащить кормой вперед. Совсем близко просвистело ядро; Бушу пришлось собрать всю свою волю, чтобы не подпрыгнуть.

— Вам надо будет пропустить якорный канат через кормовой порт.

— Есть, сэр.

— Робертс завезет стоп-анкер на баркасе.

— Есть, сэр.

То, что Бакленд пропустил формальное «мистер», свидетельствовало о крайнем напряжении и спешке.

— Я сниму матросов с моих пушек, сэр, — сказал Буш.

— Очень хорошо.

Теперь пришла пора дисциплине и выучке матросов проявить себя. К счастью, команда «Славы» больше чем наполовину состояла из бывалых моряков, прошедших выучку за время блокады Бреста. В Плимуте ее только дополнили завербованными новичками. То, что в Ла-Маншском флоте было простыми учениями, маневром, то, что выполнялось наперегонки со всей эскадрой, теперь стало делом жизни и смерти. Буш собрал вокруг себя орудийные расчеты, велел им поднимать якорный канат и тащить на корму. Над их головами люди Робертса вставали к сей- и рей-талям, чтобы спустить на воду баркас.

Внизу было еще жарче, чем на раскаленной солнцем верхней палубе. Дым от Хорнблауэровых пушек клубился под палубными бимсами; сам Хорнблауэр держал шляпу в руке и вытирал платком потное лицо. Он кивнул Бушу; тому не было необходимости объяснять свои действия. В грохоте пушек, в клубах дыма, среди беготни подносчиков пороха с картузами, среди суетящихся с ведрами пожарных отрядов люди Буша тащили якорный канат. Сто саженей каната весили больше двух тонн; чтобы протащить эту громадину на корму, требовалось четкое и умелое руководство, но, когда нужно было сосредоточиться на одном-единственном деле, Буш оказывался на высоте. К тому времени, как тендер был под кормой, готовый принять конец, Буш уже размотал канат и уложил его в бухту на палубе. Теперь он наблюдал, как огромная змея без единого рывка скользит через кормовой порт. В поле его зрения появился баркас с раскачивающимся за кормой тяжелым стоп-анкером, Буш порадовался, что сложная операция по погрузке якоря завершилась благополучно. Второй тендер тащил через клюз шпринг. Робертс командовал: Буш слышал, как он окликает тендер. Наконец все три шлюпки отошли от кормы. Вдруг между ними поднялся фонтан брызг: одна из береговых батарей, если не обе, сменила цель. Если они попадут в баркас, это будет катастрофа; если в один из тендеров — серьезная задержка.

— Извините, сэр, — раздался рядом голос Хорнблауэра, и Буш оторвал взгляд от сверкающей воды:

— Да?

— Я могу откатить на корму часть носовых пушек, — сказал Хорнблауэр. — Поможет сместить центр тяжести.

— Верно, — согласился Буш; размышляя, можно ли отдать приказ под свою ответственность, он заметил, что Хорнблауэр, вытирая пот, измазал себе сажей все лицо. — Лучше получить разрешение Бакленда. Если хотите, спросите его от моего имени.

— Есть, сэр.

Двадцатичетырехфунтовки нижней батарейной палубы весили по две с лишним тонны каждая; если часть их перетащить с носа на корму, легче будет снять нос с мели. Буш снова выглянул в порт. Джеймс, мичман на первом тендере, обернулся, проверяя, чтобы канат шел точно в направлении удлинения корабля. Если канат от якоря пойдет к шпилю под углом, значительная часть усилий будет затрачена впустую. Баркас и тендер шли рядом, готовясь бросить якорь. Вдруг вода вокруг них закипела: еще один залп с берега. Судя по фонтанам, поднятым отскакивающими рикошетом ядрами, стрелял форт — хорошая стрельба для такого большого расстояния. На корме баркаса блеснуло лезвие топора: это отдали якорь, висевший за кормой на рострах. Слава богу.

Пушки Хорнблауэра по-прежнему гремели; судно вздрагивало от их отдачи. В то же время треск над головой говорил Бушу, что вторая батарея по-прежнему обстреливает «Славу» и ядра по-прежнему достигают цели. По-прежнему все делалось одновременно: Хорнблауэр послал часть матросов перетаскивать на корму передние двадцатичетырехфунтовки с правого борта. Дело было хитрое: приходилось под транцы лафетов подсовывать прави́ла. Устрашающе визжали катки, матросы с усилием поворачивали громоздкие махины и тащили их по людной палубе. Но Бушу некогда было глядеть на Хорнблауэра: он побежал на главную палубу, своими глазами посмотреть, что творится у шпиля.

Матросы под руководством Смита и Бута уже встали к вымбовкам; чтобы набрать достаточно народа, пришлось снять последних людей с пушек главной палубы. Обнаженные по пояс матросы поплевывали на ладони и покрепче упирались ногами в палубу: им не надо было объяснять, насколько серьезна ситуация, не нужна была и узловатая трость Бута.

— Пошел шпиль! — крикнул Бакленд со шканцев.

— Пошел шпиль! — заорал Бут. — Пошел, чтоб небу стало жарко!

Матросы всем телом навалились на вымбовки, и шпиль начал поворачиваться, выбирая слабину, быстро защелкали палы. Юнгам, стоявшим с сезнями у кабаляринга, пришлось поторапливаться, чтобы поспеть за шпилем. Но вот интервалы между щелчками стали больше, шпиль вращался медленнее. Еще медленнее… щелк… щелк… щелк… Канат натянулся, кнехты потрескивали. Щелк… щелк… Канат новый и может немного растягиваться.

Просвистело ядро — какая злая судьба направила его именно сюда? Летящие щепки, простертые тела — ядро угодило прямо в сплошную человеческую массу у шпиля. Красные струйки крови потекли по освещенной солнцем палубе; люди в понятном замешательстве отступили от покалеченных тел.

— По местам стоять! — заорал Смит. — Эй, юнги! Уберите раненых с дороги! Новую вымбовку на шпиль! Ну, давай дружно!

Ядро, произведшее эти ужасные разрушения, не потеряло свою силу, пройдя через человеческие тела; оно полетело дальше, разбило станину пушечного лафета и застряло в борту. И кровь не остудила его; в следующую минуту из того места, где оно застряло, повалил дым. Буш собственноручно схватил пожарное ведро и выплеснул его содержимое на пышущее жаром ядро. Одним ведром не остудить двадцать четыре фунта раскаленного докрасна железа, но пожарные уже спешили залить дымящуюся угрозу.

Мертвых и раненых оттащили в сторону. Матросы вновь встали к вымбовкам.

— Пошел! — крикнул Бут.

Щелк… щелк… щелк… все медленней вращался шпиль. Наконец он остановился совсем. Кнехты стонали от напряжения.

— Пошел! Пошел!

Щелк! Неохотно, после долгого перерыва, щелк! И все. Безжалостное солнце жгло напряженные спины матросов; их мозолистые ноги упирались в палубные доски, тела налегали на вымбовки. Оставив их надрываться, Буш ушел вниз. Он мог послать еще людей, чтобы утроить команду у шпиля. Так он и сделал. В дымном полумраке матросы с трудом тащили на корму последнее из носовых орудий. Хорнблауэр стоял у пушек, руководя наводкой. Буш поставил ногу на канат. Он был тверд не как натянутая веревка, а как деревянная жердь. Тут через подошву башмака Буш почувствовал легкое, очень легкое вздрагивание; у шпиля утроенная команда налегла на вымбовки. Щелчок еще одного отвоеванного пала отдался в древесине корабля. Канат вздрогнул чуть посильнее и снова замер, твердый и неподвижный. Он не сдвинулся под ногой Буша и на дюйм, хотя, как тот знал, у шпиля сто пятьдесят человек что есть мочи налегают на вымбовки. Через люк слабо доносились подбадривающие крики Смита и Бута, но канат не двигался. Подошел Хорнблауэр и отдал Бушу честь:

— Заметно движение, когда я стреляю из пушки, сэр?

С этими словами он повернулся и махнул канониру среднего орудия. Оно было уже заряжено и выдвинуто. Канонир поднес пальник к запальному отверстию, пушка громыхнула и в дыму откатилась назад. Буш, стоявший на канате ногой, ощутил легкое движение.

— Так, вибрация… нет… да! — Буша осенило. Задавая вопрос, он уже знал ответ. — Что вы предлагаете?

— Я могу выстрелить из всех пушек сразу, чтобы корабль встряхнуло. Тогда глина может его отпустить.

Да, конечно. «Слава» лежала на глине, которая засасывала ее и не пускала. Если корабль сильно встряхнуть, натягивая в то же время канат, может быть, удастся его вытащить.

— Я думаю, стоит попытаться, клянусь Богом, — сказал Буш.

— Очень хорошо. Я заряжу и подготовлю пушки через три минуты, сэр. — Хорнблауэр повернулся к батарее и сложил руки рупором: — Прекратите огонь! Прекратите огонь, все.

— Я пойду скажу на шпиле, — произнес Буш.

— Очень хорошо, сэр. — Хорнблауэр продолжал отдавать приказы: — Двойные заряды. Выдвигай.

Это было последнее, что Буш услышал, поднимаясь на главную палубу. Он сообщил о своем решении Смиту, тот сразу одобрительно кивнул.

— Стой! — закричал Смит, и потные люди у вымбовок расслабили усталые спины.

Пришлось объяснять Бакленду. Он тоже согласился. Несчастный принужден был наблюдать крах своего первого независимого командования. Человек, чей корабль находился в смертельной опасности, цеплялся руками за ограждение, сжимая его так, словно хотел свернуть в штопор. Посреди всего этого Смит сообщил чрезвычайно важную новость.

— Робертс погиб, — сказал он, почти не разжимая губ.

— Нет!

— Его разорвало ядром на баркасе.

— Господи…

К чести Буша надо сказать, что он прежде пожалел о смерти Робертса и лишь потом отметил про себя, что стал первым лейтенантом линейного корабля. Однако сейчас не было времени ни скорбеть, ни радоваться. «Слава» была на мели под неприятельским огнем. Буш крикнул в люк:

— Эй, внизу! Мистер Хорнблауэр!

— Сэр!

— Готовы пушки?

— Еще минуточку, сэр.

— Лучше заранее натянуть канат, — сказал Буш Смиту, потом, громче, в люк: — Ждите моего приказа, мистер Хорнблауэр.

— Есть, сэр.

Матросы встали к вымбовкам, уперлись ногами и телами.

— Пошел! — закричал Буш. — Пошел!

С тем же успехом матросы могли бы толкать стену собора, так мало продвинулись вымбовки после первого дюйма.

— Пошел!

Буш оставил их и побежал вниз. Он поставил ногу на жесткий канат и кивнул Хорнблауэру. Пятнадцать пушек — две с левого борта оттащили на корму — были выдвинуты, орудийные расчеты ждали приказа.

— Канониры, взять пальники! — крикнул Хорнблауэр. — Остальным отойти! Я буду считать «раз-два-три». На счет «три» опускаете пальники. Ясно?

Послышался согласный гул.

— Все готовы? Все пальники горят? — (Канониры помахали пальниками, чтобы те разгорелись поярче.) — Тогда раз… два… три!

Пальники опустились в отверстия, и пушки громыхнули почти одновременно. Несмотря на неизбежные вариации количества пороха в запальных отверстиях, все пятнадцать выстрелов прогремели в течение секунды. Буш, державший ногу на канате, почувствовал, как отдача тряхнула корабль, — двойной заряд усилил эффект. Дым клубился в одуряюще жарком воздухе, но Буш не обращал внимания. Когда корабль тряхнуло, канат вздрогнул. Он движется! Бушу пришлось переставить ногу. Все отчетливо услышали щелчок пала на лебедке. Щелк… щелк… Кто-то в дыму крикнул «ура!», остальные подхватили.

— Молчать! — заорал Хорнблауэр.

Щелк… щелк… щелк… Щелчки шли с неохотой, но корабль двигался. Канат скользил медленно, словно смертельно раненное животное. Промежутки между щелчками становились короче, это должен был признать даже Буш. Канат скользил все быстрее и быстрее.

— Оставляю вас здесь за старшего, мистер Хорнблауэр, — сказал Буш и бросился на главную палубу.

Раз корабль снялся с мели, дел у первого лейтенанта будет по горло. Шпиль крутился так быстро, что палы, казалось, выстукивали веселую мелодию.

Дел на палубе было и впрямь по горло. Надо было немедленно решать, что делать дальше. Буш отсалютовал Бакленду:

— Будут приказания, сэр?

Бакленд обратил к нему несчастный взор.

— Мы пропустили прилив, — сказал он.

Сейчас прилив достиг максимальной отметки. Если они еще раз сядут на мель, верповать судно будет еще труднее.

— Да, сэр, — сказал Буш.

Решать предстояло Бакленду, и только Бакленду — вся ответственность лежала на нем. Но как тяжело человеку признать провал своей первой операции! Бакленд оглядел залив, словно ища вдохновения. Над окутанной дымом батареей развевался испанский флаг — ничто тут не вдохновляло.

— Мы можем выбраться из залива только с береговым бризом, — сказал Бакленд.

— Да, сэр.

Береговому бризу дуть недолго, подумал Буш; Бакленд знал это не хуже его. В этот миг ядро, пущенное из форта, ударило в грот-руслень; послышался грохот, корабль вздрогнул, полетели щепки. Кто-то закричал, зовя пожарных, и Бакленд принял наконец горькое решение.

— Надо выбирать шпринг, — сказал он. — Разверните корабль носом к морю.

— Есть, сэр.

Отступление… поражение… вот что означал приказ. Но и поражение нужно встречать стойко: даже после этого приказа требовалась масса работы, чтобы увести корабль от непосредственной опасности. Буш повернулся, чтобы отдать команду:

— Эй, на шпиле! Стой!

Щелканье прекратилось, и «Слава» свободно двинулась по мутной, вспененной воде залива. Чтобы отступить, она должна развернуться в ограниченном пространстве залива и выбираться в море. К счастью, все было готово: выбирая носовой швартов, до того без дела висевший между клюзом и якорем, корабль можно быстро развернуть.

— Отцепить кабаляринг от кормового каната!

Приказы отдавались быстро и четко, дело было привычное, хотя выполнять его приходилось под градом каленых ядер. Шлюпки все еще были на воде: если капризный ветер утихнет, они отбуксируют потрепанный корабль в безопасность. Шпиль потянул носовой швартов, и нос «Славы» повернулся кругом. Хотя бриз уже сменился удушающим безветрием, корабль заметно продвигался — но горечь поражения, но вид треклятой батареи! Пока шпиль подтягивал «Славу» к якорю, Буш обдумывал, что делать дальше. Он вновь отсалютовал Бакленду:

— Мне верповать ее из залива, сэр?

Бакленд стоял у нактоуза, бессмысленно уставясь на форт. Не трусость — это очевидно, — но потрясение и неуверенность в будущем временно отняли у него способность мыслить логически. Вопрос Буша вернул его на землю.

— Да, — сказал он, и Буш повернулся, радуясь, что может сделать что-то полезное, и знает, как это делается.

Нужно было с левого борта подвесить на кат еще один якорь и вытащить еще один канат. Буш окликнул Джеймса, принявшего командование шлюпками после гибели Робертса, сообщил ему о предстоящем маневре и велел подойти к корме, чтобы принять якорь, — это была самая трудная часть всей операции. Потом команда баркаса налегла на весла, и шлюпка двинулась вперед, заваливаясь от тяжести болтавшегося за кормой якоря. Монотонно вращался шпиль, и «Слава» ярд за ярдом подползала к первому якорю. Когда канат встал вертикально, Джеймсу, отошедшему на баркасе далеко вперед, подали сигнал бросить якорь, который везла его шлюпка, и вернуться к стоп-анкеру, чтобы поднять его. Ненужный больше кормовой канат надо было отцепить и выбрать, а усилия шпиля перенести с одного каната на другой. Двум тендерам спустили буксирные концы, чтобы они добавили к общему делу свои слабые усилия. Нельзя было пренебрегать любой, даже самой малой, возможностью хоть немного ускорить движение «Славы» и поскорее вывести ее из-под огня.

Внизу Хорнблауэр перетаскивал на нос пушки, которые недавно перетаскивал на корму. Грохот и визг катящихся по доскам катков отдавались по всему кораблю, перекрывая монотонное щелканье палов. Над головой палило безжалостное солнце, размягчая смолу в палубных пазах. Мучительно, ярд за ярдом, кабельтов за кабельтовым, «Слава» ползла из залива, подальше от каленых ядер, по гладкой, сверкающей воде. Наконец она оказалась за пределами досягаемости батареи. Теперь можно было передохнуть. Прежде чем вернуться к работе, матросы выпили по скудной полупинте тепловатой, затхлой воды. Оставалось похоронить мертвых, устранить повреждения, осознать мысль о поражении. Может быть, поразмыслить, не тяготеет ли над ними зловещее влияние капитана, пусть безумного и беспомощного.

VIII

Когда тропическая ночь сгустилась над «Славой» (она небыстро шла под малыми парусами, и атлантические валы, подгоняемые пассатом и морским бризом, прокатывались под ее носом), Бакленд в своей каюте озабоченно обсуждал сложившуюся ситуацию с новым первым лейтенантом. Несмотря на бриз, в крохотной каюте было жарко, как в печке: два фонаря, свисавшие с палубного бимса и освещавшие разложенную на столе карту, казалось, нестерпимо нагревают воздух. Буш чувствовал, как выступает под тяжелым мундиром пот, а галстук так туго обхватил его мощную шею, что приходилось то и дело запускать под него два пальца и тянуть, впрочем без всякого облегчения. Проще всего было бы снять мундир и распустить галстук, но это ему и в голову не приходило. Телесный дискомфорт надо сносить безропотно, а Бушу в этом помогали привычка и гордость.

— Так вы думаете, нам надо брать курс на Ямайку?

— Я не взял бы на себя смелость это советовать, — осторожно сказал Буш.

По законам флота ответственность целиком и полностью лежала на Бакленде; Буш был слегка раздосадован, что тот пытается ее с ним разделить.

— Но что нам остается делать? — спросил Бакленд. — Что вы предлагаете?

Буш вспомнил план кампании, который набросал Хорнблауэр, но не стал сразу его предлагать. Он еще недостаточно взвесил замысел, даже не знал, верит ли сам в его осуществимость, а потому решил оттянуть время.

— Если мы сейчас придем на Ямайку, — сказал он, — мы явимся туда с поджатым хвостом.

— Совершенно верно. — Бакленд безнадежно махнул рукой. — И еще капитан…

— Да, — повторил Буш. — Капитан.

Если бы Бакленд смог явиться к адмиралу в Кингстон с вестями о значительном успехе, тот, возможно, не стал бы слишком копаться в прошлом; но если «Слава» приползет побитой и потрепанной, куда вероятнее, что начнется расследование: почему отстранили капитана, почему Бакленд прочел секретные приказы и почему взял на себя ответственность атаковать Саману.

— То же самое сказал мне молодой Хорнблауэр, — мелочно пожаловался Бакленд. — Лучше бы я его не слушал.

— О чем вы его спрашивали? — поинтересовался Буш.

— Ох, я даже не могу сказать, чтобы о чем-нибудь его спрашивал, — так же обиженно продолжал Бакленд. — Мы просто чесали языками как-то вечером на шканцах. Была его вахта.

— Помню, сэр, — сказал Буш.

— Мы разговаривали. Чертов молокосос сказал то же самое, что и вы сейчас, — не помню, с чего все началось. Но тогда был вопрос, идти ли нам на Антигуа. Хорнблауэр сказал, что нам бы лучше попытаться чего-нибудь достичь, прежде чем предстать перед следствием по делу о капитане. Он сказал, передо мной открывается блестящая возможность. По-моему, он так и сказал. Блестящая возможность отличиться. Но когда Хорнблауэр говорил, можно было подумать, что меня завтра же назначат капитаном. А теперь…

Бакленд махнул рукой, показывая, как мало у него теперь шансов хоть когда-нибудь сделаться капитаном.

Буш подумал, какое донесение придется представить Бакленду: девять убитых и двадцать раненых, атака «Славы» позорно отбита, а залив Самана — все такое же надежное прибежище для каперов. Буш был рад, что он — не Бакленд, но осознавал в то же время серьезную опасность загреметь с ним заодно. Теперь он первый лейтенант; он был в числе тех, кто молчаливо поддержал смещение капитана, и только победа может его обелить.

— Черт побери! — жалобно оправдывался Бакленд. — Мы старались как лучше. Любой мог бы сесть на мель в этом проливе. Мы не виноваты, что убило рулевого. Никто не прошел бы в залив под перекрестным огнем.

— Хорнблауэр предлагает высадить десант со стороны моря. В заливе Шотландца, сэр. — Буш говорил со всей возможной осторожностью.

— Опять его затеи? — фыркнул Бакленд.

— Я полагаю, он думал об этом с самого начала, сэр. Высадить десант и неожиданно напасть на форт.

Может, оттого, что их попытка провалилась, Буш теперь отчетливо видел, как глупо было подставлять деревянный корабль под раскаленные докрасна ядра.

— А вы что думаете?

— Ну, сэр…

Буш был не настолько уверен в своих мыслях, чтобы изложить их четко и ясно. Но коль скоро они один раз дали маху, можно промахнуться еще разок. Семь бед — один ответ. Буш был крепок духом; в тяжелых условиях зарабатывал он свой хлеб, и мысль о том, чтобы покорно повернуть назад после первой же неудачи, его раздражала. Самое трудное — придумать альтернативный план кампании. Он попытался высказать все это Бакленду и так увлекся, что потерял осторожность.

— Ясно, — сказал Бакленд. В свете качающихся ламп тени бегали по его лицу, подчеркивая отражавшуюся на нем внутреннюю борьбу. Наконец он решился. — Послушаем, что он сам скажет.

— Есть, сэр. На вахте Смит. Хорнблауэр дежурит ночью, — думаю, сейчас он у себя внизу.

Бакленд устал не меньше других на корабле — скорее даже больше. Мысль о том, что Хорнблауэр разлегся на койке, в то время как его начальство сидит и ломает голову, подтолкнула Бакленда к решению, которое он иначе мог бы и не принять: немедленно, не дожидаясь завтрашнего утра, вызвать Хорнблауэра.

— Пошлите за ним, — приказал он.

Хорнблауэр появился в каюте с похвальной быстротой; волосы были взъерошены, а одежда явно надета в спешке. Войдя, он нервно огляделся, — видимо, его мучили небеспочвенные сомнения, зачем он понадобился начальству.

— О каком таком плане я сейчас услышал? — спросил Бакленд. — Насколько я понял, у вас есть какие-то предложения по штурму форта.

Хорнблауэр ответил не сразу: он выстраивал аргументы и пересматривал свой план в свете новых обстоятельств. Буш подумал, что едва ли честно заставлять Хорнблауэра излагать свой план сейчас, после того как «Слава» сделала первую неудачную попытку и потеряла преимущества, которые давало неожиданное нападение. Но Буш видел, что Хорнблауэр перестраивает свой план.

— Я думал, десант мог бы быть успешнее, сэр, — сказал Хорнблауэр. — Но это было до того, как доны узнали, что поблизости есть линейный корабль.

— А теперь вы так не думаете?

В тоне Бакленда облегчение мешалось с разочарованием — облегчение, что не надо снова принимать решения, и разочарование, что ему не предложили простого пути к успеху. Однако Хорнблауэр уже успел привести свои мысли в порядок, подумать о времени и расстояниях.

— Думаю, можно кое-что попробовать, сэр, только если приступить немедленно.

— Немедленно? — Была ночь, команда устала, и в голосе Бакленда прозвучало удивление. — Вы же не хотите сказать, сегодня ночью?

— Сегодня ночью будет лучше всего, сэр. Доны видели, как мы уползли, поджав хвост, простите меня, сэр, но по крайней мере они так подумали. Последний раз они видели нас на закате, когда мы выбирались из залива Самана. Они ликуют. Вы их знаете, сэр. Меньше всего они ожидают атаки на заре с другой стороны, с суши.

Бушу это показалось разумным, и он отважился издать односложное одобрительное восклицание — наибольшее, что мог себе позволить.

— Как бы вы организовали атаку, мистер Хорнблауэр? — спросил Бакленд.

Хорнблауэр был готов отвечать, усталость исчезла с его лица, уступив место энтузиазму.

— Ветер попутный, сэр, и мы доберемся до залива Шотландца за два часа до полуночи. К этому времени мы назначим людей в десант и подготовим их. Сто матросов и пехотинцы. Там есть хорошее место для высадки — я вчера приметил. Дальше вглубь острова, до начала холмов, — болота, но мы можем высадиться с другой стороны от них, на полуострове.

— И дальше?

Хорнблауэру пришлось молча проглотить тот факт, что кто-то не способен продолжать с этого места сам, прыжком воображения.

— Десант без труда взберется на гребень, сэр. Тут не заблудишься — с одной стороны море, с другой — залив Самана. Дальше они двинутся по гребню. А на заре можно штурмовать форт. Я думаю, испанцы вряд ли внимательно следят за той стороной, где болота и обрывы.

— У вас все звучит очень просто, мистер Хорнблауэр. Но… сто восемьдесят человек?

— Я думаю, этого довольно, сэр.

— Почему вы так думаете?

— Из форта по нам стреляли шесть пушек. От силы девяносто человек, а скорее — шестьдесят. Подносчики боеприпасов. Люди, которые греют снаряды. Вместе человек сто пятьдесят, может, даже сто.

— Но почему вы думаете, что это все?

— Донам нечего бояться с той стороны. Они обороняются от негров, от французов, может быть, от англичан с Ямайки. Негры через болота не пойдут. Значит, главная опасность для донов — с юга, от залива Самана. Там они наверняка и собрали всех, кто может держать ружье. Именно оттуда и угрожает им этот самый Туссен[44], или как его там зовут.

Последние слова были придуманы весьма кстати. Хорнблауэр не хотел слишком явно поучать старшего офицера. А Буш видел, как недовольно скривился Бакленд, когда Хорнблауэр мимоходом упомянул французов и негров. Секретные приказы — которые Бушу прочитать не дали — могли содержать строгие инструкции касательно сложной политической ситуации на Санто-Доминго, где взбунтовавшиеся рабы, французы и испанцы (формально — союзники) боролись за господство над островом.

— Не будем про французов и негров, — сказал Бакленд, подтверждая подозрения Буша.

— Да, сэр. Но испанцы все равно про них думают, — проговорил Хорнблауэр, которого не так-то просто было сбить с толку. — Доны сейчас боятся негров больше, чем нас.

— Так вы думаете, атака может увенчаться успехом? — Бакленд старался перевести разговор на другую тему.

— Думаю, да. Но время не ждет.

Бакленд в мучительной нерешительности смотрел на двух младших офицеров, и Буш посочувствовал ему. Еще одно кровавое поражение, а возможно, даже захват и пленение всего десанта, будет для Бакленда полным крахом.

— Захватив форт, — сказал Хорнблауэр, — мы легко расправимся с каперами в заливе. Они никогда больше не смогут использовать его в качестве стоянки.

— Верно, — согласился Бакленд.

Такое точное и экономное исполнение полученных приказов восстановило бы его репутацию.

Ритмично поскрипывала древесина, ветер задувал в каюту, уменьшая духоту, и освежал потное лицо Буша.

— Черт возьми! — воскликнул Бакленд с неожиданной беспечностью. — Я попробую!

— Очень хорошо, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Бушу пришлось сдержать себя, чтобы не выказать чрезмерного удовольствия. Хорнблауэр не зря говорил в нейтральном тоне. Слишком явно подталкивать Бакленда опасно — это может возыметь обратное действие.

И хотя выбор был сделан, оставалось еще одно решение — такое же важное и не менее спешное.

— Кто будет командовать десантом? — спросил Бакленд.

Вопрос был чисто риторический: никто, кроме самого Бакленда, не мог на него ответить. И Буш, и Хорнблауэр это знали. Им оставалось только ждать.

— Будь бедный Робертс жив, десант бы возглавил он, — сказал Бакленд. Потом повернулся и глянул на Буша. — Командовать будете вы, мистер Буш.

— Есть, сэр.

Буш встал со стула и стоял, неловко склонив голову под палубными досками наверху.

— Кого вы хотите взять с собой?

Хорнблауэр стоял в течение всего разговора и теперь смущенно переминался с ноги на ногу.

— Я еще нужен вам, сэр? — спросил он Бакленда.

Глядя на Хорнблауэра, Буш не мог сказать, что тот испытывает: у него был вид почтительного и внимательного офицера. Буш подумал про Смита, еще одного лейтенанта, про Уайтинга, капитана морской пехоты, который несомненно примет участие в вылазке. В качестве подручных офицеров можно будет использовать мичманов и подштурманов. Буш отправлялся в опасную, ответственную и рискованную вылазку, от которой зависела не только репутация Бакленда, но и его собственная. Кого хотел бы он видеть рядом с собой в решительный для своей карьеры момент? Если он попросит еще одного лейтенанта, тот будет его заместителем и может ждать, что и его мнение учтут при выработке решений.

— Мистер Хорнблауэр нам еще нужен, мистер Буш? — спросил Бакленд.

Хорнблауэр будет деятельным подчиненным. Говоря иначе, беспокойным. Он будет склонен к критике, хотя бы мысленно. Бушу совсем не улыбалось отдавать приказы на глазах у Хорнблауэра. Идущий в душе Буша спор не оформился отчетливо, с аргументами за и против; скорее это был конфликт между интуицией и предрассудками, результат многолетнего опыта, который Буш никогда не смог бы выразить словами. Наконец он решил, что ни Смит, ни Хорнблауэр ему не нужны, и вновь посмотрел на Хорнблауэра. Тот пытался остаться безучастным, однако Буш внутренним чутьем понял, как отчаянно ему хочется участвовать в вылазке. Конечно, любой офицер жаждал бы такой возможности отличиться, но Хорнблауэр, с его неугомонным характером, имел на то особые причины. Молодой лейтенант стоял по стойке смирно, держа руки по швам, и все же Буш заметил, как постукивают по бедрам длинные пальцы, как Хорнблауэр останавливает их усилием воли и как они, выходя из подчинения, вновь принимаются барабанить. Не холодное размышление привело Буша к решению, а нечто прямо противоположное. Это можно было назвать добротой, даже нежностью. Он привязался к этому переменчивому юнцу и не сомневался больше в его смелости.

— Я хотел бы взять с собой мистера Хорнблауэра, — произнес Буш.

Казалось, эти слова вырвались помимо его воли. Так мог бы сказать уступчивый старший брат, собирающийся развлекаться с друзьями и по доброте сердечной связавший себя присутствием младшего.

Ответный взгляд Хорнблауэра убил в зародыше всякие сожаления, которые могли бы возникнуть из-за того, что он позволил чувствам повлиять на свое решение. Столько облегчения, столько благодарности было в этом взгляде, что Буш испытал приятное тепло великодушия: ему показалось, что он стал больше и лучше. Естественно, Буш не увидел ничего странного в том, что Хорнблауэр благодарит за решение, подвергающее опасности его жизнь.

— Очень хорошо, мистер Буш, — сказал Бакленд. Характерно, что, приняв решение, он тут же заколебался. — Тогда у меня останется только один лейтенант.

— Вахту может нести Карберри, сэр, — ответил Буш. — Кое-кто из подштурманов тоже неплохо справится.

Для Буша было так же естественно отстаивать принятое решение, как для рыбы — глубже заглатывать наживку.

— Очень хорошо, — повторил Бакленд со вздохом. — Что вас беспокоит, мистер Хорнблауэр?

— Ничего, сэр.

— Вы что-то хотели сказать. Выкладывайте.

— Ничего серьезного. Это может подождать. Я думал, не стоит ли нам изменить курс. Мы могли бы не теряя времени взять курс на залив Шотландца.

— Думаю, можно. — Бакленд не хуже других офицеров на флоте знал, как непредсказуемы капризы погоды и как важно исполнять любое решение безотлагательно, но, если его не подталкивать, вполне мог об этом и не вспомнить. — Э-э-э… очень хорошо.

После того как «Слава» развернулась и свистки утихли, Бакленд повел двух лейтенантов в каюту и опять устало опустился на стул. Чтобы скрыть вернувшуюся тревогу, он напустил на себя игривый тон.

— Мистера Хорнблауэра мы на какое-то время удовлетворили, — сказал он. — Теперь давайте послушаем, чего хочет мистер Буш.

Обсуждение намеченной вылазки шло заведенным порядком: кого взять из матросов, какое им выдать снаряжение, как связаться на следующее утро. Пока обсуждались эти вопросы, Хорнблауэр намеренно держался в тени.

— Вы хотите что-нибудь добавить, мистер Хорнблауэр? — спросил под конец Буш. Вопрос был продиктован вежливостью, а может, и благоразумием.

— Только одно, сэр. Мы могли бы захватить с собой шлюпочные кошки с привязанными линями. Они могут пригодиться, если надо будет взбираться на стену форта.

— Верно, — согласился Буш. — Проследите, чтоб их выдали матросам.

— Есть, сэр.

— Вам нужен будет связной, мистер Хорнблауэр? — спросил Бакленд.

— Наверно, это было бы не лишним, сэр.

— Кто-нибудь определенный?

— Если вы не возражаете, я предпочел бы взять мистера Уэлларда, сэр. Он сообразителен и выдержан.

— Очень хорошо. — При имени Уэлларда Бакленд пристально посмотрел на Хорнблауэра, но пока ничего по этому поводу не сказал. — Что-нибудь еще? Нет? Мистер Буш? Решено?

— Да, сэр, — сказал Буш.

Бакленд постучал пальцами по столу. Недавняя перемена курса еще не была решительным моментом; она ни к чему его не обязывала. Однако следующий приказ обяжет. Если поднять матросов, раздать им оружие, проинструктировать, путь назад будет отрезан. Новая попытка, которая может закончиться новым поражением, даже крахом. Успех — не в его власти, но в его власти предотвратить неудачу, попросту не рискуя. Он поднял голову и встретил безжалостные взгляды двух подчиненных. Нет, он ошибался, когда думал, что не поздно еще пойти на попятную. Поздно.

— Тогда остается только отдать приказы, — сказал он. — Будьте так любезны, позаботьтесь об этом, мистер Буш.

— Есть, сэр, — отвечал Буш.

Они с Хорнблауэром собирались покинуть каюту, когда Бакленд задал давным-давно мучивший его вопрос. Надо было сказать что-нибудь, дабы сменить разговор, а упоминание Уэлларда разбудило в Бакленде любопытство. Исполненный законной гордостью за свою решимость, он достаточно осмелел, все были на подъеме, и откровенность была бы естественна.

— Кстати, мистер Хорнблауэр, — сказал он, и Хорнблауэр замер в дверях, — как капитан ухитрился свалиться в люк?

Буш увидел, как энтузиазм на лице Хорнблауэра сменился маской полной безучастности. Прошло мгновение-другое, прежде чем он ответил:

— Я думаю, он потерял равновесие, сэр. — В его голосе звучало глубокое почтение и полнейшее отсутствие чувств. — Корабль сильно качало в ту ночь, вы помните, сэр.

— Помню, — сказал Бакленд. В его тоне отчетливо сквозили разочарование и растерянность. Он пристально посмотрел на Хорнблауэра: ничегошеньки нельзя было прочесть на этом лице. — Ну ладно, очень хорошо. Приступайте.

— Есть, сэр.

IX

Берег остыл, и морской бриз стих; наступила безветренная ночная пора, когда давление воздуха над сушей и над морем почти одинаково. Всего в нескольких милях мористее по-прежнему дул пассат, как дует он вечно, но на берегу стояло влажное безветрие. Длинный атлантический вал разбивался о далеко уходящую в море отмель, однако он еще жил, словно могучий некогда человек, ослабевший от долгой болезни, и ритмично вздымался, окатывая пеной берег. Здесь, в самой восточной оконечности побережья, начинались известняковые обрывы полуострова Самана, здесь же располагалось укрытое от ветра и волн место, где маленькая речушка пробила в обрыве глубокое ущелье. Море, полоску прибоя и прибрежный песок, казалось, охватил огонь. Ярко фосфоресцировала вода, вздымавшаяся прибоем и набегавшая на берег, светились весла идущих к берегу шлюпок. Шлюпки плыли как будто по жидкому огню, который от их касания вспыхивал с новой силой; за каждой шлюпкой тянулся светящийся след, окаймленный двумя огненными полосками там, где били о воду весла.

В устье ущелья было удобно и высаживаться, и подниматься. Шлюпки зарылись носом в песок. Чтобы выбраться на берег, надо было просто перелезть через борт, сразу очутившись по пояс в воде — по пояс в жидком огне, — и брести к полоске песка, держа оружие и патронташи над головой, чтобы не намочить. Даже на опытных моряков произвело впечатление это свечение, новобранцев же оно настолько возбудило, что они принялись болтать и смеяться, — пришлось на них резко прикрикнуть. Буш одним из первых выбрался из шлюпки; он прошел по воде и теперь стоял на непривычно твердой земле, поджидая остальных. Вода ручьями текла с насквозь промокших штанин.

От другой шлюпки отделилась черная фигура и приблизилась к нему:

— Мой отряд на берегу.

— Очень хорошо, мистер Хорнблауэр.

— Тогда я двинусь по ущелью с авангардом, да, сэр?

— Да, мистер Хорнблауэр. Действуйте, как вам предписано.

Буш был взволнован и напряжен, насколько позволяла его железная закалка и флегматичный темперамент; ему хотелось очертя голову ринуться в бой, но тщательно составленный план, который разработали они с Хорнблауэром, этого не допускал. Он стоял и ждал, пока построится его отряд, Хорнблауэр приказывал другому подразделению:

— Матросы первой вахты! Следуйте за мной. Каждый должен идти вплотную за тем, кто впереди. Помните, ваши ружья не заряжены, так что не щелкайте курками, если встретитесь с неприятелем. Только холодная сталь. Если среди вас найдется такой болван, который зарядит и выстрелит, завтра утром он получит четыре дюжины горячих. Это я вам обещаю. Уолтон!

— Сэр!

— Пойдете замыкающим. Теперь за мной, ребята, начиная с правой стороны строя.

Отряд Хорнблауэра исчез в темноте. Морские пехотинцы уже сходили на берег, их красные мундиры казались черными на фоне светящейся воды, белые портупеи едва различались в темноте. Пехотинцы строились в два ряда, унтер-офицеры тихо отдавали приказы. Не снимая левой руки с эфеса, Буш правой еще раз проверил пистолет за поясом и патроны в кармане. Темная фигура остановилась перед ним, по-военному щелкнув каблуками.

— Все налицо, сэр. Готовы выступить, — сообщил голос Уайтинга.

— Спасибо. Можно двигаться. Мистер Эббот!

— Сэр!

— Вы знаете свои обязанности. Оставляю вас с отрядом морской пехоты. Двигайтесь за нами.

— Есть, сэр.

Подъем по ущелью был длинный и трудный. Песок вскоре сменился плоскими известняковыми плитами, но даже среди них пробивалась растительность; здесь, на северном склоне, обильно орошаемом тропическими ливнями, она была особенно буйной. Только вдоль русла пересохшей речушки (вся вода ушла в известняк) оставался свободный проход, если позволительно назвать его свободным: он был извилист, неровен и загроможден плитами известняка, на которые приходилось карабкаться. Уже через несколько минут Буш весь обливался потом, но упорно лез вверх. За ним неуклюже двигались морские пехотинцы, стуча башмаками, звякая оружием и снаряжением. Казалось, их слышно за милю. Кто-то поскользнулся и выругался.

— Придержи язык! — рявкнул капрал.

— Молчать! — прорычал Уайтинг через плечо.

Всё дальше и вверх. Кое-где кусты были такие высокие, что скрывали слабый свет звезд, и Бушу приходилось пробираться среди камней на ощупь. Несмотря на крепкое сложение, он тяжело дышал. Поднимаясь, Буш то и дело замечал жуков-светляков; последний раз он видел их много лет назад, но сейчас не обращал на них внимания. Впрочем, идущие сзади пехотинцы не смогли сдержать возбужденных возгласов. Буш страшно разозлился на несдержанных идиотов, которые своим глупым поведением подвергают опасности не только успех операции, но и свою жизнь.

— Я с ними разберусь, сэр, — сказал Уайтинг и остановился, пропуская колонну вперед.

Из темноты наверху Буша окликнул пронзительный шепот:

— Мистер Буш, сэр?

— Да.

— Это Уэллард, сэр. Мистер Хорнблауэр послал меня вас проводить. Сразу над вами начинается луг.

— Очень хорошо, — сказал Буш.

Он ненадолго остановился, вытер рукавом потный лоб и подождал, пока колонна подтянется. После этого взбираться было уже недолго. Уэллард подвел их к кучке отдельно стоящих деревьев, едва различимых в темноте. Буш почувствовал под ногами траву. Хотя склон по-прежнему поднимался, идти стало гораздо легче.

Впереди раздался тихий окрик.

— Свои, — сказал Уэллард. — Это мистер Буш.

— Рад вас видеть, сэр, — произнес другой голос. Голос Хорнблауэра.

Хорнблауэр отделился от темноты и подошел к ним, чтобы доложить:

— Мой отряд расположился чуть впереди, сэр. Я послал Сэдлера и двух надежных матросов на разведку.

— Очень хорошо, — искренне одобрил Буш.

Сержант морской пехоты докладывал Уайтингу:

— Все в сборе, сэр, окромя Чэпмена, сэр. Он лодыжку вывихнул, сэр, или говорит, что вывихнул. Оставили его там внизу, сэр.

— Надо дать людям отдохнуть, капитан Уайтинг, — сказал Буш.

Жизнь на тесном линейном корабле — плохая подготовка к лазанию по скалам в тропиках, особенно если этому предшествовал выматывающий день. Пехотинцы повалились на землю, кое-кто с облегчением застонал, за что немедленно получил от сержанта сильнейший пинок башмаком.

— Сейчас мы на гребне, сэр, — сказал Хорнблауэр. — Вон оттуда, с той стороны, можно видеть залив.

— Мили три до форта, как вы думаете?

Буш не собирался задавать вопросов, ибо командовал он, но Хорнблауэр докладывал так охотно и быстро, что невозможно было удержаться.

— Наверно. В любом случае меньше четырех. Рассвет через четыре часа, а луна взойдет через полчаса.

— Да.

— Как и следовало ожидать, по гребню идет что-то вроде дороги. Она должна вести к форту.

Ничего не скажешь, Хорнблауэр — хороший подчиненный. Сейчас Буш понял: по гребню полуострова, естественно, должна идти дорога, — почему-то такая очевидная мысль до сих пор не приходила ему в голову.

— С вашего разрешения, сэр, — продолжал Хорнблауэр, — я оставил бы Джеймса с моим отрядом, а сам прошел бы вперед с Сэдлером и Уэллардом посмотреть, куда ведет дорога.

— Очень хорошо, мистер Хорнблауэр.

Не успел тот отойти, как Буш почувствовал сильную досаду. Что-то Хорнблауэр слишком много на себя берет. Буш был не из тех, кто станет терпеть посягательства на свой авторитет. Однако от этой мысли его отвлекло появление второго дивизиона матросов, потных и задыхающихся. Недавняя усталость была еще свежа в памяти Буша, и он позволил им немного отдохнуть, прежде чем вести их дальше. Даже в темноте тучи насекомых быстро обнаружили потных людей; несметные полчища их запели вокруг Буша, больно кусаясь при первой возможности. Команда «Славы» после долгого пребывания в море оказалась нежной и вкусной. Буш хлопнул себя ладонью и выругался; все его подчиненные делали то же самое.

— Мистер Буш, сэр?

— Да?

— Там действительно дорога. Впереди она пересекает овраг, но он вполне проходим.

— Спасибо, мистер Хорнблауэр. Мы тронемся вперед. Попрошу вас с вашим отрядом двинуться первыми.

— Есть, сэр.

Наступление началось. Плоская известняковая вершина полуострова поросла высокой травой и редкими деревьями. Без дороги идти было трудновато из-за неравномерно разбросанных жестких пучков высокой травы, но по дороге двигаться было довольно легко. Матросы и пехотинцы шли плотно сомкнутой массой. Глаза постепенно привыкли к темноте, и в свете звезд они без особого труда различали дорогу. Овраг, о котором докладывал Хорнблауэр, оказался неглубокой промоиной с пологими бортами, и перейти его не составило труда.

Буш шел во главе морских пехотинцев вместе с Уайтингом, и темнота, как теплое одеяло, окутывала его. Все было как во сне, возможно, из-за того, что Буш не спал уже двадцать четыре часа, а усталость от всего пережитого привела его в полное отупение. Дорога полого поднималась — естественно, раз она ведет к самой высокой точке полуострова, где расположен форт.

— Ах! — неожиданно произнес Уайтинг.

Дорога свернула вправо, прочь от моря, в сторону залива. Они пересекли водораздел; им открылся вид на залив. Справа отчетливо виднелись залив и море за ним: оно было не совсем темным, ибо лунный свет уже пробивался сквозь низкие облака над горизонтом.

— Мистер Буш, сэр?

Это был Уэллард. Он уже почти совладал со своим голосом и шептал не так пронзительно.

— Я здесь.

— Меня снова прислал мистер Хорнблауэр, сэр. Там впереди поперек дороги еще один овраг. И мы наткнулись на стадо коров, сэр. Они спали на холме. Мы их вспугнули, и они разбрелись.

— Спасибо, я понял, — сказал Буш.

Он был самого низкого мнения о значительной части своих подчиненных и отлично знал, что, наткнувшись на стадо, они примут коров за противника. Будет волнение, шум, кто-нибудь может открыть стрельбу.

— Скажите мистеру Хорнблауэру, что я остановлюсь на пятнадцать минут.

— Есть, сэр.

В любом случае хорошо дать вымотанным людям отдых, а отставшим — время подтянуться. И за время отдыха можно каждого по отдельности предупредить насчет коров. Буш знал, что передать приказ по цепочке мало, да и просто небезопасно — все слишком устали, а многие вообще плохо соображают. Он отдал приказ остановиться, и, разумеется, полусонные люди натыкались на впередиидущих с шумом и возгласами, которые ругающиеся шепотом унтер-офицеры не сразу смогли прекратить. Матросы и морские пехотинцы улеглись на траву, и, пока их предупреждали насчет коров, унтер-офицер доложил Бушу о новой неприятности:

— Матрос Блэк, сэр. Он пьян.

— Пьян?

— У него, видать, был ром во фляжке, сэр. От него так и разит. Уж не знаю, где он раздобыл выпивку, сэр.

Из ста восьмидесяти матросов и морских пехотинцев под началом Буша хотя бы один с большой вероятностью мог оказаться пьяным. Способность британского моряка отыскать выпивку и готовность надраться в любое время — такая же часть его личности, как уши или глаза.

— Где он сейчас?

— Он шумел, сэр, так что я двинул его в ухо, и он больше не шумит, сэр.

Буш догадывался, что в короткой фразе осталось много недосказанного, однако выспрашивать подробности было незачем.

— Выберите надежного матроса и оставьте с Блэком.

— Есть, сэр.

Итак, десант стал слабее не только на пьяного Блэка, но и на того, кто останется за ним приглядывать. Однако им повезет, если этими двумя все и ограничится.

Когда колонна двинулась снова, впереди показалась долговязая фигура Хорнблауэра — черный силуэт на фоне лунного света. Хорнблауэр пошел рядом с Бушем и доложил:

— Я разглядел форт, сэр.

— Да?

— Да, сэр. Примерно в миле впереди еще овраг. Форт за ним. Его можно различить на фоне луны. Может, в полумиле за оврагом, может, меньше. Я оставил Уэлларда и Сэдлера в овраге с приказом остановить колонну там.

— Спасибо.

Буш шагал по неровной земле. Несмотря на усталость, напряжение снова нарастало: так тигр, учуявший добычу, напружинивает мышцы для прыжка. Буш был боец, и мысль о действии его бодрила. Два часа до рассвета; время в запасе еще есть.

— Полмили от оврага до форта? — спросил он.

— Я бы сказал, даже меньше, сэр.

— Очень хорошо. Там я остановлюсь и буду ждать рассвета.

— Да, сэр. Можно мне присоединиться к моему дивизиону?

— Да, мистер Хорнблауэр.

Буш и Уайтинг вели колонну медленным равномерным шагом, рассчитанным на самых неповоротливых тихоходов в колонне. Сейчас Буш сдержал желание прибавить шаг в предвкушении действия. Хорнблауэр ушел вперед. Буш видел, как он стремительно удаляется своей нескладной походкой, но поймал себя на том, что одобряет кипучую энергию подчиненного. Он начал обсуждать с Уайтингом план штурма.

Перед оврагом ждал унтер-офицер. Буш передал по цепочке приказ быть готовым к остановке, затем остановил колонну, а сам пошел вперед на рекогносцировку и вместе с Уайтингом и Хорнблауэром обозрел квадратный силуэт форта на фоне неба. Напряжение отпустило. Гримаса, искажавшая его лицо на последнем отрезке пути, сменилась добродушным выражением, которого, впрочем, никто в темноте не видел.

Они быстро внесли уточнения в план. Унтер-офицеры шепотом передали по рядам приказы и заключительные предупреждения. Предстояла самая опасная часть операции: надо было спустить людей в овраг и развернуть их, готовя к штурму. Уайтинг прошептал вопрос, который заставил Буша на несколько секунд задуматься:

— Можно заряжать?

— Нет, — ответил Буш наконец. — Холодная сталь.

Слишком рискованно заряжать столько ружей в темноте. Во-первых, шомпола наделают много шума; во-вторых, есть опасность, что какой-нибудь болван нажмет-таки на спуск. Хорнблауэр ушел налево, Уайтинг со своими пехотинцами — направо, Буш лег на землю посреди своего дивизиона, в центре. Ноги болели от непривычной нагрузки; стоило положить голову, как она закружилась от усталости и недосыпа. Он стряхнул сон и сел. Если не считать усталости, ожидание не доставляло ему неудобств; годы морской жизни с ее бесчисленными однообразными вахтами, годы войны с бесконечными периодами бездействия приучили его ждать. Некоторые матросы запросто заснули на каменистом дне оврага; не раз Буш слышал, как кто-то всхрапывал и тут же стихал, получив от соседей пинок.

Но вот наконец впереди, за фортом, небо вроде бы немного посветлело. Или просто луна вышла из-за облаков? Остальное небо было бархатно-фиолетовым, звезды по-прежнему сияли. Но вот… вот, без сомнения, небо стало бледнее. Буш заерзал и почувствовал за поясом мешающие ему пистолеты. Они на предохранителе, надо не забыть взвести курок. На горизонте едва-едва угадывался намек, подозрение на красноту, окрасившую лиловый бархат.

— Передайте по цепочке, — сказал Буш, — чтобы готовились к атаке.

Он ждал, пока приказание обойдет всех, но, хотя по времени оно еще никак не могло достичь флангов, в овраге поднялась суматоха. Чертовы идиоты, которые всегда найдутся в любом отряде, повскакивали с мест, едва команда дошла до них, возможно даже не потрудившись передать ее дальше. По крайней мере, пример их оказался заразительным: начиная с флангов шли как бы две волны, люди вскакивали на ноги. Буш тоже поднялся. Он вытащил шпагу, ухватил ее покрепче, левой рукой выхватил пистолет и взвел курок. Справа послышалось лязганье металла: морские пехотинцы примкнули штыки. Сейчас Буш уже различал лица стоящих справа и слева.

— Вперед! — приказал он, и строй выплеснулся из оврага. — Эй, помедленнее!

Последние слова он произнес почти громко. Рано или поздно какие-нибудь горячие головы кинутся бежать, и лучше, если это произойдет позже. Буш хотел, чтобы его люди достигли форта единой волной, а не поодиночке и не запыхавшись. Он слышал, что и Хорнблауэр слева приказывает своим людям: «Помедленнее!» Сейчас шум наступления наверняка достиг форта и привлек внимание даже сонных, беспечных испанских часовых. Вскоре часовой побежит к сержанту, сержант придет, секунду поколеблется и поднимет тревогу. Громада форта высилась перед Бушем, черная на фоне розовеющего неба; он помимо воли ускорил шаг, и строй поспешил вперед вместе с ним. Кто-то закричал, самые горячие подхватили его крик, все побежали. Буш побежал вместе с ними.

Словно по волшебству, они очутились на краю рва, у почти вертикально прорезанного в известняке шестифутового эскарпа.

— Вперед! — крикнул Буш.

Даже со шпагой в руке и пистолетом в другой он смог быстро спуститься в ров, повернувшись спиной к форту и цепляясь локтями за уступ, прежде чем спрыгнуть вниз. Дно сухого рва было скользкое и неровное, но Буш добрался по нему до противоположного эскарпа. Орущие люди сгрудились возле уступа, подтягиваясь наверх.

— Поднимите меня! — крикнул Буш.

Матросы с двух сторон подхватили его и практически подбросили вверх. Буш оказался плашмя на узкой площадке между рвом и крепостным валом. В нескольких ярдах от него матрос пытался закинуть на вал кошку. Она со скрежетом упала меньше чем в ярде от Буша, но матрос, не глядя на него, тут же подтянул кошку к себе, размахнулся и закинул ее на крепостной вал. Кошка зацепилась, и матрос, упираясь ногами в стену, а руками цепляясь за веревку, полез наверх как безумный. Не успел он вскарабкаться до середины, как другой матрос уже ухватился за веревку и полез вслед за ним. Рядом собралась толпа орущих, возбужденных людей, каждый хотел лезть следующим. Послышались громкие ружейные выстрелы, в ноздри Бушу ударил пороховой дым, так непохожий на чистый ночной воздух.

Справа, с другой стороны форта, морские пехотинцы пытались прорваться через пушечные амбразуры; Буш повернул налево, поглядеть, что можно сделать здесь. Почти сразу он нашел, что искал, — здесь располагались ворота для вылазок: широкая, окованная железом дверь, укрытая небольшим выступающим бастионом на углу форта. Два идиота-матроса стреляли не по двери, а по головам, появившимся над ней. Обычному матросу бессмысленно давать в руки ружье. Буш закричал так, что его голос, подобно трубному гласу, перекрыл шум:

— С топорами сюда! Топоры! Топоры!

Во рву еще оставалось множество людей, не успевших взобраться на эскарп; один из них, размахивая топором, пробился сквозь толпу и начал взбираться на уступ. Силк, неимоверно могучий боцманмат, командовавший взводом в дивизионе Буша, подбежал по площадке и вырвал у него топор. Мощными, размеренными ударами врубился он в дверь, отклоняясь назад всем телом, а потом изо всех сил обрушивая топор на дерево. Появился еще один матрос с топором, оттолкнул Буша локтем и тоже принялся рубить дверь, но у него не было ни такой силы, ни такой сноровки. Громко отдавались удары их топоров. В двери открылось окошко с железным засовом, за ним блеснула сталь. Буш навел пистолет и выстрелил. Силк пробил дверь насквозь и с усилием вытащил лезвие, потом, сменив цель, начал рубить поперечину в центральной части двери. Три могучих удара, и он остановился, чтобы показать второму матросу, куда бить. Раз и еще раз ударил Силк, потом отбросил топор, просунул пальцы в образовавшуюся рваную дыру, уперся ногой в дверь и одним могучим усилием оторвал несколько досок. Поперек образовавшейся дыры лежал деревянный брус; Силк обрушил на него топор… еще раз… С хриплым криком, размахивая топором, Силк ринулся в дыру.

— За мной, ребята! — что есть мочи заорал Буш и бросился за ним.

Они оказались во дворе форта. Буш споткнулся о мертвое тело и, подняв глаза, увидел перед собой несколько человек: они были в рубашках или не одеты, лица кофейного цвета, всклокоченные усы. Силк как безумный бросился на них, размахивая топором. Испанец рухнул под его ударом. Буш видел, как полетел на землю отрубленный палец: испанец безрезультатно пытался закрыться от топора. Щелкали пистолеты, клубился дым. Буш бросился вперед. Его шпага звякнула о чью-то саблю, и тут испанцы побежали. Буш всадил шпагу в голое плечо бегущего перед ним человека, увидел, как открылась кровавая рана, услышал крик. Тот, кого он преследовал, исчез, как призрак, и Буш, торопясь за другими, наткнулся на пехотинца в красном мундире, без шляпы, с всклокоченными волосами и безумными глазами, орущего, как демон. Бушу пришлось парировать направленный на него штык.

— Осторожней, болван! — закричал Буш. Только произнеся эти слова, он понял, что орет во всю глотку.

В безумных глазах пехотинца мелькнул проблеск сознания, — кажется, он узнал Буша, повернулся, держа штык наперевес, и бросился дальше. За ним бежали другие пехотинцы, — видимо, они прорвались через амбразуры. Все орали, опьяненные битвой. Толпой бежали матросы, перелезшие через крепостной вал. Чуть подальше располагалось несколько деревянных строений; матросы толпой окружили их, раздались стрельба и крики. Видимо, это казармы и склады и здесь укрылся перепуганный гарнизон.

Появился Уайтинг в перепачканном красном мундире, с болтающейся в руке шпагой. Глаза у него были мутные.

— Отзовите их, — сказал Буш, отчаянно пытаясь прийти в себя.

Прошло некоторое время, прежде чем Уайтинг узнал его и понял приказ.

— Да, сэр, — выговорил он.

Из-за построек появились еще матросы, — видимо, Хорнблауэр со своим дивизионом проник в форт с другой стороны. Буш огляделся и подозвал своих людей, находившихся поблизости.

— За мной, — сказал он и двинулся вперед.

С внутренней стороны на крепостной вал вел некрутой скат. На середине ската лежал убитый, но Буш обратил на труп не больше внимания, чем тот заслуживал. Наверху располагалась главная батарея, шесть громадных пушек выглядывали в амбразуры. За ними виднелось кроваво-красное рассветное небо. На треть до зенита окрасилось оно в этот зловещий цвет, но, пока Буш смотрел на золотистый солнечный луч, пробивающийся сквозь облака над горизонтом, краснота заметно поблекла. Теперь небо стало синим, а облака — белыми. Вот сколько времени занял штурм: всего несколько минут от первых проблесков зари до тропического восхода. Буш стоял, пытаясь осознать этот поразительный факт, — ему казалось, должно быть далеко за полдень.

С орудийной платформы открывался вид на залив. Вот и другой берег, мель, на которую села «Слава» (неужели это было только вчера?), пересеченная местность, переходящая в холмы, резко очерченный силуэт другой батареи на косе. Слева полуостров переходил в серию изрезанных мысов, которые, словно пальцы, тянулись к синему-синему океану, за ними — сапфировые воды залива Шотландца, а там сверкает на солнце обстененным крюйселем «Слава». С такого расстояния она казалась прелестной игрушкой. У Буша перехватило дыхание, но не от красоты картины, а от облегчения. Вид корабля и связанные с ним воспоминания помогли ему прийти в чувство: впереди еще куча неотложных дел.

По другому скату поднялся Хорнблауэр: одежда его была в беспорядке, и он походил на огородное пугало. Как и Буш, в одной руке он держал шпагу, в другой — пистолет. Рядом с ним шел Уэллард, с непропорционально большой для него абордажной саблей, а сзади — десятка два матросов, вполне организованных. Они держали наперевес ружья с примкнутыми штыками.

— Доброе утро, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Потрепанная треуголка все еще сидела у него на голове, и он попытался было коснуться ее, но остановился, заметив в руке шпагу.

— Доброе утро, — машинально ответил Буш.

— Поздравляю вас, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Лицо его было бледно, а улыбка напоминала мертвецкий оскал. Верхнюю губу и подбородок покрывала щетина.

— Спасибо, — ответил Буш.

Хорнблауэр сунул за пояс пистолет, шпагу убрал в ножны.

— Я овладел всей этой стороной, сэр. — Он махнул рукой назад. — Мне продолжать?

— Да, продолжайте, мистер Хорнблауэр.

— Есть, сэр.

На сей раз Хорнблауэр коснулся рукой шляпы. Он быстро поставил у пушек нескольких матросов и унтер-офицера.

— Видите, сэр, — сказал он, указывая рукой, — несколько человек сбежали.

Буш посмотрел вниз, на круто спускающийся к заливу склон, и увидел там бегущие фигурки.

— Их так немного, что не стоит из-за них беспокоиться, — сказал Буш.

Он только-только начал приходить в себя.

— Да, сэр. Я взял в плен сорок человек у главных ворот, они под охраной. Я вижу, Уайтинг отлавливает остальных. С вашего разрешения, я пойду, сэр.

— Очень хорошо, мистер Хорнблауэр.

Хоть кто-то сохранил ясную голову в повальном помешательстве штурма. Буш спустился по дальнему скату. Здесь стояли на часах двое матросов и унтер-офицер; при виде Буша они вытянулись во фрунт.

— Что вы тут делаете? — спросил Буш.

— Здесь пороховой погреб, сэр, — сказал унтер-офицер. Это был Амброз, фок-марсовый старшина, за долгие годы на флоте не утративший девонширского акцента. — Мы его охраняем.

— Приказ мистера Хорнблауэра?

— Да, сэр.

На корточках возле главного входа сидели несчастные пленники, о которых докладывал Хорнблауэр. Но неподалеку Буш увидел нескольких часовых, о которых Хорнблауэр ему не докладывал: матрос у колодца, караульные у ворот. Уолтон, самый надежный из унтер-офицеров, с шестью матросами охранял длинное деревянное строение возле самых ворот.

— Что вам поручено? — спросил Буш.

— Охранять провиантский склад, сэр. Здесь спиртное.

— Очень хорошо.

Если безумцы, совершившие штурм, — к примеру, тот же морской пехотинец, от которого Бушу пришлось отбиваться, — доберутся до спиртного, с ними не совладать никакими силами.

К Бушу подбежал Эббот, подчиненный ему дивизионный мичман.

— Где вас черти носили? — раздраженно поинтересовался Буш. — Я остался без вас с первых минут атаки.

— Простите, сэр, — извинился Эббот.

Естественно, безумие битвы увлекло его, но это не оправдание, конечно, — не оправдание, особенно если вспомнить Уэлларда, не отстающего от Хорнблауэра ни на шаг и готового исполнить каждый его приказ.

— Приготовьтесь подать сигнал кораблю, — сказал Буш. — Вы должны были быть готовы к этому пять минут назад. Подготовьте три пушки. Кто нес флаг? Найдите его и поднимите наш флаг над испанским. Быстрее же, черт возьми!

Победа, может быть, и сладка, но настроение Буша она не улучшила; напротив, у него наступила реакция. Буш не спал и не ел и, хотя со времени взятия форта прошло всего десять минут, жестоко корил себя за упущенное время: за эти десять минут он столько должен был успеть! К счастью, ему пришлось отвлечься от неприятных мыслей, чтобы вместе с Уайтингом заняться пленными. К тому времени всех их выгнали из казарм: сотню полуголых мужчин и десятка два простоволосых, едва прикрытых одеждой женщин, закрывавшихся руками. В более спокойное время Буш с удовольствием посмотрел бы на женщин, но сейчас его раздражала мысль о дополнительных сложностях, возникающих в связи с ними, и ничего другого он в них не видел.

Среди мужчин встречались негры и мулаты, но в основном это были испанцы. Почти все валявшиеся тут и там убитые были в белых мундирах с синими отворотами — видимо, часовые и главный караул, жестоко поплатившиеся за небрежение своими обязанностями.

— Кто тут у них старший? — спросил Буш Уайтинга.

— Не могу сказать, сэр.

— Тогда спросите у них.

Буш не знал ни одного языка, кроме родного; Уайтинг, судя по его несчастному виду, тоже.

— Простите, сэр. — Пирс, лекарский помощник, пытался привлечь внимание Буша. — Можно мне взять матросов, чтобы унести раненых в тень?

Не успел Буш ответить, как его окликнул Эббот с орудийной платформы:

— Пушки готовы, сэр. Можно мне взять порох с порохового склада?

И вновь, прежде чем Буш успел ответить согласием, появился юный Уэллард, пытающийся локтем оттеснить Пирса и привлечь внимание Буша:

— Простите, сэр. Простите, сэр. Мистер Хорнблауэр свидетельствует вам свое почтение, сэр, и спрашивает, не могли бы вы подняться на башню, сэр. Мистер Хорнблауэр говорит, это очень срочно, сэр.

Буш почувствовал, что если его еще раз отвлекут, то сердце его разорвется.

Х

С каждого угла форта располагалось по бастиону, предназначенному для фланкирующего огня вдоль стен, а над юго-западным бастионом высилась сторожевая башенка с флагштоком. Буш и Хорнблауэр стояли на башенке, перед ними лежал Атлантический океан, сзади — залив Самана. Над головой реяли два флага: британский военно-морской наверху, красно-золотой испанский внизу. Со «Славы» цветов могут не различить, но два флага увидят наверняка. А услышав три пушечных выстрела, направят подзорные трубы на форт и увидят, как флаги медленно приспускаются и снова взлетают, опять приспускаются и опять взлетают. Три пушечных выстрела, два флага дважды приспущены — сигнал, что форт в руках англичан. Сигнал этот был замечен: на «Славе» обрасопили крюйсель, и корабль начал медленно лавировать вдоль берега. У Буша с Хорнблауэром была на двоих одна подзорная труба, найденная при поспешном обыске форта. Когда один подносил трубу к глазу, другой едва сдерживался, чтобы не вцепиться в нее. Сейчас в подзорную трубу смотрел Буш, направляя ее на противоположный берег залива, а Хорнблауэр тыкал указательным пальцем туда, куда сам только что смотрел.

— Видите, сэр? — спрашивал он. — Дальше в заливе батарея. Там город — Сабана называется. А еще дальше стоят корабли. Они в любую минуту могут сняться с якоря.

— Вижу, — сказал Буш, не отрывая трубу от глаза. — Четыре маленьких суденышка. Паруса не поставлены, трудно определить, кто они.

— Зато легко догадаться, сэр.

— Да, верно, — согласился Буш.

Здесь, у самого пролива Мона, нет необходимости держать большие военные корабли. Половина торговых путей Карибского бассейна проходит через это место, в тридцати милях от залива Самана. Быстрое, маневренное суденышко с парой длинных пушек и большой командой может выскользнуть из залива, захватить призы и убраться под защиту батарей, чей перекрестный огонь не пропустит врагов в залив, как показали вчерашние события. Нападающим едва ли придется провести в море даже ночь.

— Сейчас они наверняка поймут, что мы взяли форт, — сказал Хорнблауэр. — Они догадаются, что «Слава» огибает мыс, чтобы напасть на них. Они могут идти на веслах, на буксире или верповаться. Не успеем мы охнуть, как они выберутся из залива. А от мыса Энганьо им попутный ветер на Мартинику.

— Очень правдоподобно, — согласился Буш.

С одной и той же мыслью оба повернулись и посмотрели на «Славу». Она была обращена к ним кормой. С круто обрасопленными на правом галсе парусами, она шла в море; не скоро еще она отойдет достаточно далеко, чтобы, сделав поворот оверштаг, наверняка пройти на ветре Саманский мыс. Отсюда ее белые паруса великолепно смотрелись на фоне морской синевы, но ей потребуется несколько часов, чтобы обогнуть мыс и перекрыть выход из мышеловки. Буш повернулся назад и оценивающе оглядел залив.

— Надо поставить команду к пушкам и приготовиться открыть огонь, — сказал он.

— Да, сэр, — согласился Хорнблауэр. Он замялся. — Мы не долго сможем держать их под огнем. Осадка у них неглубокая. Они смогут пройти гораздо ближе к косе, чем «Слава».

— С другой стороны, их и потопить проще, — заметил Буш. — А, я понял, о чем вы.

— Раскаленные ядра могли бы изменить дело, сэр, — сказал Хорнблауэр.

— Отплатить им их же монетой, — с довольной ухмылкой произнес Буш.

Вчера «Слава» выдержала адский обстрел раскаленными ядрами. Мысль о том, чтобы зажарить нескольких даго, показалась Бушу восхитительной.

— Верно, сэр.

В отличие от Буша, Хорнблауэр не ухмылялся. Лицо его нахмурилось. Мысль о том, что каперы могут ускользнуть и продолжить свой разбой в другом месте, угнетала его. Он готов был на все, чтобы этого не допустить.

— Но как вам это удастся? — спросил вдруг Буш. — Вы знаете, как греть ядра?

— Я узнаю, сэр.

— Готов поспорить, никто из наших не знает.

Калить ядра можно только на береговой батарее, на корабле это чересчур рискованно. Французы в начале революционной войны провели несколько неудачных опытов, пытаясь хоть как-то сравняться силами с англичанами, но, после того как несколько кораблей сгорели, бросили эту затею. К настоящему времени моряки оставили использование каленых ядер береговым артиллеристам.

— Я попробую сам это выяснить, сэр. Печь и все снаряжение внизу.

Хорнблауэр стоял на солнцепеке. На бледном, заросшем щетиной лице боролись усталость и энтузиазм.

— Вы завтракали? — спросил Буш.

— Нет, сэр. — Хорнблауэр посмотрел прямо на него. — Вы тоже не завтракали, сэр.

— Верно, — ухмыльнулся Буш.

Ни на что такое у него не хватило времени: надо было организовать всю оборону форта. Сам он мог выдержать усталость, голод и жажду, но не знал, выдержит ли Хорнблауэр.

— Я попью воды из колодца, — сказал тот.

Стоило ему произнести эти слова и осознать их смысл, выражение его лица резко изменилось. Он облизнул губы: они пересохли и потрескались, но от этого лучше им не стало. Этот человек ничего не пил уже двенадцать часов — двенадцать изматывающих часов в тропическом климате.

— Обязательно попейте, мистер Хорнблауэр, — сказал Буш. — Это приказ.

— Есть, сэр.

Буш обнаружил, что подзорная труба перекочевала из его руки в руку Хорнблауэра.

— Можно мне еще раз глянуть, сэр, прежде чем я спущусь? Клянусь, так я и думал. Вон то двухмачтовое судно верпуется, сэр. Меньше чем через час оно будет в пределах нашей досягаемости. Я поставлю команду к пушкам. Посмотрите сами, сэр.

Хорнблауэр стремглав бросился по ступенькам, но на полдороге остановился.

— Не забудьте позавтракать, сэр, — сказал он, глядя на Буша снизу вверх. — У вас будет достаточно времени.

Буш взглянул в подзорную трубу и убедился в том, о чем говорил Хорнблауэр. Одно судно уже двигалось. Буш еще раз внимательным взглядом обвел сушу и море, потом вручил трубу Эбботу. Тот во все время разговора стоял рядом, храня почтительное молчание.

— Внимательно наблюдайте за всем, — сказал Буш.

Внизу, в главной части форта, Хорнблауэр уже отдавал быстрые приказы, гоняя матросов туда и сюда. На орудийной платформе откатили остальные пушки. Спускаясь с платформы, Буш увидел, как Хорнблауэр распоряжается работами, сопровождая приказы энергичными жестами. Увидев Буша, тот виновато повернулся и двинулся к колодцу. Морской пехотинец воротом поднял ведро, и Хорнблауэр схватил его, поднес к губам, отклоняясь назад для равновесия. Он пил и пил, пока ведро не опорожнилось, а вода ручьями текла по его груди и по лицу. Когда Хорнблауэр поставил ведро и улыбнулся Бушу, по его лицу все еще текла вода. От этого зрелища у Буша, успевшего попить из колодца прежде, вновь разыгралась жажда.

Пока Буш пил, вокруг него собралась обычная уже толпа, требовавшая внимания, приказаний, сведений. К тому времени, как Буш разобрался с ними, над печью, расположенной в углу двора, уже поднимался дымок, а изнутри доносилось громкое потрескивание. Буш подошел. Матрос, стоя на коленях, раздувал огонь кузнечными мехами, двое других носили дрова из штабеля возле крепостного вала. Открыли дверцу в печи, и на Буша так дыхнуло жаром, что ему пришлось отступить. Подошел Хорнблауэр своим, по обыкновению, быстрым шагом.

— Как ядра, Сэдлер? — спросил он.

Унтер-офицер обмотал руки тряпьем и ухватился за длинные рукоятки, торчавшие с задней стороны печи, напротив двух других, торчавших спереди. Как только он потянул за них, стало видно, что все четыре рукоятки составляют часть большой железной решетки, центр которой располагался в печи над самым огнем. На решетке рядами лежали ядра, все еще черные в солнечном свете. Сэдлер переложил за щеку табак, который жевал, набрал слюны и мастерски плюнул на ближайшее ядро. Плевок зашипел, но не сильно.

— Еще не нагрелись, — сказал Сэдлер.

— Мы их, чертей, поджарим, — неожиданно вставил матрос, который, стоя на коленях, раздувал мехи.

Мысль о том, чтобы сжечь врагов заживо, явно его одушевляла.

Хорнблауэр не обратил на него внимания.

— Эй, подносчики, — сказал он, — посмотрим, что вы будете делать.

За Хорнблауэром рядком шли матросы, попарно неся несложные приспособления — два железных бруса, соединенные железными же перекладинами. Первая пара подошла. Сэдлер взял клещи и осторожно переложил горячее ядро на носилки.

— Вы двое, отходите, — приказал Хорнблауэр. — Следующие.

Когда все носилки были заполнены, Хорнблауэр повел своих людей прочь.

— Теперь попробуем засунуть их в пушки, — сказал он.

Буш, снедаемый любопытством, пошел следом. Процессия по скату поднялась на платформу. Орудийные расчеты уже стояли у пушек. Орудия были откачены назад, от амбразур. Между каждыми двумя пушками стояло по кадке с водой.

— Прибойничие, — сказал Хорнблауэр, — сухие пыжи забили? Тогда давайте мокрые.

Из кадок матросы вынули плоские круглые куски мочала. С них текла вода.

— По два на пушку, — скомандовал Хорнблауэр.

Мокрые пыжи сунули в пушечные дула, потом забили прибойниками с круглой головкой.

— Забили? — спросил Хорнблауэр. — Ну, подносчики, давайте ядра.

Сделать это было не так-то просто. Нужно было приставить край носилок к дулу, а потом наклонять их так, чтобы ядро скатилось в отверстие.

— Доны тренировались с этими пушками лучше, чем мы могли от них ждать, — сказал Хорнблауэр, — судя по тому, как они стреляли вчера. Прибойничие!

Прибойники дослали ядра на место, послышалось громкое шипение: горячие ядра коснулись мокрых пыжей.

— Выдвигай!

Матросы ухватились за тали и налегли на них, пушки тяжело покатились вперед и высунули дула в амбразуры.

— Прицельтесь в сторону той косы и стреляйте!

По приказу канониров правила просунули под задние оси пушек и повернули их. Запальные трубки были уже в запальных отверстиях, и каждая пушка выпалила, как только ее навели. Грохот выстрела звучал на каменной площадке иначе, чем в замкнутом пространстве корабля. Легкий ветерок относил дым в сторону.

— Неплохо! — сказал Хорнблауэр, глядя из-под руки, куда упали ядра. Потом, повернувшись к Бушу, добавил: — Задам я загадку джентльменам с той стороны. Они будут ломать голову, куда мы стреляем.

— За какое время, — спросил Буш, с завороженным ужасом наблюдавший за происходящим, — горячее ядро прожжет пыжи и пушка выстрелит сама по себе?

— Вот этого я не знаю, сэр, — ответил Хорнблауэр с ухмылкой. — Меня не удивит, если мы узнаем сегодня же.

— Да уж, — сказал Буш, но Хорнблауэр уже повернулся и преградил путь матросу, бегущему к платформе:

— Что ты тут делаешь?

— Несу новые заряды, — удивился матрос, показывая ящик для переноски картузов.

— Тогда вернись назад и жди приказа. Ну-ка все назад.

Подносчики боеприпасов, видя его гнев, мгновенно улетучились.

— Банить пушки! — приказал Хорнблауэр орудийной прислуге и, когда те запихнули мокрые банники в дула, вновь повернулся к Бушу. — Лишняя осторожность не помешает, сэр. Нельзя допустить, чтоб порох и раскаленные ядра принесли на платформу одновременно.

— Конечно, — согласился Буш.

То, как лихо Хорнблауэр организовал работу батареи, одновременно восхищало и раздражало его.

— Новые заряды! — крикнул Хорнблауэр, и подносчики пороха, которых он только что отослал, рысью взбежали по скату. — Готов поспорить, сэр, что это английские картузы.

— Почему вы так думаете?

— Саржа из западных графств, прошиты и набиты в точности как наши, сэр. Я полагаю, трофейные, с наших кораблей.

Это очень походило на правду. Испанские войска, удерживающие от повстанцев восточную часть острова, скорее всего, вынуждены были пополнять боеприпасы добычей с захваченных в проливе Мона английских судов. Ну, если все пойдет хорошо, больше они призов не захватят. Мысль эта, возникшая у Буша несмотря на множество других забот, взволновала его, и он, стоя со сцепленными за спиной руками под палящим солнцем, беспокойно переступил с ноги на ногу. Донам придется плохо, если они лишатся источника боеприпасов. Им не продержаться долго против взбунтовавшихся негров, обложивших их в восточной части Санто-Доминго.

— Забивай пыжи аккуратно, Крэй, — сказал Хорнблауэр. — Если в канале окажется порох, придется нам записать в судовой книге «Крэй, С. У.».

Раздался смех — «С. У.» в судовой книге означало «списан, убит», — но Буш не обратил внимания. Он вскарабкался на парапет и смотрел на залив.

— Они близко, — сказал он. — Приготовьтесь, мистер Хорнблауэр.

— Есть, сэр.

Буш напрягал глаза, пытаясь разглядеть четыре суденышка, медленно двигавшиеся по фарватеру. Пока он смотрел, первое из них подняло паруса на обеих мачтах. Оно, очевидно, пыталось воспользоваться порывами переменчивого ветра, дувшего над нагретыми водами залива, чтобы как можно быстрее добраться до моря и оказаться в безопасности.

— Мистер Эббот, принесите подзорную трубу, — крикнул Хорнблауэр.

Пока Эббот спускался по ступенькам, Хорнблауэр продолжал разговаривать с Бушем:

— Раз они дали деру, как только узнали, что мы взяли форт, значит они не чувствуют себя здесь в безопасности.

— Я думаю, да.

— Можно было бы ожидать, что они попробуют так или иначе отбить форт. Могли бы высадиться на полуострове и атаковать нас. Я пытаюсь понять, почему они этого не делают? Почему они сразу сорвались с места и бросились наутек?

— Что с даго взять, — сказал Буш.

Он отказывался умозрительно рассуждать о мотивах неприятельских действий, особенно сейчас, непосредственно перед боем. Он выхватил подзорную трубу из рук Эббота.

Теперь можно было разглядеть все подробности. Две большие шхуны с несколькими пушками, большой люгер и еще одно судно, оснастку которого определить пока было трудно: оно сильно отставало от других и еще не поставило парусов, а двигалось на буксире за шлюпками.

— Дистанция будет большая, мистер Хорнблауэр, — предупредил Буш.

— Да, сэр. Но они попадали в нас вчера из этих же самых пушек.

— Цельтесь как следует. Они недолго будут под огнем.

— Есть, сэр.

Суденышки шли на значительном расстоянии друг от друга. Если бы они держались вместе, шансов у них было бы побольше, так как из форта могли стрелять только по одному из них. Но паническое чувство «каждый за себя» погнало каждое поодиночке, как только оно было готово к отплытию. А может, узкий фарватер не позволял идти всем сразу. Первая шхуна убрала паруса: если здесь и был ветер, он дул ей навстречу. Быстро спустили две шлюпки, чтобы тянуть ее на буксире. Буш в подзорную трубу отчетливо различал все подробности.

— Остается еще немного времени до того, как она окажется в пределах досягаемости, сэр, — заметил Хорнблауэр. — С вашего разрешения, я пойду взгляну на печь.

— Я с вами, — сказал Буш.

Возле печи по-прежнему работали мехи, и жар стоял невыносимый. Но когда Сэдлер вытащил решетку с раскаленными ядрами, стало еще жарче. Даже на солнце было видно, как светятся раскаленные шары; воздух над ними дрожал, размывая их очертания. Сцена была адская. Сэдлер плюнул на ближайшее ядро, плевок с шипением отскочил от гладкой поверхности, упал вниз, заплясал на решетке и, зашипев, исчез совсем. Сэдлер плюнул снова — тот же результат.

— Достаточно горячие, сэр? — спросил он.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

Буш еще мичманом часто носил греть на камбуз утюг, чтобы прогладить рубашку или шейный платок. Он вспомнил, что так же проверял температуру утюга. Если плевок отскакивает от металла, значит утюг опасно перегрелся, но ядра были еще горячее, гораздо горячее.

Сэдлер затолкал решетку обратно в печь и тряпками, которыми защищал руки, вытер со лба пот.

— Подносчики, приготовьтесь, — сказал Хорнблауэр. — Сейчас вам будет работа.

Взглядом испросив у Буша разрешение, он снова умчался на батарею, широкими, дергаными шагами. Буш пошел за ним, но не так быстро: сказывалась усталость. Глядя, как Хорнблауэр взбегает по скату, он вдруг подумал, что тот, не будучи так крепок физически, потрудился, пожалуй, поболее его. К тому времени, как Буш поднялся на платформу, Хорнблауэр уже вновь наблюдал за первой шхуной.

— Палубы и переборки у нее, должно быть, жиденькие, — сказал тот. — Двадцатичетырехфунтовое ядро даже с такого расстояния должно пробить ее насквозь.

— Навесный выстрел, — добавил Буш, — может пробить ей дно.

— Может, — согласился Хорнблауэр и добавил: — сэр.

Даже после стольких лет службы на флоте он склонен был, если сильно задумается, пропускать это короткое, но такое важное слово.

— Она вновь ставит паруса! — сказал Буш. — Собирается поворачивать.

— Буксирные концы они уже отцепили, — добавил Хорнблауэр. — Теперь скоро.

Он посмотрел на стоящие в ряд орудия. Все заряжены порохом, запальные трубки вставлены. Клинья вынуты, так что угол подъема максимальный, дула смотрят ввысь, словно ожидая, когда в них закатят ядра. Шхуна заметно приближалась. Хорнблауэр прошел вдоль пушек; руки у него за спиной беспокойно цеплялись одна за другую. Он прошел назад, повернулся и неровной походкой двинулся вдоль ряда, — казалось, он не может стоять на месте. Однако, заметив, что Буш наблюдает за ним, молодой лейтенант виновато остановился и заметным усилием принудил себя стоять так же спокойно, как и начальник. Шхуна ползла вперед, на целых полмили опережая второе судно.

— Можете сделать пристрелочный выстрел, — сказал наконец Буш.

— Есть, сэр, — тут же согласился Хорнблауэр.

Казалось, река ринулась через прорванную плотину. Похоже, он заставлял себя ждать, пока Буш заговорит.

— Эй, у печи! — крикнул Хорнблауэр. — Сэдлер, пришлите одно ядро.

По скату поднялись подносчики, осторожно неся на носилках светящееся ядро. Оно было ярко-красное, чувствовался даже исходящий от него жар. В канал ближайшей пушки забили мокрые пыжи, носилки с ядром установили вровень с дулом. Подталкивая пыжовником и прибойником, раскаленное ядро закатили внутрь. Послышалось шипение, повалил пар. Буш снова подумал, за сколько времени ядро прожжет пыжи и войдет в соприкосновение с порохом; несладко тогда придется тем, кто будет в это время наводить пушку.

— Выдвигай! — скомандовал Хорнблауэр.

Матросы налегли на тали, и орудие прогромыхало вперед.

Хорнблауэр встал за пушкой, присел на корточки, сощурился и посмотрел вдоль нее:

— Правее!

Тали и рычаги повернули пушку.

— Еще чуть-чуть! Довольно! Нет, чуть левее. Довольно!

К облегчению Буша, Хорнблауэр наконец выпрямился и отошел от пушки. С обычной своей несдержанной живостью, он вспрыгнул на парапет и ладонью прикрыл глаза от солнца. Буш, со своей стороны, навел на шхуну подзорную трубу.

— Пли! — скомандовал Хорнблауэр.

Шипение запала утонуло в грохоте пушки. Буш увидел в синем небе черную траекторию ядра. За то время, которое требуется для вдоха, она достигла наивысшей точки и пошла вниз. Странная это была линия. Казалось, она около дюйма длиной, постоянно убавляется сзади и постоянно прибавляется впереди, устремляясь точно к шхуне. Она все еще указывала на корабль (настолько скорость ядра опережает реакцию глазной сетчатки и мозга), когда Буш увидел всплеск, точно по курсу шхуны. Вода вновь стала гладкой. Он оторвал глаз от подзорной трубы и увидел, что Хорнблауэр смотрит на него.

— В кабельтове, — сказал Буш, и Хорнблауэр согласно кивнул.

— Можно открывать огонь, сэр? — спросил он.

— Да, приступайте, мистер Хорнблауэр.

Не успел он закончить, как Хорнблауэр снова закричал:

— Эй, у печи! Еще пять ядер!

Бушу потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл приказа. Вот оно что: неразумно одновременно приносить на платформу картузы с порохом и раскаленные ядра. Выстрелившая пушка должна оставаться незаряженной, пока не выстрелят остальные пять. Хорнблауэр спрыгнул с парапета и встал рядом с Бушем.

— Я вчера не мог понять, почему они все время стреляют по нам залпами, — сказал он. — Это снижает скорость огня до скорости самой медленной пушки. Теперь мне ясно.

— Мне тоже, — ответил Буш.

— Все пыжи на месте? — спросил Хорнблауэр у орудийной прислуги. — Точно? Тогда давайте дальше.

Ядра закатили в пушечные дула, они зашипели, снова повалил пар.

— Выдвигай. Цельсь. Канониры, цельтесь как следует.

Шипели ядра, пар валил из поворачиваемых пушек.

— Палите, как только наведете!

Хорнблауэр снова оказался на парапете, Бушу все было видно сквозь амбразуру бездействующей пушки. Пять пушек выстрелили с интервалом не более двух секунд, Буш в подзорную трубу видел траектории их ядер.

— Банить пушки! — приказал Хорнблауэр, потом громко: — Шесть зарядов!

Он спустился к Бушу.

— Одно упало совсем близко, — сообщил тот.

— Два довольно близко, — сказал Хорнблауэр. — Одно совсем далеко справа. Я знаю, кто стрелял, и я с ним разберусь.

— Одного всплеска я не видел, — заметил Буш.

— Я тоже. Может, большой перелет. А может, и попали.

Матросы с картузами взбежали на платформу. Стоявшие у пушек с энтузиазмом схватили их, забили в пушки заряды, потом сухие пыжи.

— Шесть ядер! — крикнул Хорнблауэр Сэдлеру, потом канонирам: — Вставьте запальные трубки. Забейте мокрые пыжи.

— Она изменила курс, — сказал Буш. — Расстояние изменилось не сильно.

— Да, сэр. Заряжай и выдвигай! Простите меня, сэр.

Хорнблауэр поспешно подбежал к самой левой пушке, — очевидно, она-то прошлый раз и стреляла плохо.

— Цельтесь как следует, — крикнул он со своего нового места. — Как наведете, стреляйте.

Буш видел, как Хорнблауэр присел на корточки возле пушки, а сам приготовился следить, куда упадут ядра.

Все повторилось: взревели пушки, прибежали подносчики с новыми картузами, тут же принесли раскаленные ядра. Только после того, как ядра закатили в жерла, Хорнблауэр вернулся к Бушу.

— Я думаю, вы попали, — сказал Буш. Он снова посмотрел в подзорную трубу. — Я думаю… Господи, так оно и есть! Дым! Дым!

Между мачтами шхуны появилось черное облачко. Оно быстро рассеялось, и Буш засомневался. Выстрелила ближайшая пушка, порыв ветра понес на него дым, закрывший на время шхуну.

— Черт побери! — сказал Буш, беспокойно ища, откуда было бы видно.

Остальные пушки выстрелили почти одновременно, дым стал еще гуще.

— Принесите свежие заряды, — крикнул Хорнблауэр, стоя в дыму. — Баньте тщательно.

Дым рассеялся, шхуна, целая и невредимая, ползла вдоль залива. Буш разочаровано выругался.

— Расстояние уменьшилось, а пушки прогрелись, — сказал Хорнблауэр, потом громче: — Канониры! Вставить клинья!

Он поспешил к пушкам, лично проследить, как меняют угол наклона, и прошло несколько секунд, прежде чем он вновь приказал нести ядра. Тем временем шлюпки, шедшие впереди шхуны, подошли к ней вплотную. Это могло означать следующее: капитан шхуны уверен, что сумеет на ветре обогнуть мыс и благополучно выбраться из залива. Нестройно громыхнули пушки. Буш увидел три всплеска возле ближнего борта шхуны.

— Новые заряды! — кричал Хорнблауэр.

И тут Буш увидел, как шхуна развернулась, обратив корму к батарее, а нос — прямо к мелям противоположного берега.

— Какого черта… — сказал Буш сам себе.

Тут он увидел, как из палубы шхуны столбом повалил дым, и, пока он радовался этому зрелищу, гики шхуны дернулись — она села на мель. Над ее корпусом сгустился дым, и Буш видел в подзорную трубу, как возвышавшийся над дымом большой белый грот разделился на части и исчез: пламя охватило его и одним махом уничтожило. Буш оторвал от глаза трубу и взглядом поискал Хорнблауэра. Тот опять стоял на парапете. Его лицо, покрытое темной щетиной, еще сильнее почернело от порохового дыма. Он широко улыбнулся, обнажив ослепительно-белые, по контрасту, зубы. Матросы у пушек кричали «ура!», им вторили стоящие во дворе.

Хорнблауэр жестами велел прекратить шум, чтобы в форте слышали, как он отменяет приказ нести новые ядра.

— Сэдлер, отставить! Подносчики, несите ядра обратно!

Он спрыгнул с парапета и подошел к Бушу.

— Дело сделано, — сказал тот.

— По крайней мере первое.

С горящего судна поднялся мощный столб дыма, взвиваясь все выше и выше между мачтами. Оба лейтенанта видели, как упала грот-мачта, и тут же их ушей достиг гул взрыва — огонь добрался до порохового погреба. Когда дым немного рассеялся, они увидели, что шхуну разорвало надвое, прямо посредине. Фок-мачта еще мгновение стояла, но и она рухнула у них на глазах. Нос и корма пылали, шлюпки с командой на веслах шли через мели.

— Неприятное зрелище, — сказал Хорнблауэр.

Но Буш не видел ничего неприятного в зрелище горящего врага. Он ликовал.

— Половина команды была в шлюпках, и, когда мы попали, некому было тушить огонь, — сказал он.

— Ядро могло пробить палубу и застрять в трюме, — отозвался Хорнблауэр.

Он говорил сбивчиво, заплетающимся языком, как пьяный. Буш быстро взглянул на него. Пьяным он быть не мог, хотя заросшее грязное лицо и налитые кровью глаза наводили на такую мысль. Этот человек смертельно устал. Потом в осоловелом взгляде Хорнблауэра блеснуло оживление, и заговорил он вполне нормально.

— Вот и следующая, — сказал он. — Скоро подойдет на расстояние выстрела.

Вторая шхуна шла под парусами вдоль фарватера, рядом с ней шли шлюпки, готовые взять ее на буксир. Хорнблауэр повернулся к пушкам.

— Видите следующий корабль? — крикнул он. Услышав утвердительный гул, он повернулся и заорал в сторону Сэдлера: — Подносчики, несите ядра!

На скате появилась цепочка подносчиков с раскаленными ядрами. Ядра были пугающе горячи; жар от каждого проносимого мимо ядра — двадцати четырех фунтов раскаленного докрасна железа — окатывал волной. По заведенному порядку ядра начали закатывать в дула пушек. Тут послышались громкие восклицания, и одно из ядер с грохотом упало на каменные плиты орудийной платформы. Оно лежало, ярко светясь. Две пушки стояли незаряженными.

— В чем дело? — спросил Хорнблауэр.

— Простите, сэр…

Хорнблауэр уже шагал к пушкам, посмотреть, что случилось. Над дулом одной из заряженных пушек столбом стоял пар; все три яростно шипели.

— Выкатывайте, наводите и стреляйте, — приказал Хорнблауэр. — А вы что стоите? Откатите это ядро.

— Ядра не входят, сэр, — произнесли сразу несколько голосов, в то время как кто-то пыжовником откатывал упавшее ядро к парапету.

Подносчики с двумя другими ядрами ждали, обливаясь потом. Ответ Хорнблауэра потонул в реве одной из пушек — матросы стояли у талей, выкатывая ее, и она выстрелила сама собой. Один из матросов, сидя, кричал от боли — лафет при отдаче наехал ему на ногу, и кровь уже хлестала на каменные плиты. Канониры двух других заряженных орудий даже не стали делать вид, что наводят их: как только пушки были выдвинуты, они крикнули: «Разойдись!» — и выстрелили.

— Отнесите его вниз, к мистеру Пирсу, — сказал Хорнблауэр, указывая на пострадавшего. — Дайте-ка я гляну на ядро.

Вернулся Хорнблауэр удрученным и встревоженным.

— В чем дело? — спросил Буш.

— Ядра перекалились, — объяснил Хорнблауэр. — Черт, я об этом не подумал. Они начали плавиться в печи, потеряли форму и потому не проходили в канал. Какой я дурак!

Буш, как старший офицер, не счел нужным признать, что и сам об этом не подумал. Он промолчал.

— А то, что не потеряло формы, было все равно слишком горячим, — продолжал Хорнблауэр. — Я самый распроклятый дурак из всех проклятых дураков. Я совсем рехнулся. Видели, как пушка выстрелила сама по себе? Теперь матросы напуганы. Они не будут наводить как следует — постараются выпалить побыстрее, чтобы не попасть под отдачу. Господи, я безмозглый сукин сын!

— Легче, легче, — сказал Буш. Его раздирали противоречивые чувства.

Хорнблауэр, в порыве самообвинения молотивший правым кулаком левую руку, был очень комичен. Буш не смог сдержать смеха, хотя отлично знал, что Хорнблауэр до сих пор делал все превосходно, действительно превосходно, так быстро освоив технику стрельбы калеными ядрами. Более того, нужно сознаться, за время операции Буша неоднократно задевало то, что Хорнблауэр каждый раз смело берет ответственность на себя. Самолюбие его, возможно, страдало еще по одной причине — он завидовал тому, как умело Хорнблауэр поступает в любой обстановке. Чувство недостойное, и Буш с отвращением отбросил бы его, если бы осознал. Однако оно делало теперешнее замешательство Хорнблауэра еще более забавным.

— Не принимайте так близко к сердцу, — сказал Буш с широкой улыбкой.

— Но меня бесит, что я такой… — Хорнблауэр оборвал себя на полуслове.

Буш видел, как тот собрал все свое самообладание и взял себя в руки, видел, как раздосадован он своей несдержанностью, видел, как маска опытного и невозмутимого воина скрыла бушевавшие в нем чувства.

— Вы поруководите здесь, сэр? — Казалось, говорил другой человек. — Если можно, я спущусь вниз и посмотрю, что там с печкой. Надо будет им не так налегать на мехи.

— Очень хорошо, мистер Хорнблауэр. Пришлите сюда боеприпасы, а я поруковожу обстрелом шхуны.

— Есть, сэр. Я пришлю ядра, которые убрали в печь последними. Они не могли еще перегреться, сэр.

Хорнблауэр стремглав побежал по скату, а Буш прошелся вдоль пушек. Принесли и забили свежие заряды, потом сухие пыжи, потом мокрые. Наконец появились носилки с ядрами.

— Спокойно, спокойно, — говорил Буш. — Они не такие горячие, как предыдущие. Цельтесь тщательно.

Но когда Буш взобрался на парапет и направил подзорную трубу на вторую шхуну, стало ясно, что ее капитан изменил намерения. Он взял фок на гитовы и убрал кливер, шлюпки располагались теперь под углом к курсу шхуны и тянули ее нос, как жуки. Они разворачивали ее — шхуна предпочла лучше вернуться в залив, чем идти под градом раскаленных докрасна ядер. Видимо, ее напугал обугленный остов ее товарки.

— Они пустились наутек! — громко сказал Буш. — Стреляйте по ней, ребята, пока можете.

Ядро описало в воздухе дугу, на воде появились всплески. Буш вспомнил, как вчера ядро, пущенное из этих самых пушек, рикошетом отскочило от воды и ударило в борт «Славы». Сейчас, судя по всплеску, одно ядро могло рикошетом попасть в шхуну.

— Новые заряды! — закричал Буш, повернувшись, чтобы его слышали на пороховом складе. — Банить пушки!

Но к тому времени, как заряды забили в пушки, шхуна полностью развернулась, расправила фок и пошла обратно в залив. По всплескам Буш видел, что она будет вне досягаемости раньше, чем пушки подготовят к следующему залпу.

— Мистер Хорнблауэр!

— Сэр!

— Не присылайте больше ядер.

— Есть, сэр.

Когда Хорнблауэр вновь поднялся на батарею, Буш указал на удалявшуюся шхуну.

— Они передумали? — сказал Хорнблауэр. — Да. А те двое, что ли, встали на якорь?

Пальцы его снова тянулись к единственной подзорной трубе, которую Буш ему и протянул.

— По крайней мере, они не двигаются. — Хорнблауэр направил подзорную трубу в сторону моря. — «Слава» повернула оверштаг. Она поймала ветер. Шесть миль? Семь миль? Через час она обойдет мыс.

Теперь пришел черед Бушу выхватывать подзорную трубу. Разворот марселей не вызывал сомнений. Со «Славы» Буш перевел взгляд на противоположный берег залива. Испанский флаг над другой батареей то повисал, то лениво похлопывал на легком ветерке. Буш не заметил нигде никаких приготовлений, и в том, как он сложил подзорную трубу и посмотрел на своего заместителя, чувствовалась некоторая завершенность.

— Все тихо, — сказал он. — Пока не придет «Слава», делать нечего.

— Верно, — согласился Хорнблауэр.

Занятно было наблюдать, как оживление исчезло с его лица. На какое-то мгновение он перестал себя контролировать, и стало видно, как бесконечно он устал.

— Мы можем покормить людей, — сказал Буш. — Я хотел бы навестить раненых. Надо разобраться с чертовыми пленными — Уайтинг всех их затолкал в каземат, женщин и мужчин, офицеров и барабанщиков. Бог весть, сколько у нас тут провианта. Это надо проверить. Потом назначим вахту, отпустим подвахтенных, и кто-то из нас сможет отдохнуть.

— Верно, — сказал Хорнблауэр. Как только Буш напомнил ему, что дел еще предстоит много, он вновь принял бесстрастное выражение. — Прикажете мне пойти вниз и заняться этим, сэр?

XI

Над фортом Самана стояло полуденное солнце. Отражаясь от стен, жар достигал убийственной силы, и даже в тех уголках, где лежала тень, было нестерпимо жарко. Морской бриз еще не поднялся, и английский военно-морской флаг безвольно повис на флагштоке, до половины закрывая поникший испанский. Однако дисциплина сохранялась. На каждом бастионе стоял под палящим солнцем впередсмотрящий. Судовая полиция, как предписывал устав, размеренным шагом «обходила дозором отведенные для охраны участки с видом бравым и подтянутым»: ружья на плечо, красные мундиры застегнуты на все пуговицы, портупеи строго на месте. Когда один из них доходил до конца своего участка, он останавливался, щелкал каблуками, в три проворных движения ставил ружье к ноге, потом, отведя вперед правую руку и отставив левую ногу, принимал положение «вольно». Однако жара и мухи снова гнали его вперед, он сводил пятки вместе, поднимал ружье на плечо и еще раз проходил тот же маршрут. Возле пушек дремали на жестких камнях орудийные расчеты. Счастливчики устроились в тени пушек, остальные — в узкой полоске тени под парапетом; двое матросов сидели и бодрствовали — они постоянно следили, чтобы не погасли тлевшие в кадке огнепроводные шнуры. Это делалось для того, чтобы при необходимости, не теряя времени, открыть огонь по кораблям в заливе или отразить атаку с суши. За мысом Самана корабль его величества «Слава» ждал первых порывов морского бриза, чтобы войти в залив.

Возле главного провиантского склада сидел на скамейке лейтенант Буш. Он боролся со сном, проклинал жару, проклинал свое добросердечие, из-за которого позволил младшим офицерам отдохнуть первыми, а обязанности вахтенного офицера взвалил на себя, завидовал храпевшим вокруг морским пехотинцам. Время от времени он вытягивал ноющие от усталости ноги. Он вытер лоб и подумал, не ослабить ли шейный платок.

Из-за угла выбежал посыльный:

— Мистер Буш, сэр. Простите, сэр, от батареи отошла лодка.

Буш осоловело посмотрел на посыльного:

— Куда направляется?

— Прямо к нам, сэр. На ней флаг — похоже, белый.

— Я пойду посмотрю. Нет отдыха несчастному грешнику.

Буш с трудом оторвал себя от скамейки. Все тело его сопротивлялось. Он проковылял по скату и поднялся на батарею. Вахтенный унтер-офицер, спустившийся с башни, ждал с подзорной трубой в руках. Буш выхватил ее и посмотрел. Как и сказал посыльный, к ним двигалась шестивесельная лодка, черная на синеве залива. С флагштока свисал флаг, возможно что и белый: не было ветра, чтобы его расправить. Однако на лодке всего человек десять, в любом случае непосредственной опасности она не представляет. Через залив грести долго. Буш наблюдал, как лодка упорно движется к форту. Низкие обрывы, спускавшиеся к воде с этой стороны полуострова Самана, переходили недалеко от форта в пологий склон; наискосок через склон шла дорога к пристани, которая, как уже заметил Буш, легко простреливалась из двух пушек в правом конце орудийной платформы. Но пока нет необходимости ставить команду к этим пушкам — на атаку не похоже. Словно в подтверждение его мыслям, порыв ветра расправил на лодке флаг. Он был белый.

Лодка неуклонно двигалась к пристани и наконец подошла к ней. Ярко блеснуло что-то металлическое, и тут же горячий воздух огласился звуками трубы. Высокие и чистые, они были отчетливо слышны гарнизону. Из лодки на пристань вылезли двое. Они были в синих с белым мундирах, один — со шпагой на боку, другой — со сверкающей трубой; он снова поднес ее к губам и протрубил. Пронзительный и нежный звук эхом прокатился над обрывами. Дремавшие на припеке птицы с жалобными криками поднялись в воздух: утром их потревожил грохот артиллерийского обстрела, теперь — звуки трубы. Офицер со шпагой развернул белый флаг и вместе с трубачом пошел по крутой дороге вверх к форту. Это — переговоры в соответствии с установленным военным этикетом. Громкие звуки трубы означали, что испанцы не пытаются подкрасться неожиданно, а белый флаг удостоверял их мирные намерения.

Буш, наблюдая за приближающимися испанцами, размышлял, вправе ли он вести переговоры с неприятелем, а также обдумывал трудности, с которыми переговоры столкнутся из-за различия языков.

— Постройте судовую полицию, — сказал он унтер-офицеру, потом обратился к посыльному: — Передайте мистеру Хорнблауэру мои приветствия и попросите его возможно скорее прийти сюда.

На дороге вновь звучала труба. Кое-кто из спящих завозился, остальные устали так сильно, что продолжали спать. Во дворе слышались топот и отрывистые приказы — там строились морские пехотинцы. Белый флаг был уже на краю рва; офицер остановился и посмотрел вверх, а трубач протрубил в последний раз, разбудив всех, кто еще спал.

— Я здесь, сэр, — доложил Хорнблауэр.

Шляпа, к которой он притронулся, салютуя Бушу, была помята, и сам он в потрепанном мундире походил на огородное пугало. Лицо, хоть и чистое, покрывала густая щетина.

— Вы говорите по-испански? Объясниться с ними можете? — спросил Буш, большим пальцем указывая на парламентариев.

— Ну, сэр… да.

Последнее слово Хорнблауэр произнес как бы против воли. Сперва он хотел потянуть время, а потом ответил четко, по-военному.

— Тогда давайте.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр встал на парапет. При виде его испанский офицер снял шляпу и изысканно поклонился, Хорнблауэр ответил тем же. Они обменялись несколькими фразами, видимо — вежливыми приветствиями. Затем Хорнблауэр повернулся к Бушу.

— Вы пустите его в форт, сэр? — спросил он. — По его словам, ему много что надо с вами обсудить.

— Нет, — без колебаний ответил Буш. — Не хочу, чтобы он тут вынюхивал.

Буш не знал, что именно может выведать испанец, но подозрительность и осторожность были у него в крови.

— Очень хорошо, сэр.

— Вам придется спуститься к нему, мистер Хорнблауэр. Я с морскими пехотинцами прикрою вас отсюда.

— Есть, сэр.

После нового обмена любезностями Хорнблауэр слез с парапета и спустился по скату, в то время как судовая полиция, вызванная Бушем, поднималась по другому. Буш через амбразуру видел, как изменилось лицо испанца, когда в соседних амбразурах появились кивера и красные мундиры морских пехотинцев. Из-за угла форта появился Хорнблауэр — он перешел ров по узенькой дамбе, идущей от главных ворот. Хорнблауэр с испанцем вновь сняли шляпы и обменялись поклонами на нелепый европейский манер — неуклюже приседая и сгибаясь. Испанец вытащил бумагу, очевидно подтверждающую его полномочия, Хорнблауэр просмотрел ее и вернул обратно, потом махнул рукой в сторону Буша — мои, мол, полномочия оттуда. Дальше Буш видел, как испанец что-то взволнованно спрашивает, а Хорнблауэр отвечает. По тому, как Хорнблауэр кивал, Буш догадался, что тот отвечает положительно, и на какое-то мгновение засомневался, не превышает ли Хорнблауэр свою власть. Буш вовсе не досадовал, что принужден полагаться на кого-то в ведении переговоров. Мысль, что он сам мог бы говорить по-испански, была ему совершенно чужда, и он так же мирился с необходимостью полагаться на переводчика, как мирился с необходимостью полагаться на канат, чтобы бросить якорь, или на ветер, чтобы доставить корабль по назначению.

Он наблюдал за ходом переговоров и понял, что тема их переменилась. В какой-то момент Хорнблауэр указал рукой на залив, испанец, повернувшись, глянул на «Славу», только что вышедшую из-за мыса. Смотрел он долго и пристально, прежде чем повернулся и продолжил разговор. Оба долго стояли под палящим солнцем — трубач отошел в сторону, чтобы не слышать, — и наконец Хорнблауэр повернулся к Бушу.

— Если можно, я вернусь и доложу, сэр, — крикнул он.

— Очень хорошо, мистер Хорнблауэр.

Буш спустился во двор, навстречу ему. Хорнблауэр отдал честь и ждал, пока его спросят.

— Его зовут полковник Ортега, — сообщил он в ответ на нетерпеливое «ну?» Буша. — Его полномочия исходят от главнокомандующего Виллануэвы, который, должно быть, сразу на той стороне залива.

— Чего он хочет? — спросил Буш, пытаясь усвоить эту довольно неудобоваримую информацию.

— Во-первых, он хочет знать про пленных, сэр, — сказал Хорнблауэр, — особенно про женщин.

— И вы сказали ему, что они не пострадали.

— Да, сэр. Он очень волновался за них. Я сказал, что спрошу вашего разрешения отправить их с ним обратно.

— Ясно, — сказал Буш.

— Я подумал, это облегчит нам дело, сэр. Он еще много чего хотел сказать, и я подумал, что он будет говорить свободней, если я покажусь ему уступчивым.

— Да, — сказал Буш.

— Потом он захотел узнать про остальных пленных, сэр. Про мужчин. Он хотел знать, есть ли убитые, и, когда я сказал, что есть, он спросил кто. Этого я не мог сказать, сэр, — я не знал. Но я сказал, что вы, без сомнения, предоставите ему список. Он сказал, у большинства из них жены там, — Хорнблауэр указал рукой на другую сторону залива, — и они очень переживают.

— Это я сделаю, — сказал Буш.

— Думаю, он мог бы забрать и раненых вместе с женщинами. Нам бы это немного развязало руки, а тем более мы все равно не сможем обеспечить им надлежащего ухода.

— Это я должен сперва обдумать, — сказал Буш.

— Кстати, сэр, можно было бы избавиться от всех пленных. Я думаю, нетрудно будет взамен получить от него обещание, что они не будут сражаться, пока «Слава» находится в этих водах.

— Это мне кажется подозрительным, — сказал Буш; он не доверял иностранцам.

— Я думаю, он сдержит слово, сэр. Он испанский джентльмен. Тогда нам не придется их охранять и кормить. А когда мы оставим это место, что с ними будем делать? Погрузим на «Славу»?

Сотня пленных будет для «Славы» большой обузой: им потребуется двадцать галлонов питьевой воды в день, их придется сторожить круглые сутки. Однако Буш не любил, когда его подталкивают к решению, к тому же ему не понравилось, что Хорнблауэр считает очевидным то, к чему сам Буш пришел по некотором размышлении.

— Это я тоже должен обдумать, — сказал он.

— Есть еще одно, на что он только намекает, сэр. Он не стал делать каких-либо определенных предложений, а я счел за лучшее не расспрашивать.

— В чем дело?

Прежде чем ответить, Хорнблауэр сделал паузу, тем самым предупредив Буша, что дело деликатное.

— Это гораздо важнее, чем вопрос о пленных, сэр.

— Ну?

— Не исключено, что можно будет договориться о капитуляции, сэр.

— Что это значит?

— Сдача, сэр. Доны очистят весь конец острова.

— Господи!

Предложение было ошеломляющее. Буш мысленно пустился по открывающемуся им пути. Это было бы событие международного значения, выдающаяся победа. Не один абзац в «Вестнике», а целая страница. Наверняка — награды, отличия, возможно, даже повышение в звании. И тут Буш в панике отступил, ибо путь, которым он мысленно следовал, вел в пропасть. Чем значительнее успех, тем пристальнее к нему внимание, тем сильнее его будут критиковать те, кто останется недоволен. Буш знал, что политическая ситуация на Санто-Доминго запутанная, хотя никогда не пытался что-нибудь разузнать о ней, тем более ее анализировать. Он знал только самое общее: что на острове столкнулись интересы французов и испанцев и что взбунтовавшиеся негры, почти уже победившие, сражались и против тех, и против других. Он даже слышал краем уха, что в парламенте существует сильное течение противников рабства и что они постоянно привлекают внимание к событиям на острове. Мысль о том, что парламент, кабинет и сам король внимательно изучают его донесения, повергла Буша в ужас. Вполне реальная опасность заслонила воображаемые награды. Если переговоры, в которые он вступит, доставят правительству затруднения, его же первого принесут в жертву — никто не пожалеет бедного лейтенанта, без связей, без гроша в кармане. Он вспомнил, как испугался Бакленд при одном намеке на нечто подобное: секретные приказы, видимо, очень строги на сей счет.

— И не заикайтесь, — сказал Буш.

— Есть, сэр. Значит, если он заговорит о капитуляции, мне его не слушать?

— Ну… — Это уже смахивало на уклонение от своих обязанностей. — В любом случае решать Бакленду.

— Есть, сэр. Тогда я могу кое-что предложить, сэр.

— Что еще?

Буш не знал, сердиться ему или радоваться, что у Хорнблауэра опять новое предложение. Однако в своих способностях вести переговоры он сомневался, зная, что крючкотворство и лицемерие ему чужды.

— Если вы договоритесь насчет пленных, сэр, это займет какое-то время. Возникнет вопрос о честном слове. Я могу поспорить о том, как оно будет сформулировано. Потом потребуется время, чтобы перевезти пленных. Вы можете настоять, чтобы к причалу подходило не больше одной лодки, — вполне понятная предосторожность. Тем временем «Слава» успеет войти в залив и встанет на якорь вне досягаемости той батареи, сэр. Тогда выход из залива будет заперт, а мы сохраним связь с донами, так что Бакленд, если захочет, сможет взять руководство переговорами на себя.

— В этом что-то есть, — сказал Буш.

Без сомнения, это снимет с него ответственность. Приятно было подумать о том, чтобы протянуть время, пока «Слава» своим присутствием не усилит позиции англичан.

— Так вы уполномочиваете меня вести переговоры о возвращении пленных под честное слово? — спросил Хорнблауэр.

— Да, — неожиданно решился Буш. — Но ни о чем другом, запомните, мистер Хорнблауэр. Ни о чем другом, если вы дорожите своим местом.

— Есть, сэр. И боевые действия временно приостанавливаются на период передачи пленных?

— Да, — нехотя согласился Буш.

Это неизбежно вытекало из предыдущего, однако звучало подозрительно, как бы намекая на возможность дальнейших переговоров.

Так день постепенно перешел в вечер. Целый час ушел на препирательства по поводу честного слова, под которое отпускают пленных. К двум часам соглашение еще не было достигнуто. Чуть позже Буш, стоя у главных ворот, наблюдал, как из них толпой выходят женщины, неся узлы со своими пожитками. Лодка не могла взять их всех, пришлось ей сделать второй заход, прежде чем дело дошло до пленных мужчин, начиная с раненых. Тут, к радости Буша, из-за мыса появилась наконец «Слава». С поднявшимся морским бризом она гордо вступила в залив.

Вот и Хорнблауэр опять еле переставляет ноги от усталости.

— На «Славе» ничего не знают о прекращении боевых действий, сэр, — сказал он. — Они увидят лодку, полную испанских солдат, и, ясное дело, откроют по ней огонь.

— Как же дать им знать?

— Мы обсудили это с Ортегой, сэр. Он одолжит нам лодку, чтобы мы смогли передать сообщение на «Славу».

Отсутствие сна и крайнее изнеможение взяли верх над терпением Буша. Этой последней капли его обессиленное от усталости сознание уже не вынесло.

— Вы слишком много на себя берете, мистер Хорнблауэр, — сказал он. — Черт возьми, я здесь командую.

— Да, сэр, — ответил Хорнблауэр, вытягиваясь по струнке.

Буш смотрел на него и пытался привести свои мысли в порядок после вспышки раздражения. Нельзя отрицать, что «Славу» нужно поставить в известность. Если она откроет огонь, это будет нарушением достигнутого соглашения, одной из сторон которого был он сам.

— Тысяча чертей! — сказал Буш. — Поступайте как знаете. Кого вы пошлете?

— Я могу отправиться сам, сэр. Тогда я смогу передать Бакленду все необходимое.

— Вы имеете в виду о… о… — Бушу решительно не хотелось касаться опасной темы.

— О возможности дальнейших переговоров, — бесстрастно произнес Хорнблауэр. — Рано или поздно он должен будет узнать. А пока Ортега здесь…

Смысл был очевиден, а предложение разумно.

— Хорошо. Я думаю, лучше отправиться вам. И запомните мои слова, мистер Хорнблауэр, вы должны четко сказать, что я не уполномочивал вас вести никаких переговоров по тому вопросу, который вы имеете в виду. Никаких. Я тут ни при чем. Вы поняли?

— Есть, сэр.

XII

Три офицера сидели в командирском помещении форта Самана. Действительно, раз Буш теперь командовал фортом, это помещение по-прежнему можно было называть командирским. В углу стояла кровать с москитной сеткой, в другом конце комнаты сидели на кожаных креслах Бакленд, Буш и Хорнблауэр. Свисавшая с потолочной балки лампа наполняла комнату едким запахом и освещала их потные лица. Было жарче и более душно, чем на корабле, зато здесь, в форте, не мучило гнетущее сознание того, что за переборкой лежит безумный капитан.

— Я и на минуту не сомневался, — сказал Хорнблауэр, — что, когда Виллануэва послал сюда Ортегу начать переговоры о пленных, он велел ему прощупать почву на предмет вывода войск.

— Вы не можете знать наверняка, — возразил Бакленд.

— Ну, сэр, поставьте себя на место Ортеги. Стали бы вы хотя бы намекать на такое важное дело, если бы вас не уполномочили? Если бы не получили на сей счет конкретных распоряжений?

В этом никто, знавший Бакленда, не усомнился бы, и для него самого такой довод был наиболее убедителен.

— Значит, Виллануэва думал о капитуляции с тех самых пор, как узнал, что мы взяли форт и «Слава» сможет встать на якорь в заливе.

— Полагаю, так, — нехотя согласился Бакленд.

— А раз он готов капитулировать, он либо отъявленный трус, либо в серьезной опасности, сэр.

— Ну…

— Нам, чтобы вести с ним переговоры, не важно, как на самом деле обстоят дела, реальная опасность или мнимая.

— Вы говорите, как крючкотвор, — сказал Бакленд.

Его пытались логическими рассуждениями принудить к быстрому решению, а он этого не хотел и, обороняясь, употребил одно из самых оскорбительных слов, какие знал.

— Простите, сэр. Я не хотел проявить непочтение. Я позволил себе разболтаться. Конечно, ваше дело решать, в чем состоит ваш долг, сэр.

Буш заметил, что слово «долг» заставило Бакленда напрячься.

— Ну ладно, как вы думаете, что за всем этим скрывается? — Бакленд просто тянул время, но его вопрос позволил Хорнблауэру излагать свои взгляды дальше.

— Виллануэва уже несколько месяцев удерживает от восставших этот конец острова, сэр. Мы не знаем, какая территория у него осталась, но можем догадаться, что маленькая — возможно, до того хребта на противоположной стороне залива. Порох… пули… кремни… обувь — всего этого ему наверняка не хватает.

— Судя по тем пленным, которых мы взяли, так и есть, — вставил Буш.

Он затруднился бы объяснить, что заставило его внести в разговор свою лепту. Возможно, его интересовала истина сама по себе.

— Может, и так, — протянул Бакленд.

— И тут появляемся мы, сэр, и отрезаем его от моря. Он не знает, сколько мы тут пробудем. Не знает, каковы ваши инструкции, сэр.

Хорнблауэр тоже не знает, заметил про себя Буш. Бакленд при упоминании инструкций беспокойно заерзал.

— Это к делу не относится, — сказал он.

— Он видит, что отрезан от моря, а припасы тают. Если положение не изменится, он вынужден будет сдаться. Он предпочтет начать переговоры сейчас, пока еще может торговаться, не дожидаясь последней крайности, когда вынужден будет капитулировать безоговорочно, сэр.

— Ясно, — сказал Бакленд.

— И он предпочтет сдаться нам, а не неграм, сэр, — заключил Хорнблауэр.

— Да, конечно, — вставил Буш.

Все хоть немного да слышали о зверствах, творимых восставшими рабами, которые за восемь лет залили остров кровью и выжгли огнем. Все трое некоторое время молчали, обдумывая смысл последнего замечания.

— Ну что ж, очень хорошо, — сказал наконец Бакленд. — Давайте послушаем, что он предложит.

— Привести его сюда, сэр? Он уже давно ждет. Я могу завязать ему глаза.

— Делайте что хотите, — покорно ответил Бакленд.

При ближайшем рассмотрении, когда с него сняли повязку, полковник Ортега оказался моложе, чем могло показаться издалека. Он был очень строен и носил свой потрепанный мундир с претензией на элегантность. Мускул на его левой щеке непрерывно подергивался. Бакленд и Буш медленно поднялись. Хорнблауэр представил офицеров друг другу.

— Полковник Ортега говорит, что не знает английского.

Хорнблауэр лишь слегка нажал на слово «говорит» и лишь слегка задержал взгляд на старших офицерах, но предупреждение было ясно.

— Хорошо, спросите, чего он хочет, — сказал Бакленд.

Были произнесены первые церемонные фразы на испанском; каждый из говоривших, очевидно, прощупывал слабые места противника, пытаясь в то же время скрыть свои. И даже Буш уловил момент, когда кончились общие фразы и начались конкретные предложения. Ортега вел себя так, словно делает одолжение, Хорнблауэр — так, будто в одолжении не нуждается. Наконец он повернулся к Бакленду и заговорил по-английски:

— Он предлагает вполне сносные условия капитуляции.

— И какие же?

— Пожалуйста, не показывайте ему, что вы думаете, сэр. Но он хочет свободного перемещения для гарнизона — военные, штатские, корабли. Пропуска для судов на проход в испанские владения — иными словами, на Кубу или на Пуэрто-Рико, сэр. В обмен он передает нам все остальное нетронутым. Боеприпасы. Батарею на той стороне залива. Все.

— Но… — Бакленд отчаянно пытался не выдать своих чувств.

— Я не сказал ему ничего существенного, сэр, — произнес Хорнблауэр.

Ортега внимательно наблюдал за их мимикой. Голова его была высоко поднята, плечи расправлены. Он снова заговорил с Хорнблауэром. Голос испанца звучал страстно, однако, как ни мало это вязалось с его достойной манерой держаться, одну фразу он сопроводил странным жестом: резким движением руки изобразил, будто его рвет.

— Он говорит, иначе они будут драться до последнего, — переводил Хорнблауэр. — Он говорит, на испанских солдат можно положиться, они скорее умрут, чем примут бесчестье. Он говорит, больше, чем мы сделали, мы уже не сделаем, это, так сказать, предел наших возможностей, сэр. И что мы не решимся долго остаться на острове, чтобы взять их измором, из-за желтой лихорадки — vomito negro[45], сэр.

В водовороте прошлых дней Буш начисто забыл о желтой лихорадке. Он понял, что при ее упоминании сделал озабоченное лицо, и попытался поскорей изобразить безразличие. Глядя на Бакленда, он увидел на его лице в точности такую же смену выражений.

— Ясно, — сказал Бакленд.

Это было ужасно. Если вспыхнет желтая лихорадка, через неделю на «Славе» не хватит матросов, чтобы управлять парусами.

Ортега вновь разразился страстной речью.

— Он говорит, его солдаты прожили здесь всю жизнь. Они не подхватят желтую лихорадку так легко, как наши. А многие уже ею переболели. Он говорит, что сам ее перенес, сэр…

Буш вспомнил, как выразительно Ортега ударял себя в грудь.

— …И что негры считают нас врагами после того, что произошло на Доминике, сэр, так он говорит. Он может заключить с ними союз против нас. Тогда они атакуют форт завтра же. Пожалуйста, не показывайте вида, будто вы ему верите, сэр.

— Ко всем чертям, — обессиленно проговорил Бакленд.

Буш про себя гадал, что же произошло на Доминике[46]. В истории — даже новейшей — он был не силен.

Снова заговорил Ортега.

— Он говорит, это его последние слова, сэр. Он говорит, это благородное предложение, и, по его словам, он не отступит ни на йоту. Теперь, когда вы его выслушали, можете отослать его и сказать, что ответ дадите завтра утром.

— Очень хорошо.

Оставалось еще произнести церемонные прощания. Ортега поклонился так вежливо, что пришлось Бакленду и Бушу неохотно подняться и снизойти до ответных поклонов. Хорнблауэр вновь завязал Ортеге глаза и вывел его из комнаты.

— Что вы думаете? — спросил Бакленд у Буша.

— Я хотел бы это обмозговать, сэр, — ответил Буш.

Когда вернулся Хорнблауэр, они все еще обсуждали этот вопрос. Прежде чем обратиться к Бакленду, Хорнблауэр глянул на них обоих:

— Я еще понадоблюсь вам этой ночью, сэр?

— Ох, черт возьми, лучше вам остаться. Вы знаете о донах больше нас. Что вы думаете?

— Его аргументы довольно убедительны, сэр.

— Я тоже так подумал, — с явным облегчением произнес Бакленд.

— Не можем ли мы их как-нибудь прищучить, сэр? — спросил Буш.

Хотя сам он не мог предложить ничего конкретного, ему не хотелось так легко соглашаться на условия, предложенные иностранцем, пусть и самые заманчивые.

— Мы можем провести корабль вглубь залива, — сказал Бакленд. — Но фарватер опасный — вы это вчера видели.

Господи! Только вчера «Слава» пыталась пробиться в залив под градом каленых ядер. Бакленд, проведший относительно спокойный день, не заметил ничего странного в этом «вчера».

— Хотя форт в наших руках, батарея за заливом все равно будет нас обстреливать, — продолжал Бакленд.

— Мы наверняка сможем обойти ее, — возразил Буш. — Надо будет держаться ближе к этому берегу.

— Ну обойдем мы ее. Они отверповали свои суда обратно вглубь залива. Осадка у них на шесть футов меньше, чем у нас. А если они не полные идиоты, то облегчат свои суда и отверпуют их еще дальше на мелководье. Ну и дураки же мы будем, если окажется, что они вне досягаемости, и нам придется выбираться обратно под огнем. Тогда они смогут упереться и не согласиться даже на те условия, которые предлагают сегодня.

При мысли о том, что придется докладывать о двух кровавых неудачах, Бакленд явно запаниковал.

— Понятно, — подавленно ответил Буш.

— Если мы согласимся, — вернулся Бакленд к своей теме, — негры захватят эту часть острова. Тогда каперы не смогут использовать залив. Кораблей у негров нет, а и были бы, им с ними не справиться. Мы выполним наши приказы. Вы не согласны, мистер Хорнблауэр?

Буш перевел взгляд на младшего лейтенанта. Утром Хорнблауэр выглядел усталым, а днем почти не отдохнул. Лицо его осунулось, глаза покраснели.

— Мы могли бы… могли бы прищучить их, сэр, — сказал он.

— Как?

— Опасно вести «Славу» дальше в залив. Но мы могли бы достать их с полуострова, сэр, если вы прикажете.

— Верно, черт побери! — вырвалось у Буша.

— Что я прикажу? — спросил Бакленд.

— Мы могли бы установить пушку на дальнем конце полуострова, откуда простреливается та часть залива, сэр. Каленые ядра нам не понадобятся — в нашем распоряжении будет целый день, чтобы разнести их в куски, даже если они будут менять стоянку.

— Так мы и сделаем, клянусь Богом, — сказал Бакленд. Лицо его оживилось. — Сможете вы перетащить туда одну из здешних пушек?

— Я думал об этом, сэр, и боюсь, что не сможем. По крайней мере, не сможем быстро. Двадцатичетырехфунтовки по две с половиной тонны каждая. Гарнизонные лафеты. Лошадей у нас нет. Сто человек не перетащат их через эти овраги — там больше четырех миль.

— Тогда к чему весь разговор? — спросил Бакленд.

— Нам не придется тащить пушку отсюда, сэр, — сказал Хорнблауэр. — Мы сможем воспользоваться одной из корабельных пушек. Длинной девятифунтовкой, которая служит у нас погонным орудием. У девятифунтовок дальность почти такая же, как у двадцатичетырехфунтовок.

— Но как мы ее туда доставим?

Ответ забрезжил перед Бушем раньше, чем Хорнблауэр ответил:

— Отвезем на баркасе, сэр, с талями и канатами, примерно туда, где вчера высаживались. Обрыв там крутой, и на нем растут большие деревья, за которые можно привязать канат. Довольно легко втянуть туда пушку. Девятифунтовки весят всего по тонне.

— Это я знаю, — сухо заметил Бакленд.

Одно дело — предлагать неожиданные решения, и совсем другое — напоминать опытному офицеру о том, что тот прекрасно знает.

— Да, конечно, сэр. Но с вершины обрыва девятифунтовку уже нетрудно будет перетащить через перешеек, и тогда мы сможем держать залив под обстрелом. Овраги пересекать не придется. Полмили — вверх, но не круто — и дело будет сделано.

— И что потом?

— Их корабли окажутся под огнем. Всего-навсего девятифунтовка, но, я думаю, им и этого хватит. За двенадцать часов непрерывного обстрела мы разнесем их в щепки. Может, даже быстрее. Я думаю, при необходимости мы могли бы греть ядра, но это ни к чему. Думаю, сэр, довольно будет открыть огонь.

— Почему?

— Доны побоятся потерять свои корабли, сэр. Ортега утверждал, что может заключить с неграми перемирие, но это пустое бахвальство, сэр. Дай неграм такую возможность, и они всем им перережут глотки. И я их не виню — простите, сэр.

— Ну?

— Корабли для донов — единственный шанс на спасение. Если доны увидят, что мы вот-вот их потопим, они испугаются. Для них это будет означать, что придется сдаваться неграм. Негры перережут всех до единого. А у них женщины. Они лучше сдадутся нам.

— Сдадутся, клянусь Богом! — воскликнул Буш.

— Думаете, они пойдут на уступки?

— Да. То есть я так думаю, сэр. Тогда вы сможете назначить свои условия. Безоговорочная капитуляция для солдат.

— То есть то, с чего мы и начали, — сказал Буш. — Раз им придется сдаваться, они лучше сдадутся нам, чем неграм.

— Чтобы пощадить их гордость, сэр, вы сможете согласиться на некоторые послабления, — продолжал Хорнблауэр. — Позволить, чтоб женщин, если они захотят, отправили на Кубу или на Пуэрто-Рико. Но ничего серьезного. Их корабли станут нашими призами, сэр.

— Призами, клянусь Богом! — вырвалось у Бакленда.

Призы означали призовые деньги, и Бакленд в качестве командующего офицера получит львиную долю. И не только это — возможно, деньги волновали его меньше всего, — но призы, с триумфом приведенные в порт, произведут куда большее впечатление, чем суда, потопленные вдали от глаз начальства. А безусловная капитуляция придаст всему завершенность — большего достигнуть уже нельзя.

— Что вы скажете, мистер Буш? — спросил Бакленд.

— Я думаю, стоит попробовать, сэр, — сказал Буш.

Он смирился с Хорнблауэром. Раздражение, вызванное его неутомимой изобретательностью, достигло пресыщения и умерло само собой. В отношении Буша к Хорнблауэру было что-то от покорности судьбе, но присутствовало в нем и восхищение. Буш был великодушен и не стыдился этого. От него не ускользнуло, как ловко Хорнблауэр управляется со старшими, и он по-хорошему завидовал его такту. Буш честно признался себе, что, как ни мало хотелось ему принимать условия Ортеги, он не мог ничего придумать, чтобы их изменить, а Хорнблауэр смог. Хорнблауэр — блестящий молодой офицер, решил про себя Буш. Сам он не претендовал на такое определение. Наконец он перешагнул через свое недоверие к умникам, заставил себя отбросить осторожность и высказался определенно.

— Я считаю, мистер Хорнблауэр предложил отличный план, — сказал Буш.

— Конечно, — ответил Бакленд. Некоторое удивление, прозвучавшее в его голосе, показывало, что сам он так не считает. Чтобы не говорить об этом больше, он переменил тему: — Приступим завтра же. Как только матросы позавтракают, я спущу оба баркаса. К полудню… в чем дело, мистер Хорнблауэр?

— Ну, сэр…

— Давайте выкладывайте.

— Завтра утром Ортега явится выслушать наши условия, сэр. Думаю, он встанет на заре или чуть позже. Позавтракает. Затем переговорит с Виллануэвой. Потом он будет идти на веслах через залив. Здесь его можно ждать в восемь склянок. Может, немного позже…

— Какое нам дело, во сколько Ортега завтракает? К чему вся эта чушь?

— Ортега будет здесь в две склянки дополуденной вахты. Если он узнает, что мы не теряли ни минуты, если вы скажете, что начисто отметаете его условия, сэр, и, более того, если вы продемонстрируете установленную пушку и объявите: не сдадитесь без всяких условий, мы через час откроем огонь, — впечатление будет гораздо сильнее.

— Верно, сэр, — сказал Буш.

— В противном случае все будет куда сложнее, сэр. Вам придется либо тянуть время, пока установят пушку, либо прибегнуть к угрозам. Мне придется сказать ему: если вы не согласитесь, мы начнем поднимать пушку. В обоих случаях вы дадите ему время, сэр. Он сможет придумать какой-нибудь выход. Погода может испортиться — может даже подняться ураган. Однако, если он увидит, что мы шутить не намерены, сэр…

— Так с ним и надо обращаться, — вставил Буш.

— Но даже если мы начнем на заре… — начал Бакленд. Произнося эти слова, он увидел другую возможность. — Вы хотите сказать, мы можем начать прямо сейчас?

— У нас впереди вся ночь, сэр. Вы можете спустить на воду оба баркаса и погрузить в один пушку. Приготовить тросы, стропы и что-то вроде люльки для переноски. Назначить матросов…

— И начать на заре!

— На заре шлюпки могут быть уже за полуостровом. Вы можете послать сюда с корабля матросов со стосаженным линем. Тогда они двинутся по дороге еще до рассвета. Это сэкономит время.

— Так оно и будет, клянусь Богом! — воскликнул Буш.

Он без труда представил себе и как придется втаскивать на обрыв пушку, и какие сложности при этом возникнут.

— На корабле и так не хватает матросов, — проговорил Бакленд. — Мне придется задействовать обе вахты.

— Им это не повредит, — заметил Буш.

Он не спал уже две ночи кряду и намеревался не спать третью.

— Кого я пошлю? Руководить должен ответственный офицер. И хороший моряк.

— Если хотите, могу я, сэр, — предложил Хорнблауэр.

— Нет. Вы нужны здесь, чтобы разговаривать с Ортегой. Если я пошлю Смита, на корабле не останется ни одного лейтенанта.

— Вы можете послать меня, сэр, — сказал Буш. — Тогда вам придется оставить руководство фортом на мистера Хорнблауэра.

— Мм… — проговорил Бакленд, — другого выхода я не вижу. Могу я положиться на вас, мистер Хорнблауэр?

— Я приложу все усилия, сэр.

— Надо подумать… — протянул Бакленд.

— Я мог бы вернуться на судно вместе с вами, сэр, на вашей гичке, — сказал Буш.

Бушу никогда прежде не случалось побуждать старшего по званию к действиям, но он быстро учился этому искусству. То, что не так давно все трое были заговорщиками, облегчало дело, а как только лед был сломан, как только Бакленд позволил младшим давать советы, это с каждым разом становилось все легче и легче.

— Да, думаю, вам лучше так и сделать, — сказал Бакленд, и Буш тут же вскочил на ноги.

Пришлось Бакленду последовать его примеру.

Буш оглядел изрядно помятого Хорнблауэра.

— Теперь послушайте меня, мистер Хорнблауэр, — сказал он. — Вы должны поспать. Вам это необходимо.

— В полночь я сменяю Уайтинга на вахте, сэр, — ответил Хорнблауэр. — Я должен буду сделать обход.

— Что ж, в любом случае до полуночи еще два часа. Идите и спите. И пусть Уайтинг сменит вас в восемь склянок.

— Есть, сэр.

При одной мысли о вожделенном сне Хорнблауэр зашатался от усталости.

— Вы можете приказать это, сэр, — предложил Буш Бакленду.

— Что это? Ах да, отдохните, пока есть время, мистер Хорнблауэр.

— Есть, сэр.

Буш, следуя за Баклендом по пятам, спустился по крутой дороге к пристани и уселся рядом с ним на кормовое сиденье гички.

— Никак я этого Хорнблауэра не раскушу, — не без сварливости произнес Бакленд, когда гичка на веслах шла к стоявшей на якоре «Славе».

— Он хороший офицер, сэр, — рассеянно ответил Буш.

Он уже обдумывал, как поднять длинную девятифунтовку на обрыв, мысленно отбирал необходимые приспособления, продумывал необходимые приказы. Чтобы надежно закрепить шлюпки, мало будет кошек, понадобятся два тяжелых якоря. Надо будет подпереть банки, иначе они не выдержат вес пушки. Подвижный блок. Стропы… надежнее всего будет зацепить пушку за цапфы и винград.

Буш не принадлежал к тому типу людей, которые находят удовольствие в теоретических рассуждениях. Спланировать кампанию, мысленно поставить себя на место противника, найти неожиданное решение — все это значительно превосходило его умственные способности. А вот иметь дело с отдельной, конкретной задачей, с веревками, талями — опыт всей жизни укрепил в нем природную к этому склонность.

XIII

— Выбирайте трос, — скомандовал Буш, стоя на краю обрыва и глядя туда, где далеко внизу покачивался привязанный к бую баркас.

Спущенный за кормой якорь удерживал шлюпку на месте. Над головой Буша тянулись почти вертикально два троса, шедшие к бую, черные на фоне атлантической синевы. Поэт увидел бы нечто прекрасно-трагическое в этих паутинках, разрезающих воздух, однако Буш видел только два троса и белый флажок на баркасе, означавший, что все готово к подъему. Матросы выбирали слабину, блоки поскрипывали.

— Ну, помалу! — крикнул Буш. Работа была слишком ответственная, чтобы доверить ее стоявшему рядом мичману Джеймсу. — Подымай помалу!

Теперь, когда к блокам был приложен вес, они заскрипели по-иному. Пушка оторвалась от банок, и пологий изгиб несущих тросов сменился более угловатой фигурой. Буш в подзорную трубу видел, как пушка шевелится и медленно (это-то он и назвал на морском языке «помалу») отрывается от баркаса. Она, как Буш и представлял себе заранее, висела на стропах, обвязанных вкруг цапф и пропущенных под винград. Если бы стропы вдруг соскользнули, пушка проломила бы дно баркаса, однако надежная обвязка это практически исключала. Пропущенный через дуло трос удерживал ее, чтобы она не раскачивалась слишком сильно.

— Подымай, — снова сказал Буш, и трос с висящей под ним пушкой пошел вверх.

Это был следующий сложный момент — тянуть приходилось почти поперек. Однако все держалось крепко.

— Подымай.

Теперь пушка взбиралась по тросу. За кормой она опустилась, едва не задев воду, так растянулся и провис державший ее канат, но тали продолжали выбираться, и она поднималась над морем все выше, выше, выше. Матросы тянули трос, шкивы в блоках ритмично жужжали. Встающее солнце освещало людей, на неровном плато их тени, как и тени деревьев, протянулись неимоверно далеко.

— Помалу, — приказал Буш. — Стой.

Пушка достигла края обрыва.

— Подтащите люльку на несколько футов сюда. Заносите. Спускайте. Хорошо. Отцепите тросы.

Восемь футов тусклой бронзы лежало на люльке из множества тесно переплетенных веревок, еще несколько десятков веревок, привязанных в ее центральной части, отходили по сторонам. Все они по отдельности были разложены на земле.

— Сначала мы понесем пушку. Морские пехотинцы, беритесь каждый за свою веревку.

Тридцать пехотинцев в красных мундирах, присланные Хорнблауэром из форта, встали у люльки. Унтер-офицеры под присмотром Буша подталкивали их к своим местам.

— Беритесь.

Лучше затратить некоторые усилия вначале и проследить, чтобы все было как следует уравновешено, чем рисковать, что неуправляемая металлическая махина выкатится из люльки и ее придется с огромным трудом закатывать обратно.

— Теперь по моей команде все вместе. Подымай!

Пехотинцы напрягли все силы, и пушка оторвалась от земли.

— Марш! Отставить, сержант.

Сержант начал было отсчитывать шаг, но на неровной земле людям, которые тащат восемьсот фунтов металла, лучше не пытаться идти в ногу.

— Стой! Опускай!

Пушка переместилась на двадцать ярдов к намеченному Бушем месту.

— Продолжайте, сержант. Пусть несут. Не торопитесь.

Морские пехотинцы — всего-навсего бессловесные животные, даже не машины, они могут устать. Лучше не переоценивать их силы. Но пока они тащат пушку полмили до гребня, матросы успеют поднять из баркаса остальные боеприпасы. Это уже гораздо проще. По сравнению с пушкой лафет был совсем легонький. Несложно было поднять даже сетки, в каждой из которых лежало по двадцать девятифунтовых ядер. Прибойники, банники, пыжовники, на всякий случай всего по два, потом картузы. В каждом из них было всего по полфунта пороха, они казались крошечными в сравнении с восьмифунтовыми зарядами, которые Буш привык видеть на нижней пушечной палубе. Под конец поднять тяжелые бревна, предназначенные для настила, на котором будет установлена пушка. Вещь очень неудобная для переноски, но матросы, по четверо на каждое бревно, взвалили их на плечи и довольно быстро пошли вверх по склону. Они обогнали несчастных пехотинцев, которые, обливаясь потом, поднимали и тащили, поднимали и тащили свою непомерную ношу.

Буш постоял немного на краю обрыва, проверяя вместе с Джеймсом боеприпасы. Пальники и огнепроводные шнуры; запальные трубки и фитили, бочонки с водой, правила, молотки, гвозди — все, что нужно, решил он. От того, чтобы ничего не забыть, зависела не только его профессиональная репутация, но и его самоуважение. Он помахал флажком и получил с баркаса ответ. Второй баркас отдал швартовы и, подняв якорь, отошел со своим напарником от берега. Им предстояло грести вокруг мыса Самана навстречу «Славе» — на корабле будет отчаянно не хватать матросов, пока не вернутся баркасы. Привязанный над головой Буша трос тянулся к бую — его пока оставили на случай, если он еще понадобится. Буш уже не обращал на него внимания. Теперь он мог идти на гребень и готовиться: взглянув на солнце, он удостоверился, что после восхода прошло меньше трех часов.

Он организовал последний отряд носильщиков и двинулся к гребню. Оттуда открывался вид на залив. Буш поднес к глазу подзорную трубу: три суденышка стояли на якоре — отсюда легко будет до них дострелить. Слева он едва различал вдалеке развевающиеся над фортом флаги — сам форт был скрыт от него гребнем. Буш сложил трубу и занялся поисками ровного участка земли, где можно будет уложить бревна для орудийной платформы. Те матросы, чья ноша была полегче, собрались вокруг него, оживленно болтая и тыча пальцами. Он рявкнул на них, и они замолчали.

Застучали молотки, прибивая поперечины к брусьям. Только покончили с этим, как полдюжины матросов могучим усилием водрузили на платформу лафет. Они привязали тали и убедились, что катки движутся свободно, потом подложили под них клинья. Появились морские пехотинцы, потные, задыхающиеся под своей чудовищной ношей. Сейчас предстояла самая сложная часть намеченной на утро работы. Буш расставил самых сильных матросов у веревок и по надежному унтер-офицеру с каждой стороны — следить, чтобы точно сохранялось равновесие.

— Подымайте и несите.

Пушку положили на платформу рядом с лафетом.

— Подымай. Подымай. Еще. Подымай, ребята!

Судорожно глотая воздух, матросы поднимали пушку.

— Так держать! Правая сторона, заходи назад. Левая сторона, за ними. Подымай! Заноси! Так!

Пушка в своей люльке покачивалась над лафетом.

— Теперь на меня! Так! Ниже! Помедленней, черт возьми! Так! Чуть-чуть вперед! Спускайте!

Пушка легла на лафет, но ее цапфы не попали точно в гнезда, а казенная часть — на ложе.

— Держите пока! Бэрри! Чэпмен! Правила под цапфы. Поправьте ее.

Тонна металла с дребезжанием скользнула на свое место, цапфы точно вошли в гнезда, казенная часть легла на ложе. Двое матросов принялись развязывать узлы, чтобы вытащить люльку из-под пушки, а Бэрри, помощник артиллериста, уже защелкнул на цапфах горбыли. Теперь пушка вновь стала пушкой, живым боевым орудием, а не бездушной металлической болванкой. Ядра горкой сложили на краю платформы.

— Заряды вот сюда! — указал Буш.

Никто в здравом рассудке не положит взрывчатые вещества ближе к пушке, чем это необходимо. Бэрри, стоя на коленях, возился с кремнем и огнивом, выбивая искру, чтобы поджечь трут, а от него — огнепроводный шнур. Буш вытер пот, заливавший лицо и шею. Хотя сам он тяжестей не таскал, сказывалась общая усталость. Он снова посмотрел на солнце, чтобы прикинуть время, — отдыхать было некогда.

— Построиться орудийному расчету! Заряжай и выдвигай! — Он посмотрел в подзорную трубу. — Цельтесь в шхуну. Цельтесь тщательно.

Взвизгнули катки: правила поворачивали пушку.

— Пушка наведена, сэр, — доложил канонир.

— Пли!

Четко и резко громыхнула пушка; по сравнению с оглушительным ревом двадцатичетырехфунтовки звук ее казался пронзительным. Грохот должен быть слышен по всему заливу. Даже если первое ядро и не попадет в цель, на кораблях поймут, что попадет второе или третье. Поспешно наведя подзорные трубы на высокий берег, они увидят плывущий над обрывом пороховой дым и поймут, что обречены. На южном берегу Виллануэва узнает, что пути к бегству перерезаны и для солдат, которыми он командует, и для женщин, которых обязан защитить. И все же Буш, глядя в подзорную трубу, не увидел, куда упало ядро.

— Заряжайте и стреляйте снова. Цельтесь тщательнее.

Пока они целились, Буш в подзорную трубу разглядывал развевающиеся над фортом флаги. Канонир крикнул, что орудие заряжено. Пушка громыхнула, и Буш вроде бы различил черточку летящего ядра:

— Перелет. Вставьте клинья и уменьшите угол подъема. Еще раз!

Он вновь посмотрел на флаги. Они медленно опускались, потом скрылись из виду. Вот они опять медленно поднялись, затрепетали на верхушке флагштока и еще раз поползли вниз. Потом снова поднялись и замерли. Это был условленный сигнал. Дважды приспущенные флаги означали, что пушку услышали в форте и что все в порядке. Теперь Буш должен был не торопясь закончить серию из десяти выстрелов. Он внимательно наблюдал за каждым ядром, — похоже, они попада́ли. Летящие девятифунтовые железные шары крушили хрупкие надстройки, ломая все на своем пути, поднимая в воздух град щепок.

Когда пушка стреляла в восьмой раз, что-то пролетело в двух ярдах над головой Буша, визжа, как привидение, и приземлилось у него за спиной.

— Что за черт? — спросил Буш.

— Втулка вылетела, сэр, — сказал Бэрри.

— Бога душу… — Неподконтрольно, почти в истерике, Буш разразился потоком брани.

Вот он, финал дней и ночей неусыпных трудов, горчайший удар, какой только можно вообразить. Победа, казалось, уже в руках, и вот она упущена. Он продолжал страшно браниться, потом пришел в себя: нехорошо, чтобы матросы видели, насколько сбит с толку их офицер. Прекратив ругаться, Буш взял себя в руки и подошел осмотреть пушку.

Поломка была очевидна. Запальное отверстие — ахиллесова пята всякой пушки, особенно бронзовой. При каждом выстреле через отверстие вырывается немного горячего газа с остатками несгоревшего пороха, разрушая стенки отверстия, расширяя его. Со временем увеличение размеров отверстия начинает сказываться на качестве стрельбы. Тогда в пушку вставляют «втулку» — конусообразную затычку с высверленным по длине отверстием и с фланцем по краю, — которую засовывают в отверстие изнутри пушки узким концом вперед. Дырка в затычке служит новым запальным отверстием, а сама затычка с каждым выстрелом загоняется все прочнее, пока наконец сама затычка не начинает разрушаться, пролезая все дальше вверх, по мере того как в яростном жаре взрыва обгорает фланец. В конце концов она вылетает, что и случилось только что.

Буш посмотрел на огромную, дюймовую дыру в казне: если сейчас выстрелить из пушки, через дыру вылетит половина пороха. Дальность уменьшится по меньшей мере вдвое, и с каждым выстрелом дыра будет увеличиваться.

— Запасная втулка есть? — спросил он.

— Ну, сэр… — Бэрри неторопливо принялся рыться в карманах, перебирая их разнообразное содержимое. При этом он с отсутствующим видом смотрел на небо, а Буш сгорал от нетерпения. — Да, сэр.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Бэрри вытащил из кармана бесценную чугунную затычку.

— Ваше счастье, — мрачно произнес Буш. — Вставляйте ее и не тратьте времени даром.

— Есть, сэр. Мне придется подогнать ее по размеру. Потом мне надо будет вставить ее на место.

— Кончайте болтать и начинайте работать. Мистер Джеймс!

— Сэр!

— Бегите в форт. — Говоря, Буш отошел на несколько шагов от пушки, чтобы матросы его не слышали. — Скажите мистеру Хорнблауэру, что у пушки вылетела втулка. Пройдет не меньше часа, пока мы снова сможем открыть огонь. Скажите ему, что, когда пушка будет готова, я выстрелю три раза. Попросите его подтвердить, что он слышал выстрелы, как в прошлый раз.

— Есть, сэр.

В последний миг Буш кое-что вспомнил:

— Мистер Джеймс! Докладывайте так, чтобы никто посторонний вас не услышал. Ни в коем случае не допускайте, чтоб вас услышал этот испанец, как его там. Пожалейте свою задницу.

— Есть, сэр.

— Бегом.

Долго же придется бежать мистеру Джеймсу. Буш проводил его взглядом и повернулся к пушке. Бэрри выбрал из набора инструментов напильник и теперь обтачивал пробку. Буш сел на край платформы: разочарование по поводу вышедшей из строя пушки померкло рядом с тем удовлетворением, которое он испытывал как дипломат. Он был рад, что вспомнил предупредить Джеймса, чтобы тот не посвящал Ортегу в тайну. Матросы и пехотинцы начали болтать и дурачиться — еще немного, и они разбредутся по всему полуострову. Буш поднял голову и прикрикнул:

— Ну-ка молчать! Сержант!

— Сэр?

— Назначьте четырех часовых. Пусть ходят с четырех сторон. Никто не должен ни за чем отходить.

— Есть, сэр.

— Остальным всем сесть. Вы орудийный расчет! Сядьте и не болтайте, словно португальские маркитанты в лодке.

Солнце палило, и мерный скрежет напильника навевал сон. Едва Буш замолчал, как усталость и бессонные ночи взяли свое: глаза его закрылись, подбородок опустился на грудь. Через секунду он уже спал, через три проснулся: перед глазами плыло, и он чуть не упал. Буш моргнул: все было какое-то нереальное. Он снова уснул и снова чуть не свалился. Сейчас, наверное, он отдал бы все в этом мире и в следующем, лишь бы тихо прилечь на бочок и погрузиться в сон. Надо было превозмочь искушение — он тут единственный офицер, и могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. Выпрямив спину, Буш осоловело поглядел вокруг, да так, с выпрямленной спиной, и уснул. Оставалось одно. Он встал, преодолевая сопротивление усталого тела, и заходил вдоль платформы взад и вперед, взад и вперед под палящим солнцем, обливаясь потом, в то время как орудийная прислуга с завидной скоростью погрузилась в сон. Они спали, словно свиньи в хлеву, кто как лег, а напильник Бэрри все так же скрежетал по затычке. Минута тянулась за минутой, солнце поднималось все выше. Бэрри прервался, чтобы примерить пробку к отверстию, и снова принялся скрести, опять прервался, чтобы почистить напильник. Всякий раз Буш пристально смотрел на него и всякий раз разочарованно возвращался к мыслям о том, как же ему хочется спать.

— Я подогнал ее по размеру, сэр, — объявил наконец Бэрри.

— Тогда загоните ее на место, черт возьми, — произнес Буш. — Эй, орудийный расчет, просыпайтесь! Вставайте! Эй, просыпайтесь!

Пока Буш пинками расталкивал сонных матросов, Бэрри извлек из кармана кусок шпагата. С бесившей Буша медлительностью он завязал на одном конце петлю и пропустил ее в запальное отверстие. Потом взял пыжовник и, обойдя пушку, присел на корточки у дула. Медленно просунул пыжовник в восьмифутовый канал, пошуровал им, пытаясь зацепить петлю, и потянул на себя. Шпагат, свисавший из отверстия наружу, не шевельнулся. Наконец Бэрри удалось его зацепить. Он потянул пыжовник, шпагат заскользил через отверстие. Вытащил пыжовник: из дула свисала петля. Все так же медленно Бэрри развязал петлю, пропустил шпагат в отверстие втулки, а затем привязал к его концу маленький клевант, который вытащил из кармана, вложил затычку в дуло, подошел к казенной части и потянул за шпагат. Пробка загремела по дулу и с громким стуком вошла в отверстие. Даже после этого Бэрри еще несколько минут возился, прилаживая ее на место. Наконец он удовлетворился результатом и жестом велел канониру придерживать затычку шпагатом. Потом взял прибойник, очень осторожно просунул в дуло, ощупывая им канал, и наконец, найдя нужное положение, прижал рукоятку прибойника. По его жесту матрос принес молоток и ударил по рукоятке, которую держал Бэрри. С каждым ударом затычка все дальше входила в отверстие, продвигаясь на десятую долю дюйма, пока не встала намертво.

— Готово? — спросил Буш у Бэрри, когда тот жестом отпустил матроса.

— Еще не совсем, сэр.

Бэрри вытащил прибойник и неторопливо подошел к казне. Он посмотрел на затычку, наклоняя голову сначала влево, потом вправо, словно терьер, заглядывающий в крысиную нору. Казалось, он удовлетворился, однако он вновь пошел к дулу и взялся за пыжовник. Чтобы унять нетерпение, Буш поглядел на горизонт и увидел, что со стороны форта к ним приближается крошечная фигурка. Буш поспешно поднес к глазу подзорную трубу. Кто-то в белых штанах то бежал, то шел, размахивая руками, очевидно желая привлечь к себе внимание. Это мог быть Уэллард; у Буша уже почти не осталось сомнений. Тем временем Бэрри вновь зацепил шпагат пыжовником и вытащил его наружу. Охотничьим ножом он отрезал клевант и убрал его в карман. Затем снова, будто у него море времени, подошел к казне и вытянул из отверстия шпагат.

— Два выстрела с зарядами по одной третьей завершат дело, сэр, — объявил он. — Тогда она сядет…

— Она может подождать еще несколько секунд, — оборвал его Буш.

Приятно было показать этому самодовольному умельцу, что его слова — не божественное Откровение.

Уэллард был уже виден всем. Он то шел, то бежал, спотыкаясь о кочки. Задыхаясь, он добежал до пушки; пот градом катился с его лица.

— Простите, сэр… — начал он.

Буш собрался уже обрушиться на него за неподобающий вид, но Уэллард упредил его. Он одернул сюртук, надел свою дурацкую шапчонку и приосанился, насколько позволяли разрывающиеся легкие.

— Мистер Хорнблауэр свидетельствует свое почтение, сэр, — сказал он, отдавая честь.

— Ну, мистер Уэллард?

— Пожалуйста, сэр, не открывайте больше огонь.

Грудь Уэлларда вздымалась, и это было все, что он успел выговорить между двумя вздохами. Он стоял по стойке смирно, мужественно не обращая внимания на заливающий глаза пот.

— Почему, скажите на милость, мистер Уэллард?

Даже Буш мог угадать ответ, но вопрос все же задал — мальчуган заслужил, чтобы его принимали всерьез.

— Доны согласились на капитуляцию, сэр.

— Хорошо. И эти корабли?..

— Будут нашими призами, сэр.

— Ур-р-ра! — завопил Бэрри, вскидывая руки над головой.

Пятьсот фунтов Бакленду, пять шиллингов Бэрри, но призовые деньги всегда приятны. И это победа: гнездилище каперов разорено, испанский полк сдался в плен, конвои, идущие проливом Мона, будут в безопасности. Чтобы привести донов в чувство, понадобилось всего-навсего установить пушку и обстрелять якорную стоянку.

— Очень хорошо, мистер Уэллард, спасибо, — сказал Буш.

Теперь Уэллард смог отступить назад и вытереть заливающий глаза пот, а Буш — подумать, какой новый пункт в соглашении о капитуляции оставит его без сна еще на одну ночь.

XIV

Буш стоял на шканцах «Славы» рядом с Баклендом, глядя на форт в подзорную трубу.

— Отряд вышел, сэр, — сказал он; потом, через некоторое время: — Шлюпка отвалила от пристани.

«Слава» качалась на якоре в устье залива Самана, а рядом покачивались три ее приза. Все четыре судна были под завязку набиты пленными. Матросы были готовы по сигналу со «Славы» отдать паруса.

— Шлюпка отошла достаточно далеко, — сказал Буш. — Хотел бы я знать… ах!

Форт взорвался фонтаном дыма, в небо взлетели обломки каменной кладки. Через мгновение прогремел взрыв. Подрывники, покидая форт, подожгли огнепроводный шнур, и теперь две тонны пороха, взорвавшись, сделали свое дело. Крепостной вал и бастионы, сторожевая башня и орудийная платформа — все превратилось в руины. Под крутым склоном, у кромки воды, уже лежало то, что осталось от пушек, — цапфы взорваны, дула расколоты, в запальные отверстия забиты клинья. Когда повстанцы вступят в форт, они не смогут восстановить оборону залива — батарея на косе тоже взорвана.

— Похоже, что все разрушено окончательно, сэр, — сказал Буш.

— Да, — ответил Бакленд. Он в подзорную трубу рассматривал руины, постепенно проступавшие сквозь дым и оседавшую пыль. — Будьте любезны, подготовьтесь выбирать якорь, как только поднимут шлюпку.

— Есть, сэр, — сказал Буш.

Опустив шлюпку на ростр-блоки, матросы встали к шпилю и с трудом подтащили корабль к якорю, затем паруса были отданы, якорь поднят. С обстененным грот-марселем «Слава» немного продвинулась кормой вперед, потом руль положили на борт, матросы выбрали кливер- и фока-шкоты, и она повернулась. Рулевой поспешно крутанул штурвал, марсели надулись ветром, и корабль легко двинулся по волнам, немного кренясь под ветром и вспенивая море водорезом. Он шел в крутой бейдевинд, чтобы пройти на ветре мыс Энганьо. Кто-то на баке закричал «ура!», и через мгновение вся команда уже вопила что есть мочи — «Слава» покидала арену своего торжества. Призы подняли якоря вместе с ней, их команда тоже кричала «ура!». Буш в подзорную трубу различил Хорнблауэра на палубе «Гадитаны», большого приза с полной корабельной оснасткой. Хорнблауэр махал шляпой.

— Я спущусь вниз, сэр, проверю, все ли в порядке, — сказал Буш.

Возле мичманской каюты стояли часовые-пехотинцы с примкнутыми штыками и заряженными ружьями. Изнутри до Буша донесся дикий гомон. Туда загнали пятьдесят женщин и почти столько же детей. Это плохо, но, пока корабль не тронется, их придется держать взаперти. Позже можно будет выпустить их на палубу, возможно партиями, — размяться и подышать воздухом. Люки нижней пушечной палубы были закрыты решетками, возле каждой решетки дежурил часовой. Сквозь решетчатые люки шел запах человеческих тел: внизу были заперты четыреста испанских солдат в условиях не намного лучших, чем на невольничьем судне. Они там всего с рассвета, а вонь уже чувствуется. Надо будет устроить, чтобы мужчины, как и женщины, партиями выходили подышать. Это означало бесконечные хлопоты и предосторожности. Буш и так уже потратил немало времени, чтобы наладить снабжение пленных едой и питьем. Все емкости для воды были заполнены, и с берега на судно привезли две полные шлюпки ямса. Если ветер, как ожидалось, будет дуть постоянно, путь до Кингстона займет меньше недели. Тогда все сложности останутся позади и пленных можно будет сдать военным властям, — наверное, пленные будут рады не меньше Буша.

На палубе Буш вновь поглядел на зеленые холмы Санто-Доминго с правого борта. «Слава» шла вдоль них в крутой бейдевинд, здесь же, с подветренной стороны от нее, согласно приказу Хорнблауэр вел под малыми парусами три приза. Несмотря на то что дул свежий семиузловый ветер и «Слава» несла все паруса, три суденышка при желании легко могли бы ее обогнать. Способность каперов настигать добычу и уходить от врагов зависела от того, насколько быстро они могут идти против ветра. Хорнблауэр мог бы быстро оставить «Славу» за кормой, но ему было предписано держаться в пределах видимости с подветренной стороны, чтобы «Слава», в случае нападения неприятеля, могла прийти на выручку. Призовые команды были немногочисленны, и, так же как на «Славе», у Хорнблауэра было задраено внизу столько пленных, сколько он мог охранять.

Как только Бакленд поднялся на шканцы, Буш отдал честь.

— С вашего разрешения, сэр, я бы начал выводить пленных, — сказал он.

— Пожалуйста, мистер Буш, делайте, что сочтете нужным.

Женщин — на шканцы, мужчин — на главную палубу. Очень сложно было объяснить им, что они будут гулять по очереди. Те женщины, которых выводили на палубу, вообразили, будто их навсегда разлучают с остальными; их вой никак не вязался с чинным порядком, приличествующим шканцам линейного корабля. А дети и вовсе не понимали, что такое дисциплина, — они с визгом разбегались во все стороны, смущенные матросы ловили их и возвращали матерям. Другие матросы были заняты тем, что носили пленным воду и еду. Буш, разрешая одну за другой валившиеся на него проблемы, счел, что жизнь первого лейтенанта, прежде казавшаяся ему недостижимым раем, — хуже собачьей.

Помещение для младших офицеров было набито битком. Туда загнали тридцать испанских офицеров — от элегантного Виллануэвы до второго помощника с «Гадитаны». Они доставляли Бушу почти столько же хлопот, сколько все остальные пленные, вместе взятые. Они прогуливались на полуюте; с этой командной высоты они пытались переговариваться со своими женами на шканцах. Кормить их приходилось из кают-компанейских припасов, не рассчитанных на зверские испанские аппетиты. Буш все больше и больше мечтал о прибытии в Кингстон. У него не было ни времени, ни желания гадать, какой его там ожидает прием. Это было неплохо, ибо их, возможно, ждало не только поощрение за победу на Санто-Доминго, но и расследование по поводу обстоятельств, приведших к отстранению капитана Сойера от командования.

День за днем дул попутный ветер, день за днем неслась «Слава» по синему морю, а левее, с подветренной стороны, неслись три ее приза. Пленные, даже женщины, начали понемногу оправляться от морской болезни. Кормить и охранять их вошло в привычку и требовало все меньше хлопот. Миновали мыс Беата и взяли прямой курс на Кингстон. Не считая этого, им почти не приходилось заниматься парусами, ибо ветер дул ровно, а ежечасно бросаемый лаг показывал все те же восемь узлов. Каждое утро они наблюдали великолепный восход, каждый вечер бушприт указывал на пылающий закат. Днем ярко светило солнце, и лишь изредка дождевые шквалы ненадолго скрывали небо и море; ночью корабль вздымался и опускался на волнах под усеянным звездами небесным сводом.

Была прелестная темная ночь, когда Буш завершил вечерний обход и явился доложить Бакленду. Часовые расставлены, подвахтенные спят, огни потушены, вахтенные убрали бом-брамсели на случай, если в темноте неожиданно налетит дождевой шквал, курс ост-тень-норд, Карберри несет вахту, призы видны в миле по левому борту. Судовая полиция стоит у капитанской каюты. Все это по освященной временем флотской традиции Буш докладывал Бакленду, а тот выслушивал с освященным временем флотским терпением.

— Спасибо, мистер Буш.

— Спасибо, сэр. Доброй ночи.

— Доброй ночи, мистер Буш.

Каюта Буша выходила на полупалубу, тропическая ночь была жаркой и душной, но Буша это не беспокоило. Оставалось шесть часов для сна — его ждала утренняя вахта, — и он был не тот человек, чтобы упустить это время. Он сбросил верхнюю одежду и, стоя в рубашке, последний раз окинул взглядом каюту, прежде чем потушить свет. Штаны и башмаки на рундуке, в случае необходимости их можно будет натянуть за одну секунду. Шпага и пистолеты в штертах на переборке. Посыльный, придя будить его, принесет лампу. Буш задул огонек, рухнул на койку, широко раскинул руки и ноги, чтобы пот по возможности испарялся, и закрыл глаза. Благодаря своей счастливой невозмутимости он вскоре уснул. В полночь он проснулся, дослушал, как меняется вахта, и блаженно сказал себе, что можно спать дальше. Он еще не настолько вспотел, чтобы лежать в койке стало неприятно.

Позже Буш снова проснулся и, ничего не понимая, уставился в темноту. Слух говорил ему, что не все в порядке. Слышались громкие крики, над головой раздавался топот ног. Может, неожиданно налетел дождевой шквал? Но звуки были какие-то неправильные. Неужели кто-то кричит от боли? Кажется, крики женские. Неужели чертовки опять передрались? Снова топот ног, дикие крики. Буш вскочил с койки. Он распахнул дверь каюты и услышал ружейный выстрел. Сомнений не оставалось. Он схватил шпагу и пистолеты. В следующий миг корабль огласился дикими воплями. Люки казались вратами преисподней: из них валила адская сила, победно крича в полутемном пространстве судна.

Когда Буш выскочил, часовой под фонарем как раз выстрелил из ружья. Фонарь и ружейная вспышка осветили волну человеческих тел, хлынувшую на часового и тут же поглотившую его. Перед Бушем мелькнула женщина, возглавлявшая атаку, красавица-мулатка, жена одного из офицеров с каперских судов: ее рот разверзся в крике, глаза были широко открыты. Буш навел пистолет и выстрелил, но волна уже накатила на него. Он отступил в низкий дверной проем. Руки нападавших ухватили лезвие его шпаги, но он вырвал ее. С силой ударил он незаряженным пистолетом, брыкаясь босыми ногами, чтобы отбиться от ухвативших его рук. Сверху вниз шпагой Буш колол и колол в наседавшую на него массу. Дважды он ударялся головой о палубный бимс, однако ударов не чувствовал. Потом людской поток пронесся мимо него. Дальше впереди раздавались крики, удары и стоны, рядом не осталось никого, кроме нескольких стонущих людей, — его босые ноги скользили в их горячей крови.

Первым делом Буш подумал о Бакленде, но, взглянув в сторону кормы, сразу понял, что ничем не может ему помочь. Раз так, его место на шканцах. Туда он и побежал, сжимая в руке шпагу. У основания трапа тоже вопили испанцы, выше раздавались крики отбивавшихся матросов. Ближе к носу тоже шел бой: звезды освещали белые рубахи отчаянно дерущихся людей. Сам того не замечая, Буш орал вместе со всеми. Несколько человек накинулись на него, и тяжелый кофель-нагель обрушился на его шпагу. Однако Буш, обезумевший от битвы, был опасным противником: неимоверная сила сочеталась в нем с быстротой реакции. Он ничего не знал, ни о чем не думал в эти минуты — лишь о том, чтобы сразиться с врагом, в одиночку освободить корабль. Пронзив одного из нападавших испанцев, он пришел в себя. Надо собрать вокруг себя команду, подать пример, сплотить людей в единое целое. Он возвысил голос:

— «Слава»! «Слава»! Эй, «Слава»! Ко мне!

На главной палубе поднялась еще бо́льшая суматоха. Жгучая боль обожгла Бушу лопатку, инстинктивно он обернулся и левой рукой схватил кого-то за горло, потом напрягся и изо всех сил рывком швырнул нападавшего на палубу.

— «Слава»! — закричал он снова.

Послышался топот ног, подбежали несколько матросов.

— Вперед!

Но его атака наткнулась на стену наседавших с кормы людей. Буша вместе с его маленьким отрядом отбросили назад через всю палубу и прижали к фальшборту. Кто-то кричал им в лицо по-испански, толпа все прибывала, раздался выстрел. Вспышка осветила смуглые лица нападавших, осветила штык и ружейное дуло; рядом с Бушем вскрикнул и повалился на палубу матрос. Буш чувствовал, как бьется тот у его ног. Кто-то из испанцев раздобыл огнестрельное оружие — со стоек или захваченное у пехотинцев — и ухитрился перезарядить его. Если они будут стоять, их всех перестреляют.

— За мной! — крикнул Буш и ринулся вперед.

Однако перепуганные матросы не двинулись с места, и кольцо нападавших отбросило Буша назад. Снова выстрелило ружье, еще один матрос упал. Кто-то громко обратился к ним на испанском. Слов Буш не понял, но догадался, что им предлагают сдаться.

— Не дождетесь, сволочи!

Он едва не рыдал от злости. Мысль, что его великолепный корабль и впрямь может достаться неприятелю, пронзала до глубины души. Линейный корабль захвачен и отведен в какой-то кубинский порт — что скажут в Англии? Что скажут на флоте? Жить дальше, чтобы это узнать, Бушу не хотелось. Его охватило отчаяние. Лучше умереть.

На сей раз он бросился вперед не с разумным призывом к своим людям, а с диким звериным воем: он помешался от ярости и в боевом безумии обрел безумную силу. Буш прорвался сквозь кольцо врагов, разя направо и налево, но это удалось ему одному. Он стоял посреди палубы, сзади кипел бой.

Однако безумие схлынуло. Буш прислонился к одной из восьмифунтовок главной палубы — можно сказать, почти спрятался за ней, по-прежнему сжимая в руках шпагу, пытаясь заставить свой медлительный рассудок разобраться в ситуации. Воображаемые картины медленно проплывали перед его мысленным взором. Он не сомневался, что кто-то из команды рискнул безопасностью судна ради своей похоти. Торгов не было: ни одна из испанок не продалась в обмен на предательство. Надо думать, женщины притворялись доступными, и некоторые часовые оставили свои посты, чтобы воспользоваться такой возможностью. Потом пленные медленно просачивались из трюма, офицеры выбирались из мичманской каюты, а затем неожиданно и согласованно напали на команду. Пленные потоком хлынули наружу, смели часовых, захватили оружие. Подвахтенные спали и не смогли оказать сопротивление. Их, словно овец, согнали в кучу возле переборки и поставили возле них вооруженную охрану. Другие отряды захватили офицеров на корме и, вырвавшись на главную палубу, убили или взяли в плен всех, кто там находился. По всему кораблю должны оставаться незахваченные матросы и морские пехотинцы, но они безоружны и деморализованы. Когда станет светло, испанцы прочешут судно и всех переловят. Невероятно, что такое могло случиться, но это так. Четыре сотни дисциплинированных людей, которым нечего терять, ведомые смелыми офицерами, способны на многое.

На палубе раздавались приказы — испанские приказы. Когда напали на рулевого, корабль резко привелся к ветру и теперь качался на волнах, то приводясь, то уваливаясь под ветер. На борту есть испанские морские офицеры — с каперов. Они в несколько минут возьмут «Славу» под контроль. Даже с командой из неморяков они обрасопят реи, поставят человека к штурвалу и в бейдевинд двинутся к Ямайскому проливу. А там, всего в дне пути, Сантьяго. Небо слегка побледнело. Наступало утро. Буш крепче сжал рукоятку шпаги. Он провел ладонью по лицу, пытаясь смахнуть паутину, казалось прилипшую к его глазам.

И тут на фоне ночного неба возник марсель еще одного корабля. Мачты, реи, такелаж медленно приближались, марсель плавно разворачивался. На «Славе» дико заорали, корабли со скрежетом сошлись бортами. Мучительная пауза, словно перед тем, как волна разобьется о берег. А потом над фальшбортом «Славы» появились головы и плечи матросов, кивера морских пехотинцев, холодный блеск штыков и абордажных сабель. Хорнблауэр, без шляпы, перекинув ногу через фальшборт, спрыгнул на палубу; в руке у него была шпага. По обе стороны от него прыгали остальные. Несмотря на обморочную слабость, Буш понял: Хорнблауэр собрал команду со всех трех призов и на «Гадитане» подошел к «Славе». По расчетам Буша, он мог набрать для атаки тридцать матросов и тридцать морских пехотинцев. Но пока одна часть сознания Буша мыслила ясно и четко, другая была как в тумане, и все перед его глазами разворачивалось с кошмарной неторопливостью. Медленно-медленно, как на учениях, атакующие перелезли на палубу. Крики испанцев казались визгом играющих детей. Буш увидел, как англичане навели ружья и выстрелили, но беспорядочные залпы прозвучали в его ушах не громче игрушечных пугачей. Атакующие бежали по палубе. Буш хотел присоединиться к ним, однако ноги не слушались. Он лежал на палубе, не в силах подняться.

Он наблюдал жестокую, кровавую битву, такую же беспорядочную, как та, что ей предшествовала. Невесть откуда появлялись маленькие отряды и включались в борьбу то с той, то с другой стороны. Вот на палубу хлынули полуголые матросы с Силком во главе. Силк размахивал прибойником. Этим громоздким и мощным оружием он разил направо и налево. Испанцы расступались перед ним. Битва кипела. Испанский солдат попытался бежать, припадая на раненую ногу, его преследовал британский моряк с абордажной пикой. Догнав несчастного, он вонзил пику ему под ребра и оставил свою жертву слабо подергиваться в луже крови.

На главной палубе никого не осталось, только грудами лежали трупы, однако Буш слышал, что под палубами бой продолжается, раздаются крики, вопли, треск. Потом все как будто утихло. Слабость была какая-то неприятная. Бушу ужасно хотелось положить голову на руки и забыться, позабыть о своей ответственности, но на горизонте сознания подстерегали какие-то огромные, кошмарные существа, готовые на него наброситься. Буш их боялся и в борьбе с ними слабел все сильнее. Голова опустилась на руки, и он с огромным усилием поднял ее. Второй раз это было еще труднее, но он принуждал себя. Надо было встать и заняться всем тем, что нужно сделать. В ушах раздался резкий, мучительный голос:

— Мистер Буш здесь, сэр! Он здесь!

Чьи-то руки приподняли его голову. Солнечный свет, хлынувший в глаза, причинял боль. Чтобы спрятаться от него, Буш плотно прикрыл веки.

— Буш! Буш! — Голос у Хорнблауэра был нежный и умоляющий. — Буш, пожалуйста, ответьте мне.

Две мягкие руки держали его голову. Буш с трудом разлепил веки и увидел склонившегося над ним Хорнблауэра, но сил говорить не было. Он чуть-чуть тряхнул головой и улыбнулся — такое чувство уюта и безопасности исходило от рук Хорнблауэра.

XV

Посыльный, постучав, просунул голову в каюту Буша:

— Мистер Хорнблауэр свидетельствует свое почтение, сэр. Над мысом Москито развевается адмиральский флаг, и мы сейчас начнем салют, сэр.

— Очень хорошо, — ответил Буш.

Лежа на койке, он мысленно следил за всем, что происходит на «Славе». Сейчас она идет левым галсом, и все паруса, кроме марселей и кливера, взяты на гитовы. Значит, они прошли Пушечную банку. Сверху донесся голос Хорнблауэра:

— На брасы с подветренной стороны! К повороту!

Заскрипели тросы рулевого привода: руль положили на борт — обходят мыс Порт-Ройал, «Слава» встала на ровный киль — перед этим она шла с небольшим креном… накренилась на левый борт… так слабо, что Буш, лежа на койке, почти не почувствовал этого. Громыхнула первая пушка салюта. Несмотря на то что Хорнблауэр любезно предупредил его, Буш все-таки был захвачен врасплох и даже вздрогнул от неожиданности. Он обругал себя, решив, что стал слабый и пугливый, как котенок. С интервалами в пять минут гремели выстрелы, Буш заново устраивался на койке. Двигаться было непросто, не столько из-за слабости, сколько из-за многочисленных швов, наложенных на его раны. Он был весь прошит, словно стеганое одеяло: каждое движение причиняло боль.

Когда салют стих, показалось, что на корабле необычно тихо. Буш насчитал пятнадцать выстрелов, — видимо, Ламберт стал вице-адмиралом. «Слава» скользила к северу по заливу Порт-Ройал. Буш попытался вспомнить, как выглядит Солт-Понд-Хилл и горы за ним — как же они называются? Лиганея, или что-то в таком роде, — никогда не мог он выговорить эти испанские названия. Моряки называли их просто Долгие Горы за фортом Рок.

— Марса-шкоты, — слышался сверху голос Хорнблауэра. — Марса-гитовы!

Значит, корабль приближается к стоянке.

— Руль под ветер!

Сейчас «Слава» повернется и погасит скорость.

— Молчать на шкафуте!

Буш мог вообразить, как оживленно болтают матросы при входе в гавань: старики рассказывают новичкам о тавернах и притонах Кингстона.

— Отдать якорь!

Ни один моряк, даже такой прозаичный, как Буш, не может без душевного трепета слышать звук скользящего в клюз якорного каната. Он испытывал смешанные чувства. Это не возвращение домой, это конец одного эпизода и начало целой серии новых. Ближайшее будущее сулило крупные неприятности. Не смерть и не ранения угрожали Бушу, но он предпочел бы любую опасность предстоящему испытанию. Несмотря на слабость, тело его напряглось, когда он попытался заглянуть в будущее. Буш хотел бы двигаться, чтобы дать выход напряжению, по крайней мере извиваться и ерзать, раз он не может ходить, однако со своими пятьюдесятью тремя швами не мог даже ерзать. Практически наверняка предстоит расследование событий на «Славе», а возможно, и трибунал — или целая серия трибуналов — по его завершении.

Капитан Сойер мертв. Кто-то из испанцев, опьяненный кровью, ворвавшись в каюту, зарезал несчастного безумца. В аду не найдется пламени достаточно жаркого, чтобы покарать мужчину или женщину, совершивших подобное злодеяние, хотя в каком-то смысле это было милосердным избавлением несчастной души, так долго мучимой воображаемыми страхами. По иронии судьбы в то же время, как безжалостная рука перерезала глотку безумца, кто-то из вырвавшихся на свободу пленных пощадил Бакленда, лежавшего в койке, и связал его простынями, так что все время кровавой битвы за свой корабль тот пролежал беспомощным. Бакленду немало придется объяснять на следствии.

Буш услышал свист дудок и навострил уши, чтобы расслышать приказ:

— Команда гички! Гичку спускать!

Ясное дело, Бакленд отправляется доложить адмиралу. Как раз в тот миг, когда Буш пришел к этому заключению, Бакленд вошел в каюту. Естественно, одет он был крайне тщательно, в безупречно-белые штаны и лучший форменный сюртук. Лицо было гладко выбрито, аккуратность, с какой был завязан шейный платок, лишний раз свидетельствовала, что он отнесся к своему туалету весьма серьезно. Однако заговорил он не сразу, просто стоял и смотрел на Буша. Его и без того втянутые щеки ввалились от переживаний, остекленелые глаза смотрели в одну точку, губы дрожали. Так может выглядеть человек, идущий на виселицу.

— Вы собираетесь на берег, сэр? — спросил Буш, подождав, чтобы старший заговорил первым.

— Да, — ответил Бакленд.

Кроме треуголки, он держал в руке запечатанные донесения, над которыми немало потрудился. Он попросил Буша помочь ему составить первое, касавшееся отстранения капитана Сойера от командования; второе донесение включало часть, написанную самим Бушем. Оно дышало сознанием своих заслуг и описывало капитуляцию испанцев на Санто-Доминго. Третье донесение, касавшееся восстания пленных на борту и содержавшее признание, что Бакленда захватили в постели спящим, было составлено уже без Буша.

— Лучше б меня убили, — сказал Бакленд.

— Не говорите так, сэр, — ответил Буш настолько бодро, насколько позволяли его собственные тревоги и слабость.

— Это было бы лучше, — повторил Бакленд.

— Ваша гичка у борта, сэр, — послышался голос Хорнблауэра. — А призы только что стали на якорь у нас за кормой.

Бакленд обратил на него остекленелый взгляд. Хорнблауэр выглядел совсем не так аккуратно, хотя и он, очевидно, потрудился над своим нарядом.

— Спасибо, — ответил Бакленд; потом, после паузы, спросил со страстью: — Скажите мне, мистер Хорнблауэр, — это последняя возможность, — как случилось, что капитан упал в люк?

— Я решительно ничего не могу вам ответить, сэр, — произнес Хорнблауэр.

Ни в его словах, ни на его бесстрастном лице нельзя было прочесть ни малейшего намека.

— Мистер Хорнблауэр, — взмолился Бакленд, постукивая пальцами по донесениям, — я хорошо обращался с вами. Вы увидите, что в донесениях я отдал вам должное. Я хвалю вас, как только можно, за то, что вы сделали на Санто-Доминго, и за то, как вы взяли на абордаж «Славу», когда взбунтовались пленные. Как только можно, мистер Хорнблауэр. И вы… вы не…

— Я действительно ничего не могу добавить к тому, что вы уже знаете, сэр, — сказал Хорнблауэр.

— Но что мне говорить, когда меня начнут спрашивать?

— Правду, сэр. Что капитана нашли под люком и что в ходе расследования не было получено никаких свидетельств, что он упал не случайно.

— Хотел бы я знать… — начал Бакленд.

— Вы знаете все, что можно узнать, сэр. Простите, сэр. — Хорнблауэр протянул руку и снял кусочек пеньки с отворота его мундира. Затем продолжил: — Адмирал будет вне себя от радости, когда узнает, что мы выбили донов с Саманы, сэр. Он небось поседел, переживая за конвои, идущие проливом Мона. И мы привели три приза. Он получит одну восьмую их стоимости. Не думаете же вы, сэр, что это его возмутит?

— Не думаю, — сказал Бакленд.

— Он видел, как призы вошли вместе с нами, — сейчас все на флагмане смотрят на них и говорят о них. Адмирал ждет хороших вестей. Сегодня утром он будет не склонен задавать вопросы. Разве что спросит, хотите вы мадеры или хереса.

Ни за что в жизни Буш не мог догадаться, искренне Хорнблауэр улыбается или нет, однако Бакленд явно приободрился.

— Но потом… — снова начал Бакленд.

— Потом будет потом. В одном мы можем не сомневаться: адмиралы не любят, когда их заставляют ждать, сэр.

— Наверно, мне надо идти, — сдался Бакленд.

Проследив за отправлением гички, Хорнблауэр вернулся к Бушу. На сей раз его улыбка точно была искренней: она игриво плясала в уголках рта.

— Не вижу ничего смешного, — сказал Буш. Он поудобнее устроился под простыней.

Теперь, когда «Слава» стояла на якоре, а берег закрывал ее от ветра, в каюте стало гораздо жарче. Солнце палило безжалостно, и его лучи почти вертикально падали на палубу, расположенную в ярде над лицом Буша.

— Вы совершенно правы, сэр, — ответил Хорнблауэр, подходя и поправляя простыню. — Ничего смешного.

— Тогда уберите свою дурацкую усмешку, — раздраженно произнес Буш. От жары и волнения голова у него снова закружилась.

— Есть, сэр. Могу я что-нибудь еще для вас сделать?

— Нет, — сказал Буш.

— Очень хорошо, сэр. Тогда я займусь делами.

Оставшись в каюте один, Буш пожалел, что Хорнблауэра с ним нет. Он хотел бы, насколько позволяла слабость, обсудить ближайшее будущее. Он лежал и гадал, а пот пропитывал его бинты. Бушу никак не удавалось привести мысли в порядок. Он слабо выругался про себя и прислушался, пытаясь понять, что происходит на корабле, однако преуспел не больше, чем в прорицании будущего. Закрыл было глаза, пытаясь заснуть, и тут же открыл их — он начал гадать, о чем говорят сейчас Бакленд с адмиралом Ламбертом.

Вошел санитар с подносом, на котором стояли кувшин и стакан. Наполнив стакан, он одной рукой приподнял Бушу голову и поднес стакан к его губам. Почувствовав во рту прохладную влагу, уловив освежающий запах, Буш вдруг понял, что ужасно хочет пить. Он жадно осушил стакан.

— Что это? — спросил он.

— Лимонад, сэр, с почтением от мистера Хорнблауэра.

— От мистера Хорнблауэра?

— Да, сэр. К нам подошла маркитантская лодка, мистер Хорнблауэр купил лимонов и велел мне выжать их для вас.

— Передайте мистеру Хорнблауэру мою благодарность.

— Есть, сэр. Еще стакан, сэр?

— Да.

Ему стало лучше. Через некоторое время он услышал целую серию необъяснимых звуков: топот башмаков по палубе, приказы, плеск весел рядом с кораблем. Потом у дверей его каюты послышались шаги. Вошел доктор Клайв и с ним незнакомец — тощий седой человечек с прищуренными голубыми глазками.

— Меня зовут Сэнки, я врач флотского берегового госпиталя, — объявил он. — Я отвезу вас туда, где вам будет гораздо удобнее.

— Я не хочу покидать корабль, — сказал Буш.

— Служа на флоте, — произнес Сэнки с профессиональной жизнерадостностью, — вы должны были привыкнуть, что, как правило, приходится поступать против своих желаний.

Он снял простыню и оценивающе разглядывал замотанное бинтами тело Буша.

— Простите некоторую бесцеремонность, — сказал он все с той же мерзкой жизнерадостностью, — но я должен дать расписку о вашем получении. Полагаю, лейтенант, вы никогда не расписывались в получении судовых припасов, не ознакомившись предварительно с их состоянием.

— Идите к черту! — сказал Буш.

— Раздражительность. — Сэнки взглянул на Клайва. — Боюсь, вы не прописывали ему достаточно слабительного.

Он взялся за Буша и с помощью Клайва ловко повернул его лицом вниз.

— Даго изрядно вас покромсали, сэр, — продолжал Сэнки, обращаясь к беззащитной спине Буша. — Девять ран, насколько я понимаю.

— И пятьдесят три шва, — добавил Клайв.

— В «Вестнике» будет выглядеть неплохо. — Сэнки хохотнул и экспромтом выдал цитату: — «Лейтенант… э… Буш в ходе героической обороны получил не менее девяти ран, однако я счастлив сообщить, что он быстро идет на поправку».

Буш попытался повернуть голову и рявкнуть что-нибудь подходящее к случаю, но шея была одним из самых больных его мест. В результате он пробормотал нечто невразумительное, и, пока его рычания не стихли, на спину его не переворачивали.

— А теперь мы быстренько унесем нашего ангелочка, — объявил Сэнки. — Носильщики, заходите.

На главной палубе Буш чуть не ослеп от солнечного света. Сэнки подошел, чтобы натянуть простыню ему на глаза.

— Отставить! — сказал Буш, угадав намерение врача. В голосе его сохранилось достаточно командирской твердости, и Сэнки помедлил. — Я хочу видеть!

Теперь стало понятно, что за топот он слышал внизу. На шкафуте выстроился один из вест-индских полков: все солдаты стояли по стойке смирно, все с примкнутыми штыками. Пленных испанцев выводили из люков, чтобы отправить на берег в стоящих у борта лихтерах. Буш узнал Ортегу. Тот хромал, опираясь на плечи двух человек. Одна штанина была обрезана, бедро замотано бинтами. Бинты и другая штанина почернели от запекшейся крови.

— Да уж, головорезы, — заметил Сэнки. — А теперь, когда вы вдоволь на них налюбовались, мы спустим вас в лодку.

Со шканцев поспешно подошел Хорнблауэр и встал на колени рядом с носилками.

— Все в порядке, сэр? — озабоченно спросил он.

— Да, спасибо, — ответил Буш.

— Я прикажу собрать ваши вещи и отправить их следом за вами, сэр.

— Спасибо.

— Поосторожней со стропами, — прикрикнул Хорнблауэр на матросов, цеплявших тали к носилкам.

— Сэр! Сэр! — Мичман Джеймс приплясывал рядом с Хорнблауэром, стараясь привлечь его внимание. — К нам направляется шлюпка с капитаном на борту.

Новость требовала, чтобы ею занялись немедленно.

— Всего вам наилучшего, сэр, — сказал Хорнблауэр. — До скорой встречи.

Он повернулся. Буш не обиделся на короткое прощание: прибывающего на борт капитана надлежало встречать соответственно его чину. Мало того, Бушу самому ужасно хотелось знать, зачем этот капитан пожаловал.

— Пошел тали! — приказал Сэнки.

— Отставить! — гаркнул Буш и в ответ на вопросительный взгляд Сэнки добавил: — Минуточку подождите.

— Я сам не прочь узнать, что происходит, — заметил Сэнки.

По палубе засвистели дудки. Подбежали фалрепные, солдаты повернулись лицом к входному порту, морские пехотинцы выстроились рядом с ними. Сверкая золотым галуном, капитан поднялся на палубу. Хорнблауэр отдал честь.

— Вы — мистер Хорнблауэр, в настоящее время старший лейтенант на борту корабля?

— Да, сэр. Лейтенант Горацио Хорнблауэр, к вашим услугам.

— Меня зовут Когсхилл. — Капитан вытащил бумагу, развернул ее и прочел: — «Приказ сэра Ричарда Ламберта, вице-адмирала Синего флага[47], рыцаря ордена Бани, командующего флотом его величества на Ямайке, капитану фрегата его величества „Решительный“ Джеймсу Эдварду Когсхиллу. Сим предписываю Вам немедленно прибыть на борт корабля его величества „Слава“, находящегося в заливе Порт-Ройал, и принять под командование pro tempore вышеупомянутое судно „Слава“».

Когсхилл снова сложил бумагу. Принять под командование линейный корабль, даже временно, дело серьезное, и осуществлять его надо в соответствии с принятым ритуалом. Ни один приказ, отданный Когсхиллом, не будет иметь законной силы до прочтения им вслух документа, дающего право отдавать приказы. Теперь, «огласив себя», он обладал необъятной властью капитана на борту судна: мог назначать и снимать уорент-офицеров, брать под стражу и наказывать кошками — и все это благодаря властным полномочиям, переданным королем в Совете через лордов Адмиралтейства и сэра Ричарда Ламберта.

— Добро пожаловать на борт, сэр, — проговорил Хорнблауэр, вновь отдавая честь.

— Очень интересно, — сказал Сэнки, усаживаясь рядом с носилками, после того как Буша спустили в госпитальную шлюпку. — Давайте, рулевой. Я знал, что Когсхилл — адмиральский любимец. Такое повышение — на линейный корабль с двадцативосьмипушечного фрегата — большой шаг для нашего друга Джеймса Эдварда. Сэр Ричард не терял времени зря.

— В приказе говорится, это только… только временно, — сказал Буш. Он не способен был достаточно уверенно выговорить слова «pro tempore».

— У адмирала будет вдоволь времени составить приказ о постоянном назначении по всей форме, — ответил Сэнки. — С этой минуты жалованье Когсхилла увеличилось с десяти шиллингов до двух фунтов в день.

Негры-гребцы налегали на весла, и госпитальная шлюпка скользила по сверкающей воде. Сэнки повернулся и посмотрел на эскадру, стоявшую на якоре в отдалении, — трехмачтовик и два фрегата.

— Вот «Решительный», — показал он. — Когсхиллу повезло, что его фрегат оказался здесь в нужный момент. Теперь адмирал сможет щедро раздавать повышения. Вы на «Славе» потеряли двух лейтенантов?

— Да, — ответил Буш.

Робертса разорвало ядром на баркасе в ходе первой атаки на Саману, Смит погиб на своем посту, защищая шканцы во время восстания пленных.

— Капитан и два лейтенанта, — задумчиво произнес Сэнки. — Насколько я понял, капитан Сойер некоторое время был не в себе?

— Да.

— И все-таки испанцы его убили.

— Да.

— Цепочка случайностей. Вашему первому лейтенанту лучше было бы разделить его участь.

Буш ничего не ответил, хотя подумал о том же. Бакленда связали в постели, и ему никогда не искупить свой позор.

— Думаю, — рассуждал Сэнки, — повышения ему не видать. Не повезло ему, ведь он бы мог продвинуться в результате ваших успехов на Санто-Доминго, с которыми я еще вас не поздравил. Мои поздравления.

— Спасибо, — сказал Буш.

— Блестящая победа. Интересно, что теперь сделает сэр Ричард, да будет чтимо его имя, с этими тремя вакансиями. Когсхилла на «Славу». Значит, на «Решительный» надо будет назначить капитан-лейтенанта. Несказанная радость получить капитанский чин! У нас четыре капитан-лейтенанта — кто из них пройдет во врата-жемчужины?[48] Вы ведь бывали здесь прежде?

— Три года уже не был, — ответил Буш.

— Тогда вам вряд ли известно, кто из офицеров какое положение занимает в глазах сэра Ричарда. Значит, лейтенант должен стать капитан-лейтенантом. Нет сомнений, кто это будет.

Сэнки удостоил Буша взглядом, и тот задал вопрос, которого от него ждали:

— Кто?

— Даттон. Первый лейтенант флагмана. Вы его знаете?

— Кажется, да. Такой долговязый, со шрамом на щеке?

— Да. Сэр Ричард полагает, что солнце всходит и заходит по его слову. И я думаю, лейтенант Даттон — скоро он будет капитан-лейтенантом Даттоном — того же мнения.

Бушу нечего было ответить, а если б и было, он бы все равно промолчал. Доктор Сэнки — легкомысленный старый сплетник и запросто может выболтать все, что ему скажут. Буш просто кивнул, насколько позволяли израненная шея и лежачее положение, ожидая, пока Сэнки продолжит свой монолог.

— Значит, Даттон станет капитан-лейтенантом. Остаются три лейтенантские вакансии. Сэр Ричард сможет сделать приятное трем своим друзьям, назначив их сыновей лейтенантами. При условии, надо заметить, что у сэра Ричарда есть хотя бы три друга.

— Весла! Баковый! — крикнул рулевой.

Они подходили к причалу. Шлюпка пришвартовалась, Сэнки выбрался из нее и принялся командовать выгрузкой носилок. Ровным шагом чернокожие носильщики двинулись по дороге к госпиталю. Буш окунулся в воздух острова, как в горячую ванну.

— Давайте разберемся, — вещал Сэнки, шагая рядом с носилками. — Мы только что назначили трех мичманов лейтенантами. Значит, есть три вакантных уорент-офицерских места. Но погодите — ведь у вас на «Славе» были убитые?

— Много, — сказал Буш.

Немало мичманов и штурманских помощников отдали жизнь, защищая «Славу».

— Естественно. Этого следовало ожидать. Значит, вакансий гораздо больше, чем три. А значит, можно будет сделать приятное множеству вольноопределяющихся, волонтеров, всех этих несчастных, служащих без жалованья в надежде на случайное продвижение. Из чистилища, в котором они ничто, в ад, где они будут уорент-офицерами. Дорога славы… не буду ставить под сомнения ваши литературные познания, напоминая вам, что сказал поэт.

Буш не имел ни малейшего представления, что сказал поэт, но не собирался в этом признаваться.

— Вот мы и пришли, — сказал Сэнки. — Я провожу вас в вашу каюту.

Оказавшись после ослепительного солнца в темном помещении, Буш сначала ничего не видел. Белые коридоры, длинное полутемное помещение, разгороженное ширмами на крошечные комнатки. Он вдруг почувствовал смертельную усталость. Хотелось одного: закрыть глаза и уснуть. Процедура перекладывания из носилок в постель чуть его не доконала. На болтовню Сэнки он уже не обращал внимания. Когда наконец над кроватью натянули москитную сетку и Буш остался один, ему показалось, что он на гребне длинной глянцевитой зеленой волны и скользит с нее вниз, вниз, вниз… Это было почти приятно.

Когда он скатился к подножию волны, ему пришлось взбираться на нее снова, восстанавливая силы, ночь, день и еще ночь. За это время он узнал госпитальную жизнь — шумы, стоны из-за ширм, приглушенные и не очень приглушенные вопли сумасшедших в дальнем конце беленого коридора, утренние и вечерние обходы. К концу второго дня он начал с аппетитом прислушиваться к звукам, предшествовавшим раздаче еды.

— Вы счастливчик, — заметил Сэнки, осматривая его прошитое тело. — Все раны резаные, ни одной достаточно глубокой колотой. Это противоречит всему моему профессиональному опыту. Обычно даго орудуют ножами более толково. Только посмотрите на рану.

Рана, о которой шла речь, протянулась от плеча Буша к его позвоночнику, так что Сэнки вряд ли вкладывал в свои слова буквальный смысл.

— Не меньше восьми дюймов в длину, — продолжал врач, — но глубиной меньше двух, хотя, я полагаю, лопатка задета. Четыре дюйма острием были бы куда действенней. Вот эта, соседняя рана — единственная, демонстрирующая желание добраться до глубины артерий. Тот, кто ее нанес, явно собирался колоть. Однако колол он сверху вниз, и рваные края раны указывают, что острие скользнуло по ребрам, рассекло несколько волокон latissimus dorsi[49], но в конце концов образовало простой порез. Ученический удар. Человеческие ребра открыты для удара снизу, удар сверху они не пропускают, и направленный сверху нож, как в вашем случае, без толку скользит по ребрам.

— Я рад, что это так, — сказал Буш.

— И все раны хорошо заживают, — продолжал Сэнки. — Признаков омертвения нет.

Буш вдруг понял, что Сэнки водит носом у самого его тела: гангрена прежде всего проявляется запахом.

— Хорошая чистая резаная рана, — продолжал Сэнки, — быстро зашитая и перевязанная, чаще всего заживает в два счета. Гораздо чаще, чем нет. А у вас по большей части чистые резаные раны, как я уже говорил. Ваши почетные шрамы, мистер Буш, через несколько лет станут почти незаметны. Останутся тонкие белые линии, которые вряд ли испортят ваш античный торс.

— Хорошо, — сказал Буш.

Он не совсем понял, какой у него торс, но не собирался просить у Сэнки, чтобы тот объяснил все свои анатомические термины.

Не успел Сэнки уйти, как уже вернулся с посетителем.

— Капитан Когсхилл пришел вас проведать, — сказал врач. — Вот он, сэр.

Когсхилл посмотрел на лежащего Буша.

— Доктор Сэнки порадовал меня, что вы быстро идете на поправку, — сказал он.

— Я думаю, это так, сэр.

— Адмирал назначил следственную комиссию, и я вхожу в ее состав. Естественно, потребуются ваши показания, мистер Буш, и я должен узнать, когда вы будете в состоянии их дать.

Бушу стало не по себе. Следственная комиссия пугала его почти так же, как трибунал, к которому она могла привести. Хотя совесть его была абсолютно чиста, Буш предпочел бы… куда охотнее предпочел бы вести корабль под шквальным ветром вдоль подветренного берега, чем отвечать на вопросы, путаться в юридических формальностях, выносить свои поступки на обсуждение, при котором их вполне могут истолковать превратно. Но раз эту пилюлю придется проглотить, надо зажать нос и глотать, как бы ни было горько.

— Я готов в любое время, сэр.

— Завтра я снимаю сутуры, сэр, — вмешался Сэнки. — Вы сами видите, мистер Буш еще очень слаб. От ран у него полнейшая анемия.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что он обескровлен. А процедура снятия сутур…

— Швов, что ли?

— Швов, сэр. Процедура снятия сутур отнимет у мистера Буша много сил. Впрочем, если следственная комиссия позволит ему давать показания, сидя в кресле…

— Позволит.

— Тогда через три дня он сможет отвечать на любые вопросы.

— В пятницу, значит?

— Да, сэр. Не раньше. Лучше позднее.

— Собрать здесь комиссию, — с холодной вежливостью пояснил Когсхилл, — не просто, ибо все суда бо́льшую часть времени отсутствуют. Следующая пятница нас устроит.

— Есть, сэр, — ответил Сэнки.

Буш, так долго сносивший болтовню Сэнки, с некоторым удовлетворением наблюдал, как тот бросил свои выкрутасы, обращаясь к столь высокопоставленному лицу, как капитан.

— Очень хорошо. — Когсхилл поклонился Бушу. — Желаю вам скорейшего выздоровления.

— Спасибо, сэр, — сказал Буш.

Даже лежа в постели, он инстинктивно попытался вернуть поклон, но, стоило ему начать сгибаться, заболели раны и не дали выставить себя смешным. Когда Когсхилл вышел, у Буша осталось время подумать о будущем; оно тревожило его даже за обедом, но санитар, пришедший убрать посуду, впустил еще одного посетителя, при виде которого все мрачные мысли мгновенно улетучились. В дверях стоял Хорнблауэр с корзиной в руке. Лицо Буша осветилось.

— Как ваше здоровье, сэр? — спросил Хорнблауэр.

Оба с удовольствием пожали друг другу руки.

— Я вас увидел, и мне сразу стало лучше, — искренне ответил Буш.

— Я первый раз на берегу, — сказал Хорнблауэр. — Можете догадаться, как я был занят.

Буш охотно поверил — он легко мог вообразить, сколько хлопот свалилось на Хорнблауэра. «Славу» надо было загрузить порохом и снарядами, провиантом и водой, вычистить после пленных, убрать следы недавних боев, выполнить все формальности, связанные с передачей призов, с ранеными, с больными, с личным имуществом убитых. И Буш горячо желал выслушать все подробности, словно домохозяйка, которой болезнь не позволяет следить за домом. Он закидал Хорнблауэра вопросами, и профессиональный разговор некоторое время не давал тому показать корзину, которую он принес.

— Папайя, — сказал Хорнблауэр. — Манго. Ананас. Второй ананас, который я вижу в жизни.

— Спасибо. Вы очень добры, — ответил Буш.

Однако для него было совершенно немыслимо и в малой мере проявить чувства, которые вызвали у него эти дары, — после дней одинокого лежания в госпитале он узнал, что кому-то до него есть дело, что кто-то о нем подумал. Неловкие слова, которые Буш произнес, не содержали и намека на то, что он сейчас испытывал. Лишь человек тонкий и сочувствующий мог угадать то, что они скорее скрывали, чем выражали. Хорнблауэр спас его от дальнейшего смущения, быстро сменив разговор.

— Адмирал взял «Гадитану» в эскадру, — объявил он.

— Вот как, клянусь Богом!

— Да. Восемнадцать пушек — шести- и девятифунтовые. Она будет считаться военным шлюпом.

— Значит, он должен будет назначить на нее капитан-лейтенанта.

— Да.

— Клянусь Богом! — воскликнул Буш.

Какой-то удачливый лейтенант получит повышение. Это мог бы быть Бакленд — еще может, если оставят без внимания тот факт, что его связали спящим в постели.

— Ламберт дал ей новое имя — «Возмездие».

— Неплохое имя.

— Да.

На мгновение наступила тишина. Каждый из них, со своей точки зрения, заново переживал те минуты, когда «Гадитана» взяла «Славу» на абордаж и испанцы падали под безжалостными ударами.

— Про следственную комиссию вы, конечно, знаете? — спросил Буш. Мысль закономерно вытекала из предыдущих слов.

— Да. А вы как узнали?

— Только что заходил Когсхилл, предупредил, что я буду давать показания.

— Ясно.

Опять наступила тишина, более напряженная, чем в прошлый раз: оба думали о предстоящем испытании. Хорнблауэр сознательно прервал ее.

— Я собирался сказать вам, — произнес он, — что мне пришлось заменить на «Славе» тросы рулевого привода. Оба старых износились — слишком большая нагрузка. Боюсь, они идут под слишком острым углом.

И они углубились в технический разговор, который Хорнблауэр поддерживал, пока не пришло время уходить.

XVI

Следственная комиссия была обставлена совсем не так торжественно и пугающе, как трибунал. Ей не предшествовал пушечный выстрел, капитаны, составляющие комиссию, были в повседневной форме, а свидетели давали показания не под присягой. О последнем обстоятельстве Буш забыл и вспомнил, лишь когда его вызвали.

— Пожалуйста, сядьте, мистер Буш, — сказал председательствующий. — Насколько мне известно, вы все еще слишком слабы от ран.

Буш проковылял к указанному ему креслу, еле-еле добрался до него и сел. В большой каюте «Славы» (когда-то здесь лежал, дрожа и рыдая от страха, капитан Сойер) было удушающе жарко. Перед председателем лежали судовой и вахтенный журналы, а в том, что он держал в руках, Буш узнал свое собственное донесение, адресованное Бакленду и описывающее нападение на Саману.

— Ваше донесение делает вам честь, мистер Буш, — сказал председатель. — Из него следует, что вы взяли штурмом форт, потеряв убитыми всего шесть человек, хотя он был окружен рвом, бруствером и крепостным валом и охранялся гарнизоном из семидесяти человек и двадцатичетырехфунтовыми орудиями.

— Мы напали на них неожиданно, сэр, — сказал Буш.

— Это и делает вам честь.

Вряд ли атака на форт Самана была для гарнизона большей неожиданностью, чем для Буша эти слова: он готовился к чему-то гораздо более неприятному. Буш взглянул на Бакленда, которого вызвали прежде. Бакленд был бледен и несчастен. Однако Буш кое-что собирался сказать до того, как мысль о Бакленде его отвлекла.

— Это заслуга лейтенанта Хорнблауэра, — сказал он. — План был его.

— Как вы весьма благородно изложили в вашем донесении. Могу сразу сказать, что, по мнению нашей следственной комиссии, все обстоятельства, касающиеся атаки на Саману и последующей капитуляции, отвечают лучшим традициям флота.

— Спасибо, сэр.

— Переходим к следующему. К попытке пленных захватить «Славу». Вы в это время исполняли обязанности первого лейтенанта, мистер Буш?

— Да, сэр.

Отвечая на вопросы, Буш шаг за шагом проходил события той ночи. Он отвечал за организацию охраны и питания пленных. Пятьдесят женщин — жены пленных — находились под охраной в мичманской каюте. Да, трудно было следить за ними так же тщательно, как за мужчинами. Да, он прошел с обходом после отбоя. Да, он услышал шум. И так далее.

— И вас нашли среди убитых, без сознания от полученных ран?

— Да, сэр.

Молодой капитан со свежим лицом, сидевший в конце стола, задал вопрос:

— И все это время, до самой своей гибели, капитан Сойер был заперт в каюте?

Председатель вмешался:

— Капитан Хибберт, мистер Бакленд уже просветил нас касательно нездоровья капитана Сойера.

Во взгляде, который председатель устремил на капитана Хибберта, чувствовалось раздражение. Вдруг перед Бушем забрезжил свет. У Сойера остались жена, дети, друзья, которым нисколько не хотелось привлекать внимание к тому, что он умер сумасшедшим. Председатель комиссии, видимо, действовал под строгим приказом замять эту сторону дела. Теперь, когда Сойер отдал жизнь за отечество, председатель будет приветствовать вопросы такого рода не больше, чем сам Буш. Вряд ли и Бакленда очень настойчиво об этом расспрашивали. Его несчастный вид, вероятно, проистекал оттого, что ему пришлось описывать свою бесславную роль при захвате корабля.

— Я полагаю, джентльмены, ни у кого из вас больше нет вопросов к мистеру Бушу? — спросил председатель. После этого задавать вопросы было уже невозможно. — Позовите мистера Хорнблауэра.

Хорнблауэр поклонился следственной комиссии. У него было бесстрастное выражение лица, которое, как знал теперь Буш, скрывало бушевавшие в нем чувства. Хорнблауэру, как и Бушу, задали несколько вопросов о Самане.

— Нам сказали, — заметил председатель, — что атака на форт и установка пушки на перешейке были вашей инициативой?

— Не понимаю, почему вам так сказали, сэр. Всю операцию организовал мистер Бакленд.

— Не буду настаивать, мистер Хорнблауэр. Я думаю, все мы поняли. Давайте послушаем, как вы отбили «Славу». Что привлекло ваше внимание?

Потребовались долгие и настойчивые расспросы, чтобы вытянуть из Хорнблауэра эту историю. Он услышал ружейные выстрелы, забеспокоился, увидел, что «Слава» привелась к ветру, и понял, что произошло нечто серьезное. Тогда он собрал команды с призов и взял «Славу» на абордаж.

— Вы не боялись потерять призы, мистер Хорнблауэр?

— Лучше потерять призы, чем корабль. Кроме того…

— Что «кроме того», мистер Хорнблауэр?

— Я приказал перерубить все шкоты и фалы на призах, прежде чем оставить их, сэр. Чтоб заменить их, испанцам потребовалось время, так что мы легко захватили призы обратно.

— Похоже, вы все продумали, мистер Хорнблауэр, — сказал председатель. Послышался одобрительный гул. — И вы очень быстро провели контратаку на «Славу». Вы не стали выжидать, чтобы оценить размеры опасности? Ведь вы не знали: может быть, попытка захвата уже подавлена?

— В таком случае не произошло бы ничего страшного, сэр, кроме ущерба, нанесенного такелажу призов. Но если пленные захватили корабль, атаковать надо было немедленно, пока они не организовали оборону.

— Мы поняли. Спасибо, мистер Хорнблауэр.

Следствие подошло к концу. Карберри еще не оправился от ран и не мог давать показания, Уайтинга не было в живых. Комиссия совещалась не более минуты, прежде чем огласить свои выводы.

— Мнение данной комиссии таково, — объявил председатель. — Среди пленных испанцев следует провести тщательное расследование с целью установить, кто убил капитана Сойера. Если убийца жив, он предстанет перед судом. Дальнейшие действия в отношении оставшихся в живых офицеров корабля его величества «Слава» не представляются нам целесообразными.

Это значило, что трибунала не будет. Буш облегченно улыбнулся и постарался встретиться взглядом с Хорнблауэром. Однако его улыбка встретила холодный прием. Буш попытался спрятать ее и принять вид человека настолько безупречного, что весть об отмене трибунала не вызвала у него облегчения. А при взгляде на Бакленда его душевный подъем сменился жалостью. Бакленд был на грани отчаяния. После капитуляции Саманы он мог лелеять надежду на повышение: на его счету были значительные достижения, а поскольку капитан негоден к службе, у Бакленда был шанс получить чин капитан-лейтенанта, может быть — даже капитана. То, что его связали в постели спящим, означало крушение любых честолюбивых чаяний. Это ему не простится, и факт будут помнить долго после того, как сотрутся в памяти обстоятельства. Он обречен оставаться стареющим лейтенантом.

Буш виновато вспомнил, что сам лишь по счастливой случайности проснулся вовремя. Раны его мучительны, но они сослужили ему неоценимую службу, они отвлекли внимание от его собственной ответственности. Он сражался, пока не потерял сознание, что, возможно, делает ему честь, но Бакленд сделал бы то же самое, сложись обстоятельства иначе. Однако Бакленд проклят, а сам он прошел через испытание, ничего не потеряв. Буш чувствовал нелогичность ситуации, хотя оказался бы в большом затруднении, заставь его выразить свои мысли словами. В любом случае логическое мышление малоприменимо к теме репутаций и повышений. За долгие годы Буш все больше и больше утверждался во мнении, что служба тяжела и неблагодарна, а удача в ней еще более капризна, чем в других жизненных сферах. Везение приходит на флоте так же непредсказуемо, как смерть выбирает свои жертвы на людной палубе под неприятельским бортовым залпом. Буш был фаталистом и сейчас не чувствовал желания предаваться глубокомысленным размышлениям.

— А, мистер Буш, — сказал капитан Когсхилл, — рад видеть вас на ногах. Надеюсь, вы останетесь на борту и пообедаете со мной. Я рассчитываю заручиться присутствием остальных лейтенантов.

— С огромным удовольствием, сэр, — сказал Буш.

Любой лейтенант ответил бы так на приглашение своего капитана.

— Тогда через пятнадцать минут? Отлично.

Капитаны, составлявшие следственную комиссию, покидали корабль строго по старшинству. Свист дудок эхом отдавался по палубе. Капитаны один за другим небрежно салютовали в ответ на оказанные почести. Все они по очереди спускались через входной порт в блеске золотого галуна и эполетов, счастливчики, достигшие крайней степени блаженства — капитанского чина; нарядные гички отваливали к стоявшим на якоре кораблям.

— Вы обедаете на борту, сэр? — спросил Хорнблауэр у Буша.

— Да.

На палубе их корабля «сэр» звучало вполне естественно, так же как естественно оно было отброшено, когда Хорнблауэр навещал друга в госпитале на берегу. Хорнблауэр отдал честь Бакленду:

— Можно мне оставить палубу на Харта, сэр? Меня пригласили обедать в каюту.

— Очень хорошо, мистер Хорнблауэр. — Бакленд выдавил улыбку. — Скоро у нас будут два новых лейтенанта, и вы перестанете быть младшим.

— Я не огорчусь, сэр.

Эти люди, столько пережившие вместе, цеплялись за тривиальности, чтобы поддержать разговор, боясь, как бы не всплыли другие, более неприятные темы.

— Пора идти, — сказал Бакленд.

Капитан Когсхилл оказался радушным хозяином. Теперь в большой каюте стояли цветы, — видимо, на время разбирательства их спрятали в соседней каюте, чтобы не нарушать серьезности происходящего. Окна были широко открыты, и в каюту проникал слабый ветерок.

— Перед вами салат из сухопутного краба, мистер Хорнблауэр. Сухопутный краб, вскормленный кокосовыми орехами. Некоторые предпочитают его молочной свинине. Может, вы положите его желающим?

Стюард внес дымящееся жаркое и поставил на стол.

— Седло молодого барашка, — сказал капитан. — Баранам на острове приходится не сладко, и, боюсь, жаркое может оказаться несъедобным. Но может, вы хотя бы попробуете его? Мистер Бакленд, вы разрежете? Видите, джентльмены, у меня осталось еще несколько настоящих картофелин — ямс быстро приедается. Мистер Хорнблауэр, вина?

— С удовольствием, сэр.

— И мистер Буш — за ваше скорейшее выздоровление, сэр.

Буш жадно осушил бокал. Когда он оставлял госпиталь, Сэнки предупредил его, что злоупотребление спиртными напитками может вызвать воспаление ран, но так приятно было лить вино в горло и чувствовать, как теплеет в желудке. Обед продолжался.

— Те из вас, джентльмены, кто служил здесь прежде, должно быть, знакомы с этим кушаньем, — сказал капитан, оценивающе глядя на поставленное перед ним дымящееся блюдо. — Вест-индский перечник[50] — боюсь, не такой хороший, как в Тринидаде. Мистер Хорнблауэр, попробуете в первый раз? Войдите!

Последние слова были ответом на стук в дверь. Вошел шикарно разодетый мичман. Его изящная форма и элегантный вид сразу указывали на принадлежность к классу морских офицеров, получающих из дома значительное содержание, а может, и располагающих собственными средствами. Без сомнения, это отпрыск знатного рода, отслуживающий положенный срок мичманом, пока протекция и деньги не вознесут его по служебной лестнице.

— Меня послал адмирал, сэр.

Конечно. Буш, от вина сделавшийся проницательным, сразу понял, что человек в такой одежде и с такими манерами принадлежит к адмиральскому окружению.

— И что вы должны сообщить? — спросил Когсхилл.

— Адмирал шлет свои приветствия и хотел бы видеть мистера Хорнблауэра на борту флагмана, как только тому будет удобно.

— А обед еще только начался! — заметил Когсхилл, глядя на Хорнблауэра.

Но если адмирал просит сделать что-либо, как только будет удобно, исполнять надо немедленно, удобно тебе или нет. Очень вероятно, что дело какое-нибудь пустяковое.

— С вашего разрешения, сэр, я пойду, — сказал Хорнблауэр. Он взглянул на Бакленда. — Можно мне взять шлюпку, сэр?

— Простите, сэр, — вмешался мичман. — Адмирал сказал, что шлюпка, которая доставила меня сюда, отвезет вас на флагман.

— Это упрощает дело, — сказал Когсхилл. — Идите, мистер Хорнблауэр. Мы оставим часть перечника до вашего возвращения.

— Спасибо, сэр, — сказал Хорнблауэр, вставая.

Как только он вышел, капитан задал неизбежный вопрос:

— Зачем адмиралу мог понадобиться Хорнблауэр?

Он поглядел на собравшихся и не получил ответа. Тем не менее Буш увидел, что лицо Бакленда напряжено. Казалось, он что-то предчувствует.

— Ладно, со временем мы узнаем, — сказал Когсхилл. — Вино рядом с вами, мистер Бакленд. Не дайте ему выдохнуться.

Обед продолжался. Перечник обжег Бушу рот и обдал жаром желудок, так что вино, которым он его запил, было вдвойне приятно. Когда унесли сыр, а затем и скатерть, стюард подал фрукты и орехи на серебряных блюдах.

— Портвейн, — сказал капитан Когсхилл. — Семьдесят девятого года. Хороший год. Про коньяк ничего не знаю, что естественно в наше время.

Коньяк мог быть только из Франции, контрабандный, вероятно приобретенный путем торговли с неприятелем.

— А вот здесь, — продолжал капитан, — отличный голландский джин. Я купил его на распродаже призов после того, как мы взяли Синт-Эстатиус[51]. А вот еще голландский напиток — из Кюрасао, и если он на ваш вкус не слишком отдает апельсинами, то может вам понравиться. Шведский шнапс — горло дерет, но отличная вещь — это после захвата Сабы. Говорят, что умный не станет мешать виноград с зерном, однако, насколько я понимаю, шнапс делают из картофеля, значит он под запрет не попадает. Мистер Бакленд?

— Мне шнапса, — сказал Бакленд. Язык его немного заплетался.

— Мистер Буш?

— Я буду пить то же, что и вы, сэр.

Это было самое простое решение.

— Тогда пусть будет коньяк. Джентльмены, за то, чтоб Бони черти сбондили.

Они выпили. Коньяк приятно согревал внутренности. Буш ощутил блаженную расслабленность, а два тоста спустя ему стало так хорошо, как не было с самого отплытия «Славы» из Плимута.

— Войдите! — сказал капитан.

Дверь медленно отворилась. В дверях стоял Хорнблауэр. Лицо его было напряжено — это Буш видел ясно, хотя фигура Хорнблауэра слегка плыла у него перед глазами (так выглядели предметы через воздух, нагретый над раскаленными ядрами в форте Самана), а черты лица были какие-то смазанные.

— Заходите-заходите, — сказал капитан. — Тосты только начались. Садитесь на прежнее место. Героям коньяк, подставляйте стакан, как сказал мудрый Джонсон. Мистер Буш!

— Н-неприятельской кровью з-залит океан. П-призы в изобилии, б-берег багрян. И с-славой бессмертной наш флот осиян. Ик, — сказал Буш, неимоверно гордясь, что помнил тост и смог при случае произнести.

— Пейте-пейте, мистер Хорнблауэр. Мы уже далеко от вас оторвались. Погоня в кильватер — долгая погоня.

Хорнблауэр снова поднес бокал к губам.

— Мистер Бакленд!

— Каждый счастлив и… счастлив и… счастлив и… и… рьян, — сказал Бакленд, вспомнив-таки последнее слово.

Лицо у него было красное, как свекла, и Бушу казалось, что оно, словно садящееся солнце, наполняет всю каюту, — очень забавно.

— Вы ведь вернулись от адмирала, мистер Хорнблауэр, — вдруг вспомнил капитан.

— Да, сэр.

Короткий ответ явно не вязался с атмосферой всеобщего благодушия. Буш отчетливо ощутил это и отметил про себя наступившую паузу.

— Все в порядке? — спросил капитан наконец, как бы извиняясь, что лезет в чужие дела, принужденный к этому наступившей тишиной.

— Да, сэр. — Хорнблауэр вертел бокал длинными нервными пальцами; Бушу казалось, что каждый палец длиной в фут. — Он назначил меня капитан-лейтенантом на «Возмездие».

Хорнблауэр сказал это тихо, но его слова в тишине каюты произвели эффект пистолетного выстрела.

— Господи боже мой! — воскликнул капитан. — Вот и тост. За нового капитан-лейтенанта! Трижды ура в его честь!

Буш от души крикнул «ура!».

— Хорнблауэр, старина! — сказал он. — Хорнблауэр, старина!

Буш несказанно обрадовался новости. Он наклонился и похлопал Хорнблауэра по плечу. Он знал, что его лицо — одна сплошная улыбка, и потому склонил голову набок и лег локтем на стол, чтобы Хорнблауэр мог насладиться ею в полной мере.

Бакленд со стуком поставил бокал на стол.

— Будьте вы прокляты! — сказал он. — Будьте вы прокляты!

— Полегче! — поспешно произнес капитан. — Давайте нальем бокалы. До краев, мистер Бакленд. За нашу Родину! Великая Англия! Владычица волн!

Гнев Бакленда утонул в новом потоке вина, а позже печаль одолела его, и он тихо зарыдал, сидя за столом, и слезы катились по его щекам. Однако Буш был слишком счастлив, чтобы омрачаться горестями Бакленда. Он всегда вспоминал этот обед как один из лучших, на которых ему случалось присутствовать. Он даже помнил улыбку Хорнблауэра в конце обеда.

— Мы не можем отправить вас в госпиталь сегодня, — сказал тот. — Лучше вам эту ночь поспать в своей койке. Позвольте мне отвести вас туда.

Это было очень здорово. Буш двумя руками обхватил Хорнблауэра за плечи и пошел, волоча ноги. Не важно, что ноги не слушались, ведь у него была поддержка. Хорнблауэр — лучший человек в мире, что Буш и объявил, исполнив «Наш друг — малый что надо!», нетвердой походкой идя по коридору. Хорнблауэр опустил его в качающуюся койку и широко улыбнулся. Бушу пришлось уцепиться за края койки: он немного удивился, что корабль, стоящий на якоре, качает так сильно.

XVII

Так Хорнблауэр оставил «Славу». Он получил вожделенное повышение, и теперь у него было много дел: подготовить «Возмездие» к плаванию и организовать небольшую, только что набранную команду. Буш иногда видел его и смог уже на трезвую голову поздравить с эполетом. Эполет на левом плече был отличительным признаком капитан-лейтенанта, одного из тех счастливцев, для кого боцманматы свистят в дудки, когда он поднимается на борт, и кто может с надеждой глядеть в будущее, ожидая капитанского чина. Буш называл его «сэр», и даже в первый раз это не показалось ему неестественным.

В последние несколько недель Буш увидел много такого, чего не замечал все годы службы. Эти годы прошли в море, среди морских опасностей, среди постоянно меняющихся ветра и погоды, больших глубин и мелей. Он служил на линейных кораблях, где на неделю в море приходилось лишь несколько минут боя, и постепенно утвердился в мысли, что главное требование к флотскому офицеру — опыт практического судовождения. Разбираться в бесчисленных деталях управления кораблем, не только уметь вести его под парусами, но и знать все мелкие, однако важные хитрости касательно тросов и канатов, помп и солонины, сухой гнили и Свода законов военного времени — вот и все, что нужно. Теперь он узнал, что не менее важны и другие качества: смелая и в то же время осторожная инициатива, мужество не только физическое, но и душевное, тактичное умение заставить и начальство, и подчиненных делать, что считаешь нужным, изобретательность и сообразительность. Военный флот должен воевать, и командовать им должны воины.

И хотя осознание всего этого примирило Буша с возвышением Хорнблауэра, сам он по иронии судьбы немедленно погрузился с головой в мелкие дела самого низменного свойства. Он вступил в борьбу с миром насекомых: пленные испанцы за шесть дней пребывания на борту заразили «Славу» всевозможными паразитами. Блохи, вши и клопы расплодились повсюду; на деревянном корабле, набитом людьми, да к тому же в тропиках, они благоденствовали. Пришлось обрить головы и прожарить койки. В отчаянной попытке одолеть клопов заново красили древесину — и всякий раз безуспешно: через два дня клопы появлялись вновь. Даже тараканы и крысы, всегда обитавшие на корабле, размножились и стали вездесущими.

По несчастному стечению обстоятельств пик его озлобления совпал с выплатой призовых денег за взятые в Самане призы. Сто фунтов, которые надо потратить, двухдневный отпуск, предоставленный ему Когсхиллом, и Хорнблауэр свободен в то же самое время. Эти два безумных дня они посвятили тому, чтобы потратить по сто фунтов на сомнительные удовольствия Кингстона. Два диких дня и две дикие ночи, после которых Буш вернулся на «Славу» помятый и шатающийся, мечтая поскорее оказаться в море и прийти в себя. А когда он вернулся из первого плавания под командованием Когсхилла, Хорнблауэр зашел попрощаться.

— Я отплываю завтра утром с береговым бризом, — сказал он.

— Куда, сэр?

— В Англию, — ответил Хорнблауэр.

Буш присвистнул. Некоторые в эскадре не видели Англии лет по десять.

— Я вернусь, — сказал Хорнблауэр. — Конвой в Даунс. Депеши Адмиралтейскому совету. Забрать ответ и проследовать назад. Обычный рейс.

Действительно, это был обычный рейс для военного шлюпа. «Возмездие» с его восемнадцатью пушками и дисциплинированной командой могло дать отпор почти любому каперу, а при своей скорости и маневренности годилось для охраны торговых судов лучше линейного корабля или даже фрегатов, сопровождавших более крупные конвои.

— Ваше назначение будет утверждено, сэр, — сказал Буш, кидая взгляд на Хорнблауэров эполет.

— Надеюсь, — ответил Хорнблауэр.

Утвердить пожалованное главнокомандующим назначение было чистой формальностью.

— Если только они не заключат мир, — заметил Хорнблауэр.

— Исключено, сэр, — сказал Буш.

Судя по ухмылке Хорнблауэра, он тоже не верил в возможность мира, хотя доставленные из Англии двухмесячной давности газеты и намекали туманно на какие-то намечающиеся будто бы переговоры. Пока Бонапарт, неуемный, честолюбивый и неразборчивый в средствах, стоит у власти, пока ни один из спорных вопросов между двумя странами не разрешен, никто из военных не поверит, что переговоры могут привести даже к перемирию, не то что к постоянному миру.

— Удачи в любом случае, сэр, — сказал Буш, и эти слова не были простой формальностью.

Они пожали друг другу руки и расстались. О чувствах Буша к Хорнблауэру говорит то, что ранним серым утром следующего дня он встал и вышел на палубу посмотреть, как «Возмездие», похожее под своими марселями на призрак, с лотовым на русленях обогнуло мыс, подгоняемое береговым бризом.

Буш проводил корабль взглядом: жизнь на флоте несет с собой много разлук. Сейчас нужно было воевать с клопами.

Одиннадцать недель спустя эскадра лавировала против пассата в проливе Мона. Ламберт привел ее сюда с двоякой целью, которую преследует любой адмирал: не только сопроводить важный конвой на одном из самых опасных отрезков его путешествия, но и потренировать команду. Холмы Санто-Доминго были скрыты сейчас за горизонтом к западу, но столовая возвышенность Моны виднелась впереди. С такого расстояния она казалась скучной и однообразной. С правого борта видна была маленькая сестренка Моны, Монита, обнаруживающая сильное семейное сходство.

Дозорный фрегат, шедший впереди, подал сигнал.

— Поживей, мистер Трюскот! — заорал Буш на сигнального мичмана. С ними иначе нельзя.

— «Вижу парус на норд-осте», — прочел сигнальный мичман, держа у глаза подзорную трубу.

Это могло означать что угодно — от авангарда французской эскадры, вырвавшейся из Бреста, до торгового судна.

Флажки пошли вниз и тут же появились новые.

— «Вижу дружественный парус на норд-осте», — прочитал Трюскот.

Тут налетевший дождевой шквал скрыл горизонт, и «Славе» пришлось немедленно спуститься под ветер. Дождь барабанил по кренящейся палубе корабля, потом ветер резко переменился, вышло солнце, шквал миновал. Буш занялся тем, чтобы вернуть «Славу» на ее место, ровно в двух кабельтовых за кормой идущего впереди судна. Все три корабля составляли кильватерную колонну, «Слава» — последняя, флагман — первый. Теперь парус был уже виден на горизонте. В подзорную трубу Буш сразу различил, что это военный шлюп. Он подумал было, уж не «Возмездие» ли так быстро обернулось, но со второго взгляда стало ясно, что это не оно. Трюскот прочел номер и посмотрел в списке.

— «Клара», военный шлюп, капитан Форд, — объявил он.

Буш знал, что «Клара» отплыла в Англию с депешами за три недели до «Возмездия».

— «„Клара“ флагу, — продолжал Трюскот. — Имею депеши».

Она быстро приближалась.

По фалам флагмана побежали цепочки черных шаров, которые наверху превратились во флажки.

— «Всем кораблям, — читал Трюскот с заметным волнением в голосе. Это означало, что сейчас „Слава“ получит приказ. — Лечь в дрейф».

— Грот-марса-брасы! — закричал Буш. — Мистер Эббот! Мое почтение капитану, и эскадра ложится в дрейф.

Эскадра привелась к ветру и мягко покачивалась на волнах. Буш наблюдал, как шлюпка с «Клары», приплясывая, двинулась к флагману.

— Пусть команда остается у брасов, мистер Буш, — сказал капитан Когсхилл. — Думаю, мы продолжим путь, как только вручат депеши.

Однако Когсхилл ошибся. Буш видел в подзорную трубу, как офицер с «Клары» поднялся на борт флагмана, но минуты шли за минутами, а флагман так и лежал в дрейфе, эскадра все так же покачивалась на волнах. Вот по фалам флагмана вновь побежали цепочки черных шаров.

— «Всем кораблям, — прочел Трюскот. — Капитанам явиться на борт флагмана».

— Гичку к спуску! — заорал Буш.

Новость, из-за которой адмирал пожелал немедленно лично увидеться с капитанами, должна быть важной или по меньшей мере необычной. Может, французский флот прорвал блокаду или Северный союз опять показал норов. А может, возобновилась болезнь короля[52]. Причина может быть какая угодно, ясно лишь, что это не пустяк. Ламберт не стал бы без причины терять драгоценное время, позволяя всей эскадре дрейфовать к подветренному берегу. Наконец ветер донес пронзительный свист дудок на флагмане. Буш торопливо поднес к глазу подзорную трубу.

— Один спускается, — сказал он.

Гички одна за другой отошли от флагмана, и теперь оба лейтенанта видели приближающуюся к ним шлюпку и своего капитана на корме. Бакленд пошел его встретить. Когсхилл коснулся треуголки, вид у него был ошарашенный.

— Мир, — сказал он.

Ветер донес до них крики «ура!» с флагмана, — видимо, там новость объявили команде. Только эти крики и придавали хоть какую-то реальность словам капитана.

— Мир, сэр? — переспросил Бакленд.

— Да, мир. Предварительные условия подписаны. В следующем месяце послы встретятся в Париже и обсудят условия, но мир уже заключен. Все военные действия прекращаются — должны прекратиться во всех частях света сразу по прибытии новостей.

— Мир! — повторил Буш.

Девять лет планету сотрясала война, корабли горели, и люди истекали кровью от Манилы до Панамы, на востоке и на западе. Бушу трудно было поверить, что теперь он будет жить в мире, где люди не палят друг по другу из пушек. Следующие слова Когсхилла продолжили его последнюю мысль:

— Государственные корабли Французской, Батавской и Итальянской республик надлежит приветствовать салютом как иностранные военные суда.

Бакленд присвистнул. Значит, Англия признала революционные республики, с которыми так долго сражалась. Еще вчера произнести слово «республика» было чуть ли не изменой, теперь капитан мимоходом употребил его в официальном сообщении.

— А что будет с нами, сэр? — спросил Бакленд.

— Когда-нибудь узнаем, — ответил Когсхилл. — Но флот будет сокращен до размеров мирного времени. То есть девять кораблей из десяти спишут команду.

— О господи, — выговорил Бакленд.

На корабле впереди них кричали «ура!».

— Общий сбор, — скомандовал Когсхилл. — Надо сообщить новость.

Матросы «Славы», узнав о мире, обезумели от радости. Они так же неудержимо кричали «ура!», как матросы двух других кораблей. Для них новость означала близкий конец жестокой дисциплины и невероятных тягот. Свобода, возвращение домой. Буш глядел вниз на море восторженных лиц и размышлял, что же означает она для него. Свободу, может быть; но и жизнь на половинное лейтенантское жалованье. Вот этого он никогда прежде не испытывал: в ранней юности поступив на флот мичманом (мирный флот он почти не помнил), Буш за девять лет войны лишь дважды был в коротком отпуске. Новое будущее не слишком ему нравилось.

Он глянул в сторону флагмана и заорал на сигнального мичмана:

— Мистер Трюскот! Вы что, сигналов не видите?! Занимайтесь своим делом, не то вам худо будет, мир там или не мир!

Несчастный Трюскот поднес трубу к глазам.

— «Всем кораблям, — прочел он. — Построиться в кильватерную колонну на левом галсе».

Буш взглядом испросил у капитана разрешение приступать.

— На брасы! — закричал Буш. — Пошел грота-брасы! Живей, живей, лентяи! Мистер Коп, где ваши глаза? Еще разок нажать на грота-брасы с наветренной стороны! Черт побери! Помалу! Стоп!

— «Всем кораблям, — читал Трюскот в подзорную трубу. „Слава“ набирала скорость и пристраивалась в кильватер идущего впереди корабля. — Последовательно поворачивать оверштаг».

— К повороту! — закричал Буш.

Он следил, как движется идущее впереди судно. У него оставалось еще время прикрикнуть на вахтенных, недостаточно быстро встававших на свои места.

— Лентяи неповоротливые! Кое-кто из вас скоро попляшет на решетчатом люке!

Корабль впереди закончил поворот, и «Слава» приближалась к его белому следу.

— К повороту! — кричал Буш. — На кливер- и фока-шкоты! Руль под ветер!

«Слава» тяжеловесно развернулась и легла на правый галс.

— «Курс зюйд-вест-тень-вест», — прочел Трюскот следующий сигнал.

Зюйд-вест-тень-вест. Адмирал взял курс на Порт-Ройал. Буш мог догадаться, что это первый шаг к сокращению флота. Солнце приятно пригревало. «Слава» шла на фордевинд по синему-синему Карибскому морю. Она точно держит позицию в строю, можно пока не заполаскивать крюйсель. Это — хорошая жизнь. Не верилось, что скоро она кончится. Буш попытался представить себе зимний день в Англии, зимний день, когда нечего делать. Нет корабля, чтобы его вести. Половинное жалованье. Сестры Буша получают половину его жалованья, значит ему не на что будет жить, не только нечего делать. Холодный зимний день. Нет, он просто не мог этого вообразить и бросил даже пытаться.

XVIII

Был холодный зимний день в Портсмуте. Мороз пробирал до костей, и вдоль улицы, на которую Буш вышел из ворот дока, свистел пронизывающий восточный ветер. Буш поднял воротник бушлата поверх кашне, сунул руки в карманы и, склонив голову, зашагал против ветра; глаза слезились, нос подтекал, восточный ветер пробирал до костей, заставляя ныть многочисленные шрамы. Проходя мимо «Конской головы», он нарочно смотрел в другую сторону. Он знал, что там тепло и весело. Там сидят счастливые офицеры, у которых есть призовые деньги; неимоверно счастливые офицеры, нашедшие себе место в мирном флоте, — они болтают друг с другом и выпивают вместе. Вина Буш себе позволить не мог. Он с вожделением подумал о кружке пива и тут же отбросил эту мысль, хотя искушение было велико. В кармане лежало половинное жалованье за месяц — он шел от уполномоченного по делам оплаты, выдавшего ему деньги, но их надо было растянуть на четыре с половиной недели, и Буш знал, что пиво ему не по карману.

Конечно, он пытался устроиться шкипером на торговое судно, но это было не проще, чем устроиться лейтенантом. Начав жизнь мичманом и проведя все сознательные годы на военной службе, Буш мало что знал о накладных или укладке груза. Торговые моряки искренне презирали военных, говоря, что на военном судне сто человек делают работу, с которой на торговом справляются шестеро. А по мере того, как все новые корабли списывали команду, освобождались все новые партии подштурманов, обученные торговой службе и завербованные с нее. Они усиливали и без того суровую конкуренцию.

Кто-то вышел из боковой улочки и пошел впереди против ветра — флотский офицер. Долговязая фигура, прыгающая походка — Буш узнал Хорнблауэра.

— Сэр! Сэр! — позвал он.

Хорнблауэр обернулся. На его лице мелькнуло было раздражение и тут же исчезло, когда он узнал Буша.

— Рад видеть вас, — сказал он, протягивая руку.

— Рад видеть вас, сэр, — ответил Буш.

— Не называйте меня «сэр», — произнес Хорнблауэр.

— Как, сэр? Почему?..

Хорнблауэр был без шинели, и на его левом плече — куда Буш машинально посмотрел — отсутствовал капитан-лейтенантский эполет. Там, где он когда-то прикреплялся, остались следы на ткани.

— Я не капитан-лейтенант, — сказал Хорнблауэр. — Меня не утвердили.

— Господи!

Лицо Хорнблауэра выглядело неестественно бледным — Буш привык видеть его сильно загорелым, — щеки втянулись, однако в глазах было все то же непроницаемое выражение, которое Буш так хорошо помнил.

— Предварительные условия мира подписали в тот самый день, когда я привел «Возмездие» в Плимут, — продолжал Хорнблауэр.

— Чертовское невезение! — воскликнул Буш.

Лейтенанты всю жизнь ждут счастливого стечения обстоятельств, которое принесло бы им капитанский чин, и бо́льшая часть ждет понапрасну. Более чем вероятно, что Хорнблауэр будет ждать понапрасну всю оставшуюся жизнь.

— Вы подавали прошение о месте лейтенанта? — спросил Буш.

— Да. Вы, наверно, тоже?

— Да.

Больше тут говорить было не о чем. Мирный флот брал на службу лишь десятую часть офицеров, служивших во время войны: чтобы получить место, надо было иметь большую выслугу или влиятельных друзей.

— Я провел месяц в Лондоне, — продолжал Хорнблауэр. — Возле Адмиралтейства и Министерства флота постоянно стоит толпа.

— Неудивительно, — заметил Буш.

Из-за угла со свистом налетел ветер.

— Господи, как же холодно! — сказал Буш.

Он лихорадочно соображал, как бы им продолжить разговор под крышей. Если они пойдут в «Конскую голову», ему придется заплатить за две кружки пива и Хорнблауэру сделать то же.

— Я сейчас иду в «Длинные комнаты», — сказал Хорнблауэр. — Идемте со мной — или вы заняты?

— Нет. Я не занят, — ответил Буш. — Но…

— А, с этим все в порядке, — сказал Хорнблауэр. — Идем.

Буша успокоило, как уверенно Хорнблауэр говорит про «Длинные комнаты», о которых сам он знал только понаслышке. Туда ходили флотские и армейские офицеры, у которых водились большие деньги. Буш немало слышал о том, что там играют по крупной и какое шикарное угощение подает владелец. Если Хорнблауэр запросто упоминает «Длинные комнаты», значит дела его не так плохи, как кажется с первого взгляда. Они перешли улицу, Хорнблауэр открыл дверь и пропустил Буша вперед. Перед ними было длинное, обшитое дубом помещение. Утренний полумрак озаряли свечи, в камине жарко пылал огонь. В центре стояли ломберные столы и стулья, по углам — мягкие диваны. Слуга в зеленом бязевом фартуке, прибиравший в комнате, подошел, чтобы взять у них шляпы и шинель у Буша.

— Доброе утро, сэр, — сказал он.

— Доброе утро, Дженкинс, — ответил Хорнблауэр.

Он торопливо бросился к камину и стал у огня, согреваясь. Буш заметил, что зубы у него стучат.

— Плохо в такой день без бушлата, — заметил Буш.

— Да, — согласился Хорнблауэр.

Ответил он слишком коротко, и тут же стало ясно, что это не просто подтверждение сказанного Бушем. Только тут Буш понял, что Хорнблауэр не по рассеянности и не из оригинальности вышел на мороз без бушлата. Он внимательно посмотрел на Хорнблауэра и даже задал бы бестактный вопрос, если бы не отворилась внутренняя дверь. Вышел толстый, приземистый, но невероятно элегантный джентльмен; одет он был по моде и только волосы носил длинные, с косичкой и напудренные, в стиле прошлого поколения. Проницательными темными глазами он посмотрел на двух офицеров.

— Доброе утро, маркиз, — сказал Хорнблауэр. — Имею удовольствие представить: мсье маркиз де Сент-Круа — лейтенант Буш.

Маркиз изящно поклонился, Буш попытался сделать то же самое. Он почувствовал, что, несмотря на столь любезный поклон, маркиз внимательно его разглядывает. С таким выражением лейтенант разглядывает новобранца или фермер выбирает свинью на рынке. Буш догадался, что маркиз прикидывает, будет ли от него, Буша, прок за карточным столом. Он вдруг застеснялся своего поношенного мундира. Очевидно, маркиз пришел к тому же заключению, что и Буш, и тем не менее начал разговор.

— Сильный ветер, — сказал он.

— Да, — ответил Буш.

— В Ла-Манше сейчас не сладко, — продолжил маркиз, вежливо затрагивая профессиональную тему.

— Еще бы, — согласился Буш.

— И ни одно судно не подойдет с запада.

— Можете не сомневаться.

Маркиз превосходно говорил по-английски. Он повернулся к Хорнблауэру:

— Вы видели мистера Трюлава в последнее время?

— Нет, — ответил Хорнблауэр. — Однако я видел мистера Уилсона.

Имена Трюлава и Уилсона были Бушу знакомы — то были самые богатые призовые агенты в Англии: по крайней мере четверть флота продавала через их контору свои трофеи. Маркиз опять повернулся к Бушу.

— Надеюсь, вам везло с призовыми деньгами, мистер Буш? — спросил он.

— Нет, к сожалению, — ответил Буш.

Свои сто фунтов он за два дня прокутил в Кингстоне.

— Они ворочают сказочными суммами, просто сказочными. Я слышал, команда «Карадока» разделила между собой семьдесят тысяч фунтов.

— Очень вероятно, — сказал Буш.

Он слышал о кораблях, захваченных «Карадоком» в Бискайском заливе.

— Но пока ветер не переменится, беднягам не удастся потратить свое богатство. Их не списали после заключения мира, как остальных, — отправили на Мальту в помощь гарнизону. Теперь их возвращения ждут со дня на день.

Для штатского и эмигранта маркиз весьма похвально разбирался в делах флота. И он был последовательно вежлив, как показала его завершающая фраза.

— Располагайтесь как дома, мистер Буш, — сказал он. — А теперь, надеюсь, вы простите меня, мне надо заняться делами.

Он удалился за портьеру, оставив Буша и Хорнблауэра глядеть друг на друга.

— Странный тип, — сказал Буш.

— Не такой странный, если узнать его поближе, — ответил Хорнблауэр.

Он отогрелся, и щеки его слегка порозовели.

— Что вы тут делаете? — спросил Буш. Любопытство взяло верх над вежливостью.

— Играю в вист, — ответил Хорнблауэр.

— В вист?

Буш знал о висте только то, что это медленная игра для умников. Сам он предпочитал азартные игры, не требующие большого ума.

— Многие флотские играют здесь в вист, — сказал Хорнблауэр. — Я всегда готов сесть четвертым.

— Но я слышал…

Буш слышал, что в «Длинных комнатах» играют в другие игры — в кости, в двадцать одно, даже в рулетку.

— По крупной играют там. — Хорнблауэр махнул рукой в сторону занавеса. — Я остаюсь здесь.

— Умно, — заметил Буш.

Однако он чувствовал, что Хорнблауэр чего-то недоговаривает. Бушем двигало не простое любопытство. Теплые чувства, которые он испытывал к Хорнблауэру, заставили его продолжать расспросы.

— Вы выигрываете? — спросил он.

— Часто, — сказал Хорнблауэр. — На жизнь хватает.

— Но ведь вы получаете половинное жалованье? — настаивал Буш.

Перед этим напором Хорнблауэр сдался.

— Нет, — ответил он. — Мне не положено.

— Как не положено? — Буш даже немного повысил голос. — Но ведь вы лейтенант!

— Я три месяца получал полное капитан-лейтенантское жалованье, а потом Адмиралтейство отказалось утвердить мое назначение.

— И вам приостановили выплату?

— Да. Пока я не погашу перерасход. — Хорнблауэр улыбался почти естественно. — Два месяца я уже прожил. Еще пять, и я начну получать половинное жалованье.

— Господи! — вырвалось у Буша.

Половинное жалованье означало постоянную экономию, но на него, по крайней мере, можно жить. У Хорнблауэра не было даже этого. Теперь Буш знал, почему Хорнблауэр без бушлата. На Буша волной накатил гнев. Перед его внутренним взором встала картина; он видел ее так же ясно, как эту уютную комнату. Он видел, как Хорнблауэр, со шпагой в руке, прыгает на палубу «Славы» и бросается в бой с превосходящими силами противника, бой, который мог окончиться победой или смертью. Хорнблауэр, который неустанно трудился, добиваясь успеха, и наконец поставил на карту свою жизнь, — этот Хорнблауэр, стуча зубами, греется у огня, а какой-то лягушатник, владелец игорного дома с манерами учителя танцев, из милости его сюда допускает.

— Наглость какая! — выговорил Буш: и предложил Хорнблауэру свои деньги. Предложил, хотя и знал, что ему придется голодать, а его сестрам пусть не голодать, но и есть не досыта.

Однако Хорнблауэр мотнул головой:

— Спасибо. Я никогда этого не забуду. И все же я не могу принять ваших денег. Вы знаете, что я не могу. Но я всегда буду вам благодарен. И не только за это. Мир посветлел для меня от ваших слов.

Несмотря на отказ, Буш повторил свое предложение и даже пытался настаивать, но Хорнблауэр был непреклонен. Может быть, из-за того, что Буш так сильно расстроился, Хорнблауэр, чтобы его ободрить, сообщил еще кое-что.

— Все не так плохо, как кажется, — сказал он. — Вы не поняли, я ведь получаю постоянное жалованье от нашего друга, маркиза.

— Не знал, — заметил Буш.

— Полгинеи в неделю, — объяснил Хорнблауэр. — Десять шиллингов и шесть пенсов каждое субботнее утро независимо от погоды.

— И что вы должны за это делать? — спросил Буш. Сам он получал в два раза больше.

— Играть в вист, — объяснил Хорнблауэр. — И больше ничего. С полудня до двух часов ночи я должен быть здесь и играть с любыми тремя гостями, которым понадобится четвертый.

— Ясно, — сказал Буш.

— Маркиз также любезно пускает меня сюда в комнаты бесплатно. Мне не приходится платить членский взнос. Не приходится платить за карточный стол. И я оставляю себе выигрыши.

— И платите проигрыши?

Хорнблауэр пожал плечами:

— Естественно. Однако я проигрываю не так часто. Причина понятна. Те игроки в вист, кому трудно заполучить партнеров, кого остальные избегают, — естественно, плохие игроки. Как ни странно, им очень хочется играть. И когда маркиз видит, что майор Джонс, адмирал Смит и мистер Робинсон ищут четвертого, а все остальные делают вид, будто страшно заняты, он ловит мой взгляд и смотрит на меня укоризненно, знаете, как жена смотрит на мужа, который слишком громко говорит за обедом. Я встаю и предлагаю сесть четвертым. Как ни странно, им лестно играть с Хорнблауэром, хотя это стоит им денег.

— Ясно, — сказал Буш и вспомнил, как Хорнблауэр стоял у печи в форте Самана, готовясь обстрелять испанских каперов калеными ядрами.

— Естественно, такая жизнь тоже не сахар, — продолжал Хорнблауэр; начав говорить, он должен был теперь выговориться. — Часа через четыре игра с плохими партнерами начинает раздражать. Я не сомневаюсь, что на том свете меня в наказание за грехи заставят играть с партнером, который не помнит, какую масть я снес. Но в таком случае я играю роббер-другой с хорошими игроками. Иногда я готов лучше проиграть хорошему игроку, чем выиграть у плохого.

— Вот и я про то же. — Буш вернулся к старой теме: — Как насчет проигрышей?

Опыт Буша-картежника состоял в основном из проигрышей, и сейчас, принужденный экономить, он помнил былую слабость.

— Я с ними справляюсь. — Хорнблауэр коснулся нагрудного кармана. — Здесь у меня десять фунтов. Резервный полк. Я могу выдержать серию последовательных проигрышей. Если резерв истощается, приходится идти на жертвы, чтобы его восполнить.

«Идти на жертвы» значит отказывать себе в еде, мрачно подумал Буш. Он выглядел таким убитым, что Хорнблауэр поспешил его успокоить.

— Через пять месяцев, — сказал он, — я начну получать половинное жалованье. А до тех пор… кто знает. Какой-нибудь капитан может взять меня в море.

— Тоже верно, — заметил Буш.

Это было верно в том смысле, что возможность такая существовала. Иногда корабли заново набирали команду. Капитану может понадобиться лейтенант, капитан может пригласить Хорнблауэра на вакантное место. Но любого капитана осаждают безработные друзья, и в то же время Адмиралтейство осаждают лейтенанты с большой выслугой — или с хорошими связями, — а капитан, скорее всего, прислушается к рекомендациям высокого начальства.

Дверь открылась, и вошли несколько человек.

— Сейчас начнут собираться посетители, — сказал Хорнблауэр, улыбаясь Бушу. — Познакомьтесь с моими друзьями.

Красные армейские, синие флотские мундиры, коричневые сюртуки штатских. Представив Буша, Хорнблауэр подвинулся, пропуская гостей к огню. Все столпились у камина, наклоняясь вперед, так что полы их сюртуков разошлись. Но восклицания насчет холода и первые вежливые фразы быстро смолкли.

— Вист? — спросил кто-то из новоприбывших.

— Не для меня. Не для нас, — объявил другой, старший из офицеров в красных мундирах. — У Двадцать девятого пехотного есть дельце поважнее. У нас постоянная договоренность с нашим другом, маркизом, в соседней комнате. Идемте, майор, посмотрим, повезет ли нам на сей раз.

— Тогда вы составите нам компанию, мистер Хорнблауэр? Как насчет вашего друга мистера Буша?

— Я не играю, — сказал Буш.

— С удовольствием, — ответил Хорнблауэр. — Я знаю, мистер Буш, вы меня простите. Здесь на столе несколько номеров «Военно-морских хроник». На последней странице письмо, которое может привлечь ваш интерес. И еще одна заметка, которую вы можете счесть важной.

Буш, еще не взяв в руки журнал, догадался, о каком письме идет речь, и все равно был приятно поражен, увидев свое имя напечатанным: «Честь имею, и прочая, У. Буш».

«Военно-морские хроники» в мирные дни не знали, чем заполнить свои страницы, и потому перепечатывали старые депеши. «Копия письма вице-адмирала сэра Ричарда Ламберта Эвану Непину, эсквайру, секретарю Адмиралтейского совета». Краткое сопроводительное письмо Ламберта, за ним донесения. Вот первое — Буш со странным чувством вспомнил, как помогал Бакленду составлять его за день до восстания пленных. Это было донесение Бакленда о взятии Саманы. Для Буша самая важная строчка была: «…наилучшим образом под руководством лейтенанта Уильяма Буша, чье донесение я прилагаю». А вот и его собственный литературный труд:

Корабль его величества «Слава»

по пути от Санто-Доминго,

9 января 1802 года.

Сэр, имею честь сообщить Вам…

Перечитывая свои слова, Буш заново переживал события прошлого года: эти строчки дались ему с огромным трудом, хотя он и справлялся с чужими донесениями, подыскивая нужные обороты.

Не могу закончить настоящее донесение, не упомянув отвагу и весьма полезные предложения лейтенанта Горацио Хорнблауэра, моего заместителя, которому мы в значительной степени обязаны своим успехом.

А теперь Хорнблауэр играет в карты с капитаном и двумя подрядчиками.

Буш просматривал страницы «Военно-морских хроник». Вот письмо из Плимута, ежемесячный отчет обо всех событиях в порту. «Поступили приказы следующим судам списать команду…», «Из Гибралтара прибыли „Диана“, 44 пушки, и „Тамара“, 38 пушек, для списания команды и постановки на прикол», «„Цезарь“ 80 пушек, отбыл в Портсмут для списания команды…», «Вчера была большая распродажа корабельных припасов с нескольких военных кораблей». Флот сокращается с каждым днем, и с каждого списавшего команду корабля поступает новая партия безработных лейтенантов. «Сегодня вечером в сильное волнение перевернулась рыбачья лодка. В результате прискорбного случая утонули два усердных рыбака, отцы больших семейств». И это «Военно-морские хроники», чьи страницы когда-то украшали вести о Ниле и Кампердауне! Теперь они сообщают о прискорбных случаях с усердными рыбаками. Буш был слишком занят своими мыслями, чтобы посочувствовать их большим семействам.

В конце вновь сообщалось об утопленниках — упомянутое имя привлекло внимание Буша, и он с участившимся пульсом прочел абзац.

Вчера ночью ялик с тендера его величества «Быстроходный», находящегося на таможенной службе, возвращаясь в тумане с сообщениями на берег, был брошен приливной волной на якорный канат торгового судна, стоящего на якоре возле Рыбачьего Носа, и перевернулся. В результате утонули два матроса и мистер Генри Уэллард, мичман. Мистер Уэллард был многообещающим молодым офицером, назначенным на «Быстроходный» после того, как отслужил волонтером на «Славе».

Буш прочел абзац и глубоко задумался — так глубоко, что все остальное пробежал глазами, не вникая в смысл. Закрыв журнал, он с удивлением обнаружил, что надо поторапливаться, если он хочет успеть на почтовую карету в Чичестер.

В «Комнатах» собралось уже порядочно народу; двери то и дело открывались, впуская новых посетителей. Кое с кем из флотских офицеров Буш был шапочно знаком. Все они, прежде чем садиться играть, шли прямо к камину. Хорнблауэр встал, — видимо, роббер закончился. Воспользовавшись случаем, Буш поймал его взгляд и показал, что собирается уходить. Хорнблауэр подошел к нему. Они с сожалением пожали друг другу руки.

— Когда мы встретимся снова? — спросил Хорнблауэр.

— Я каждый месяц приезжаю за половинным жалованьем, — ответил Буш, — и обычно провожу здесь ночь из-за почтовой кареты. Может, нам удастся пообедать?..

— Вы всегда найдете меня здесь, — сказал Хорнблауэр. — Но… вам есть где остановиться?

— Я останавливаюсь где придется, — ответил Буш.

Оба знали: это значит, что он останавливается, где дешевле.

— Я снимаю комнату на Хайбери-стрит. Я запишу вам адрес. — Хорнблауэр повернулся к стоявшему в углу столику, записал на бумажке адрес и вручил Бушу. — Может, вы разделите со мной комнату, когда приедете в следующий раз. Хозяйка у меня суровая. Она, конечно, заломит с вас за койку, но даже так…

— …будет дешевле, — закончил Буш, убирая бумажку в карман. Он широко улыбнулся, чтобы скрыть чувства, побудившие его сказать: — Я хоть побольше с вами пообщаюсь.

— Да, конечно, — ответил Хорнблауэр. Слова не могли передать чувств.

Бесшумно подошел Дженкинс, держа в руках шинель. Что-то в поведении Дженкинса подсказало Бушу, что джентльмены, которым он подает пальто в «Длинных комнатах», дают ему на чай шиллинг. Буш сначала решил про себя, что скорее умрет, чем расстанется с шиллингом, потом переменил решение. Может быть, если он не даст Дженкинсу шиллинг, это придется сделать Хорнблауэру. Он полез в карман и вытащил монетку.

— Спасибо, сэр, — сказал Дженкинс.

Когда Дженкинс снова отошел, Буш замялся, не зная, как сформулировать вопрос.

— Не повезло молодому Уэлларду, — проговорил он задумчиво.

— Да, — согласился Хорнблауэр.

— Как вы думаете, — с отчаянной решимостью спросил Буш, — он имел какое-то отношение к тому, что капитан свалился в люк?

— Не берусь сказать, — ответил Хорнблауэр. — Я слишком мало об этом знаю.

— Но… — начал Буш и тут же себя одернул. По лицу Хорнблауэра он понял, что дальше спрашивать бесполезно.

В комнату вошел маркиз и ненавязчиво оглядывал ее. Буш заметил, как он остановил взгляд на нескольких неиграющих посетителях и тут же многозначительно посмотрел на Хорнблауэра. Буш вдруг запаниковал.

— До свидания, — поспешно сказал он.

Пронизывающий северо-восточный ветер, встретивший его на улице, был не более жесток, чем весь остальной мир.

XIX

На стук Буша дверь открыла низенькая женщина с мрачным лицом и, когда тот спросил Хорнблауэра, посмотрела на него еще мрачнее.

— На самом верху, — сказала она наконец и оставила Буша самого искать дорогу.

Хорнблауэр искренне обрадовался, лицо его осветилось улыбкой. Он пожал Бушу руку и провел того в комнату — мансарду с круто скошенным потолком. Здесь стояли кровать, ночной столик и один деревянный стул. Больше ничего беглый взгляд Буша не обнаружил.

— Как ваши дела? — спросил Буш, садясь на предложенный стул.

Хорнблауэр сел на кровать.

— Неплохо. — Помедлил он виновато перед ответом или нет? В любом случае он быстро задал контрвопрос: — А ваши?

— Так себе, — ответил Буш.

Они немного поболтали. Хорнблауэр расспрашивал про домик в Чичестере, где жил с сестрами Буш.

— Надо позаботиться о вашей постели, — сказал Хорнблауэр. — Я спущусь и позову миссис Мейсон.

— Я пойду с вами.

Жизнь у миссис Мейсон была тяжелая, это ясно; она долго обдумывала предложение, прежде чем согласилась.

— Шиллинг за постель, — сказала она. — Мне мыло для стирки просты́нь дороже станет.

— Ладно, — согласился Буш.

Он увидел протянутую руку миссис Мейсон и вложил в нее шиллинг — можно не сомневаться, что миссис Мейсон твердо решила заранее получить плату с Хорнблауэрова приятеля. Хорнблауэр, увидев ее жест, полез в карман, но Буш его опередил.

— И вы будете болтать всю ночь, — сказала миссис Мейсон. — Извольте не беспокоить других джентльменов. И погасите свет, когда будете болтать, не то сала сожжете больше чем на шиллинг.

— Хорошо, — ответил Хорнблауэр.

— Мария! Мария! — позвала миссис Мейсон.

На крик из глубины дома вышла молодая — нет, не очень молодая женщина:

— Да, мама.

Мария выслушала наставления миссис Мейсон, как соорудить временную постель в комнате мистера Хорнблауэра.

— Да, мама.

— Вы сегодня не в школе, Мария? — любезно спросил Хорнблауэр.

— Нет, сэр. — На ее некрасивом лице появилась улыбка — она явно обрадовалась, что к ней обращаются.

— День восстановления монархии? Нет еще. И не день рождения короля. Почему же нет занятий?

— Свинка, сэр, — сказала Мария. — У них у всех свинка, кроме Джонни Бристоу.

— Это согласуется со всем, что я слышал о Джонни Бристоу, — заметил Хорнблауэр.

— Да, сэр. — Мария снова улыбнулась.

Ей явно льстило, что Хорнблауэр не только шутит с ней, но и помнит, что она рассказывала об учениках.

Вернувшись в мансарду, Хорнблауэр и Буш продолжили разговор. Теперь они беседовали о более серьезных вещах. Их занимало положение дел в Европе.

— Этот Бонапарт, — сказал Буш, — какой-то неуемный.

— Точнее не скажешь, — согласился Хорнблауэр.

— Чего ему не хватает? В девяносто шестом — я служил тогда на «Превосходном» в Средиземноморском флоте, и как раз тогда меня произвели в лейтенанты — он был простым генералом. Помню, первый раз я услышал это имя во время блокады Тулона. Тогда был его поход на Египет. Теперь он первый консул — так он себя называет?

— Да. Но теперь он Наполеон, а не Бонапарт. Пожизненный первый консул.

— Смешное имя. Я бы себе такого не выбрал.

— Лейтенант Наполеон Буш, — сказал Хорнблауэр. — Звучало бы неплохо.

Они посмеялись над этим нелепым сочетанием.

— В «Военно-морских хрониках» пишут, что он на этом не остановится, — продолжал Хорнблауэр. — Ходят разговоры, что скоро он объявит себя императором.

— Императором!

Даже Буш уловил дополнительный оттенок в этом титуле, его претензию на мировое господство.

— Он что, сумасшедший? — спросил Буш.

— Если так, то он — самый опасный безумец в Европе.

— Не верю я ему в этом мальтийском деле. Вот ни столечко не верю, — выразительно сказал Буш. — Попомните мои слова, скоро мы снова с ним схлестнемся. Мы его так отделаем, что он век не забудет. Раньше или позже. Так продолжаться не может.

— Я думаю, вы совершенно правы, — сказал Хорнблауэр. — И скорее раньше, чем позже.

— Тогда… — начал Буш.

Он не мог говорить и думать одновременно, особенно теперь, когда его мысли пришли в такое смятение. Война с Францией означала, что флот будет расширен до прежних размеров, угроза вторжения и необходимость охранять торговые корабли заставят взять на действительную службу любое суденышко, способное держаться на воде и нести хотя бы одну пушку. Значит, прощай половинное жалованье: он снова будет ступать по палубе, вести корабль под парусами. Снова тяготы, опасности, заботы, однообразие — все, что несет с собой война. Мысли потоком проносились в его сознании, кружились водоворотом, в котором хорошее сменялось плохим, поочередно ускользая от внимания.

— Война штука грязная, — мрачно сказал Хорнблауэр. — Вспомните.

— Я думаю, вы правы, — ответил Буш. И все равно замечание было неожиданное.

Хорнблауэр улыбнулся, снимая напряжение.

— Ладно, — сказал он. — Бони может называть себя императором, если хочет. Я же должен отрабатывать свои полгинеи в «Длинных комнатах».

Буш хотел воспользоваться случаем и спросить Хорнблауэра, как идут его дела, но тут на лестнице раздался шум, и в дверь постучали.

— Вот и ваша постель, — сказал Хорнблауэр, вставая, чтобы открыть дверь.

Мария втащила вещи и улыбнулась.

— Сюда или сюда? — спросила она.

Хорнблауэр посмотрел на Буша.

— Без разницы, — ответил Буш.

— Тогда сюда, к стене.

— Дайте я помогу, — предложил Хорнблауэр.

— Ой нет. Пожалуйста, сэр, я сама.

Внимание смутило Марию — и Буш видел, что при ее коренастой фигуре она в помощи не нуждается. Чтобы скрыть неловкость, Мария принялась убирать подушки в наволочки.

— Надеюсь, у вас уже была свинка, Мария? — спросил Хорнблауэр.

— О да, сэр. В детстве, на обоих ушах.

От работы и смущения щеки ее раскраснелись. Короткими, но ловкими пальцами она расстелила простыню. Тут она остановилась — ей почудилось, что в вопросе Хорнблауэра был еще один смысл.

— Вам нечего беспокоиться, сэр. Я не заражу вас, даже если вы сами и не болели.

— Я об этом не думал, — сказал Хорнблауэр.

— Ой, сэр, — ответила Мария, с математической точностью расправляя простыню. Она постелила одеяло и только после этого вновь посмотрела на Хорнблауэра. — Вы прямо сейчас выходите?

— Да. Я должен был уже выйти.

— Дайте мне на минуточку ваш сюртук, сэр. Я его почищу.

— Нет. Я не позволю вам хлопотать из-за меня, Мария.

— Какие хлопоты, сэр! Разве это хлопоты? Пожалуйста, позвольте мне. Он так выглядит…

— Он выглядит ужасно, — сказал Хорнблауэр, оглядывая свой сюртук. — Лекарства от старости еще не придумали.

— Пожалуйста, дайте мне его, сэр. Внизу есть нашатырный спирт. Увидите, он поможет.

— Но…

— Ну пожалуйста, сэр.

Хорнблауэр нехотя расстегнул пуговицу.

— Я вернусь через две минуты, — сказала Мария, поспешно подходя к нему.

Она протянула руку к следующей пуговице, но быстрые нервные пальцы Хорнблауэра опередили ее. Он стянул сюртук.

— Вы сами залатали рубашку, — укоризненно сказала Мария.

— Да, залатал.

Хорнблауэр, уличенный в ношении ветхой рубашки, немного смутился. Мария изучала заплатку:

— Если бы вы меня попросили, сэр, я бы вам зашила.

— И гораздо лучше, без сомнения.

— Я совсем не это хотела вам сказать. Негоже вам латать свои рубашки.

— Чьи же я должен тогда латать?

Мария хихикнула.

— Мне за вами не угнаться, — сказала она. — Теперь подождите здесь и поговорите с лейтенантом, пока я почищу сюртук.

Она стремглав выбежала из комнаты и застучала каблуками по лестнице. Хорнблауэр виновато посмотрел на Буша.

— Как ни странно, — сказал он, — приятно сознавать, что кому-то есть до тебя дело. Что в этом приятного — тема для философа.

— Наверно, — сказал Буш.

Он привык, что сестры постоянно его опекают, и принимал это как должное. Тут часы на церкви пробили четверть, и его мысли вернулись к делам.

— Вы сейчас в «Длинные комнаты»? — спросил он.

— Да. А вы, полагаю, в док? Ежемесячный визит к уполномоченному по делам оплаты? Если хотите, до «Длинных комнат» пойдем вместе. Как только Мария вернет мне сюртук.

— Я так и собирался, — сказал Буш.

Вскоре Мария опять постучала в дверь.

— Готово, — сказала она, держа сюртук. — Он теперь совсем свежий.

Но что-то в ней переменилось. Она казалась чуть-чуть напуганной.

— Что с вами, Мария? — спросил Хорнблауэр, чуткий к смене настроений.

— Ничего. Со мной ничего, — сказала Мария и тут же переменила тему: — Надевайте сюртук, не то опоздаете.

На Хайбери-стрит Буш задал давно тревоживший его вопрос: везет ли Хорнблауэру в «Комнатах»?

Хорнблауэр смутился.

— Не так, как хотелось бы, — ответил он.

— То есть плохо.

— Довольно плохо. Если у меня короли, у противника оказываются тузы, готовые на убийство монарха. А если у меня тузы, то с королей идет противник, сидящий за мной, и его короли, рискнув выбраться из укрытия, преодолевают все опасности и берут взятки. В достаточно длинной последовательности игр шансы математически выравниваются. Однако периоды, когда они отклоняются не в ту сторону, угнетают.

— Ясно, — сказал Буш, хотя ему было совсем не ясно.

Но одно он понял: Хорнблауэр проигрывает. Он знал Хорнблауэра. Если Хорнблауэр говорит так беспечно, значит он озабочен сильнее, чем хотел бы показать.

Они дошли до «Длинных комнат» и остановились у дверей.

— Зайдете за мной на обратном пути? — спросил Хорнблауэр. — На Брод-стрит есть харчевня, там подают дежурное блюдо за четыре пенса. С пудингом шесть пенсов. Хотите попробовать?

— Да, конечно. Спасибо. Удачи, — сказал Буш и помедлил, прежде чем добавить: — Будьте осторожны.

— Я буду осторожен, — сказал Хорнблауэр и вошел в дверь.

Погода была совсем не такая, как в прошлый приезд Буша. Тогда стоял мороз, теперь в воздухе чувствовалось приближение весны. По дороге Буш увидел слева залив — мутная вода поблескивала в солнечном свете. В гавань с приливом входил шлюп, с плоской, без надстроек, палубой, подгоняемый легкими порывами норд-оста. Наверное, депеши из Галифакса. Или деньги для Гибралтарского гарнизона. А может, подкрепление таможенным тендерам, у которых сейчас столько хлопот с хлынувшим после заключения мира потоком контрабанды. Как бы то ни было, там на борту счастливые лейтенанты — под ногами у них палуба, а в кают-компании ждет обед. Везет же некоторым. Буш ответил на приветствие привратника и вошел в док.

Вышел он уже после полудня и пошел к «Длинным комнатам». Хорнблауэр сидел за столом в углу и улыбнулся при виде Буша. Свечи освещали его лицо. Буш нашел последние «Военно-морские хроники» и устроился читать. За его спиной несколько армейских и флотских офицеров вполголоса обсуждали, как же трудно жить на одной планете с Бонапартом. В разговоре упоминались Мальта и Генуя, Санто-Доминго и испанские партизаны.

— Попомните мои слова, — сказал один, ударяя кулаком по ладони, — скоро опять будет война.

Послышался согласный гул.

— Воевать будем до победного, — добавил другой. — Уж если он доведет нас до крайности, мы не остановимся, пока не повесим мистера Наполеона Бонапарта на ближайшем дереве.

Все согласно зашумели. Это было похоже на звериный рык.

— Джентльмены, — сказал один из сидящих с Хорнблауэром игроков, оборачиваясь через плечо, — не изволите ли вы продолжить беседу в дальнем конце комнаты? Этот конец предназначен для самой научной и сложной из всех игр.

Слова эти были произнесены приятным тенором, но говоривший, очевидно, не сомневался, что его немедленно послушаются.

— Очень хорошо, милорд, — произнес кто-то из флотских офицеров.

Буш присмотрелся и узнал говорившего, хотя видел его последний раз лет шесть назад. Адмирал лорд Парри стал пэром после Кампердауна, теперь он член Адмиралтейского совета, один из тех, кто может возвысить или погубить флотского офицера. Грива снежно-белых кудрей окаймляла лысину и гладкое старческое лицо; мягкая речь не вязалась с прозвищем Старый Чертяка, данным ему нижней палубой давным-давно во времена американской войны. Хорнблауэр вращается в высоких кругах. Парри белой худощавой рукой подснял протянутую Хорнблауэру колоду. Судя по цвету кожи, он, как и Хорнблауэр, давно не был в море. Хорнблауэр сдал, и игра продолжалась в парализующей тишине. Карты почти беззвучно падали на зеленое сукно, и каждая взятка складывалась на место с легким, почти неслышным стуком. Цепочка взяток перед Парри вытягивалась в длинную змею; бесшумно, как переползающая через камень змея, она свернулась и снова вытянулась. Партия закончилась, карты смешали.

— Малый шлем[53], — сказал Парри, и игроки в молчании занялись своими мелками.

Два тихих слова прозвучали так же отчетливо, как две склянки полуденной вахты. Хорнблауэр подснял колоду, и следующий за ним игрок раздал карты; игра продолжалась все в той же медлительной тишине. Буш не видел в ней ничего завораживающего. Сам он предпочел бы игру, где можно горевать о проигрыше и шумно радоваться выигрышу; желательно, чтобы выигравшего определяла одна карта, а не все пятьдесят две. Нет, он не прав. Было в этом свое ядовитое очарование. Опиум? Нет. Молчаливая игра походила на тихий звон скрещиваемых шпаг, так непохожий на грохот ударяющих друг о друга абордажных сабель, однако не менее смертоносный. Шпага, пронзающая легкие, убивает так же — нет, вернее, чем абордажная сабля.

— Короткий роббер, — заметил Парри.

Молчание было нарушено, карты в беспорядке лежали на столе.

— Да, милорд, — сказал Хорнблауэр.

Буш, все примечавший внимательным взглядом, заметил, как Хорнблауэр запустил руку в нагрудный карман и вытащил тонкую пачку однофунтовых бумажек. Буш заметил также, что, когда он расплатился, в карман вернулась одна-единственная бумажка.

— Фортуна необычайно жестока к вам, — заметил Парри, пряча выигрыш. — Те два раза, что вы сдавали, вскрытый вами козырь оказывался у вас единственным. Не припомню случая, чтобы сдающему дважды подряд доставался единственный козырь.

— Если играть достаточно долго, милорд, — сказал Хорнблауэр, — может выпасть любая мыслимая комбинация карт.

Он говорил с вежливым безразличием, которое заставило Буша на минуту подумать, что, может, проигрыш не так и велик. Тут он вспомнил одинокую бумажку, которую Хорнблауэр сунул в карман.

— И все же редко приходится наблюдать такое устойчивое невезение, — продолжал Парри. — Притом что играете вы превосходно, мистер… простите, пожалуйста, но ваша фамилия ускользнула от меня, когда нас представляли.

— Хорнблауэр, — сказал Хорнблауэр.

— Ах да, конечно. Почему-то ваша фамилия кажется мне знакомой.

Буш быстро взглянул на Хорнблауэра. Никогда не было у того такой прекрасной возможности напомнить члену Адмиралтейского совета, что его не утвердили в звании капитан-лейтенанта.

— Когда я был мичманом, милорд, — сказал Хорнблауэр, — меня укачало на якорной стоянке в Спитхеде. Я полагаю, об этом говорили.

— Мне сдается, что я слышал о вас по какому-то другому поводу, — ответил Парри. — Однако мы отвлеклись от того, что я собирался сказать. Я собирался выразить сожаление, что не могу немедленно предоставить вам возможность взять реванш, хотя был бы рад случаю вновь наблюдать вашу игру.

— Вы слишком добры, — сказал Хорнблауэр, и Буш сморгнул.

Он моргал с тех самых пор, как Хорнблауэр сознательно упустил такую блестящую возможность. В последних словах чувствовалась ироничная горечь, и Буш боялся, как бы адмирал ее не заметил. К счастью, адмирал знал Хорнблауэра не так хорошо, как Буш.

— К сожалению, — сказал Парри, — я обедаю с адмиралом Ламбертом.

Это совпадение заставило Хорнблауэра на минуту стать человеком.

— С адмиралом Ламбертом, милорд?

— Да. Вы его знаете?

— Я имел честь служить под его началом на Ямайке. Вот мистер Буш, он командовал десантом со «Славы», добившимся капитуляции Санто-Доминго.

— Очень приятно, мистер Буш, — сказал Парри.

Было очевидно, что ему если и приятно, то не чрезмерно. Член Адмиралтейского совета может почувствовать неловкость, когда ему представляют безработного лейтенанта с выдающимся послужным списком. Парри, не теряя времени, повернулся к Хорнблауэру:

— Я постараюсь убедить адмирала Ламберта вернуться сюда со мной после обеда, чтобы мы могли предложить вам реванш. Найдем мы вас здесь в таком случае?

— Сочту за честь, милорд. — Хорнблауэр поклонился, но Буш заметил, что он машинально потянулся пальцами к почти опустевшему нагрудному карману.

— Тогда не будете ли вы так любезны заключить предварительную договоренность? За адмирала Ламберта я ручаться не могу, но приложу все усилия, чтобы его убедить.

— Я обедаю с мистером Бушем, милорд. Но я последний, кто будет возражать.

— Значит, мы, насколько можно, условились?

— Да, милорд.

Парри удалился в сопровождении флаг-адъютанта (тот сидел за столом четвертым) с достоинством и торжественностью, приличествующими пэру, адмиралу и члену Адмиралтейского совета. Хорнблауэр широко улыбнулся Бушу.

— Как вы думаете, не пора ли и нам пообедать? — спросил он.

— Пора, — ответил Буш.

Харчевню на Брод-стрит держал одноногий моряк. Помогал ему сын-подросток. Два лейтенанта уселись на дубовые скамьи у низкого дубового стола, поставили ноги в опилки и заказали обед.

— Эль? — спросил мальчик.

— Нет. Эля не надо, — сказал Хорнблауэр.

Поведение мальчика недвусмысленно показывало, что он думает о флотских джентльменах, которые едят четырехпенсовое дежурное блюдо и ничем его не запивают. Он швырнул на стол тарелки с едой: вареное мясо (мяса было немного), картошка, морковка, пастернак, перловка и пол-ложки горохового пудинга — все это плавало в жидкой подливке.

— Но голод утоляет, — заметил Хорнблауэр.

Может, так оно и было, но Хорнблауэр, судя по всему, уже давно не утолял голод. Он начал есть с напускным безразличием, однако с каждой ложкой аппетит его рос, а выдержка слабела. С невероятной быстротой он опорожнил тарелку, начисто вытер ее хлебом и съел хлеб. Буш и сам ел не медленно, и для него оказалось неожиданностью, что Хорнблауэр уже съел все подчистую, а его тарелка опустела только наполовину. Хорнблауэр нервно засмеялся:

— Когда ешь один, появляются дурные привычки. — Неловкое объяснение — он был явно смущен.

Чтобы исправить впечатление, Хорнблауэр с величественным видом откинулся на спинку скамьи и в довершение картины сунул руки в боковые карманы сюртука. Вдруг он изменился в лице. Щеки, и без того не пышущие румянцем, побелели совсем. В глазах появился испуг, даже ужас. Буш встревожился: он решил, что у Хорнблауэра удар, и только после этой первой мысли связал перемену в лице своего друга с тем, что тот сунул руки в карманы. Впрочем, даже человек, обнаруживший в кармане змею, не придет в такой дикий ужас.

— В чем дело? — спросил Буш. — Бога ради…

Хорнблауэр медленно вытащил из кармана правую руку. Некоторое время он держал ее зажатой, потом медленно-медленно, неохотно, будто страшась судьбы, разогнул пальцы. Ничего страшного — на ладони лежала серебряная монетка.

— Не из-за чего переживать, — сказал Буш в полном изумлении. — Я и сам был бы не прочь найти в кармане полкроны.

— Но… но… — запинался Хорнблауэр.

Буш начал кое о чем догадываться.

— Сегодня утром ее здесь не было, — сказал Хорнблауэр и улыбнулся прежней горькой улыбкой. — Я слишком хорошо знаю, какие монеты у меня в кармане.

— Еще бы, — согласился Буш. Даже теперь, припомнив утренние события и сделав очевидные умозаключения, он не понимал, из-за чего Хорнблауэр так разволновался. — Девчонка подложила?

— Да, Мария, — сказал Хорнблауэр. — Это ее деньги. Для того она и взяла чистить мой сюртук.

— Добрая душа, — заметил Буш.

— О господи, — простонал Хорнблауэр. — Но я не могу… не могу…

— Но почему же нет? — искренне недоумевал Буш.

— Нет, — сказал Хорнблауэр. — Это… это… Лучше б она этого не делала. Бедная девушка.

— «Бедная девушка», черт возьми! — воскликнул Буш. — Она просто хотела сделать вам приятное.

Хорнблауэр некоторое время глядел на него, ничего не говоря, потом безнадежно махнул рукой, словно поняв, что никогда не заставит Буша взглянуть на дело со своей точки зрения.

— Думать вы можете что хотите, — упрямо сказал Буш, не собираясь сдаваться, — но незачем вести себя так, будто высадились французы, из-за того, что девушка сунула вам в карман полкроны.

— Как же вы не понимаете… — начал Хорнблауэр и бросил всякие попытки объясниться.

Под изумленным взглядом Буша он взял себя в руки. Страдание исчезло с его лица, сменившись прежним непроницаемым выражением, как если бы Хорнблауэр опустил на лицо забрало.

— Очень хорошо, — сказал он. — Мы используем эти полкроны в полной мере, клянусь Богом!

Он постучал по столу:

— Эй!

— Да, сэр.

— Пинту вина. Пусть кто-нибудь сбегает и купит ее немедленно. Пинту вина — портвейна.

— Да, сэр.

— Какой сегодня пудинг?

— На нутряном жире с коринкой.

— Хорошо. Давайте пудинг. Обоим. И полейте его вареньем.

— Да, сэр.

— И перед вином нам понадобится сыр. У вас есть или за ним надо посылать?

— Немного есть, сэр.

— Тогда подайте на стол.

— Да, сэр.

Чего Буш не ожидал, так это что Хорнблауэр отодвинет тарелку с большим недоеденным ломтем пудинга. И он лишь разок куснул сыр, даже не распробовав его вкус. Хорнблауэр поднял стакан, Буш последовал его примеру.

— За прекрасную даму, — сказал Хорнблауэр.

Они выпили, и Хорнблауэр беспечно подмигнул Бушу. Это Буша обеспокоило, и он сказал себе, что устал от Хорнблауэровых вспышек. Он решил сменить тему, гордясь, как тактично ему это удалось.

— За успешный вечер, — сказал он, в свою очередь поднимая стакан.

— Своевременный тост, — заметил Хорнблауэр.

— Вы можете еще играть? — спросил Буш.

— Естественно.

— И выдержите еще ряд проигрышей?

— Еще роббер я проиграть могу, — ответил Хорнблауэр.

— Ох.

— С другой стороны, если я выиграю первый, я смогу позволить себе два проигрыша. А если я выиграю первый и второй, я спокойно могу проиграть следующие три.

— Ох.

Это звучало не слишком обнадеживающе, а сверкающие глаза на каменном лице Хорнблауэра и вовсе выводили Буша из равновесия. Он заерзал и решил опять переменить разговор.

— «Гастингс» снова берет на действительную службу, — сказал он. — Вы слышали?

— Да. Три лейтенанта, все трое выбраны два месяца тому назад.

— Боюсь, что так.

— Но придет и наше время, — сказал Хорнблауэр. — Выпьем за это.

— Как вы думаете, приведет Парри Ламберта в «Длинные комнаты»? — спросил Буш, отрывая от губ стакан.

— Не сомневаюсь, — ответил Хорнблауэр. Он снова забеспокоился. — Мне скоро надо будет возвращаться. Парри может поторопить Ламберта.

— Наверно, — согласился Буш, собираясь вставать.

— Если вы хотите, можете со мной не ходить, — заметил Хорнблауэр. — Вам, наверно, скучно сидеть там без дела.

— Ни за что на свете не откажусь, — сказал Буш.

XX

В «Длинных комнатах» было людно. Почти за каждым столом во внешнем помещении сосредоточенно играли в серьезные игры, а из-за портьеры, отделявшей внутреннюю комнату, доносился беспрестанный гул — там играли шумно и азартно. Однако для Буша, который в тревоге стоял у огня, изредка обмениваясь рассеянными репликами с подходящими и отходящими людьми, существовал лишь один стол, тот, где сидел Хорнблауэр в чрезвычайно изысканном обществе. Он играл с двумя адмиралами и полковником от инфантерии. Последний был толстый мужчина с лицом почти таким же красным, как его мундир. Его Парри привел вместе с Ламбертом. Флаг-адъютант, прежде игравший с Парри, был отодвинут теперь на роль наблюдателя и стоял рядом с Бушем, время от времени отпуская невразумительные замечания по ходу игры. Маркиз несколько раз заглядывал в комнату. Буш заметил, что он с одобрением останавливается взглядом на том же самом столе. Не важно, хотят ли играть другие, не важно, что правила комнаты позволяют любому из посетителей подсесть к столу по завершении роббера: компания, включавшая двух адмиралов и одного полковника, может делать, что ей заблагорассудится.

К невероятному облегчению Буша, Хорнблауэр выиграл первый роббер, хотя Буш, не понимая игры, не знал, кто выиграл, пока не смешали карты и не начали расплачиваться. Он увидел, как Хорнблауэр убирает деньги в нагрудный карман.

— Как было бы приятно, — сказал адмирал Парри, — если бы мы вернулись к прежним деньгам, верно? Если бы страна отказалась от этих грязных бумажек и восстановила старые добрые золотые гинеи?

— Да уж, — сказал полковник.

— Портовые акулы, — заметил Ламберт, — поджидают каждое судно, идущее из-за границы. Двадцать три шиллинга и шесть пенсов дают они за гинею, и можете быть уверены, она стоит больше.

Парри что-то вынул из кармана и положил на стол.

— Видите, Бони восстановил французские деньги, — сказал он. — Теперь это называется наполеондор, поскольку он пожизненный почетный консул. Монета в двадцать франков — раньше мы звали ее луидор.

— «Наполеон, первый консул, — прочел полковник и с любопытством оглядел монету, прежде чем положить ее на стол. — Французская республика».

— Сплошное лицемерие, — заметил Парри. — Со времен Нерона не было худшей тирании.

— Мы ему покажем, — сказал Ламберт.

— Аминь, — заключил Парри и спрятал монету в карман. — Но мы отвлеклись от дела. Боюсь, это моя вина. Давайте вытащим карты. А, на сей раз, полковник, вы мой партнер. Изволите сесть напротив меня? Забыл поблагодарить вас, мистер Хорнблауэр, вы великолепный партнер.

— Вы слишком добры, милорд, — сказал Хорнблауэр, садясь на стул справа от адмирала.

Следующий роббер прошел в молчании.

— Я рад, что карты в конце концов смилостивились над вами, мистер Хорнблауэр, — заметил Парри. — Хотя наши онеры[54] и уменьшили ваш выигрыш. Пятнадцать шиллингов, насколько я понимаю?

— Спасибо, — сказал Хорнблауэр, забирая деньги.

Буш вспомнил, как тот говорил, что сможет проиграть три роббера, если выиграет два.

— По мне, так ставки чертовски малы, — объявил полковник. — Может, увеличим?

— Решать обществу, — ответил Парри. — Я сам ничего не имею против. Полкроны вместо шиллинга? Давайте спросим мистера Хорнблауэра.

Буш с новой тревогой взглянул на друга.

— Как вам будет угодно, милорд, — произнес Хорнблауэр с напускным безразличием.

— Сэр Ричард?

— Не возражаю, — ответил Ламберт.

— Значит, полкроны взятка, — сказал Парри. — Слуга, новую колоду, пожалуйста.

Буш лихорадочно пересчитывал в уме, сколько проигрышей может позволить себе Хорнблауэр. Ставки почти утроились, и будет плохо, если Хорнблауэр проиграет хотя бы один роббер.

— Снова мы с вами, мистер Хорнблауэр, — сказал Парри, глядя на карты. — Вы хотите остаться на прежнем месте?

— Мне безразлично, милорд.

— А мне нет, — сказал Парри. — Я еще не настолько стар, чтобы отказаться менять место в соответствии с выпавшей картой. Наши философы еще не доказали, что это вульгарный предрассудок.

Он поднялся со стула и сел напротив Хорнблауэра. Игра началась по новой, и Буш наблюдал с возросшей тревогой. Сперва одна сторона взяла семь взяток, затем другая, потом он три раза кряду видел, как Хорнблауэр складывает почти все взятки перед собой. Дальше Буш потерял счет, но наконец с облегчением увидел, что роббер закончен, а у полковника всего две взятки.

— Превосходно, — сказал Парри. — Отличный роббер, мистер Хорнблауэр. Я рад, что вы перебили козырем моего червового валета. Решение было для вас непростым, но вы поступили совершенно правильно.

— И лишили меня захода, который я мог бы неплохо использовать, — заметил Ламберт. — Наши противники играли превосходно, полковник.

— Да, — согласился полковник без особого энтузиазма. — А мне дважды не приходило ни туза, ни короля, что позволило нашим противникам сыграть превосходно. У вас найдется сдача, мистер Хорнблауэр?

Полковник протянул Хорнблауэру пятифунтовую бумажку, которую тот убрал в нагрудный карман.

— По крайней мере, полковник, — сказал Парри, подснимая колоду, — на сей раз вам вновь достался в партнеры мистер Хорнблауэр.

Буш заметил, что стоящий рядом с ним флаг-адъютант наблюдает с растущим интересом.

— На одну взятку, клянусь Богом! — воскликнул он, когда вышли последние карты.

— Еле-еле проскочили, партнер. — К полковнику вернулось хорошее настроение. — Я надеялся, что вы придержите даму, но не мог знать наверняка.

— Фортуна к нам благоволила, — сказал Хорнблауэр.

Флаг-адъютант взглянул на Буша. По-видимому, он считал, что полковник, памятуя прежнюю игру Хорнблауэра, мог бы в нем не сомневаться. Теперь и Буш подумал, что Хорнблауэр думает так же — это можно было уловить в его голосе, — но благоразумно не высказывает.

— Я проиграл роббер в пять фунтов десять шиллингов и выиграл в пятнадцать шиллингов, — сказал полковник, получая от Ламберта деньги. — Кто хотел бы увеличить ставки?

К чести двух адмиралов, оба без слов посмотрели на Хорнблауэра.

— Как джентльменам угодно, — произнес тот.

— В таком случае я за, — сказал Парри.

— Тогда пять шиллингов взятка, — объявил полковник. — С такими ставками стоит играть.

— Играть всегда стоит, — возразил Парри.

— Да, милорд, — согласился полковник, но к прежним ставкам вернуться не предложил.

Теперь ставки были действительно серьезные. Буш подсчитал, что очень неудачный роббер может обойтись Хорнблауэру в двадцать фунтов, а дальнейшие расчеты привели его к выводу, что вряд ли у Хорнблауэра в нагрудном кармане больше двадцати фунтов. К его облегчению, Хорнблауэр и Ламберт легко выиграли следующий роббер.

— Удивительно приятный вечер, — проговорил Ламберт, с улыбкой глядя на пригоршню полковничьих денег в своей руке. — Я не имею в виду меркантильную сторону.

— Приятный и поучительный, — согласился Парри, расплачиваясь с Хорнблауэром.

Игра шла все в том же молчании, лишь изредка прерываемом короткими замечаниями игроков между робберами. Один роббер Хорнблауэр проиграл, но, к счастью, он уже мог себе это позволить. Тем более роббер был дешевый, и Хорнблауэр тут же выиграл следующий, вернув больше, чем потерял. Выигрыш его рос, практически не убывая. Было поздно, Буш устал, но игроки не проявляли ни малейших признаков утомления, а флаг-адъютант стоял с тем философски-обреченным терпением, которое приобрел на нынешней своей должности; он знал, что никоим образом не может повлиять на решение своего адмирала, когда тому отправляться спать. Остальные посетители постепенно разошлись; позднее приоткрылся занавес, из-за него толпой вывалились игроки, одни шумные, другие притихшие. Появился маркиз. Он молча и невозмутимо наблюдал, как играются последние робберы, следил за тем, чтобы со свеч вовремя снимали нагар, чтобы без задержки приносили новые свечи, чтобы в нужный момент свежая колода оказалась наготове. Парри первый взглянул на часы.

— Полчетвертого, — заметил он. — Может быть, джентльмены…

— Слишком поздно ложиться спать, милорд, — ответил полковник. — Вы же знаете, нам с сэром Ричардом завтра рано вставать.

— Мои приказы отданы, — произнес Ламберт.

— И мои, — подхватил полковник.

Буш отупел от долгого стояния в духоте, но ему показалось, что он заметил укоризну во взгляде, который Парри бросил на говоривших. Буш тщетно гадал, что за приказы отдали Ламберт с полковником и почему Парри так не хочет, чтобы о них упоминали. В голосе и поведении Парри чувствовался легчайший намек на поспешность, легчайший намек на желание сменить тему.

— Очень хорошо, значит мы можем сыграть еще роббер, если мистер Хорнблауэр не возражает.

— Ничуть, милорд.

Хорнблауэр был абсолютно невозмутим; если он и заметил что-то необычное в предыдущем разговоре, то этого не показывал. Хотя, возможно, он устал — Буш заподозрил это по той самой его невозмутимости. Буш теперь знал, что Хорнблауэр старательно скрывает человеческие слабости, как другие скрывают недостойное происхождение.

Хорнблауэру вновь достался в партнеры полковник, и все в комнате почувствовали, что последний роббер играется еще более напряженно, чем предыдущие. Ни слова не произносилось между раздачами: подсчитывали, собирали взятки и опять сдавали в гробовом молчании. Счет был почти равный. Каждая взятка могла оказаться решающей, так что роббер тянулся медленно и мучительно. Флаг-адъютант и маркиз считали про себя и, когда Ламберт взял последнюю взятку, шумно выдохнули. Полковник так разволновался, что нарушил молчание.

— Голова к голове, разрази меня гром, — сказал он. — Сейчас все решится.

Укором ему было каменное молчание, которым остальные встретили его слова. Парри просто взял карты, лежавшие справа от полковника, и дал Хорнблауэру подснять. Потом раздал, перевернул карту, показывая козыри, — это был бубновый король. Полковник зашел. Некоторое время, упустив лишь одну взятку, Ламберт и Парри шли напролом. Шесть взяток лежало перед Парри, и только одна перед Хорнблауэром. Еще одна взятка из оставшихся шести — и два адмирала выиграют роббер. Шансы пять к одному. Буш смирился с тем, что его друг проиграет последний роббер. Но следующую взятку взял полковник. Хорнблауэр пошел с бубнового туза и тут же, не дожидаясь, пока остальные снесут, выложил последние три карты — бубновые дама и валет лежали у всех на виду.

— Роббер! — воскликнул полковник. — Мы выиграли, партнер! Я думал, мы проиграем.

Парри горестно оплакивал своего павшего короля.

— Я согласен, вы должны были пойти с туза, мистер Хорнблауэр, — сказал он, — но был бы крайне обязан, если б вы сказали, откуда знали с такой точностью, что король у меня бланковый? Ведь оставались еще две бубны. Можно попросить вас, чтобы вы открыли секрет?

Хорнблауэр поднял бровь, удивляясь, что у него спрашивают такую очевидную вещь.

— Известно было, что у вас король, — сказал он. — Но также известно было, что последние три трефы — у вас. Поскольку оставалось всего четыре карты, очевидно было, что король бланковый.

— Превосходное объяснение, — сказал Парри. — Оно только подтверждает мою уверенность, что вы великолепный игрок, мистер Хорнблауэр.

— Спасибо, милорд.

В загадочной улыбке адмирала угадывалась изрядная доля дружелюбия. Если все предыдущее поведение Хорнблауэра еще не завоевало симпатии Парри, это сделало последнее объяснение.

— Я запомню вашу фамилию, мистер Хорнблауэр, — сказал он. — Сэр Ричард уже объяснил, почему она мне знакома. Прискорбно, что политика экономии, навязанная Адмиралтейству кабинетом, привела к тому, что вы не были утверждены в звании капитан-лейтенанта.

— Я думал, я один об этом сожалею, милорд.

Буш снова заморгал: сейчас Хорнблауэру время заискивать перед высоким начальством, а не оскорблять его нескрываемой горечью. Такая встреча с Парри — невероятное везение, за которое любой флотский офицер на половинном жалованье, не задумываясь, отдал бы два пальца. Однако, взглянув на говорящих, Буш успокоился. Хорнблауэр улыбался с заразительным легкомыслием, Парри улыбался в ответ. То ли горечь ответа ускользнула от Парри, то ли она существовала исключительно в воображении Буша.

— Я совершенно забыл, что должен вам еще тридцать пять шиллингов, — вспомнил вдруг Парри. — Простите великодушно. Итак, с денежными долгами я расквитался, за полученный опыт остаюсь у вас в долгу.

Хорнблауэр убрал в карман толстую пачку купюр.

— Надеюсь, вы поостережетесь грабителей по дороге домой, мистер Хорнблауэр, — сказал Парри, провожая пачку взглядом.

— Мистер Буш пойдет вместе со мной, милорд. Ни один грабитель не решится на него напасть.

— Этой ночью можно не бояться грабителей, — вмешался полковник.

Он многозначительно ухмыльнулся, двое других на мгновение нахмурились, услышав такое, на их взгляд неосторожное, высказывание, однако полковник указал на часы, и все лица тут же прояснились.

— Наши приказы вступают в силу в четыре, милорд, — сказал Ламберт.

— А теперь полпятого. Превосходно.

Тут вошел флаг-адъютант — он выскользнул на улицу, когда доиграли последний роббер.

— Экипаж у дверей, милорд, — объявил он.

— Спасибо. Спокойной ночи, джентльмены.

Все пошли к дверям. На улице стоял экипаж, два адмирала, полковник и флаг-адъютант забрались в него. Хорнблауэр и Буш проводили карету взглядами.

— Что это за приказы, которые вступают в силу в четыре? — спросил Буш.

Небо над крышами домов начинало светлеть.

— Бог их знает, — ответил Хорнблауэр.

Они шли к углу Хайбери-стрит.

— Много вы выиграли?

— Больше сорока фунтов. Что-то около сорока пяти, — ответил Хорнблауэр.

— Неплохо.

— Да. Шансы всегда со временем выравниваются. — Голос его звучал на удивление вяло. Хорнблауэр прошел несколько шагов и вдруг взорвался: — Господи, если бы это случилось на прошлой неделе! Даже вчера!

— Но почему?

— Девушка. Бедная девушка.

— О господи! — Буш совершенно забыл и про Марию, и про ее полкроны. Ему было странно, что Хорнблауэр не забыл. — Зачем тревожиться о таких пустяках?

— Не знаю, — сказал Хорнблауэр и прошел еще два шага. — Но тревожусь.

Буш не успел обдумать это странное признание — он услышал звук, заставивший его в волнении ухватить Хорнблауэра за локоть:

— Послушайте!

Впереди, на тихой улочке, слышалась тяжелая военная поступь. Звуки приближались. Брезжащий предутренний свет отражался от медных пуговиц и белых перевязей. Это военный патруль с ружьями на плече. Рядом шел сержант с нашивками и короткой пикой.

— Что за черт… — начал Буш.

— Стой! — скомандовал солдатам сержант, затем обратился к Хорнблауэру с Бушем: — Могу я спросить у джентльменов, кто они такие?

— Мы флотские офицеры.

В свете своего фонаря сержант сразу не разглядел. Теперь он вытянулся во фрунт.

— Спасибо, сэр, — сказал он.

— Что делает ваш патруль, сержант? — спросил Буш.

— У меня приказ, сэр, — ответил сержант. — Прошу прощения, сэр. Левой — марш!

Патруль зашагал дальше, и сержант, проходя мимо, отсалютовал пикой.

— Что это значит, во имя всего святого! — дивился Буш. — Не мог же Бони неожиданно высадиться. Тогда бы все колокола звонили. Можно подумать, идет вербовка, настоящая вербовка. Но не может же такого быть!

— Смотрите! — сказал Хорнблауэр.

По улице двигался еще один отряд, но не в красных мундирах и без военной выправки. Клетчатые рубахи, синие штаны; впереди шагал мичман с белыми нашивками на воротнике и с кортиком на боку.

— И впрямь вербовочный отряд! — воскликнул Буш. — Посмотрите на их дубинки!

Каждый моряк держал в руке дубинку.

— Мичман! — резко сказал Хорнблауэр. — Что тут происходит?

Мичман остановился, услышав командирский голос и увидев мундиры.

— Приказы, сэр, — начал он, потом, осознав, что наступает день и можно больше не таиться, тем более перед флотскими, продолжил: — Вербовочный отряд, сэр. Нам приказано завербовать всех моряков, которых мы встретим. Патруль на каждой дороге.

— Ясно. Но из-за чего вербовка?

— Не знаю, сэр. Приказ.

Наверное, он и сам больше не знал.

— Очень хорошо. Продолжайте.

— Вербовка, разрази меня гром! — воскликнул Буш. — Что-то стряслось.

— Думаю, вы правы, — сказал Хорнблауэр.

Они свернули на Хайбери-стрит и подходили к дому миссис Мейсон.

— А вот и первые результаты, — заметил Хорнблауэр.

Они остановились у входа, наблюдая, как мимо них проходит не меньше сотни людей под конвоем двух десятков моряков с дубинками, возглавляемых мичманом. Часть завербованных ошалело молчала, другие что-то громко выкрикивали — шум наверняка перебудил всю улицу. Все завербованные хотя бы одну руку держали в карманах, а те, кто не жестикулировал, — обе.

— Как в старые времена, — ухмыльнулся Буш. — Им перерезали ремни.

Раз пояса перерезаны, приходится держать руки в карманах, не то штаны спадут. В спадающих штанах далеко не убежишь.

— Первоклассные моряки, — сказал Буш, оценивая их профессиональным взглядом.

— Не повезло им, — заметил Хорнблауэр.

— Не повезло? — удивился Буш.

Разве быку не везет, когда он превращается в бифштекс? Или гинее, когда она переходит из рук в руки? Такова жизнь. Для торгового моряка оказаться на военном корабле столь же естественно, как поседеть, если он доживет до старости. А единственный способ его заполучить — напасть ночью, вытащить из постели, из-за кружки пива в таверне или из борделя и в несколько секунд превратить из свободного человека, зарабатывающего на жизнь, как ему вздумается, в завербованного, не могущего по своей воле ступить на берег без риска быть поротым на всех кораблях флота подряд. Буш не больше сочувствовал завербованным, чем жалел сменяющийся ночью день.

Хорнблауэр по-прежнему смотрел на вербовочный отряд и на рекрутов.

— Возможно, это война, — медленно выговорил он.

— Война! — воскликнул Буш.

— Мы узнаем, когда придет почта, — сказал Хорнблауэр. — Полагаю, Парри мог бы сообщить нам, если бы захотел.

— Но… война! — повторил Буш.

Толпа двигалась в сторону дока, шум затихал, и Хорнблауэр повернулся к двери, вынимая из кармана массивный ключ. Войдя в дом, они увидели на лестнице Марию с незажженной свечой в руке. Мария была в длинном плаще поверх ночной рубашки, — видимо, чепец она надевала в спешке, ибо из-под него выбились папильотки.

— Вы целы! — выдохнула она.

— Конечно, мы целы, Мария, — ответил Хорнблауэр. — Что, по-вашему, могло с нами статься?

— На улице такой шум, — сказала Мария. — Я выглянула. Это что, вербовочный отряд?

— Он самый, — ответил Буш.

— Это… это война?

— Очень может быть.

— Ох. — Мария была убита. — Ох!

— Не стоит беспокоиться, мисс Мария, — сказал Буш. — Бони не скоро сможет привести свои плоскодонные посудины в Спитхед.

— Не в этом дело, — ответила Мария.

Она смотрела только на Хорнблауэра, забыв о существовании Буша.

— Вы нас оставите! — сказала она.

— Если потребуется, я буду исполнять свой долг, Мария, — сказал Хорнблауэр.

Мрачная фигура поднялась по лестнице из подвального этажа — миссис Мейсон. Она была без чепца, так что каждый мог созерцать ее папильотки.

— Этим шумом вы перебудите других моих джентльменов, — сказала она.

— Мама, они думают, будет война! — воскликнула Мария.

— Может, это не так и плохо, если некоторые заплатят, что задолжали.

— Я заплачу сию же минуту, — запальчиво произнес Хорнблауэр. — Сколько я вам должен, миссис Мейсон?

— Пожалуйста, мама, пожалуйста, — вмешалась Мария.

— Заткнитесь, мисс, — отрезала миссис Мейсон. — Только из-за тебя я давным-давно не выгнала этого шалопая.

— Мама!

— «Заплачу, сколько должен» — говорит, что твой лорд. А у самого в сундуке ни одной рубашки. Да и сундук давно был бы в ломбарде, кабы не я.

— Раз я сказал, что я заплачу, значит я заплачу, миссис Мейсон, — с невероятным достоинством объявил Хорнблауэр.

— Давайте-ка посмотрим, какие у вас такие деньги, — настаивала миссис Мейсон, нимало не убежденная. — Двадцать семь шиллингов и шесть пенсов.

Хорнблауэр извлек из кармана штанов пригоршню серебра. Но этого оказалось мало, пришлось ему вытащить банкноту из нагрудного кармана. При этом стало видно, что их там еще много.

— Вот как! — Миссис Мейсон смотрела на деньги в своей руке, словно это чистое золото, и на ее лице боролись противоречивые чувства.

— Я думаю также предупредить вас, что съезжаю, — резко объявил Хорнблауэр.

— О нет! — воскликнула Мария.

— У вас такая хорошая комната, — сказала миссис Мейсон. — Не станете же вы от меня съезжать из-за нескольких поспешных слов?

— Пожалуйста, не оставляйте нас, — взмолилась Мария.

Хорнблауэр был в полном замешательстве. Бушу трудно было не улыбнуться, глядя на него. Человек, который не потерял головы, играя по крупной с двумя адмиралами, человек, который дал бортовой залп, вытащивший «Славу» из глины под огнем каленых ядер, оказался совершенно беспомощным перед двумя женщинами. Заплатить по счету и съехать было бы эффектным жестом — если понадобится, заплатить за неделю вперед, как принято в таких случаях, — и отрясти прах с ног. С другой стороны, тут ему позволяли жить в долг, и съехать, как только появились деньги, было бы черной неблагодарностью. Оставаться же в доме, где знают его секреты, тоже малоприятно. Хорнблауэр, стыдящийся любого проявления человеческих слабостей, вряд ли будет чувствовать себя уютно с людьми, знающими, что он был настолько по-человечески слаб, что оказался в долгах. Буш ощущал все, что переживал в эти минуты Хорнблауэр, его добрые чувства и его озлобление. И он любил Хорнблауэра, даже смеясь над ним, уважал, даже сознавая его слабости.

— Когда джентльмены ужинали? — спросила миссис Мейсон.

— Я не помню, чтобы мы ужинали, — ответил Хорнблауэр, взглянув на Буша.

— Так вы голодные! Давайте-ка я приготовлю вам завтрак. Как насчет парочки толстых отбивных каждому?

— Отлично, — сказал Хорнблауэр.

— Сейчас вы пойдете наверх, — объявила миссис Мейсон, — а я пошлю вам служанку с горячей водой для бритья. Когда вы спуститесь вниз, завтрак будет готов. Мария, беги разведи огонь.

В мансарде Хорнблауэр со странной веселостью посмотрел на Буша:

— Ваша постель за шиллинг стоит нетронутой. По моей вине вы за всю ночь не сомкнули глаз. Прошу простить меня.

— Это не первая моя бессонная ночь, — ответил Буш.

Он не спал в ту ночь, когда они штурмовали Саману, часто в плохую погоду ему приходилось проводить на палубе по двадцать четыре часа кряду. А проживя месяц с сестрами в чичестерском домике, не имея иных дел, кроме прополки сада, и пытаясь по этой причине спать по двенадцать часов в сутки, он находил приятными разнообразные волнения сегодняшней ночи. Буш сел на кровать, а Хорнблауэр заходил по комнате.

— Если будет война, вам частенько придется бодрствовать по ночам, — сказал Хорнблауэр.

Буш пожал плечами.

Стук в дверь возвестил о приходе служанки. В каждой руке девочка несла по кружке с горячей водой. На ней было большое, не по размеру, донельзя заношенное платье, доставшееся, видимо, от миссис Мейсон или Марии; волосы были всклокочены, но и она смотрела на Хорнблауэра круглыми глазами. Эти круглые глаза были слишком велики для ее тощего личика, и они следили за ходящим по комнате Хорнблауэром, ни разу не обратившись на Буша. Ясно, что Хорнблауэр был таким же героем для этого четырнадцатилетнего заморыша, как и для Марии.

— Спасибо, Сьюзи, — сказал Хорнблауэр.

Сьюзи неловко присела и выбежала из комнаты, бросив последний взгляд на Хорнблауэра.

Тот указал рукой на тазик и на горячую воду.

— Вначале вы, — сказал Буш.

Хорнблауэр, стащив сюртук и рубашку, приступил к бритью. Он скреб покрытые щетиной щеки, наклоняя голову то на одну, то на другую сторону. Говорить не хотелось. Хорнблауэр в молчании умылся, вылил воду в помойное ведро и отошел, пуская Буша побриться.

— Пользуйтесь случаем, — сказал он. — Больше пинты пресной воды два раза в неделю вы для бритья не получите.

— Ну и что? — ответил Буш.

Он побрился, тщательно поправил бритву и убрал вместе с остальными туалетными принадлежностями. Шрамы белели на его ребрах. Закончив одеваться, он взглянул на Хорнблауэра.

— Отбивные, — сказал тот. — Толстые отбивные. Идемте.

В столовой было накрыто на несколько человек, однако никто еще не спускался, — очевидно, другие постояльцы миссис Мейсон завтракали позже.

— Одну минуточку, сэр, — сказала Сьюзи, просовывая голову в дверь, и тут же побежала на кухню.

Она вернулась с подносом, Хорнблауэр отодвинул стул и попытался помочь ей, но она остановила его оскорбленным возгласом и исхитрилась благополучно поставить поднос на стол, ничего не опрокинув.

— Я вам подам, сэр, — сказала она.

Сьюзи забегала между двумя столами, словно юнга с сезнями вдоль выбираемого якорного каната. Кофейник, поджаренный хлеб, масло, джем, сахар, молоко, горчица, горячие тарелки и, наконец, большое блюдо, которое она водрузила перед Хорнблауэром. Сьюзи сняла крышку: там лежали отбивные. Дивный аромат, дотоле скрываемый, заполнил комнату.

— Ах! — сказал Хорнблауэр, беря ложку с вилкой и собираясь раскладывать. — А ты завтракала, Сьюзи?

— Я, сэр? Нет, сэр. Нет еще, сэр.

Хорнблауэр остановился с ложкой в руке, переводя взгляд с отбивных на Сьюзи и обратно. Потом он положил ложку и запустил правую руку в карман штанов.

— Ты никак не можешь получить одну из этих отбивных? — спросил он.

— Я, сэр? Конечно нет, сэр.

— Тогда вот тебе полкроны.

— Полкроны, сэр!

Это было больше, чем дневная плата рабочего.

— А за это пообещай мне кое-что, Сьюзи.

— Сэр… сэр?..

Сьюзи держала руки за спиной.

— Бери деньги и пообещай мне, что при первой возможности, как только миссис Мейсон тебя отпустит, купишь себе что-нибудь поесть. Наполнишь свой маленький несчастный желудочек. Оладьи, гороховый пудинг, свиные ножки — все, что тебе захочется. Обещай мне.

— Но, сэр…

Полкроны и возможность наесться от души — этого попросту не может быть.

— Бери, — строго сказал Хорнблауэр.

— Да, сэр.

Сьюзи зажала монету в худеньком кулачке.

— Не забудь, что ты обещала.

— Да, сэр, спасибо, сэр.

— Теперь спрячь ее и быстренько выметайся.

— Да, сэр.

Она выбежала из комнаты, и Хорнблауэр вновь принялся раскладывать отбивные.

— Теперь я смогу позавтракать с удовольствием, — смущенно сказал он.

— Не сомневаюсь, — ответил Буш, намазывая маслом хлеб и накладывая на тарелку горчицу.

Привычка есть баранину с горчицей сразу выдавала в нем моряка, но он делал это, не задумываясь. Когда перед тобой стоит отличная еда, думать незачем, и он ел в молчании. Только когда Хорнблауэр заговорил, Буш понял, что тот мог расценить его молчание как осуждение.

— Полкроны, — оправдывался Хорнблауэр, — для разных людей означает разное. Вчера…

— Вы совершенно правы. — Буш из вежливости заполнил наступившую паузу и, только подняв глаза, обнаружил, почему Хорнблауэр замолчал.

В дверях стояла Мария. Шляпка, перчатки и шаль показывали, что она собирается выходить, вероятно за покупками, раз школа, где она преподает, временно закрыта.

— Я… я… заглянула посмотреть, не нужно ли вам чего, — сказала она.

Голос ее дрожал, то ли оттого, что она услышала последние слова Хорнблауэра, то ли по какой-то другой причине.

— Спасибо. Все просто превосходно, — пробормотал Хорнблауэр.

— Пожалуйста, не вставайте, — поспешно и даже как-то враждебно произнесла Мария, когда Хорнблауэр с Бушем начали подниматься со стульев. Глаза ее были влажны.

Напряжение разрядил стук в наружную дверь. Мария побежала открывать. Они услышали мужской голос. Вернулась Мария, за ней возвышался капрал морской пехоты.

— Лейтенант Хорнблауэр? — спросил он.

— Это я.

— От адмирала, сэр.

Капрал держал в руке письмо и сложенную газету. Пришлось ждать, пока Хорнблауэру найдут карандаш, чтобы расписаться в получении. Щелкнув каблуками, капрал удалился. Хорнблауэр стоял с письмом в одной руке и с газетой в другой.

— Откройте… пожалуйста, откройте, — сказала Мария.

Хорнблауэр сломал печать и развернул письмо. Он прочел его, потом перечел, кивая, словно письмо подтверждало некую прежде сформулированную им теорию.

— Как видите, иногда полезно играть в вист. — Он вручил Бушу письмо; улыбка его была какая-то кривая.

Сэр (прочел Буш), с радостью пользуюсь случаем прежде официального уведомления сообщить Вам, что Вы утверждены в звании капитан-лейтенанта и вскоре будете назначены на военный шлюп.

— Клянусь Богом, сэр! — воскликнул Буш. — Поздравляю! Во второй раз, сэр. Вы это заслужили, я и прежде так говорил.

— Спасибо, — сказал Хорнблауэр. — Дочитывайте.

Только что из Лондона прибыла почтовая карета (говорилось во втором абзаце), что позволяет мне известить Вас об изменившейся ситуации, избегая в этом письме излишнего многословия. Из прилагающегося номера «Сан» Вы узнаете, почему в течение нашего столь приятного вечера сохранялись условия военной секретности, вследствие чего нет надобности извиняться перед Вами, что я Вас тогда не просветил.

Остаюсь

Ваш покорный слуга,

ПАРРИ

К тому времени, как Буш дочитал письмо, Хорнблауэр развернул газету на нужном месте, которое и показал Бушу.

Послание Его Величества

Палата общин, 8 марта 1803 года

Канцлер казначейства зачитал следующее послание Его Величества.

Его Величество считает необходимым уведомить палату общин, что, поелику в портах Франции и Голландии наблюдаются активные военные приготовления, он счел нужным принять дополнительные меры к обеспечению безопасности своих владений.

Георг, R[55]

Этого Бушу было достаточно. Бони с его плоскодонными посудинами и армией, размещенной по всему побережью Ла-Манша, встретит своевременный и достойный отпор. Ночная вербовка, задуманная и проведенная в полной тайне, которую Буш целиком и полностью одобрил (он возглавлял в свое время немало вербовочных отрядов и знал, как быстро моряки разбегаются при первом намеке на вербовку), обеспечит команду для судов, которые, в свою очередь, обеспечат безопасность Англии. Кораблей в достатке в каждом английском порту, а офицеров — Буш слишком хорошо знал, сколько в стране свободных офицеров. Стоит флоту выйти в море, и Англия посмеется над любым предательским нападением, какое замыслил Бонапарт.

— Хоть раз они сделали то, что нужно, клянусь Богом! — воскликнул Буш, хлопая по газете.

— В чем дело? — спросила Мария.

Она молча переводила взор с одного офицера на другого, пытаясь прочесть выражения их лиц. Буш вспомнил, что она заморгала, когда он разразился поздравлениями.

— Через неделю будет война, — сказал Хорнблауэр. — Бони не стерпит смелого ответа.

— Ох, — выговорила Мария. — А вы… что же вы?

— Я назначен капитан-лейтенантом, — сказал Хорнблауэр, — и скоро мне дадут военный шлюп.

— Ох, — повторила Мария.

Секунду или две она мучительно пыталась совладать с собой, потом не выдержала. Голова ее клонилась все ниже и ниже, наконец она закрыла лицо руками в перчатках и отвернулась от мужчин. Теперь они видели под шалью лишь ее вздрагивающие от рыданий плечи.

— Мария, — мягко позвал Хорнблауэр. — Мария, не надо, пожалуйста.

Мария повернула к ним заплаканное лицо в скособоченной шляпке.

— Я н-н-никогда вас больше не увижу, — рыдала она. — Я была так счастлива с этой с-с-свинкой в школе, я думала, буду стелить вам постель и убирать вашу комнату. И тут это все.

— Но, Мария, — выговорил Хорнблауэр, беспомощно похлопывая рукой об руку. — Мой долг…

— Лучше б я умерла! Да, лучше б я умерла! — восклицала Мария.

Слезы текли по ее щекам и падали на шаль, глаза безнадежно смотрели в одну точку, большой рот скривился.

Этого Буш вынести не мог. Он любил симпатичных, пухленьких девушек. То, что он видел сейчас, раздражало его непомерно, — может, оно оскорбляло его эстетическое чувство, как ни маловероятно, чтобы Буш таким чувством обладал. Может, его просто злила женская истерика, но если так, то злила она его сверх всякой меры. Он чувствовал, что, если ему придется еще минуту выносить этот рев, у него расколется голова.

— Пошли отсюда, — сказал он Хорнблауэру.

Ответом ему был изумленный взгляд. Хорнблауэру не приходило в голову, что он может сбежать в ситуации, за которую, в силу своего характера, был склонен винить самого себя. Буш прекрасно знал, что Марии надо дать время и она успокоится. Он знал, что женщины, желающие себе смерти, чувствуют себя как огурчики на следующий же день, стоит другому мужчине потрепать их по щечке. В любом случае он не понимал, зачем Хорнблауэру беспокоиться из-за того, в чем виновата сама Мария.

— Ох. — Мария шагнула вперед и оперлась руками на стол, где стояли остывший кофейник и тарелка с недоеденными отбивными. Она подняла голову и снова заголосила.

— Бога ради… — начал Буш с отвращением. Он обернулся к Хорнблауэру. — Пошли.

Только на лестнице Буш обнаружил, что Хорнблауэр не идет за ним и не пойдет. И Буш не собирался его вытаскивать. Хотя Буш не бросил бы друга в беде, хотя с радостью отправился бы в шлюпке спасать чужую жизнь, хотя и стоял бы плечом к плечу с Хорнблауэром в самом опасном бою и дал бы себя изрубить за него в куски — несмотря на все это, он не мог вернуться назад и спасти товарища. Если Хорнблауэр решил сделать глупость, его не остановишь. И чтобы успокоить свою совесть, он сказал себе, что, может, Хорнблауэр и не сделает этой глупости.

В мансарде Буш сложил ночную рубашку и туалетные принадлежности. Методически перекладывая бритву, гребень и щетку, проверяя, что ничего не забыл, он немного успокоил разошедшиеся нервы. Перспектива близкого возвращения на службу и близких боевых действий встала перед ним во всей своей восхитительной определенности, отгоняя прочь всякое раздражение. Он начал беззвучно напевать про себя. Стоит еще раз зайти в док — можно даже заглянуть в «Конскую голову», обсудить потрясающие утренние новости; и то и другое разумно, если он хочет поскорее получить место на корабле. Держа шляпу в руке, он сунул свой маленький сверток под мышку и последний раз окинул взглядом комнату, убедиться, что ничего не забыл. Закрывая дверь мансарды, он все так же мурлыкал себе под нос. На лестнице, у входа в гостиную, Буш замер, держа одну ногу на весу, не потому что не знал, входить ему или нет, а сомневаясь, что же ему сказать, войдя.

Мария больше не плакала. Она улыбалась, хотя ее шляпка по-прежнему была скособочена. Хорнблауэр тоже улыбался, — может, он радовался, что не слышит больше женских рыданий. Он посмотрел на Буша и удивился, увидев шляпу и сверток.

— Я снимаюсь с якоря, — сказал Буш. — Должен поблагодарить вас за гостеприимство, сэр.

— Но… — начал Хорнблауэр. — Зачем же прямо сейчас?

Буш снова говорил «сэр». Они столько пережили вместе и так хорошо друг друга знали. Теперь приближается война, и Хорнблауэр для Буша старший по званию. Буш объяснил, что хочет успеть на почтовую карету до Чичестера, и Хорнблауэр кивнул.

— Пакуйте свой рундук, — сказал он. — Скоро он вам понадобится.

Буш прочистил горло, готовясь произнести заготовленные формальные слова.

— Я не высказал надлежащим образом мои поздравления, — торжественно произнес он. — Я хотел сказать, что Адмиралтейство, назначая вас капитан-лейтенантом, не могло бы сделать лучшего выбора.

— Вы слишком добры, — ответил Хорнблауэр.

— Я уверена, мистер Буш совершенно прав, — сказала Мария.

Она взглянула на Хорнблауэра с обожанием, а он на нее — с безграничной добротой. В ее обожании уже обозначилось что-то собственническое, а в его доброте, возможно, что-то вроде тоски.

Рука судьбы[56]

(Рассказ)

Лейтенант Хорнблауэр вышел на палубу, чувствуя себя в новом мундире слегка неуверенно. Еще вчера он был всего лишь мичманом Хорнблауэром, с белыми нашивками («знаком зверя») на воротнике, обозначавшими его ранг. Теперь, украдкой поглядывая на свое плечо, он видел блеск эполета. В свои двадцать он — настоящий лейтенант, а значит, по общему признанию способен (эта мысль немного его смущала) быть вахтенным офицером и отвечать за управление любым из кораблей флота его величества.

Хорнблауэр отсалютовал шканцам и заспешил к своему дивизиону; никто не обратил внимания на его мундир, поскольку все матросы как безумные бежали к своим постам. Кортни, капитан фрегата его величества «Маргарита», имел обыкновение пороть того, кто последним исполнит приказ, а теперешний приказ был: «Всей команде присутствовать при экзекуции». Сейчас, когда решетка люка, боцманматы и девятихвостая кошка были наготове, у капитана Кортни даже скорее, чем обычно, могло возникнуть желание выпороть опоздавшего, поэтому команда бежала со всех ног.

Кортни вышел на ют и с желчным удовольствием обозрел бегущую человеческую массу. Хорнблауэр, глядевший на него снизу вверх, готов был поклясться, что капитан облизнул губы в предвкушении кровавой потехи. Кортни был из тех деспотов, кому не следовало бы давать абсолютную власть капитана; он упивался чужими муками. Хорнблауэр, до недавних пор служивший под началом гуманного и справедливого сэра Эдварда Пелью, проклинал случай, забросивший его на «Маргариту». Вакансии здесь открылись потому, что два лейтенанта, доведенные до крайности измывательствами Кортни, попали под трибунал, и Хорнблауэр сильно опасался, что и его место скоро станет вакантным по той же самой причине.

Теперь все стояли на местах — на шкафуте и на переходных мостиках, застывшие, как истуканы, в полном безмолвии. Их согнали на человеческое жертвоприношение, словно каких-нибудь дикарей, ацтеков или ашанти[57], и каждый знал, что следующей жертвой может стать он сам.

Капитан Кортни стоял, держа в руках Свод законов военного времени — документ, дающий ту власть, которую он собирался употребить. Когда осужденных выведут, все покорно обнажат голову, застучат барабаны, и капитан прочтет статьи закона, где изложены преступления пятнадцати несчастных. Капитан как раз нетерпеливо перелистывал страницы, проверяя нужные места. Начальник судовой полиции, который должен был вывести арестантов, запаздывал. Очень неосторожно с его стороны, поскольку он сам рисковал оказаться на их месте.

На баке из люка вылезли несколько человек — они двигались бесшумно, незаметно и очень деловито. Хорнблауэр не мог взять в толк, чем они там занимаются в такое время. Кортни углубился в Свод законов военного времени и ничего не видел, а стоящие рядом офицеры не смели его отвлечь. И тут кто-то выскочил на главную палубу — кто-то очень встрепанный и помятый — и принялся ошалело озираться. Хорнблауэр узнал капрала судовой полиции — одного из тех, кто должен был привести арестантов. Капрал провел рукой по волосам, еще раз огляделся и, увидев людей на баке, громко заорал.

Теперь можно было не стоять навытяжку, глядя прямо перед собой. Кортни резко поднял глаза от бумаг.

— Сэр! — выкрикнул капрал, взволнованно указывая на бак. — Сэр!

Люди на баке работали споро и умело. Они отвязали большую восемнадцатифунтовую каронаду и вручную развернули ее в сторону главной палубы. Один только что забил в пушку заряд, другой (Хорнблауэр узнал Гартона, командира артиллерийского расчета из его собственного дивизиона, одного из пятнадцати приговоренных к сегодняшней порке) вращал подъемный винт, чтобы наклонить орудие к палубе.

Состояние капрала и присутствие Гартона на баке объяснило Хорнблауэру все. Арестанты сумели за ночь снять кандалы. Они напали на тех, кто должен был их вывести, и заняли господствующую позицию. У шестерых в руках были ружья, видимо отнятые у морских пехотинцев. Один охранял люк, второй — согнанных в кучу баковых матросов, еще четверо были готовы вместе с артиллеристами оборонять бак. У каронады стояли двое, шестеро разворачивали второе орудие. Всего получалось четырнадцать. Хорнблауэр для верности пересчитал еще раз и задумался, где же пятнадцатый.

— Что происходит, черт побери?! — взревел капитан Кортни.

Капрал, заикаясь, начал объяснять, что арестанты связали его и остальных, но он сумел выбраться. Однако его перебил голос с бака.

— Ничего не выйдет, сэр! Мы тут и никуда отсюда не уйдем! — крикнул Гартон.

Он угрожающим жестом занес над казенной частью орудия горящий фитиль.

— Убери фитиль и не валяй дурака! — прогремел в ответ Кортни.

— Вот уж нет, сэр! По крайней мере, без вашего обещания. Обещайте, что не будете нас пороть ни за что ни про что. И еще пообещайте неделю никого не пороть. Тогда мы вернемся по местам, сэр.

— Ко всем чертям! Никаких обещаний! — заорал Кортни, потом обратился к офицерам: — Мистер Кафф! Робертс! Петерсон! Идите и приведите этих глупцов сюда! Мятеж, клянусь Богом! Мятеж на моем собственном корабле!

Гартон угадал всю важность реплики в сторону, хотя слов слышать не мог.

— Стойте! — заорал он. — В этой пушке крупная картечь поверх мелкой!

Страшно было подумать, что будет, если выпустить такой заряд по тесно стоящей толпе. Ровные ряды матросов дрогнули и снова застыли. Кафф, Робертс и Петерсон растерянно смотрели на капитана. Хорнблауэр прекрасно чувствовал общее настроение. Матросы всем сердцем на стороне бунтовщиков, хотя сами пока не вышли из повиновения. Едва ли удастся повести их в решительную атаку на бак.

— Петерсон! — произнес Кортни краем рта. — Ступайте вниз. Соберите всех, кого найдете, и двигайтесь по орлопдеку вперед. Вы будете атаковать через люк, мы — здесь.

— Всем стоять! — заорал Гартон. Ему несложно было разгадать капитанский план — по сути, единственно возможный. — Во второй пушке ядро. Мы собьем мачту, сэр, а подветренный берег — вот он!

Гартон указал на далекие испанские горы. Пояснений не требовалось. С такого расстояния можно несколькими выстрелами оставить корабль без мачт, и тогда, даже если не вспыхнет пожар, фрегат обречен — легкий бриз выбросит его на камни раньше, чем повреждения удастся устранить. По рядам матросов пробежал тихий гул.

Хорнблауэр смотрел на Гартона с невольным восхищением. Пусть он бунтовщик, что, конечно, отвратительно, зато умен и отважен.

— Черт побери! — Кортни поочередно тряс сжатыми кулаками и молотил ими поручень. — Я вздерну тебя на рее, треклятый бунтовщик! Тебя и твоих товарищей, которых ты обманом втянул в это дело! Спускайся оттуда немедленно, или я… я… я…

Не найдя действенных угроз, капитан сбился на бессвязное бормотание.

— Уж лучше петля, чем порка, мы все так решили, сэр, — философски ответил Гартон.

Капитан Кортни стоял перед неприятной дилеммой: потерять корабль или уступить бунтовщикам. Хорнблауэр глядел на него с изрядной долей любопытства, гадая, какой путь он предпочтет. Выбор несколько оттянул Робертс, седовласый второй лейтенант, в котором гнев на бунтовщиков, очевидно, взял верх над благоразумием.

— Зададим им жару! — выкрикнул он и бросился вперед, словно на абордаж, взмахом руки увлекая команду за собой.

Однако никто за ним не последовал. Двое подштурманов дернулись было, но тут же замерли, увидев, что матросы стоят на месте. Робертс глянул на своих людей и тоже остановился, ломая руки. Команда хранила гробовое молчание, и лишь кто-то один смело крикнул бунтовщикам:

— Не стреляйте, ребята. Мы не идем.

Хорнблауэр с ужасом понял, что еще немного — и команда перейдет от пассивного неповиновения к общему мятежу, который не утихнет, пока последнему офицеру не перережут глотку. Даже Кортни, кусавший ногти на шканцах, наконец это осознал.

— Так чего вы хотите? — крикнул он.

— Пришлите к нам офицера, — крикнул в ответ Гартон. — Пришлите мистера Хорнблауэра. Ему мы доверяем.

Кортни глянул вниз, туда, где стоял Хорнблауэр.

— Редкая честь, мистер Хорнблауэр, — заметил он.

Хорнблауэр, как требовала субординация, проглотил оскорбительный намек.

— У вас есть для меня приказы, сэр?

— О да! Идите и разберитесь с ними. Я больше не унижусь до разговора с бунтовщиками.

— Вы даете мне все полномочия, сэр? — нервно спросил Хорнблауэр.

— Да, черт побери! — бросил Кортни резко и в то же время небрежно. — Разберитесь со всем. Или мои офицеры тоже ставят под сомнение мои приказы?

С нелегким сердцем Хорнблауэр поднялся по трапу туда, где стояли бунтовщики. Гартон передал фитиль товарищу у каронады и шагнул навстречу Хорнблауэру. Двое сообщников по преступлению держались у него за спиной.

— Дурное это дело, Гартон, — сказал Хорнблауэр.

— Так точно, сэр. Но не мы первые начали, уж не серчайте, сэр. Вы на борту неделю и видели что да как. А мы полгода терпим, сэр.

— Так чего вы хотите?

— Да немного, сэр. Пусть капитан скажет, чтобы нас сегодня не пороли. Мы честно исполняли свой долг, сэр, тут не за что нас пороть.

— Не верю я Кортни! — вмешался один из бунтовщиков. — Не выпорет нас за это — выпорет за другое.

Хорнблауэр подумал, что так, скорее всего, и будет, но вслух свою мысль не высказал.

— Пусть пообещает нас вообще больше не пороть, — предложил третий член комитета, но Гартон сурово на него обрушился:

— Как он может такое обещать? Что станет с дисциплиной, если нельзя будет пороть вообще?

Странно было слышать, как бунтовщики рассуждают о дисциплине, но они видели затруднение не хуже Хорнблауэра. Если часть команды полностью освободить от наказаний, дисциплина развалится мгновенно.

— Тогда так, сэр, — сказал Гартон. — Пусть будет, как я сказал по первости. Пусть капитан обещает неделю никого из нас не пороть. Годится?

Эти простые души не видели дальше собственного носа. Корабль в полной их власти, они могут потребовать что угодно. Их условия были до смешного скромны в сравнении с теми преимуществами, которые давала им нынешняя позиция.

— Так и впрямь будет лучше всего, ребята, — сказал Хорнблауэр. — Капитан простит вам прошлое и неделю никого из вас не будет пороть.

— Можете поклясться, сэр? — спросил один из бунтовщиков.

— Я не буду клясться, — возмущенно ответил Хорнблауэр. — Капитан Кортни дал мне слово, и этого довольно.

Как ни серьезно было положение, Хорнблауэра неприятно задела мысль о том, чтобы в чем-нибудь поклясться бунтовщикам, — это унизило бы его драгоценное достоинство.

— Слово мистера Хорнблауэра стоит любой клятвы, — сказал Гартон. — Давайте, ребята, развернем пушки обратно и закрепим. Можно мне пойти вниз, сэр? Флетчер в пороховом погребе, у него кремень и огниво. Мы решили, если нас схватят, он взорвет корабль, и, боюсь, он не выйдет, если я ему сам не скажу.

— Быстрее! — ответил Хорнблауэр. — Бегом.

Флетчер был одним из корабельных дурачков — вербовщики гребли всех, кто попадется, так что в любой команде имелся некоторый процент слабоумных, — и вполне мог взорвать судно. Мысль о Флетчере в пороховом погребе занимала Хорнблауэра все время, пока он шел обратно на ют.

— Итак, мистер Хорнблауэр? — спросил Кортни.

— Я пообещал им амнистию за прошлые преступления, сэр. И освобождение от наказаний на неделю.

Хорнблауэр говорил как можно официальнее, сознавая всю опасность для себя.

— Вы пообещали им это все, сэр?! Что вы сказали?!

Хорнблауэр повторил.

— Разрази меня гром! Амнистия для бунтовщиков! Освобождение от наказаний! Мистер Хорнблауэр, я категорически отказываюсь понимать.

— Я дал слово, сэр, — запальчиво произнес Хорнблауэр. — И от вашего имени тоже. Тут затронута моя честь, сэр, и можно не объяснять, что это для меня значит.

— Вот как, мистер Хорнблауэр? Вот как? — Кортни говорил холодно, сузив глаза. — Я могу не объяснять, что думаю об офицере, который ручается честью перед бунтовщиками. Хотелось бы верить, мистер Хорнблауэр, что этим все для вас и ограничится, да только надежды мало. Вы проявляете чрезмерное сочувствие к преступникам.

Неделя перемирия стала для Хорнблауэра сплошным кошмаром. Он понимал, что матросы не простят Кортни того, что будет в их глазах нарушением обязательств. Если капитан не выполнит условий, если жестоко накажет ослушников, последствия будут неисчислимы.

Хорнблауэр ждал всеобщего бунта и резни, как на «Гермионе», где команда убила Пигота[58] и офицеров, а потом сдала корабль испанцам. Кортни принадлежал к тому же разряду капитанов, что и Пигот, — бессмысленно жестоких и вероломных. Среди двухсот тысяч военных моряков неизбежно есть какая-то доля изуверов, и немудрено, что кто-то из них дослуживается до капитанского звания. Хорнблауэра душила мысль о том, как трудно Адмиралтейству выявить и сместить изуверов на кораблях, отделенных от Лондона тысячемильными морскими просторами, душила злость на судьбу, отдавшую его во власть изуверу, душило оскорбленное эстетическое чувство, когда он видел, что прекрасный фрегат его величества «Маргарита» вместе с командой гибнет в негодных руках.

В ночь с шестого дня перемирия на седьмой, когда «Маргарита» под яркой луной скользила по Бискайскому заливу, зоркий впередсмотрящий на мачте приметил едва различимый вдали черный силуэт. Какое-то судно пыталось прорвать блокаду Ферроля. Кортни, вызванный из каюты, навел на черный силуэт подзорную трубу.

— «Кастилия», — сказал он. — Она была подготовлена к плаванию шесть недель назад. Восемнадцать пушек с каждого борта, как сказал голландский купец. Свистать всех наверх! Корабль к бою!

Прохаживаясь по шканцам, Кортни довольно потирал руки. Изуверы порой становятся капитанами британского флота, трусы — никогда. Перспектива боя с кораблем значительно превосходящей мощи горячила ему кровь. Хорнблауэр, стоявший неподалеку — он нес утреннюю вахту, — чувствовал исходящее от капитана радостное возбуждение.

— К рассвету мы ее догоним, — говорил Кортни, — а к восьми склянкам возьмем на абордаж. А потом наши друзья Гартон, Флетчер и компания получат то, что дожидалось их неделю. Славное будет утро. Держи ровнее, ты, крыса сухопутная!

Последние слова адресовались старшине-рулевому. Хорнблауэр подозревал, что тот немного отвлекся, слушая обещание капитана выпороть недавних бунтовщиков.

Предутренние сумерки рассекло узкое лезвие оранжевого огня: «Кастилия» открыла огонь с большого расстояния.

— Даго верны себе, — заметил Кортни. — Не умеют ждать.

Хорнблауэр нехотя признал про себя, что тут капитан свое дело знает. «Маргарита» продолжала двигаться на врага, но пушки ее молчали, хотя иногда та или иная снасть рвалась под ядром с «Кастилии», а в парусах уже зияли две дыры. Стоит вступить в перестрелку, и даже опытные канониры начнут спешить. Первый, тщательно нацеленный бортовой залп стоит пяти последующих — тактика требовала беречь его как можно дольше. Испанские ядра с ревом проносились над головой; дважды они попадали в корпус, врач и его помощники уже отнесли в лазарет первых раненых, а Кортни все не давал приказа открыть огонь. Ночь сменилась жемчужно-розовым рассветом, засиял день, а «Маргарита» все так же упорно сближалась с противником.

Сейчас англичане были уже на полвыстрела от «Кастилии» и невооруженным глазом видели блеск золотого позумента на неприятельских шканцах, откуда испанские офицеры, в свою очередь, смотрели на «Маргариту». Над головой у них реял ало-золотой испанский флаг.

— Она приводится к ветру, — сказал Кортни. — Лево руля!

«Кастилия» и впрямь поворачивала. Возможно, ее капитан рассчитывал накрыть «Маргариту» продольным огнем, но не ему было тягаться с вымуштрованной британской командой.

— Правый борт, пли! Мистер Кафф, мы в дыму возьмем ее на абордаж.

«Маргарита» сошлась с «Кастилией» — фок-стеньга переломилась от сотрясшего ее удара, — и оба корабля накренились от отдачи почти одновременных бортовых залпов. Густой дым заклубился, скрыв голубое небо. Абордажная команда стояла на переходном мостике, но вести ее было некому: лейтенанта Каффа убило испанское ядро. Наступило мгновенное замешательство, а прыгать на вражеский корабль надо было немедленно, пока испанцы не очухались и не зарядили по новой, пока порыв не угас.

— Вперед! — крикнул Хорнблауэр, взмахнув шляпой.

Он видел, как опасно медлить, и, целиком захваченный этой единственной мыслью, вскочил на фальшборт, забыв даже обнажить шпагу.

— За мной! — крикнул он снова и прыгнул на палубу «Кастилии», где лежали вперемежку убитые и раненые, а команда, оглушенная бортовым залпом, на миг замерла в растерянности.

Матросы с криком «ура!» устремились за ним.

— Вперед! — закричали унтер-офицеры, и все, кто был на «Маргарите», хлынули на палубу «Кастилии», вопя как сумасшедшие.

Кое-где испанцы пытались сопротивляться. Кто-то выстрелил прямо в Хорнблауэра, но пуля чудом прошла мимо, хотя пятно от пороха на левой руке осталось у него на всю жизнь. Однако бо́льшую часть испанской команды составляли зеленые новобранцы, которые при первом же натиске рассеялись и поспешили укрыться на нижних палубах. Только на высокой ютовой надстройке офицеры еще держали оборону, но Хорнблауэр — в горячке боя его мозг работал молниеносно — собрал своих людей на шкафуте и повел их в атаку на испанцев, а Кортни вместе со шканцевым арьергардом атаковал их с фланга. Так «Кастилия» была захвачена. Хорнблауэр и капитан встретились на юте. Хорнблауэр был без шляпы, в поту и копоти, у Кортни на запястье висела продетая за темляк обнаженная шпага.

— Похвально, мистер Хорнблауэр, — сказал Кортни. — Вполне похвально.

Хорнблауэр осознал, что из его уст это — высочайший комплимент.

— Спасибо, сэр.

Под ногами у них раздавались пистолетные выстрелы — британцы брали штурмом каюты, вышибая дверь; испанские офицеры оборонялись. Мозг Хорнблауэра продолжал работать с молниеносной быстротой. Он понимал, как поднимет победа дух моряков. Сейчас Кортни может забыть старое и превратить озлобленных, готовых взбунтоваться людей в настоящую команду, как у Пелью на «Неустанном». И другого случая высказать свое мнение не будет. Хорнблауэр заговорил, утирая со лба пот:

— Если позволите, сэр, я хотел бы почтительно предложить, чтобы вы назначили в призовую команду людей, осужденных к наказанию на прошлой неделе. Это был бы удачный способ избавить корабль от их влияния.

Кортни взглянул на своего встрепанного четвертого лейтенанта, затем смерил его с головы до ног так, что Хорнблауэр устыдился боевых пота и грязи.

— Вот как, сэр? Может быть, вы вообразили себя капитаном «Маргариты»? Или рассчитываете, что я назначу вас призмастером на «Кастилию», чтобы вы могли улизнуть отсюда вместе со своими дружками-мятежниками?

Хорнблауэру такая мысль не приходила в голову, хотя сейчас ему подумалось, что это было бы несбыточным счастьем.

— Мистер Хорнблауэр, — продолжал Кортни, — вы внушаете мне самые неприятные опасения. Самые неприятные. Я решительно не знаю, как с вами поступить.

Хорнблауэр в смятении огляделся. Прямо у него под ногами вновь прогремел выстрел. Хорнблауэр подумал о «Маргарите», о глухом недовольстве команды, подумал обо всем, включая угрозу собственной карьере.

— Вы уверены в своих словах, сэр? — твердо спросил он.

— Я всегда уверен в своих словах! — рявкнул Кортни.

На шканцах «Маргариты» лежал раненый Флетчер. Не считая рулевого, там остались только мертвые и тяжелораненые. Порыв ветра разворачивал корабли, и корма «Маргариты» приближалась к корме «Кастилии». Флетчер держал в руке пистолет и целил в двух офицеров… в Кортни. Месяцы жестокого обращения выбили из бедолаги последние остатки рассудка. Первой мыслью Хорнблауэра было схватить Кортни за плечо и оттащить с линии огня. Он промедлил всего мгновение — пока думал, что станется с «Маргаритой», если Кортни никто не остановит. В следующий миг он схватил Кортни и дернул, но тут Флетчер выстрелил, и капитан рухнул с простреленным коленом.

Заботами корабельного врача рана вскоре воспалилась, и стало ясно: Кортни уже не может исполнять свои обязанности. Так Хорнблауэр стал первым лейтенантом «Маргариты». Впоследствии его довольно часто мучила совесть главным образом из-за этого повышения, но на то, чтобы восстановить дисциплину и боевой дух команды, уходили все силы и время, поэтому от укоров совести по большей части удавалось отмахнуться. В конце концов, инцидент безусловно оказался ко благу службы. Дисциплина не пострадала, поскольку никто не видел, как Флетчер стрелял в капитана, а звук выстрела заглушила перестрелка внизу. Точнее, не видел никто, кроме Хорнблауэра, а тот никому не рассказал.

Хорнблауэр и «Отчаянный»

(Роман)

I

— Повторяйте за мной, — сказал священник. — «Я, Горацио, беру тебя, Марию Эллен…»

У Хорнблауэра оставалось несколько секунд, чтобы уклониться от поступка, опрометчивость которого он сам отлично сознавал. Ему не следует жениться на Марии, даже допуская, что он-то жених завидный. Будь в нем хоть капля рассудка, он бы сейчас, пока не поздно, прервал церемонию, объявил, что передумал, повернулся прочь от алтаря, от священника, от Марии и вышел из церкви свободным человеком.

— …в законные жены… — Он по-прежнему, как автомат, повторял за священником.

Рядом стояла Мария, вся в белом, которое ей не шло. Она таяла от счастья. Она излучала любовь, увы, столь неуместную. Он не может, просто не может нанести ей такой жестокий удар. Хорнблауэр чувствовал, что она дрожит всем телом. Обмануть ее доверие было бы свыше его сил, не легче, чем отказаться от командования «Отчаянным».

— И в том я обручаюсь с тобой навеки, — повторил Хорнблауэр.

Теперь все. Это, видимо, те самые слова, после которых обряд вступает в законную силу. Он дал обет, отрезал себе пути к отступлению. Немного утешало сознание, что связал он себя уже неделю назад, когда Мария, рыдая от любви, бросилась ему на шею, а он оказался слишком мягкосердечен, чтобы над ней посмеяться и — слишком слаб? слишком честен? — чтобы злоупотребить ее любовью, зная, что потом бросит. С той минуты, как он выслушал ее, с той минуты, как мягко вернул ее поцелуй, все остальное — подвенечное платье, церемония в церкви Святого Томаса Бекета и обожание, от которого никуда теперь не денешься, — стало неизбежным.

Взяв из рук у Буша кольцо, Хорнблауэр надел его Марии на палец, и прозвучали заключительные слова:

— За сим я объявляю вас мужем и женой.

Священник благословил молодых. Целых пять секунд прошло в молчании, которое нарушила Мария.

— О Горри, — сказала она и взяла Хорнблауэра под руку.

Он заставил себя улыбнуться вопреки только что сделанному открытию: «Горри» нравится ему еще меньше, чем «Горацио».

— Счастливейший день в моей жизни, — сказал он. Раз уж он на это пошел, надо делать как положено. Поэтому он продолжил в том же духе: — Пока счастливейший.

Больно было видеть, какой безгранично счастливой улыбкой ответила Мария на эту галантную речь. Она положила вторую руку ему на плечо, и Хорнблауэр понял, что она ждет поцелуя — прямо перед алтарем. Ему казалось, что в храме это неуместно — по неведению он страшился оскорбить благочестие. Но отступать было некуда, и он поцеловал подставленные ему мягкие губы.

— Вам следует расписаться в книге, — объявил священник и повел их в ризницу.

Они записали свои имена.

— Теперь я могу поцеловать своего зятя, — громко объявила миссис Мейсон.

Она обхватила Хорнблауэра могучими руками и громко чмокнула в щеку. Тот про себя подумал, что неприязнь к теще обречен испытывать, видимо, каждый мужчина.

Его отвлек Буш, который, непривычно улыбаясь, протянул руку, поздравил и пожелал счастья.

— Большое спасибо, — сказал Хорнблауэр и добавил: — Большое спасибо за все ваши труды.

Буш заметно смутился. Он отмахнулся от благодарностей тем же жестом, каким отмахнулся бы от мух. На свадьбе, как и при подготовке «Отчаянного» к выходу в море, Буш вновь явил себя могучей опорой.

— Увидимся за завтраком, — сказал Буш и вышел из ризницы, оставив всех в замешательстве.

— Я рассчитывала, что мистер Буш подаст мне руку и поведет к выходу, — обиженно сказала миссис Мейсон.

Совершенно не в характере Буша бросить всех в затруднительном положении — это никак не походило на его поведение в последние насыщенные событиями дни.

— Мы с вами пойдем шерочка с машерочкой, миссис Мейсон, — сказала жена священника, — а мистер Клайв следом.

— Вы очень добры, миссис Клайв, — отвечала миссис Мейсон недовольным тоном. — Счастливая чета пусть идет вперед. Мария, подай капитану руку.

Миссис Мейсон деловито построила маленькую процессию. Мария взяла Хорнблауэра под руку, не удержавшись от легкого пожатия. Жестоко было бы оставить это без внимания, и он тоже прижал ей руку локтем. Наградой ему была еще одна улыбка. Миссис Мейсон легонько подтолкнула Хорнблауэра, и он повел Марию обратно к алтарю. Здесь их приветствовал рев органа. За это удовольствие миссис Мейсон заплатила полкроны органисту и еще шиллинг мальчику, который раздувает мехи. Нашла, на что тратить деньги. Мысль эта занимала Хорнблауэра несколько секунд и плавно перешла в обычное недоумение: неужели кто-то находит удовольствие в этих отвратительных звуках? Прежде чем он вернулся к действительности, они с Марией успели пройти между рядами скамей.

— Все моряки ушли, — сказала Мария упавшим голосом. — В церкви почти никого нет.

Честно говоря, на скамьях оставались лишь двое или трое случайных посетителей. Немногочисленные гости собрались в ризнице, чтобы расписаться в книге, а пятьдесят матросов, приведенные Бушем с «Отчаянного» (самые надежные, которые точно не дезертируют), уже исчезли. Хорнблауэр разочарованно подумал, что Буш подвел и тут.

— Какое нам дело? — сказал он, судорожно ища слова, которые успокоили бы Марию. — Разве что-нибудь может омрачить день нашей свадьбы?

Как больно было видеть и чувствовать ее мгновенный отклик. Она бодро зашагала по пустой церкви. За западными дверями их ждал яркий солнечный свет, и Хорнблауэр придумал еще подходящие для любящего жениха слова:

— Счастлива новобрачная, озаренная солнцем.

Они вышли из полумрака на свет. Изменилось не только освещение, но и настроение: Буш никуда не исчезал и вовсе не подвел. Прозвучал резкий приказ, громко лязгнуло железо — пятьдесят матросов, построенные в два ряда у дверей, образовали из обнаженных абордажных сабель арку, под которой предстояло пройти молодой чете.

— О, как мило! — в детском восторге воскликнула Мария.

Мало того — привлеченная матросами у церковных дверей, вокруг собралась целая толпа зевак, желающих поглазеть на капитана и его невесту. Хорнблауэр профессиональным взглядом окинул сперва один ряд матросов, потом другой. На всех были белые с синим клетчатые рубахи, которые он получил для них на складе; белые парусиновые штаны, хоть и сильно поношенные, тщательно отстираны, а главное — достаточно длинны и широки, чтобы скрыть до неприличия стоптанные башмаки. Это хорошо придумано.

За частоколом абордажных сабель стояла почтовая карета без лошадей, а рядом с ней — Буш. Немного удивляясь, Хорнблауэр подвел Марию к экипажу. Буш галантно подсадил ее на переднее сиденье, Хорнблауэр сел рядом. Теперь он смог наконец надеть треуголку, которую до того зажимал под мышкой. Он услышал, как матросы убрали сабли в ножны и почетный караул дисциплинированным шагом двинулся вперед. На месте постромок были привязаны беленые, уложенные в бухты тросы. Матросы ухватились за них, по двадцать пять человек на трос, и размотали. Буш встал на цыпочки, чтобы сказать Хорнблауэру:

— Отпустите тормоз, пожалуйста, сэр. Вот ручка, сэр.

Хорнблауэр повиновался. Буш негромко крикнул, матросы натянули тросы, выбирая слабину, потом перешли на рысь. Карета запрыгала по мостовой. Зеваки махали шапками и кричали.

— Я не думала, что могу быть так счастлива… Горри… милый, — сказала Мария.

Матросы бежали враскачку, как обычно моряки на берегу. Они свернули на Хай-стрит и двинулись к «Георгу». На повороте Мария упала на Хорнблауэра и ухватилась за него, счастливая и напуганная. Они приблизились к гостинице, и Хорнблауэр понял, что карета сейчас наедет на матросов. Соображать надо было быстро. Он поспешно вырвался из Марииных объятий и дернул тормоз. Что делать дальше, он не знал. Обычно в таких случаях молодых встречают хозяин гостиницы, его жена, слуги, конюх, буфетчик и горничные, но никого не было. Хорнблауэру пришлось без посторонней помощи выпрыгнуть из кареты и самому помочь Марии спуститься.

— Спасибо, ребята, — сказал он матросам.

Те в ответ козырнули и что-то торопливо пробормотали.

Буш только что появился из-за угла и торопливо шагал к ним. Теперь Хорнблауэр мог оставить матросов на него и, при досадном недостатке торжественности, повести Марию в гостиницу.

Но вот наконец и хозяин с салфеткой через руку, за ним жена.

— Добро пожаловать, сэр. Добро пожаловать, мэм. Сюда, сэр, мэм. — Хозяин распахнул дверь в общую столовую, где на ослепительно-белой скатерти был накрыт свадебный обед. — Адмирал прибыл всего пять минут назад, сэр, так что вы должны нас простить, сэр.

— Какой адмирал?

— Досточтимый адмирал сэр Уильям Корнваллис, сэр, командующий Ла-Маншским флотом. Его кучер говорит, наверняка будет война, сэр.

Хорнблауэр понял это уже девять дней назад, как только прочитал обращение короля к парламенту и увидел на улице вербовочные отряды. Тогда его назначили капитан-лейтенантом на «Отчаянный»… и тогда же он оказался помолвлен с Марией. Беззастенчивое поведение Бонапарта на континенте означает, что…

— Бокал вина, мэм? Бокал вина, сэр?

Хорнблауэр заметил, что Мария вопросительно смотрит на него. Она не решается ответить, пока не узнает, что думает ее новоиспеченный муж.

— Мы подождем остальных, — сказал Хорнблауэр. — А вот…

Тяжелые шаги на пороге возвестили о появлении Буша.

— Все остальные будут через две минуты, — объявил тот.

— Очень любезно с вашей стороны было организовать экипаж и моряков, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. В эту минуту он придумал еще одно подходящее для доброго и заботливого мужа высказывание. Он взял Марию под руку и добавил: — Миссис Хорнблауэр сказала, что вы доставили ей большую радость.

Мария захихикала, и он понял, что, как и ожидал, приятно удивил ее, неожиданно назвав новым именем.

— Желаю вам счастья, миссис Хорнблауэр, — торжественно произнес Буш, затем обратился к Хорнблауэру: — С вашего разрешения, сэр, я вернусь на корабль.

— Сейчас, мистер Буш? — удивилась Мария.

— Боюсь, что да, мэм, — ответил Буш и снова повернулся к Хорнблауэру. — В любой момент могут подойти провиантские лихтеры.

— Боюсь, вы правы, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Держите меня в курсе, пожалуйста.

— Есть, сэр, — ответил Буш и удалился.

Вот наконец и остальные. Всякая неловкость исчезла, стоило миссис Мейсон усадить гостей за праздничный стол. Откупорили бутылки, выпили. Миссис Мейсон настаивала, чтобы Мария разрезала свадебный пирог шпагой Хорнблауэра, — она вообразила, что именно так поступают невесты флотских офицеров в высшем лондонском свете. Хорнблауэр не был в этом уверен — десять лет он прожил в твердом убеждении, что клинок ни в коем случае нельзя обнажать под крышей или под палубой. Но его робкие возражения были отброшены, и Мария, взяв шпагу двумя руками, под аплодисменты собравшихся разрезала пирог. Хорнблауэр меж тем с трудом сдерживал нетерпение. Наконец он забрал у нее шпагу и поспешно вытер с клинка сахарную глазурь, думая мрачно, приятно ли было бы собравшимся узнать, что когда-то он вытирал с него человеческую кровь. Он все еще занимался шпагой, когда над ухом раздался хриплый шепот трактирщика:

— Прошу прощения, сэр. Прошу прощения, сэр.

— Ну?

— Адмирал шлет вам свои приветствия и хотел бы видеть вас, когда сочтете удобным.

Хорнблауэр замер со шпагой в руке, непонимающе глядя на трактирщика.

— Адмирал, сэр. Он в парадной комнате второго этажа, мы обычно называем ее адмиральской.

— Вы имеете в виду сэра Уильяма, конечно?

— Да, сэр.

— Очень хорошо. Мое почтение адмиралу и… нет, я поднимусь немедленно. Спасибо.

— Спасибо вам, сэр. Еще раз прошу прощения.

Хорнблауэр сунул шпагу в ножны и оглядел собравшихся. Все внимательно следили за служанкой, раздававшей куски пирога. На него никто не глядел. Он поправил ножны, проверил, хорошо ли завязан галстук, и незаметно вышел из комнаты, прихватив треуголку.

На стук в дверь ответил глубокий, столь памятный Хорнблауэру голос:

— Войдите.

Помещение было такое большое, что даже кровать под балдахином терялась в дальнем его конце, то же относились к секретарю, сидевшему за столом у окна. Корнваллис стоял посреди комнаты и, пока его не прервали, очевидно, диктовал.

— А, Хорнблауэр. Доброе утро.

— Доброе утро, сэр.

— Последний раз мы встречались с вами по поводу того ирландского бунтовщика. Насколько я помню, его пришлось повесить.

Корнваллис, Голубоглазый Билли, почти не изменился за четыре года. Он по-прежнему был высок, сдержан и готов к любой неожиданности.

— Прошу садиться. Вина?

— Нет, спасибо, сэр.

— Неудивительно, памятуя, откуда вы пришли. Приношу извинения, что прервал вашу свадьбу, но винить надо не меня, а Бони.

— Конечно, сэр. — Хорнблауэр чувствовал, что уместно было бы ответить покрасноречивей, но ничего не придумал.

— Я задержу вас совсем ненадолго. Вы знаете, что я назначен командовать Ла-Маншским флотом?

— Да, сэр.

— Вы знаете, что «Отчаянный» находится под моим началом?

— Я предполагал, но не знал, сэр.

— Адмиралтейское письмо на сей счет вы найдете у себя на корабле.

— Да, сэр.

— Готов ли «Отчаянный» к отплытию?

— Нет, сэр.

Только правда и никаких оправданий.

— Как долго?

— Два дня, сэр. Больше, если будет задержка с боеприпасами.

Корнваллис пристально смотрел на Хорнблауэра, но тот твердо выдержал этот взгляд. Ему не в чем себя винить — еще девять дней назад «Отчаянный» стоял на приколе.

— Подводная часть обожжена и почищена?

— Да, сэр.

— Команда укомплектована?

— Да, сэр. Хорошая команда — сливки вербовки.

— Судно отакелажено?

— Да, сэр.

— Реи подняты?

— Да, сэр.

— Офицеры назначены?

— Да, сэр. Лейтенант и четыре подштурмана.

— Вам понадобится вода и провизия на три месяца.

— Я могу загрузить воды и провианта на сто одиннадцать дней на полном рационе, сэр. Бондарня пришлет бочки в полдень. Я загружу все до заката, сэр.

— Вы отверповались?

— Да, сэр. Сейчас корабль на якоре в Спитхеде.

— Вы поработали неплохо, — сказал Корнваллис.

Хорнблауэр изо всех сил старался не показать, что у него отлегло от сердца. Со стороны Корнваллиса это не просто одобрение, это — горячая похвала.

— Спасибо, сэр.

— Что еще вам нужно?

— Шкиперское имущество, сэр. Тросы, парусина, запасной рангоут.

— Не так-то просто будет заставить док со всем этим расстаться. Я с ними поговорю. И боеприпасы, вы сказали?

— Да, сэр. Артиллерийский склад ожидает прибытия девятифунтовых ядер. В запасе их нет совсем.

Десять минут назад Хорнблауэр подыскивал слова, чтобы угодить Марии. Сейчас он подыскивал слова, чтобы честно доложиться Корнваллису.

— С этим я тоже разберусь, — сказал Корнваллис. — Вы должны быть готовы к отплытию послезавтра, если позволит ветер.

— Да, сэр.

— Теперь о приказах. В письменном виде вы получите их в течение дня, но мне лучше изложить их сейчас, пока вы можете задавать вопросы. Скоро начнется война. Она еще не объявлена, но Бони может нас вынудить.

— Да, сэр.

— Я установлю блокаду Бреста, как только смогу вывести флот в море, а вы отправитесь впереди нас.

— Да, сэр.

— Вы не должны делать ничего такого, что ускорило бы начало войны. Не должны давать Бони повода.

— Да, сэр.

— Когда войну объявят, вы, конечно, будете действовать соответственно. До тех пор просто наблюдайте. Следите за Брестом. Подходите так близко, как сможете, не провоцируя обстрела. Считайте военные корабли — число и классы кораблей с поднятыми реями, кораблей на приколе, кораблей на рейде, кораблей, готовых к плаванию.

— Да, сэр.

— В прошлом году Бони отправил лучшие свои корабли и лучших моряков в Вест-Индию. У него будет даже больше трудностей с вербовкой, чем у нас. Доложите мне, как только я прибуду на позицию. Какая у «Отчаянного» осадка?

— Тринадцать футов при полной загрузке, сэр.

— Вы сможете довольно уверенно двигаться в Гуле[59]. Вам не надо говорить, чтобы вы не посадили судно на мель.

— Да, сэр.

— Но помните: вам трудно будет выполнить свои обязанности, не рискуя кораблем. Есть глупость и безрассудство с одной стороны, с другой — решительность и расчет. Выбирайте правильно, и вы преодолеете любые трудности, которые могут при этом возникнуть.

Большие голубые глаза адмирала смотрели прямо в карие глаза Хорнблауэра. Того глубоко заинтересовало все, что сказал Корнваллис, но еще больше — то, о чем он умолчал.

Корнваллис пообещал поддержку, но воздержался от угроз. Это не риторический прием, не дешевый трюк — просто адмирал так мыслит. Этот человек предпочитает вести, а не подталкивать. Очень интересно.

Хорнблауэр вдруг понял, что уже несколько секунд, задумавшись, бесцеремонно разглядывает главнокомандующего — не самое вежливое поведение.

— Я понял, сэр, — сказал он, и Корнваллис встал.

— Увидимся в море. Помните, вы не должны делать ничего, что вызвало бы войну прежде, чем она будет объявлена, — сказал он, улыбаясь.

То была улыбка деятельного человека. Хорнблауэр угадывал в нем одного из тех, кого предвкушение опасности бодрит, кто не ищет предлогов увильнуть от ответственности и не тянет с решениями.

Корнваллис вдруг убрал протянутую руку.

— Клянусь Богом! — воскликнул он. — Я совершенно забыл. Сегодня ведь ваша свадьба.

— Да, сэр.

— Вы обвенчались сегодня утром?

— Час назад, сэр.

— И я вытащил вас из-за свадебного стола.

— Да, сэр.

Что-нибудь вроде «За короля и Отечество» или даже «Долг превыше всего» было бы дешевой риторикой.

— Ваша супруга будет недовольна.

«А особенно теща», — подумал Хорнблауэр, вслух же сказал:

— Я постараюсь извиниться, сэр.

— Извиняться должен я, — ответил Корнваллис. — Быть может, я присоединюсь к гостям и выпью за здоровье невесты?

— Это будет очень любезно с вашей стороны, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Если что-нибудь может примирить миссис Мейсон с его недолжной отлучкой, так это присутствие адмирала, досточтимого сэра Уильяма Корнваллиса, кавалера ордена Бани, за праздничным столом.

— Тогда я пойду, если вы уверены, что я не помешаю. Хэчетт, подайте мою шпагу. Где моя шляпа?

Так что, когда Хорнблауэр вновь появился в дверях гостиной, гневные упреки замерли на губах у миссис Мейсон — она увидела, что Хорнблауэр впускает в комнату знатного гостя. Заметила она и сверкающие эполеты, и красную ленту со звездой — Корнваллис любезно принарядился для торжественного случая. Хорнблауэр представил собравшихся.

— Долгих лет жизни, счастья и здоровья, — сказал Корнваллис, склоняясь над Марииной рукой, — жене одного из самых многообещающих королевских офицеров.

Мария, ошеломленная его блистающим величием, смущенно присела.

— Очень рада познакомиться, сэр Уильям, — сказала миссис Мейсон.

Священник, его жена и несколько соседей миссис Мейсон (единственные гости на свадьбе) были крайне польщены, что находятся в одной комнате, мало того — разговаривают с сыном графа, кавалером ордена Бани и главнокомандующим в одном лице.

— Вина, сэр? — спросил Хорнблауэр.

— С удовольствием.

Корнваллис взял бокал и огляделся. Существенно, что обратился он к миссис Мейсон:

— Здоровье молодых уже пили?

— Нет, сэр, — ответила миссис Мейсон. Она была на вершине блаженства.

— Тогда, может быть, я? Леди, джентльмены. Я попрошу вас встать и присоединиться ко мне. Пусть никогда они не знают печали. Пусть всегда они наслаждаются здоровьем и достатком. Пусть жена всегда находит утешение в мысли, что муж ее служит королю и Отечеству, и пусть верность жены всегда поддерживает мужа в выполнении долга. Мы будем с надеждой ждать появления на свет целого выводка молодых джентльменов, которые со временем наденут королевскую форму по примеру своего отца, и молодых леди, которые со временем станут матерями других молодых джентльменов. Здоровье жениха и невесты!

Гости выпили, дружно выражая одобрение. Все взоры устремились на покрасневшую Марию, потом на Хорнблауэра. Тот встал. Раньше чем Корнваллис дошел до середины речи, он понял, что адмирал повторяет слова, десятки раз говоренные им на свадьбах у своих офицеров. Хорнблауэр настроился на тот же лад. Он встретил взгляд Корнваллиса и широко улыбнулся. Он отплатит той же монетой — ответит теми же словами, которые Корнваллис выслушивал десятки раз.

— Сэр Уильям, леди и джентльмены, я могу только поблагодарить вас от имени… — Хорнблауэр взял Марию за руку, — моей жены и меня.

Когда все отсмеялись — Хорнблауэр знал, что упоминание Марии в качестве его жены вызовет смех, хотя сам не видел в этом ничего смешного, — Корнваллис поглядел на часы. Хорнблауэр поспешно поблагодарил его и повел к двери. За порогом Корнваллис повернулся и крепкой ручищей хлопнул Хорнблауэра по груди.

— Я добавлю еще одну строчку к вашим приказам, — сказал он.

Хорнблауэр заметил, что дружелюбная улыбка адмирала сопровождается испытующим взглядом.

— Да, сэр?

— Я добавлю письменное разрешение сегодня и завтра не ночевать на судне.

Хорнблауэр открыл было рот, чтобы ответить, да так и не смог вымолвить ни слова. Обычная сообразительность его покинула. Мозг был так занят переоценкой ситуации, что на орган речи уже не хватило сил.

— Я подумал, что вы могли забыть, — сказал Корнваллис, широко улыбаясь. — «Отчаянный» входит в состав Ла-Маншского флота. Закон воспрещает его капитану без приказа главнокомандующего ночевать где-либо, кроме как на борту. Хорошо, вы такое разрешение получили.

Хорнблауэр обрел наконец дар речи.

— Спасибо, — сказал он.

— Может, вам не придется ночевать на берегу ближайшие два года. Может быть, больше, если Бони будет драться.

— Я уверен, он будет драться, сэр.

— В любом случае мы с вами встретимся возле Уэссана через три недели. Так что еще раз до свидания.

Некоторое время после ухода Корнваллиса Хорнблауэр в глубокой задумчивости стоял у полуоткрытой двери в гостиную, переминаясь с ноги на ногу, — ему хотелось бы пройтись туда-сюда, но это было невозможно. Война близится — в этом он и прежде не сомневался, зная, что Бонапарт не пойдет на уступки. Но до сих пор Хорнблауэр беспечно полагал, что в море его не отправят до объявления войны, что у него есть две-три недели, пока тянутся последние безуспешные переговоры. Он просчитался и теперь горько себя корил. То, что у него хорошая команда — первый урожай вербовки, что судно можно быстро подготовить к плаванию, что оно мало и не имеет веса в общем балансе сил, даже то, что у него неглубокая осадка и оно, следовательно, пригодно для поставленных Корнваллисом задач, — все должно было предупредить Хорнблауэра, что его отправят в море при первой возможности. Он обязан был это предвидеть — и все же не предвидел.

Вот первая горькая пилюля, которую надо проглотить. Теперь предстоит разобраться, почему же он просчитался. Ответ Хорнблауэр знал с самого начала, но — и за это он презирал себя еще сильнее — не хотел себе признаваться. И все же это так. Он заставил себя не думать о скором отплытии из-за Марии. Не хотел огорчать ее и потому не позволял себе заглядывать далеко в будущее. Он бездумно плыл по течению в надежде, что счастливая случайность спасет его от необходимости нанести Марии такой удар.

Здесь Хорнблауэр резко себя одернул. Счастливая случайность? Чушь. Он командует своим собственным кораблем, и его посылают на передовую. Это блестящая возможность отличиться. Вот это и есть счастливая случайность — досадным невезением было бы остаться в порту. Хорнблауэр почувствовал хорошо знакомую дрожь возбуждения при мысли об опасности, о том, что придется рисковать репутацией — и жизнью, — выполняя долг, завоевывая славу и (что еще важнее) укрепляясь в собственных глазах. Он пришел в себя: он видит вещи в нормальных соотношениях. Он прежде всего флотский офицер и лишь потом — женатый мужчина. Но… но… от этого не легче. Ему все равно придется вырываться из Марииных объятий.

Дольше стоять в дверях было бы неприлично. Надо вернуться, несмотря на душевное смятение. Хорнблауэр вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— В «Военно-морской хронике» будет неплохо выглядеть, что главнокомандующий провозгласил тост за молодую чету, — говорила миссис Мейсон. — Ну, Горацио, у некоторых ваших гостей пустые тарелки.

Хорнблауэр все еще пытался изображать радушного хозяина, когда увидел в дальнем конце комнаты озабоченное лицо трактирщика, — только со второго раза стала понятна причина его появления. Он впустил в комнату нового рулевого со шлюпки «Отчаянного» — Хьюитта. Тот был маленького роста, и Хорнблауэр сначала его не заметил. Нехватку роста Хьюитт восполнял широченными плечами, а лицо его украшали великолепные черные бакенбарды, вошедшие недавно в моду у обитателей нижней палубы. С соломенной шляпой в руке, он враскачку вошел в комнату и, козырнув, протянул Хорнблауэру записку. Адрес был написан рукой Буша — как положено, хотя и несколько старомодно: «Горацио Хорнблауэру, эсквайру, капитану и капитан-лейтенанту». Пока Хорнблауэр читал, собравшиеся молчали — немного невежливо, на его взгляд.

Шлюп Е. В. «Отчаянный»

2 апреля 1803 г.

Сэр, я узнал в доке, что первый лихтер готов к нам подойти. Повышенная оплата для докеров не разрешена, посему работа закончится не раньше заката. Я почтительно предполагаю, что мог бы поруководить погрузкой, коль скоро Вы не сможете вернуться на борт.

Ваш покорный слуга

У. Буш

— Шлюпка в Салли-порт? — спросил Хорнблауэр.

— Да, сэр.

— Хорошо, я буду там через пять минут.

— Есть, сэр.

— Ой, Горри, — укоризненно сказала Мария. Нет, это было разочарование, не укоризна.

— Моя дорогая… — начал Хорнблауэр.

Он подумал было процитировать «Ты не была б мне так мила…»[60] и тут же отказался от этой мысли — вряд ли его жене пришлась бы по душе эта строчка.

— Ты возвращаешься на корабль, — сказала Мария.

— Да.

Не может он оставаться на берегу, когда надо работать. Сегодня, подгоняя матросов, он загрузит не меньше половины припасов. Завтра они всё закончат, а если артиллерийский склад поддастся на уговоры адмирала, то успеют загрузить и боеприпасы. Тогда он сможет послезавтра на рассвете выйти в море.

Хорнблауэр принужденно улыбнулся Марии, стараясь не думать, что его ждут приключения и возможность отличиться.

— Я вернусь вечером. Ничто не удержит меня вдали от тебя, дорогая, — сказал он, положил руки ей на плечи и звучно поцеловал.

Все захлопали — это был способ внести немного веселья в происходящее. Под общий хохот Хорнблауэр удалился. Пока он торопливо шагал к Салли-порту, две мысли постоянно переплетались в его мозгу, словно змеи на медицинской эмблеме, — как безудержно любит его Мария и что послезавтра он будет в море командовать собственным кораблем.

II

Видимо, кто-то уже несколько минут стучал в дверь спальни — Хорнблауэр слышал стук, но со сна не обращал на него внимания. Тут щелкнула задвижка, открылась дверь. Мария, неожиданно проснувшись, в испуге ухватилась за него. Хорнблауэр окончательно проснулся. Сквозь тяжелый полог пробивался слабый свет. По дубовому полу спальни прошаркали шаги, и пронзительный женский голос сказал:

— Восемь склянок, сэр. Восемь склянок.

Полог приоткрылся, впуская свет (Мария вцепилась еще крепче), и тут же закрылся, как только Хорнблауэр обрел голос:

— Очень хорошо. Я проснулся.

— Я зажгу вам свечи, — произнес голос.

Женщина прошаркала в другой конец спальни, свет за пологом стал ярче.

— Какой ветер? Каково направление ветра? — спросил Хорнблауэр.

Он совсем проснулся и чувствовал, как забилось сердце и напряглись мускулы, стоило вспомнить, что означает для него это утро.

— Вот этого я вам сказать не могу, — сообщил голос. — Я румбов читать не умею, а все остальные спят.

Хорнблауэр раздраженно фыркнул, злясь, что остается в неведении относительно столь жизненно важной информации. Он, не задумываясь, собрался сбросить одеяло и пойти посмотреть самому. Однако Мария крепко прижималась к нему, и он понял, что не может так бесцеремонно выпрыгнуть из постели. Следовало выполнить обязательный ритуал, пусть и ценой промедления. Он поцеловал Марию, она вернула поцелуй пылко, но не так, как прежде. Он почувствовал у себя на щеке влагу, однако то была единственная слеза — Мария уже взяла себя в руки. Хорнблауэр обнял ее уже не по обязанности, как минуту назад, а с более искренним чувством.

— Мы расстаемся, милый, — прошептала Мария. — Милый, я знаю, ты должен идти. Но… но… я не знаю, как буду жить без тебя. Ты…

В груди Хорнблауэра волной поднялась нежность, а вместе с ней — раскаяние. Лучший человек в мире не заслуживает такой любви. Узнай Мария правду, она отвернулась бы от него, рухнул бы весь ее мир. Самое жестокое, что он может сделать, — позволить ей себя раскусить. Этого допустить нельзя. И все же мысль о ее безграничной любви пробуждала в сердце Хорнблауэра все большую и большую нежность. Он поцеловал ее в щеку, потом нашел мягкие пылкие губы. Потом губы напряглись.

— Нет, ангел мой, милый. Я не должна тебя задерживать. Ты будешь сердиться на меня — потом. О жизнь моя, попрощайся со мной сейчас. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любил меня всегда. Потом попрощайся и скажи, что будешь иногда думать обо мне так, как я буду думать о тебе постоянно.

Хорнблауэр сказал. Он сказал нужные слова и в приливе нежности сказал их нужным тоном. Мария еще раз поцеловала его и ничком упала на дальний край кровати. Хорнблауэр лежал, набираясь мужества, чтобы встать. Мария заговорила снова — подушка заглушала голос, но не могла скрыть вымученно-бодрый тон.

— Твоя чистая рубашка на стуле, а башмаки возле очага.

Хорнблауэр спрыгнул с кровати и раздвинул полог. Воздух за пологом был свежее. Снова щелкнула задвижка, и старая служанка просунула голову в приоткрывшуюся щелку. Хорнблауэр едва успел прикрыться ночной рубашкой. Служанка, видя его стыдливость, весело захихикала.

— Конюх говорит, ветер умеренный с зюйда, сэр.

— Спасибо.

Дверь закрылась.

— Такой, как ты хотел, милый? — спросила Мария из-за полога. — Ветер умеренный с зюйда — это ведь значит с юга?

— Да, это годится.

Хорнблауэр заспешил к умывальному тазику и поставил свечи так, чтобы они освещали его лицо.

Умеренный ветер с зюйда сейчас, в конце марта, вряд ли надолго. Он может сменить направление, но наверняка усилится с наступлением дня. «Отчаянный» должен успеть обогнуть мыс и выйти достаточно далеко в море, чтобы быть готовым к любым переменам ветра. Но конечно — как всегда на флоте, — лишнего времени в запасе нет. Скребя бритвой по щекам, Хорнблауэр смотрел в зеркало и видел за своим отражением Марию — она ходила по комнате, одеваясь. Он налил в тазик холодной воды, сполоснул лицо, сразу почувствовал себя освеженным и с обычной торопливостью надел рубашку.

— Ты так быстро одеваешься, — испуганно сказала Мария.

Хорнблауэр слышал, как застучали по дубовому полу ее каблуки. Она поспешно надела чепец. Очевидно, она одевается так быстро, как только может.

— Я спущусь, посмотрю, готов ли твой завтрак, — сказала она и исчезла раньше, чем Хорнблауэр успел запротестовать.

Он тщательно завязал шейный платок, надел сюртук, взглянул на часы, опустил их в карман и сунул ноги в башмаки. Убрал туалетные принадлежности в мешочек и затянул тесемки. Вчерашнюю рубашку, ночную рубашку и халат он сложил в лежавший наготове парусиновый мешок, сверху затолкал мешочек с туалетными принадлежностями. Потом оглядел комнату, проверяя, не забыл ли чего. Смотреть пришлось дольше, чем обычно, — везде были разбросаны вещи Марии. Нетерпеливо распахнув занавески, он выглянул наружу — еще не начинало светать. С мешком в руках Хорнблауэр спустился по лестнице и вошел в гостиную.

Там пахло затхлостью. Качающаяся под потолком лампа едва освещала комнату. Мария стояла у дальней двери.

— Садись сюда, дорогой, — сказала она. — Завтрак сейчас будет.

Она взялась за спинку стула, ожидая, пока он сядет.

— Я сяду после тебя, — сказал Хорнблауэр. Не хватало только, чтобы Мария ему прислуживала.

— О нет, — сказала Мария. — Я должна позаботиться о твоем завтраке. Кроме этой старухи, никто еще не встал.

Она усадила его на стул. Хорнблауэр почувствовал на затылке ее губы и мгновенное касание щеки, но раньше, чем он успел схватить ее, протянув назад руки, Мария исчезла. В памяти осталось что-то среднее между шмыганьем и всхлипом. Открывшаяся кухонная дверь впустила запахи готовки, шипение сковороды и обрывок разговора между Марией и старухой. Потом Мария вернулась — судя по ее торопливым шагам, тарелка, которую она несла, была слишком горячей. Тарелка очутилась перед Хорнблауэром — на ней лежал огромный, еще шипящий бифштекс.

— Вот, дорогой, — сказала она, придвигая ему остальную еду.

Хорнблауэр в отчаянии смотрел на мясо.

— Я купила его вчера специально для тебя, — гордо объявила Мария. — Я ходила в мясную лавку, пока ты плавал на судно.

Хорнблауэр мужественно снес, что жена флотского офицера говорит «плавал». Так же мужественно надлежало отнестись и к бифштексу на завтрак. Он вообще не особенно любил бифштексы, а в таком волнении и вовсе не мог есть. Мрачно предвидел он свое будущее — если он когда-нибудь выйдет в отставку, если он когда-нибудь (как ни трудно в это поверить) заживет в семье, то бифштекс ему будут подавать при каждом торжественном случае. Это была последняя капля — он чувствовал, что не может съесть ни кусочка и в то же время не может обидеть Марию.

— А твой где? — спросил он, оттягивая время.

— О, не буду же я есть бифштексы.

По голосу Марии было ясно: она не допускает и мысли, что жена может питаться так же хорошо, как и муж. Хорнблауэр поднял голову и крикнул:

— Эй, там, на кухне! Принесите еще тарелку — горячую!

— О нет, милый, — сказала Мария, затрепетав, но Хорнблауэр уже встал и усаживал ее за стол.

— Сиди, — сказал он. — Ни слова больше. Я не потерплю бунтовщиков в собственной семье.

Служанка принесла тарелку. Хорнблауэр разрезал бифштекс на две части и отдал Марии бо́льшую.

— Но, милый…

— Я сказал, что бунта не потерплю! — проревел Хорнблауэр, передразнивая собственный грозный шканцевый голос.

— О Горри, милый, ты слишком добр ко мне.

Мария поднесла к глазам платок, и Хорнблауэр испугался, что она все-таки разрыдается. Но она положила руки на колени, выпрямилась и геройским усилием овладела собой. Хорнблауэр почувствовал прилив нежности. Он протянул руку и сжал ее ладонь.

— Ну-ка я посмотрю, как ты ешь. — Он говорил все тем же шутливо-грозным тоном, но в голосе его отчетливо проступала нежность.

Мария взяла нож и вилку. Хорнблауэр последовал ее примеру. Он через силу проглотил несколько кусочков и так искромсал остальное, чтобы не казалось, будто он съел слишком мало. Потом отхлебнул пива — пиво на завтрак он тоже не любил, даже такое слабое, но догадывался, что старая служанка не имеет доступа к запасам чая.

Внимание его привлек стук за окном. Конюх открывал ставни — за окном на мгновение мелькнуло его лицо, однако на улице было еще совсем темно. Хорнблауэр вынул часы — без десяти пять, а он приказал шлюпке ждать его в Салли-порте в пять. Мария видела, как он вынимал часы. Губы ее задрожали, глаза увлажнились, но она сдержала себя.

— Я надену плащ, — сказала Мария и выбежала из комнаты.

Вернулась она почти сразу, в сером плаще. Лицо ее закрывал капюшон. В руках она держала бушлат Хорнблауэра.

— Вы нас покидаете, сэр? — спросила старая служанка, заходя в гостиную.

— Да. Мадам рассчитается, когда вернется, — сказал Хорнблауэр. Он вытащил из кармана полкроны и положил на стол.

— Спасибо большое, сэр. Счастливого пути вам, сэр, и призовых денег в изобилии.

Ее напевный голос напомнил Хорнблауэру, что она видела сотни флотских офицеров, уходивших из «Георга» в море. Быть может, она помнит еще Хоука и Боскауэна[61].

Хорнблауэр застегнул бушлат и взял мешок.

— Я позову конюха, он проводит тебя обратно с фонарем, — сказал он заботливо.

— О нет, не надо, пожалуйста, милый. Здесь так близко, и я знаю каждый камень, — взмолилась Мария.

Это была правда, и он не стал настаивать.

Они вышли на морозный утренний воздух. Даже после слабого света гостиной глазам пришлось привыкать к темноте. Хорнблауэр подумал, что, будь он адмиралом, даже известным капитаном, его не отпустили бы так запросто: трактирщик с женой наверняка встали и оделись бы, чтобы его проводить.

Они свернули за угол и стали спускаться к Салли-порту. Хорнблауэр с неожиданной остротой осознал, что идет на войну. Заботы о Марии отвлекли его на время, но сейчас он снова поймал себя на том, что возбужденно сглатывает.

— Дорогой, — сказала Мария, — у меня для тебя маленький подарок.

Она что-то вынула из кармана плаща и вложила в его руку.

— Это всего-навсего перчатки, дорогой, но с ними моя любовь, — говорила она. — За такое короткое время я не могла сделать ничего получше. Я бы хотела тебе что-нибудь вышить — я бы хотела сделать что-нибудь достойное тебя. Но я шила их с тех самых пор, как… как…

Продолжать Мария не могла. Она выпрямилась, чтобы не расплакаться.

— Я буду думать о тебе всякий раз, как буду их надевать, — сказал Хорнблауэр. Он надел перчатки, хотя с мешком в руках делать это было неудобно. Перчатки были очень красивые, толстые, шерстяные, с отдельными большим и указательным пальцами. — Они в точности на меня. Спасибо тебе за заботу, дорогая.

Они дошли почти до причала. Скоро испытание останется позади.

— Семнадцать фунтов у тебя? — задал Хорнблауэр ненужный вопрос.

— Да, спасибо, дорогой. Я боюсь, это слишком много…

— И ты сможешь получать половину моего жалованья, — резко, чтобы не выдать своих чувств, продолжал Хорнблауэр. Потом, поняв, что говорил слишком уж резко, добавил: — Пора прощаться, милая.

Он выдавил из себя это непривычное слово. Вода у пристани стояла высоко. Это означало, что сейчас прилив, — он учитывал это, отдавая приказы. Стало быть, он сможет воспользоваться отливом.

— Милый! — воскликнула Мария, поднимая к нему лицо.

Он поцеловал ее холодные губы. Снизу доносились мужские голоса и знакомый стук весел на банках: команда шлюпки их заметила. Мария слышала это не хуже Хорнблауэра и поспешно отстранилась:

— До свиданья, мой ангел.

Больше не о чем было говорить, нечего делать. Конец одного короткого жизненного эпизода. Хорнблауэр повернулся прочь от Марии, прочь от мирной, штатской семейной жизни к полной опасностей жизни военной.

III

— Стояние прилива, сэр, — объявил Буш. — Отлив начнется через десять минут. Якорь выбран до панера, сэр.

— Спасибо, мистер Буш.

В сером предрассветном сумраке можно уже было различить лицо Буша. Рядом с ним стоял Проуз, исполняющий обязанности штурмана, старший подштурман. Он наравне с Бушем претендовал на внимание капитана. Согласно адмиралтейским инструкциям Проузу поручалось «вести судно из порта в порт под руководством капитана». Но отсюда никак не следовало, что Хорнблауэр не должен предоставлять другим офицерам случая попрактиковаться — скорее наоборот. И вполне возможно, даже очень вероятно, что Проуз, прослуживший на флоте тридцать лет, будет пытаться перехватить руководство кораблем у молодого и неопытного капитана.

— Мистер Буш! — сказал Хорнблауэр. — Снимайтесь с якоря, пожалуйста. Возьмите курс, чтобы обойти косу.

Стараясь не подавать виду, Хорнблауэр внимательно наблюдал за Бушем. Тот в последний раз огляделся по сторонам, прикидывая направление ветра и начинающегося отлива.

— На шпиле стоять! — скомандовал он. — Отдать передние паруса. Эй, наверху, отдать марсели.

Хорнблауэр вдруг осознал, что может полностью положиться на Буша. Он мог бы с самого начала в нем не сомневаться и напрасно не доверял своим воспоминаниям двухлетней давности. Буш отдавал приказы через правильные промежутки времени. Когда подняли якорь, «Отчаянный» двинулся кормой вперед. Руль положили на борт, матросы на баке обтянули шкоты передних парусов, и корабль повернулся. Буш приказал выбрать шкоты до места и отправил матросов к брасам. Легкий ветер наполнил паруса, и корабль двинулся вперед, наклонившись всего на один-два градуса. В мгновение ока он набрал скорость, при которой судно уже слушается руля, и заскользил по воде, руль уравновешивал давление парусов — живое, прекрасное существо.

Незачем вслух хвалить Буша, слишком уж простая операция — сняться с якоря. Оттого что он снова на идущем по морю корабле, Хорнблауэру стало радостно. Матросы побежали наверх, ставить брамсели, потом нижние прямые паруса. Тут Хорнблауэр вспомнил:

— Мистер Проуз, пожалуйста, дайте мне подзорную трубу.

Он поднял к глазу тяжелую подзорную трубу и направил ее за корму. Еще не совсем рассвело, и «Отчаянный» отошел примерно на милю от недавней стоянки. И все же Хорнблауэр сразу увидел, что искал, — одинокое серое пятнышко на пристани у самой воды. Возможно, мелькало что-то белое, — может быть, Мария махала носовым платком, но в этом он не был уверен. Впрочем, он об этом и не думал. Всего-навсего одинокое серое пятнышко. Хорнблауэр посмотрел снова и опустил подзорную трубу — она была тяжелая, и руки у него немного дрожали. Первый раз в жизни он уходил в море, оставляя на берегу кого-то, небезразличного к его судьбе.

— Спасибо, мистер Проуз, — сказал Хорнблауэр резко, возвращая подзорную трубу.

Он знал, что должен быстро отвлечься, быстро найти, чем занять мысли. К счастью, у капитана на только что вышедшем в море корабле недостатка в заботах не бывает.

— Ну, мистер Проуз, — сказал он, глядя на пенистый след корабля и на разворот парусов, — ветер пока не меняется. Мне нужен курс на Уэссан.

— Уэссан, сэр.

У Проуза было длинное скорбное лицо, как у мула. Он, не меняя выражения, переваривал полученную информацию.

— Вы меня слышали, — с внезапным раздражением отрезал Хорнблауэр.

— Да, сэр, — торопливо ответил Проуз. — Уэссан, сэр. Есть, сэр.

Конечно, было оправдание для его растерянности. Никто на «Отчаянном», кроме самого Хорнблауэра, не знал, что в адмиральских приказах. Никто не знал даже, в какую точку земного шара они направляются. Упоминание Уэссана хоть немного сужало выбор. Исключались Северное и Балтийское моря, а также Ирландия, Ирландское море и залив Святого Лаврентия. Но оставались Вест-Индия, мыс Доброй Надежды или Средиземное море — путь к ним ко всем проходил мимо Уэссана.

— Мистер Буш! — позвал Хорнблауэр.

— Сэр!

— Можете отпустить подвахтенных и отправить матросов завтракать, когда сочтете нужным.

— Есть, сэр.

— Кто вахтенный офицер?

— Карджилл, сэр.

— Значит, он отвечает за палубу.

Хорнблауэр огляделся. Все в порядке, «Отчаянный» держит курс в сторону Ла-Манша. И все же что-то не так, что-то необычно. Постепенно Хорнблауэр осознал. Впервые за свою жизнь он покидал гавань в мирное время. Прежде, когда бы его судно ни выходило в плавание, оно тут же подвергалось дополнительной опасности, помимо морских, — в любую минуту на горизонте мог появиться неприятель, и через час команде пришлось бы драться, спасая себя и корабль. И опаснее всего был первый выход в море с только что набранной, недообученной командой — наиболее вероятный и вместе с тем наименее удачный момент встретить неприятеля.

Сейчас они выходили в море, ни о чем таком не тревожась. Это было необычное, новое ощущение — как и то, что он оставил позади Марию. Хорнблауэр силился отбросить мысль о жене — как раз в это время за правой раковиной промелькнул буй, и Хорнблауэр попытался оставить вместе с ним и воспоминания о Марии. С облегчением он увидел приближающегося Проуза с клочком бумаги в руке. Тот взглянул на корабельный вымпел, затем на горизонт, пытаясь угадать погоду.

— Курс зюйд-вест-тень-вест и полрумба к весту, сэр, — сказал он. — Когда мы повернем оверштаг, то как раз сможем идти этим курсом в крутой бейдевинд.

— Спасибо, мистер Проуз. Можете отметить на доске.

— Есть, сэр.

Проуз был польщен таким доверием. Откуда ему знать, что Хорнблауэр, перебирая вчера вечером сегодняшние свои обязанности, проделал те же расчеты и пришел к тому же результату. Встающее солнце озарило зеленые холмы острова Уайт.

— Вот буй, сэр, — сказал Проуз.

— Спасибо. Мистер Карджилл! Поворот оверштаг, пожалуйста.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр отошел на корму. Он хотел проследить не только, как Карджилл будет управлять судном, но и как «Отчаянный» себя поведет. Когда начнется война, успех или поражение, свобода или плен не просто возможно, а наверняка будут зависеть от того, как «Отчаянный» поворачивает оверштаг, насколько послушно он приводится к ветру.

Карджилл был краснолицый, полнеющий человек лет тридцати. Он явно старался забыть, что за ним наблюдают одновременно капитан, первый лейтенант и штурман. Он стоял у штурвала, пристально глядя то вверх на паруса, то назад на кильватерную струю. Хорнблауэр заметил, что правая рука Карджилла сжимается и разжимается. Это может быть признак нервозности, а может — просто привычный жест при расчетах. Вахтенные матросы стояли на постах. Пока все они были незнакомы Хорнблауэру — полезно будет понаблюдать и за ними.

Карджилл овладел собой и отдал первый приказ рулевому.

— Руль под ветер! — закричал он. Не слишком громко — на середине команды голос его дрогнул.

— Кливер- и фока-шкоты раздернуть! — Немногим лучше. В шторм это не пойдет, хотя сейчас матросам было слышно.

Кливер и фор-марсель заполоскали.

— Грота-галс и шкот отдать!

«Отчаянный» начал приводиться к ветру, вставая на ровный киль. Он поворачивался, поворачивался — неужели откажется приводиться?

— Пошел контра-брасы! Пошел!

Сейчас все решится. Матросы свое дело знали — они споро вытравили брасы левого борта и начали выбирать их с правого. Реи повернулись, но «Отчаянный» не желал слушаться. Он заартачился. Он замер, стоя прямо против ветра, потом увалился на два румба влево. Все паруса заполоскали, скорость была потеряна. Судно оказалось совершенно беспомощно.

— Вот здорово было бы, окажись мы у подветренного берега, сэр, — проворчал Буш.

— Подождите, — сказал Хорнблауэр.

Карджилл оглянулся на него, ожидая приказа, и Хорнблауэру это не понравилось. Он предпочел бы, чтобы Карджилл сам постарался исправить положение.

— Продолжайте, мистер Карджилл.

Матросы вели себя хорошо. Никто не болтал, все ждали дальнейших распоряжений. Карджилл барабанил пальцами по ноге, но для своего же блага он должен вывернуться без посторонней помощи. Хорнблауэр видел, как сплелись его пальцы, как он взглянул вперед, потом назад и как, наконец, взял себя в руки. «Отчаянный» все быстрее двигался кормой вперед — ветер давил на его паруса спереди. Карджилл решился.

По его приказу руль переложили на левый борт, по следующему — перебрасопили реи. «Отчаянный» некоторое время колебался, затем нехотя лег на правый галс и начал набирать скорость. Карджилл в мгновение ока приказал повернуть штурвал в обратную сторону и выбрать брасы. Места хватало, вблизи не было опасного подветренного берега, можно было не торопиться, и Карджилл подождал, пока все паруса вновь наполнятся и «Отчаянный» наберет скорость. У него даже достало выдержки позволить кораблю увалиться на лишний румб, чтобы хватило инерции вращения на следующую попытку, хотя Хорнблауэр и отметил с некоторым сожалением, что он все-таки немного поторопился. Сам Хорнблауэр подождал бы еще минуты две.

— Кливер- и фока-шкоты раздернуть! — вновь приказал Карджилл. Его пальцы опять забарабанили.

Но он все-таки не терял головы и отдавал приказы в правильной последовательности. «Отчаянный» начал приводиться к ветру. Выбрали шкоты и брасы. В какую-то парализующую секунду судно снова заартачилось, словно намеревалось, как и в прошлый раз, воспротивиться маневру. Однако на сей раз инерция вращения была побольше, и в последние несколько секунд благоприятное сочетание ветра и волн развернуло-таки нос корабля на последние необходимые градусы. Он повернулся.

— Руль на борт! — приказал Карджилл рулевому. В голосе его явно слышалось облегчение. — Фока-галс! Шкоты! Брасы!

Закончив маневр, Карджилл обернулся к старшим офицерам, ожидая выговора. Хорнблауэр чувствовал, что Буш готов высказать подштурману все, что о нем думает. Буш искренне верил, что каждому пойдет на пользу жесточайшая выволочка по любому поводу, и обычно он был прав. Но Хорнблауэр внимательно следил за поведением «Отчаянного».

— Продолжайте, мистер Карджилл, — сказал он.

Тот с облегчением отвернулся, а Буш удивленно глянул на Хорнблауэра.

— Слишком сильный дифферент на нос, — сказал Хорнблауэр. — Мешает приводиться к ветру.

— Может быть, — с некоторым сомнением согласился Буш.

Если нос погружен глубже, чем корма, корабль будет вести себя как флюгер, упорно стараясь держаться кормой к ветру.

— Не годится, — сказал Хорнблауэр. — Надо так изменить дифферент, чтобы корма осела минимум на шесть дюймов. Что мы можем переместить на корму?

— Ну… — начал Буш.

Перед его мысленным взором возникли внутренности «Отчаянного», до отказа набитые припасами. Подготовить корабль к плаванию было подвигом Геракла: чтобы разместить все необходимое, пришлось приложить немалую изобретательность. Казалось, по-иному разложить припасы просто невозможно, и все же…

— Может быть… — предложил Буш, и они мгновенно ушли в обсуждение.

Подошел Проуз, козырнул и доложил, что «Отчаянный» держит курс на Уэссан, так круто к ветру, как только может. Вполне естественно, что при упоминании Уэссана Буш навострил уши. Вполне естественно, что Проуз немедленно включился в беседу об изменении дифферента. Чтобы дать место для ежечасного бросания лага, пришлось отойти в сторону. Ветер хлопал полами их сюртуков. Они в море — позади кошмарные дни и ночи подготовки к плаванию, позади — какое бы подобрать слово? — лихорадочные — да, пожалуй, — лихорадочные дни женитьбы. А это нормальная жизнь. Творческая жизнь — делать из «Отчаянного» живой организм, совершенствовать и корабль, и его команду.

Когда Хорнблауэр вернулся к действительности, Буш и Проуз все еще обсуждали возможные изменения дифферента.

— По обоим бортам ближе к корме есть пустые пушечные порты, — сказал он. Как нередко случалось, простое решение пришло именно тогда, когда он был занят посторонними мыслями. — Мы можем передвинуть туда две пушки с носа.

Проуз и Буш замолкли, обдумывая сказанное, а быстрый ум Хорнблауэра уже просчитывал математическую сторону проблемы. Корабельные девятифунтовки весят по двадцать шесть английских центнеров. Вместе с лафетами и ядрами, которые сложены у пушек, набирается около четырех тонн. Хорнблауэр прикинул на глаз расстояние между носом, кормой и центром плавучести — сорок футов до носа и тридцать до кормы. Нет, так дифферент будет слишком сильный, даже притом, что вес «Отчаянного» около четырехсот тонн.

— Как бы рыскать не начал, — сказал Проуз. Он пришел к тому же выводу двумя минутами позже.

— Да. Мы возьмем пушки номер три. В точности что надо.

— И оставим дыру, сэр? — робко запротестовал Буш.

Дыра, конечно, получится, такая же заметная, как на месте выбитого переднего зуба. Она нарушит ровный ряд орудий, придаст судну неряшливый вид.

— Лучше у меня будет уродливое судно в целости и сохранности, — сказал Хорнблауэр, — чем красивое на мели у подветренного берега.

— Да, сэр. — Бушу пришлось проглотить такое кощунство.

— После того как припасы будут израсходованы, мы сделаем все, как раньше, — утешил его Хорнблауэр. — Не будете ли вы так любезны заняться этим сейчас же?

— Есть, сэр. — Буш мысленно переключился на проблему перемещения орудий по движущемуся судну. — Я сей-талями сниму их с лафетов и положу на маты.

— Совершенно верно. Я уверен, вы справитесь, мистер Буш.

Никто, кроме сумасшедшего, не станет передвигать пушки на лафетах по кренящейся палубе — они могут сорваться. А вот если снять их с лафетов и положить на маты (цапфы не дадут им катиться), пушки можно без особого труда перетащить, а потом снова водрузить на лафеты. Буш уже приказал боцману мистеру Уайзу сновать сей-тали.

— Надо будет изменить боевое расписание, — неосторожно сказал Хорнблауэр, — и перераспределить орудийные расчеты.

— Есть, сэр, — сказал Буш.

Привычка к субординации не позволяла ему явно выказать недовольство — в его ответе проскользнул лишь слабый намек на укоризну. Как первый лейтенант, он обязан помнить это сам, без напоминаний со стороны капитана. Хорнблауэр попытался загладить невольную ошибку:

— Я оставляю это на ваше усмотрение, мистер Буш. Доложите мне, когда пушки будут передвинуты.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр пересек шканцы, направляясь в свою каюту. Карджилл наблюдал за матросами, сновавшими сей-тали.

— Когда передвинут пушки, корабль будет лучше приводиться к ветру, мистер Карджилл, — сказал Хорнблауэр. — Тогда у вас будет возможность показать, как вы им управляете.

— Спасибо, сэр, — ответил Карджилл. Он, без сомнения, тяжело переживал недавний промах.

Хорнблауэр пошел в каюту: винтики сложной машины, какую представляет собой судно, нуждаются в смазке, и долг капитана — эту смазку обеспечить. При его приближении часовой у дверей вытянулся во фрунт. Хорнблауэр оглядел скудную обстановку каюты. С палубного бимса свисала койка. Стул, зеркальце в переборке, под ним парусиновый умывальный таз в раме. У противоположной переборки стол, под ним — рундучок с личными вещами. И все: больше ничего не поместилось. Но малый размер каюты давал и свои преимущества. В ней нет пушек — она располагается прямо на корме, — и при подготовке корабля к бою не надо будет все убирать.

И это роскошь, большая удача. Девять дней назад — нет, уже десять Хорнблауэр был лейтенантом на половинном жалованье, причем выплату ему приостановили после того, как в результате Амьенского мира не утвердили в звании капитан-лейтенанта. Он не знал, откуда возьмется его следующий обед. Одна ночь все переменила. Он просидел ее за картами с несколькими старшими офицерами, включая лорда Адмиралтейства, и выиграл сорок пять фунтов. Король направил в парламент обращение, в котором сообщал о решении правительства увеличить число судов флота до комплекта, требуемого военным положением. Хорнблауэра назначили капитан-лейтенантом и поручили готовить корабль к плаванию. Сейчас он мог не волноваться о следующем обеде, пусть даже это будет солонина с сухарями. И — не столько в результате совпадения, сколько вследствие всего этого — он оказался помолвлен с Марией и обречен вступить в ранний брак.

В корабельной древесине отдавался стук перемещаемой пушки — Буш работал быстро. Десять дней назад Буш тоже был лейтенантом на половинном жалованье, причем с большей, чем у Хорнблауэра, выслугой. Хорнблауэр не без робости спросил Буша, не согласился бы тот стать у него первым лейтенантом — единственным лейтенантом на военном шлюпе. Удивительно и очень лестно было увидеть искреннюю радость Буша.

— Я надеялся, что вы меня пригласите, сэр, — сказал Буш. — Я не смел поверить, что вы действительно захотите назначить первым лейтенантом меня.

— Никого я не хотел бы больше, — ответил Хорнблауэр.

Тут он едва не упал — «Отчаянный» накренился на нос, потом набок, потом задрал корму, как обычно делает идущее в крутой бейдевинд судно. Сейчас корабль был с подветренной стороны острова Уайт и встретил мощные удары первых атлантических валов. Какой же он дурак! Он совсем об этом позабыл. Если в последние десять дней он и вспоминал о морской болезни, то наивно полагал, будто избавился от своей слабости за восемнадцать месяцев на берегу. Сегодня утром он тоже не думал о морской болезни — слишком был занят. Стоило ему остаться без дела, она оказалась тут как тут. Он отвык от качки — когда судно опять накренилось, он чуть не упал. На лбу выступил холодный пот, подкатывала тошнота. Ему пришла в голову горькая шутка — недавно он поздравлял себя с тем, что знает, откуда возьмется его следующий обед, но теперь гораздо уверенней мог сказать, куда отправится предыдущий. И вот морская болезнь накатила на него.

Хорнблауэр лежал на койке лицом вниз. Сверху доносился скрип катков, и он мог заключить, что, перетащив пушки на корму, Буш двигает теперь лафеты. Но это Хорнблауэра не заботило. Желудок его снова взбунтовался. Ни о чем, кроме своих страданий, Хорнблауэр думать не мог. Что это? Кто-то изо всех сил колотит в дверь. Хорнблауэр осознал, что этот кто-то стучал уже довольно долго и, не слыша ответа, принялся колотить.

— Что такое? — спросил он хрипло.

— Штурман передает, сэр, — ответил незнакомый голос. — Мистер Проуз, сэр.

Надо узнать, в чем дело. Хорнблауэр с усилием поднялся, проковылял к стулу и сел, спрятав голову в плечи, чтобы не видно было лица.

— Войдите! — сказал он.

Открывшаяся дверь впустила громкий шум.

— Что такое? — повторил Хорнблауэр, надеясь, что по нему видно, как глубоко он погрузился в деловые бумаги.

— Мистер Проуз сообщает, сэр, — произнес голос. — Ветер крепчает и заходит. Надо будет изменить курс, сэр.

— Очень хорошо. Иду.

— Есть, сэр.

Конечно, надо идти. Хорнблауэр встал, одной рукой держась за стол, а другой поправляя одежду, собрался с силами и заковылял на палубу. Он все забыл — забыл, как дует в море свежий ветер, как свистит такелаж, как кренится под непривычными ногами палуба. Когда корма поднялась, он чуть не побежал вперед, тщетно пытаясь сохранить достоинство, и едва устоял на ногах, ухватившись за коечную сетку. Тут же подошел Проуз.

— Сейчас курс зюйд-вест-тень-зюйд, сэр, — сказал он. — Я вынужден был дать судну спуститься на два румба. Ветер по-прежнему заходит к западу.

— Вижу, — заметил Хорнблауэр. Он поглядел на небо и на море, стараясь сосредоточиться. — Как барометр?

— Почти не падает, сэр. Но к закату ветер станет еще сильнее, сэр.

— Возможно, вы правы.

Тут подошел Буш. Он коснулся рукой низко надвинутой шляпы:

— Пушки передвинуты на корму, сэр. Орудийные брюки выбраны втугую.

— Спасибо.

Хорнблауэр, не отпуская коечную сетку, глядел прямо вперед, чтобы не поворачиваться ни к Бушу, ни к Проузу и не показывать им белое, как у салаги, лицо. Он пытался вспомнить карту Ла-Манша, которую вчера внимательно изучал. Между скалами Каскетс и Стартом двадцать лиг — если принять неверное решение, они могут застрять там на несколько дней.

— На этом курсе мы можем обойти Старт, сэр, — посоветовал Проуз.

Тошнота неожиданно накатила на Хорнблауэра, и он задвигался, перебарывая ее. Он не хотел, чтобы Проуз его подгонял. Повернувшись, Хорнблауэр увидел стоящего у руля Карджилла — снова была его вахта. И это тоже, вместе со словами Проуза и сообщением Буша, повлияло на решение Хорнблауэра.

— Нет, — сказал он. — Мы повернем оверштаг.

— Есть, сэр, — неохотно согласился Проуз.

Хорнблауэр взглядом подозвал Карджилла — он не хотел расставаться с успокоительной поддержкой коечной сетки.

— Мистер Карджилл, давайте посмотрим, как вы повернете корабль теперь, после того как мы изменили дифферент.

— Есть, сэр, — ответил Карджилл.

В ответ на прямой приказ бедняга не мог сказать ничего иного. Но он явно нервничал. Вернувшись к штурвалу, он взял из стропки рупор — к этому вынуждал его крепкий ветер.

— К повороту оверштаг! — скомандовал он.

Боцманматы и мистер Уайз подхватили его приказ. Матросы побежали на свои посты. Карджилл посмотрел на море, на небо и судорожно сглотнул. На сей раз он барабанил по ноге пальцами левой руки — правая была занята рупором. Матросы отдали шкоты и брасы с одной стороны, обтянули с другой. «Отчаянный» встал на ровный киль. Он поворачивался. Поворачивался.

— Кливер-шкоты выбрать! — прокричал Карджилл в рупор.

Сам Хорнблауэр предпочел бы подождать еще три-четыре минуты, но знал, что может ошибаться — и не только из-за морской болезни. Стоя на этом месте, он не «чувствовал» корабль. События показали, что Карджилл чувствовал или ему повезло, — во всяком случае, «Отчаянный» повернулся без колебаний.

— Отводи руль! — прокричал Карджилл, рукоятки штурвала закрутились, останавливая «Отчаянный», который уже начал уваливаться под ветер.

Матросы налегли на фока-галс, другие выбрали гитовы. «Отчаянный» лег на новый курс так послушно, как только можно было желать. Хорнблауэр подошел к штурвалу.

— Рыщет? — спросил он у рулевого.

Тот немного отпустил штурвал, прищурился на ликтрос грот-марселя и снова привел корабль к ветру.

— Не могу сказать, чтобы рыскал, сэр, — заключил он. — Может, и рыщет немного. Нет, сэр, не скажу, чтобы рыскал.

— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр. Буш и Проуз не произнесли ни слова. Не требовалось даже взгляда, чтобы особенно подчеркнуть ситуацию, но вот слегка похвалить Карджилла будет нелишним. — Вы сможете уйти с вахты удовлетворенным, мистер Карджилл.

— Да, спасибо, сэр, — сказал Карджилл.

Его круглое румяное лицо расплылось в улыбке. «Отчаянный» поднялся на волне, накренился, и Хорнблауэр, застигнутый врасплох, оступился и полетел прямо на широкую грудь Карджилла. К счастью, тот был тяжеловесом и крепко держался на ногах. Он устоял — иначе бы они вместе с капитаном покатились прямо в шпигат. Хорнблауэр сгорал от стыда. Он держится на ногах не лучше любой сухопутной крысы — зависть к Карджиллу, Бушу и Проузу, стоящим твердо и уверенно покачивающимся вместе с палубой, грозила перейти в прямую неприязнь. И желудок опять готов был предать его. Достоинство Хорнблауэра было в опасности. Он собрал все его остатки, чтобы на негнущихся ногах и с несгибаемым упорством повернуться к Бушу.

— Пожалуйста, проследите, чтоб меня позвали, если понадобится изменить курс, мистер Буш.

— Есть, сэр.

Палуба кренилась, но Хорнблауэр знал, что она кренится совсем не так сильно, как представляется его смятенному рассудку. Он принудил себя дойти до каюты. Дважды приходилось останавливаться и собираться с духом, а когда «Отчаянный» поднялся на волне, он едва не побежал — во всяком случае, пошел куда быстрее, чем приличествует капитану.

Проскочив мимо часового, он потянул на себя дверь. Не утешило — даже еще хуже смутило, — что рядом с часовым стояло ведро. Хорнблауэр распахнул дверь, переждал, пока «Отчаянный» закончит опускать корму, и со стоном ухватился за койку. Койка качалась, и ноги его проехались по палубе.

IV

Хорнблауэр сидел за столом в своей каюте, держа в руках пакет, который пятью минутами раньше вынул из рундука. Через пять минут он будет вправе его вскрыть — по крайней мере, так показывало счисление пути. Пакет был очень тяжелый — в нем могла бы лежать картечь, хотя вряд ли адмирал Корнваллис станет посылать картечь одному из своих капитанов. Пакет запечатан, печати целы. На парусиновой обертке чернилами выведено:

«Инструкции Горацио Хорнблауэру, эсквайру, капитану и капитан-лейтенанту шлюпа Е. В. „Отчаянный“. Вскрыть по пересечении долготы 6° к западу от Гринвича».

Запечатанные приказы. Служа на флоте, Хорнблауэр постоянно слышал о таких вещах, но сам столкнулся с ними впервые. Их прислали на борт «Отчаянного» в день свадьбы, и он расписался в получении. Сейчас корабль должен будет пройти шестой меридиан. Ла-Манш они пересекли с необычайной легкостью. От курса пришлось уклониться только на одну вахту. То, что Хорнблауэр, дабы восстановить уверенность Карджилла в себе, приказал повернуть оверштаг, обернулось невероятной удачей. Ветер зашел к западу лишь чуть-чуть, да и то ненадолго. «Отчаянный» не застрял в заливе Лайм и благополучно прошел на ветре скалы Каскетс — и все благодаря этому счастливому приказу. Хорнблауэр чувствовал, что Проуз искренне зауважал его и как навигатора, и как предсказателя погоды. Оно и к лучшему; Хорнблауэр не собирался объяснять Проузу, что это — простое стечение обстоятельств.

Он поглядел на часы и крикнул стоящему у дверей морскому пехотинцу:

— Позовите мистера Буша.

Раздался крик часового, потом приказ по цепочке передали на шканцы. «Отчаянный» испытывал сильную килевую качку, но почти не кренился с боку на бок — длинные атлантические валы сильно изменили характер его движения, причем, по мнению Хорнблауэра, к лучшему. Он почти совладал с морской болезнью. Буш появился не сразу, — очевидно, на шканцах его не было. Очень возможно, он дремал или занимался личными делами. Ничего, он не удивится, что его отвлекли, да и вреда ему от этого не будет — флот есть флот.

Наконец в дверь постучали, и вошел Буш:

— Сэр?

— А, мистер Буш, — сухо сказал Хорнблауэр. Буш — его ближайший друг, но дело официальное, и вести себя надо соответственно. — Можете ли вы мне сказать, каково сейчас положение корабля?

— Точно не могу, — ответил изумленный Буш. — Я полагаю, миль десять к западу от Уэссана, сэр.

— В этот момент, — сказал Хорнблауэр, — мы находимся на долготе шесть градусов и еще несколько секунд. Широта сорок восемь градусов сорок секунд, но сейчас, как ни странно, мы можем не обращать внимания на широту. Значение имеет только наша долгота. Не будете ли вы так любезны осмотреть этот пакет?

— А. Ясно, сэр, — сказал Буш, прочитав надпись.

— Вы видите, что печати целы?

— Да, сэр.

— Тогда не будете ли вы так любезны, покинув каюту, проверить нашу долготу, дабы при необходимости засвидетельствовать, что я выполнил приказ.

— Да, сэр, хорошо, — сказал Буш. Прошло несколько секунд, пока он осознал, что разговор закончен, и добавил: — Есть, сэр.

Когда дверь закрылась, Хорнблауэр понял, как велико в нем искушение дразнить Буша. Этому искушению надо противиться. Если ему потворствовать, потом будет стыдно. В любом случае Буш — слишком легкая мишень, все равно что стрелять по сидящей птице.

Думая об этом, Хорнблауэр на самом деле оттягивал волнующий момент, когда можно будет вскрыть пакет. Наконец он взял перочинный нож и перерезал нитки, которыми тот был зашит. Внутри оказались три столбика монет. Хорнблауэр высыпал их на стол. Пятьдесят монет были маленькие, размером с шестипенсовик, двенадцать побольше и десять еще больше. Внимательно разглядев среднюю, Хорнблауэр узнал двадцатифранковую монету — в точности такую он видел у Парри две недели тому назад. С одной стороны было написано «Наполеон, Первый консул», с другой — «Французская республика». Те, что поменьше, были по десять франков, большие — по сорок. Вместе они составляли значительную сумму, больше пятидесяти фунтов, даже если не учитывать стоимость золота в наводненной быстро обесценивающимися бумажными деньгами Англии.

А вот и дополнительные инструкции, объясняющие, на что следует употребить эти деньги. «Сим Вам предписывается…» говорилось в инструкции после вводных фраз. Хорнблауэр должен войти в сношения с рыбаками из Бреста и узнать, кто из них поддастся на подкуп. Он должен выведать от них все возможные сведения о состоянии французского флота. Наконец его извещали, что в случае войны полезной будет любая информация, включая газеты.

Хорнблауэр дважды перечитал инструкцию и сравнил ее с первыми, незапечатанными приказами, которые получил тогда же. Все это надо обдумать. Машинально он встал и тут же сел на место — в такой каюте не походишь. Прогулку придется отложить. Мария сшила ему полотняные мешочки для расчесок — совершенно бесполезные, так как расчески он убирал в свой старый походный мешок. Хорнблауэр взял один мешочек, сгреб в него монеты, убрал вместе с приказами обратно в рундук и уже собирался его запереть, когда в голову пришла мысль. Он отсчитал десять монет по десять франков, сунул их в карман штанов, потом запер рундучок. Теперь можно идти на палубу.

Проуз с Бушем прогуливались по наветренной стороне шканцев, увлеченно беседуя, — без сомнения, новость, что капитан вскрыл запечатанные приказы, уже облетела корабль. Никто, кроме самого Хорнблауэра, не мог знать наверняка, что «Отчаянный» не возьмет сейчас курс на мыс Доброй Надежды. Хорнблауэра подмывало оставить их в неведении, но он поборол соблазн. Помимо всего, в этом не было смысла — промотавшись дня два возле Бреста, все поймут, в чем задача «Отчаянного». Проуз и Буш поспешили отойти на подветренную сторону, освобождая наветренную капитану, но Хорнблауэр остановил их:

— Мистер Буш! Мистер Проуз! Мы будем заглядывать в Брест и смотреть, что поделывает наш друг Бони.

Эти несколько слов многое сказали людям, прослужившим на флоте прошлую войну и немало намотавшимся по бурным водам у побережья Бретани.

— Да, сэр, — просто сказал Буш.

Вместе они посмотрели на нактоуз, на горизонт, на вымпел боевого корабля. Курс задать несложно, но не так-то просто разобраться с проблемами международных отношений, с проблемами нейтралитета, с проблемами шпионажа.

— Давайте посмотрим карту, мистер Проуз. Вы понимаете, что нам нужно держаться в стороне от Ле-Фийет.

Острова Ле-Фийет — по-французски «Девочки» — находились в середине фарватера на подходе к Бресту. Странное название для скал, на которых могут быть установлены пушки.

— Очень хорошо. Можете обрасопить паруса фордевинд.

Дул слабый северо-западный ветер, и взять курс на Брест было легче легкого. «Отчаянный» почти не испытывал бортовой качки и совсем слабую килевую. К Хорнблауэру быстро возвращалась прежняя привычка, и он уже мог, не опасаясь за себя, пройтись по палубе и даже надеялся, что желудок удержит свое содержимое. После того как морская болезнь отпустила, он чувствовал себя на удивление хорошо. Апрельский воздух был чист и свеж, но не пробирал до костей — перчаток и бушлата вполне хватало. Хорнблауэру трудно было сосредоточиться на предстоящих заботах — хотелось отложить их на потом, и он посмотрел на Буша с улыбкой, заставившей последнего заспешить к нему.

— Я полагаю, вы хотели бы в один из этих дней провести парусные учения, мистер Буш?

— Да, сэр.

Буш не сказал «конечно, сэр» — для этого он был слишком хорошим подчиненным. Но глаза его засверкали. Ничто на свете Буш так не любил, как брать марсели в рифы и отдавать рифы, спускать и поднимать брам-реи, разматывать канаты и тащить их на корму, чтобы использовать как шпринги, повторяя десятки — сотни — маневров, которые могут потребоваться в бою или в шторм.

— Сегодня вы получите на них два часа, мистер Буш. И я помню только одно короткое артиллерийское учение, так ведь?

Пока «Отчаянный» шел через Ла-Манш, Хорнблауэра мучила морская болезнь, поэтому он не слишком полагался на свою память.

— Только одно, сэр.

— Тогда после обеда мы час поупражняемся с пушками. В один из ближайших дней они нам, возможно, понадобятся.

— Возможно, сэр.

Буша не страшило приближение войны, грозившей охватить весь мир.

Дудки боцманматов высвистали всех матросов наверх, и вскоре учение уже было в самом разгаре. Матросы, обливаясь потом, бегали вверх и вниз по вантам, подгоняемые унтер-офицерами, в целом облаке ругательств, изрыгаемых мистером Уайзом. Полезно потренировать матросов, просто чтобы держать их в форме, но серьезных пробелов исправлять не приходилось. «Отчаянный» немало выиграл оттого, что оказался первым судном, набиравшим команду после вербовки. Из ста пятидесяти матросов не менее сотни относилось к первому классу, двадцать — ко второму, всего десять было неморяков и не больше двадцати юнг. Соотношение необыкновенное, на других кораблях, набиравших команду позже, оно не повторится. Мало того, больше половины матросов до Амьенского мира служили на военных кораблях. Это не просто моряки, а моряки Королевского флота, за время мира едва ли успевшие совершить более одного рейса на торговых судах. Следовательно, по большей части они уже имели дело с пушками, человек двадцать-тридцать участвовали в боевых действиях. Когда объявили учения, они деловито направились к своим постам. Буш повернулся к Хорнблауэру и отдал честь, ожидая следующего приказа.

— Спасибо, мистер Буш. Скомандуйте, пожалуйста, «молчать».

По палубе разнеслись свистки, и воцарилась мертвая тишина.

— Я пройду с осмотром, мистер Буш, если вы будете так любезны составить мне компанию.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр начал с того, что, нахмурившись, посмотрел на правую шканцевую каронаду. Здесь все было в порядке, и он спустился на шкафут к девятифунтовкам правого борта. У каждой он останавливался, чтобы осмотреть снаряжение. Прибойник, гандшпуг, прави́ло. Банник, подъемный клин. Хорнблауэр переходил от пушки к пушке.

— Каков ваш пост, если стреляют пушки левого борта? — Хорнблауэр выбрал самого молодого матроса, который, услышав вопрос капитана, смущенно переступил с ноги на ногу.

— Встань смирно, ты! — прогремел Буш.

— Каков ваш пост? — мягко повторил Хорнблауэр.

— В-вот здесь, сэр. Я держу прибойник, сэр.

— Я рад, что вы знаете. Если вы помните свой пост, когда к вам обращаются капитан и первый лейтенант, я могу быть уверен, что вы не забудете его, когда сквозь борт влетит неприятельское ядро.

Хорнблауэр пошел дальше — капитан может не сомневаться, что его шутка вызовет смех. Вдруг он остановился:

— Это что? Мистер Чизмен!

— Сэр.

— У вас тут лишний пороховой рожок. На две пушки полагается только один.

— Э… д-да, сэр. Это потому…

— Я знаю почему. Причина не оправдание, мистер Чизмен. Мистер Оррок! Сколько у вас пороховых рожков?

Все ясно.

После того как пушку номер три передвинули на корму, у Оррока стало одним пороховым рожком меньше, у Чизмена — больше.

— Это вам, молодые джентльмены, положено следить, чтобы у ваших пушек было все необходимое. Вы не должны ждать приказа.

Чизмен и Оррок были двумя из четырех «молодых джентльменов», присланных на корабль из Военно-морского колледжа для прохождения практики. Пока Хорнблауэру ни один из них не понравился. Но он вынужден использовать их в качестве унтер-офицеров и ради своего же блага должен сделать из них хороших лейтенантов — здесь его интересы и долг совпадают. Он должен вырастить их и не сломать.

— Я уверен, мне не придется больше так говорить с вами, молодые джентльмены, — продолжал Хорнблауэр.

Он был совершенно уверен, что придется, но лучше обещать, чем угрожать. Он пошел дальше, закончил осмотр пушек правого борта, поднялся на полубак, оглядел две стоящие здесь каронады и спустился к пушкам левого борта. У фор-люка он остановился.

— Каковы ваши обязанности? — спросил он морского пехотинца.

Тот стоял навытяжку, ступни под углом сорок пять градусов, ружье прижато к боку, указательный палец левой руки точно по шву штанины, шея застыла в воротничке. Поскольку Хорнблауэр стоял не прямо перед пехотинцем, тот смотрел ему через плечо:

— Охранять свой пост.

Пехотинец монотонно отбарабанил формулы, которые твердил до того, быть может, тысячу раз. Его голос слегка изменился, когда он дошел до последней фразы, относившейся к его конкретному посту — «не пропускать вниз никого, за исключением тех, кто несет пустой ящик для картузов».

Это для того, чтоб трус не смог укрыться ниже ватерлинии.

— Как насчет тех, кто будет нести раненых?

Изумленный пехотинец не нашелся что сказать — после стольких лет муштры он разучился думать.

— На сей счет распоряжений не имею, — выдавил он наконец и даже слегка повел глазами, хотя шея его оставалась деревянной.

Хорнблауэр взглянул на Буша.

— Я поговорю с сержантом, сэр, — сказал Буш.

— Кто по боевому расписанию должен заниматься ранеными?

— Купор и его помощник, сэр. Парусный мастер и его помощник. Всего четыре человека, сэр.

Можно не сомневаться, что Буш помнит все назубок, хотя Хорнблауэр и нашел два маленьких упущения, за которые первый лейтенант несет полную ответственность. Нет необходимости заострять на них внимание — Буш и без того сгорает от стыда.

Вниз по трапу в пороховой погреб. За стеклянным окошком слабо мерцала свеча, бросая ровно столько света, чтобы подносчики пороха видели, что делают, получая полные картузы из-за двухслойного саржевого занавеса, отделявшего пороховой погреб. В самом погребе помещались артиллерист и его помощник, в войлочных тапочках, готовые передавать и, если понадобится, заполнять картузы. Под кормовым люком обитали врач и санитар. Хорнблауэр знал, что и его самого как-нибудь могут протащить по трапу истекающим кровью из раздробленной руки или ноги, — он с некоторым облегчением поднялся обратно на палубу.

— Мистер Форман, — (Форман был еще один «молодой джентльмен»), — каковы ваши инструкции касательно фонарей во время ночного боя?

— Я должен ждать, пока мистер Буш не прикажет их зажечь.

— И кого вы должны послать, если такой приказ поступит?

— Фирта, сэр.

Форман указал на смазливого матросика, стоявшего рядом с ним. Показалось Хорнблауэру или нет, что он заколебался, прежде чем ответить? Хорнблауэр повернулся к Фирту:

— И куда вы идете?

Фирт на мгновение устремил взгляд на Формана — возможно, от смущения. Но Форман слегка качнулся, как бы указывая плечом, и одной рукой быстро провел перед животом, видимо изображая непомерную толщину мистера Уайза.

— На бак, сэр, — сказал Фирт. — Их выдает боцман. У среза полубака.

— Очень хорошо, — ответил Хорнблауэр.

Он не сомневался, что Форман начисто забыл передать приказ Буша касательно фонарей. Но Форману хватило сообразительности исправить положение, а Фирт оказался не только сообразителен, но и предан своему унтер-офицеру. Стоит приглядывать за этой парочкой. Срез полубака был вдохновенной догадкой — он располагался вблизи боцманской кладовой.

Хорнблауэр пошел обратно на шканцы, Буш за ним. Хорнблауэр взглядом пробежал по последней неосмотренной пушке — левой шканцевой каронаде. Выбрав место, откуда их могли слышать как можно больше людей, он сказал:

— Мистер Буш, у нас превосходное судно. Если мы хорошо потрудимся, у нас будет и превосходная команда. Если Бони нуждается в уроке, мы ему покажем. Можете продолжать учения.

— Есть, сэр.

Его слова слышали шесть морских пехотинцев на шканцах, рулевой, орудийные расчеты каронад, мистер Проуз и вся ютовая команда. Хорнблауэр чувствовал, что сейчас не время произносить речь, но не сомневался, что слова его за время ближайшей собачьей вахты разнесутся по кораблю. «Мы» должно было стать объединяющим лозунгом. Тем временем Буш продолжал учения. «Отцепить орудийные брюки. Выровнять пушки. Вынуть дульные пробки». И так далее.

— Скоро они будут в форме, сэр, — сказал Буш. — И тогда нам останется только сойтись с неприятелем борт к борту.

— Не обязательно борт к борту, мистер Буш. Во время следующих учений потренируйте матросов в прицельной стрельбе на большое расстояние.

— Есть, сэр. Конечно, — согласился Буш.

Однако согласился он неискренне. Буш не представлял себе, как управлять «Отчаянным» в бою. Идеалом Буша был ближний бой, когда невозможно промахнуться и главное — быстро заряжать и выдвигать пушки. Очень хорошо для линейного корабля, но вряд ли пригодно для «Отчаянного». Военный шлюп куда более уязвим, чем фрегат. Двадцать девятифунтовок, определявшие его класс (четыре каронады не считались), так называемые длинные пушки, лучше приспособлены для стрельбы на расстояние около двух кабельтовых, чем для ближнего боя, когда пушки противника имеют равные с ними шансы на попадание. «Отчаянный» — самый маленький корабль с тремя мачтами, шканцами и полубаком на флоте. Скорее всего, любой встреченный им противник будет значительно, даже неизмеримо, превосходить его и размером, и количеством пушек, и весом ядер. Решительность и смелость могут принести ему победу, однако надежнее умение, предвидение и хорошее управление. Хорнблауэр чувствовал, как дрожит палуба от выдвигаемых пушек.

— Земля! Земля! — закричал впередсмотрящий с фор-марса. — Земля в одном румбе на подветренной скуле!

Это, должно быть, Франция, Уэссан, арена их будущих подвигов. Здесь, возможно, им суждено встретить смерть. Естественно, команда взволновалась. Подняв головы, матросы повернулись в сторону невидимой еще земли.

— Банить пушки! — прокричал Буш в рупор.

Можно положиться на Буша — уж он-то поддержит порядок в любой обстановке.

— Заряжай.

Матросам трудно было заниматься учебной стрельбой в таких волнующих обстоятельствах. С одной стороны, они подчинялись дисциплине, с другой — были разочарованы.

— Навести пушки! Мистер Чизмен! Прибойничий у пушки номер семь не занимается своим делом. Я хочу знать его имя.

Проуз направил подзорную трубу вперед. Это была его обязанность как офицера, отвечающего за навигацию, но и его привилегия.

У Хорнблауэра чесались руки последовать примеру Проуза, однако он сдержался. Обо всем важном Проуз ему доложит. Он выждал, пока сделают еще один учебный бортовой залп, и только потом заговорил:

— Мистер Буш, можете закрепить пушки, спасибо.

— Есть, сэр.

Проуз протянул Хорнблауэру подзорную трубу.

— Маяк на Уэссане, сэр, — сказал он.

Хорнблауэр поймал дальний отблеск маяка — гигантской конструкции, увенчанной фонарем. В мирное время французское правительство поддерживало здесь огонь для морских судов — половина мировых торговых путей проходит мимо Уэссана.

— Спасибо, мистер Проуз. — Хорнблауэр вновь мысленно представил карту, вспомнил планы, которые составлял, готовя судно к отплытию, во время медового месяца, во время морской болезни, в последние напряженные дни. — Ветер становится более западным. Но пока мы доберемся до Сен-Матье, стемнеет. До полуночи мы будем идти к зюйду под малыми парусами. За час до рассвета я хочу быть в лиге от Черных Скал.

— Есть, сэр.

Буш, только что закрепивший пушки, присоединился к ним:

— Посмотрите, сэр! Мимо нас проходит состояние.

С наветренной стороны скользило большое судно, его паруса вспыхивали в лучах клонившегося к западу солнца.

— Французский индиец, — заметил Хорнблауэр, направляя на него подзорную трубу.

— Четверть миллиона фунтов, — убивался Буш. — Вам бы досталось сто тысяч, если б только объявили войну. Неужели вас это не бесит? С этим ветром он благополучно доберется до Гавра.

— Другие будут, — попробовал утешить его Хорнблауэр.

— Не так много. Уж поверьте Бони. Он предупредит их всех, как только решится воевать, и все французские корабли укроются в нейтральных портах. На Мадейре и на Азорах, в Кадисе и в Ферроле. А ведь мы могли бы заработать состояние!

Возможность получить призовые деньги постоянно занимала мысли каждого флотского офицера.

— Возможно, еще заработаем, — сказал Хорнблауэр.

Он подумал о Марии и о своем жалованье — сотня фунтов сильно изменила бы дело.

— Возможно, — без особой надежды ответил Буш.

— А вот и другая сторона медали, — добавил Хорнблауэр, указывая на горизонт.

Вдалеке виднелись еще несколько парусов, уже британских. Они свидетельствовали о широчайшем размахе британской торговли. Эти корабли везут богатство, которое позволяет содержать флот, поддерживать союзников, производить оружие, — не говоря уже о том, что они дают начальную подготовку матросам, которые впоследствии займут места на военных кораблях, а те, в свою очередь, сохраняют моря открытыми для английских купцов и закрытыми для их врагов.

— Всего-навсего британцы, сэр, — удивленно сказал Проуз.

Он не видел того, что видел Хорнблауэр. Бушу пришлось пристально глядеть на капитана, пока до него дошло.

Бросание лага, а потом и смена вахты избавили Хорнблауэра от искушения прочесть проповедь.

— Какая скорость, мистер Янг?

— Три с половиной узла, сэр.

— Спасибо. — Хорнблауэр повернулся к Проузу. — Держите прежний курс.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр направил подзорную трубу вперед и немного влево. Черное пятнышко подпрыгивало на волнах возле острова Молэн. Хорнблауэр внимательно за ним наблюдал.

— Я думаю, мистер Проуз, — сказал он, не отрываясь от подзорной трубы, — мы могли бы взять курс немного ближе к берегу. Скажем, на два румба. Я хотел бы пройти близко от этого рыбачьего судна.

— Есть, сэр.

Это было небольшое судно, занимавшееся ловлей сардин, — очень похожие Хорнблауэр видел у берегов Корнуолла. Как раз сейчас тянули сеть. Когда «Отчаянный» немного приблизился, Хорнблауэр в подзорную трубу различил четыре ритмично движущиеся фигурки.

— Пожалуйста, мистер Проуз, руль еще немного под ветер. Я хочу пройти еще ближе к ним.

Сейчас Хорнблауэр разглядел, что рядом с рыбачьим судном кусочек моря имеет совершенно иной цвет, серебристо-металлический, не такой, как остальное серое море, — рыбаки нашли стаю сардин и сейчас захватили ее в сеть.

— Мистер Буш, попробуйте прочесть название.

Они быстро сближались — через несколько минут Буш разобрал грубые белые буквы на корме:

— Из Бреста, сэр. «Дукс фрирс».

С такой подсказкой Хорнблауэр смог и сам прочесть название судна — «Дё фрер», Брест.

— Обстените грот-марсель, мистер Янг! — крикнул Хорнблауэр вахтенному офицеру, потом повернулся к Бушу и Проузу. — Сегодня я хочу поужинать сардинами.

Они уставились на него с плохо скрываемым изумлением.

— Сардинами, сэр?

— Именно.

Рыбаки уже подтянули сеть к лодке и теперь втаскивали через борт серебристую массу. Они так увлеклись, что не заметили, как «Отчаянный» неслышно подошел к ним. Неожиданно они увидели нависший над ними в закатном свете красавец-корабль. Они даже перепугались вначале, но тут же сообразили, что в мирное время британский военный корабль может причинить им куда меньше вреда, чем французский, осуществляющий Inscription Maritime[62].

Хорнблауэр вынул из стропки рупор. Он дрожал от возбуждения, и ему потребовалось усилие, чтобы овладеть собой. Это может быть первый шаг к тому, чтобы повлиять на будущую историю. Кроме того, он давно не говорил по-французски и должен был сосредоточиться на том, что собирался сказать.

— Добрый вечер, капитан! — крикнул он. Рыбаки, успокоившись, дружелюбно замахали в ответ. — Не продадите ли вы мне рыбы?

Рыбаки быстро посовещались, и один откликнулся:

— Сколько?

— Фунтов двадцать.

Они снова посовещались.

— Хорошо!

— Капитан, — продолжал Хорнблауэр. Ему приходилось не только подбирать французские слова, но и придумывать, как повернуть ситуацию в нужном ему направлении. — Закончите свою работу. Потом поднимайтесь на борт. Выпьем по стаканчику рома за дружбу народов.

Начало фразы было неудачное, это Хорнблауэр почувствовал сам — он не смог перевести «вытащите ваш улов». Но он знал, что соблазн испробовать британского рома окажется достаточно силен, — и немного гордился сочетанием «l’amitie des nations». Как по-французски «ялик»? Chaloupe, наверное. Хорнблауэр продолжил свои приглашения, и кто-то из рыбаков, прежде чем вернуться к улову, согласно махнул рукой. Наконец, когда сеть втащили в лодку, двое французов перелезли в ялик, подошедший к ним вплотную, — он был не намного ниже рыбачьего суденышка. Ялик быстро подошел к «Отчаянному» на веслах.

— Я приму капитана у себя в каюте, — сказал Хорнблауэр. — Мистер Буш, проследите, чтобы второго рыбака провели на бак и позаботились о нем. Проследите, чтобы его угостили выпивкой.

— Есть, сэр.

На спущенном за борт лине втащили два больших ведра рыбы, следом взобрались оба рыбака в синих вязаных фуфайках.

— Очень рад вас видеть, капитан, — сказал Хорнблауэр, встречая их на шкафуте. — Пожалуйста, пройдемте со мной.

Пока Хорнблауэр вел капитана по шканцам в свою каюту, тот с любопытством озирался по сторонам. В каюте он осторожно сел на единственный стул, Хорнблауэр примостился на койке. Синяя фуфайка и штаны капитана были перепачканы рыбьей чешуей — каюта неделю будет вонять рыбой. Хьюитт принес ром и воду. Хорнблауэр налил два больших стакана, капитан с видом знатока отхлебнул.

— Успешно ли идет лов? — осведомился Хорнблауэр.

Он слушал, как капитан на почти невразумительном бретонском диалекте жалуется на низкий доход, приносимый ловлей сардин. Разговор продолжался. С прелестей мирного времени легко было перейти на возможность войны — едва ли два моряка, встретившись, могли обойти вниманием эту тему.

— Я полагаю, непросто набрать матросов на военные корабли.

Капитан пожал плечами:

— Конечно.

Жест сказал больше, чем слово.

— Вероятно, дело идет очень медленно, — сказал Хорнблауэр.

Капитан кивнул.

— Но конечно, корабли готовы к выходу в море?

Хорнблауэр не знал, как сказать по-французски «стоят на приколе», поэтому спросил наоборот.

— О нет, — ответил капитан.

Он продолжил, без стеснения высказывая свое презрение к французскому флотскому начальству. Ни один линейный корабль не готов к выходу в море. Ясное дело, ни один.

— Позвольте наполнить ваш стакан, капитан, — сказал Хорнблауэр. — Я полагаю, в первую очередь матросов получают фрегаты?

Этого гость толком не знал, — возможно, получат тех, которых удастся набрать. «Конечно, есть…» — следующего слова Хорнблауэр не понял, потом сообразил. Фрегат «Луара» был подготовлен к плаванию неделю назад (бретонское «Луара» и смутило Хорнблауэра). Фрегат должен был отправиться в Индию, но по обычной глупости флотского начальства бо́льшую часть опытных моряков с него сняли и перераспределили по другим судам. Рыбак, поглощавший ром в неимоверном количестве, не скрывал ни едкой бретонской ненависти к установившемуся во Франции безбожному режиму, ни презрения опытного моряка к неумелому руководству Республиканского флота. Хорнблауэру оставалось только вертеть в руках стакан и слушать, напрягаясь до предела, чтобы уловить все тонкости разговора на чужом языке. Когда капитан встал и начал прощаться, Хорнблауэр почти искренне сказал на ломанном французском, что сожалеет о его уходе.

— И все же мы можем встретиться, даже если начнется война. Я думаю, вы знаете, что Королевский флот Великобритании не воюет с рыбачьими судами. Я всегда буду рад купить у вас немного рыбы.

Французский капитан посмотрел на него пристально, быть может из-за того, что речь зашла о деньгах. Сейчас самый ответственный момент, требующий точного суждения. Сколько? Что сказать?

— Конечно, я должен расплатиться за сегодняшнее, — сказал Хорнблауэр, запуская руку в карман.

Он вынул две монеты по десять франков и вложил их в мозолистую ладонь капитана. На обветренном лице рыбака проступило нескрываемое изумление. Изумление сменилось алчностью, потом подозрением. Капитан явно что-то просчитывал, потом решительно сжал руку и спрятал деньги в карман. Чувства сменялись на его лице, как краски на шкуре умирающего дельфина. Двадцать франков золотом за два ведра сардин, — скорее всего, капитан кормит себя, жену и детей на двадцать франков в неделю. Десять франков в неделю он платит работникам. Деньги большие — то ли английский капитан не знает цены золоту, то ли… Во всяком случае, француз мог не сомневаться, что стал на двадцать франков богаче и что в будущем может тоже рассчитывать на золото.

— Надеюсь, мы еще встретимся, капитан, — сказал Хорнблауэр. — И вы понимаете, конечно, что мы в море всегда интересуемся тем, что происходит на суше.

Оба бретонца с пустыми ведрами перелезли через борт, оставив Буша горестно лицезреть грязные следы на палубе.

— Палубу можно вымыть шваброй, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Это будет удачным завершением удачного дня.

V

Когда Хорнблауэр проснулся, в каюте было совсем темно. Сквозь два кормовых окна не пробивался даже слабый свет. Хорнблауэр, не вполне отойдя ото сна, лежал на боку. Один раз пробил корабельный колокол. Хорнблауэр перевернулся на спину и потянулся, пытаясь привести мысли в порядок. Это, должно быть, одна склянка утренней вахты, потому что один удар колокола во время предыдущей вахты он слышал, возвращаясь в постель, — его разбудили в полночь, чтобы повернуть оверштаг. Он проспал шесть часов, даже учитывая перерыв. Хорошо командовать судном. Вахтенные, ушедшие спать вместе с ним, к этому времени уже полтора часа были на палубе.

Койка слабо покачивалась. Насколько можно судить, «Отчаянный» идет под малыми парусами, ветер умеренный на правом траверзе. Так и должно быть. Скоро вставать — Хорнблауэр повернулся на другой бок и снова заснул.

— Две склянки, сэр, — сказал Гримс, входя в каюту с зажженной лампой. — Две склянки, сэр. Небольшой туман, и мистер Проуз говорит, он хотел бы лечь на другой галс.

Гримс был худосочный юноша, заявивший, что был капитанским слугой на пакетботе Вест-Индской компании.

— Дайте мне бушлат, — сказал Хорнблауэр.

В одном бушлате поверх ночной рубашки на палубе было зябко. Хорнблауэр нашел в кармане Мариины перчатки и с благодарностью их натянул.

— Двенадцать саженей, сэр, — доложил Проуз, когда «Отчаянный» лег на другой галс и на фор-руслене бросили лот.

— Очень хорошо.

Есть время одеться, есть время позавтракать. Есть время — разнообразные соблазны обступили Хорнблауэра. Он хотел чашку кофе. Он хотел две или три чашки кофе, крепкого и очень горячего. А кофе у него только два фунта. По семнадцать шиллингов за фунт он больше себе позволить не мог. Чудом свалившиеся на него сорок пять фунтов — он выиграл их в вист как раз перед тем, как появилось обращение короля к парламенту, — растаяли в мгновение ока. Надо было справить походную одежду, выкупить из ломбарда шпагу, приобрести обстановку в каюту и оставить семнадцать фунтов Марии, чтобы она могла протянуть, пока не получит его жалованье. Так что на «капитанские припасы» осталось немного. Он не купил ни барашка, ни поросенка. Ни одного цыпленка. Миссис Мейсон сторговала ему шесть дюжин яиц — они, упакованные в стружки, лежали в ведре, принайтовленном к палубе в штурманской рубке, — и шесть фунтов круто посоленного масла. Сахарная голова, несколько горшочков с вареньем — на этом деньги кончились. У Хорнблауэра не было ни ветчины, ни заготовленного впрок мяса. Вчера он поужинал сардинами — то, что они были куплены на деньги секретной службы, придавало им некоторую пикантность, но вообще ничего хорошего в сардинах нет. А кроме того, моряки издревле питают предубеждение к рыбе — существам одной с ними стихии. Они злятся, когда бесконечная череда соленой свинины и соленой говядины нарушается рыбой. Отчасти это может объясняться тем, что после рыбы остается запах, долго не выветривающийся с небрежно сполоснутой морской водой посуды. Тут, проснувшись, заблеял один из ягнят, привязанных в установленной на шкафуте шлюпке. Когда «Отчаянный» готовился к плаванию, кают-компания сбросилась на покупку четырех ягнят. В один из этих дней офицеры будут есть жареное мясо, и Хорнблауэр собирался напроситься к ним на обед. Мысль напомнила ему, что он голоден, — но голод не шел ни в какое сравнение с тем, как хотелось кофе.

— Где мой слуга! — вдруг заорал он. — Гримс! Гримс!

— Сэр? — Гримс просунул голову в дверь штурманской рубки.

— Я пойду одеваться, и я хочу позавтракать. Я выпью кофе.

— Кофе, сэр?

— Да. — Хорнблауэр едва удержался, чтобы не сказать «черт тебя подери». Обрушивать ругательства на человека, который не вправе ответить тем же и чья единственная вина состоит в его безобидности, претило Хорнблауэру, так же как некоторым людям не нравится стрелять лисиц. — Вы ничего не знаете про кофе?

— Нет, сэр.

— Возьмите дубовый ящичек и принесите его мне.

Хорнблауэр, бреясь с помощью четверти пинты пресной воды, объяснил Гримсу про кофе.

— Отсчитайте двадцать этих зерен. Положите их в открытую кастрюльку — возьмете ее у кока. Потом поджарьте их на камбузе. Будьте внимательны. Потряхивайте их. Они должны стать коричневыми, не черными. Поджаренными, но не горелыми. Ясно?

— Ну… да, сэр.

— Потом отнесите их к доктору, с моими приветствиями.

— К доктору? Да, сэр. — Гримс увидел, что брови Хорнблауэра сошлись, как грозовые облака, и вовремя подавил изумление при упоминании доктора.

— У него есть пестик и ступка, в которой он толчет слабительное. Положите зерна в ступку. Изотрите их. Мелко, но не в пыль, запомните это. Как зернистый порох, не как пороховая пыль. Ясно?

— Да, сэр. Думаю, ясно.

— Потом… Ладно, ступайте, делайте, потом опять явитесь ко мне.

Гримс явно был не из тех, кто все делает быстро. Хорнблауэр успел помыться, одеться и расхаживал по шканцам, с нетерпением ожидая завтрака, когда появился Гримс со сковородкой сомнительного порошка. Хорнблауэр коротко объяснил ему, как приготовить из этого кофе. Гримс с сомнением выслушал.

— Идите готовьте. Ах да, Гримс!

— Сэр?

— Я хочу яичницу. Из двух яиц. Вы умеете жарить яичницу?

— Э… да, сэр.

— Зажарьте ее так, чтоб желтки были почти твердыми, но не совсем. И принесите горшок масла и горшок варенья.

Хорнблауэр, отбросив всякое благоразумие, вознамерился хорошо позавтракать. Но ветреное настроение накликало ветреную погоду. Без всякого предупреждения налетел шквал, ударил «Отчаянный» в лоб, и, пока корабль спускался под ветер и приходил в себя, хлынул дождь, ледяной апрельский ливень. Хорнблауэр отмахнулся от Гримса, когда тот первый раз подошел доложить, что завтрак готов, и пошел с ним только на второй раз, когда «Отчаянный» снова лег на прежний курс. Ветер улегся, рассвело, времени у Хорнблауэра почти не оставалось.

— Я буду на палубе через десять минут, мистер Янг, — сказал он.

Штурманская рубка была тесным помещением, примыкавшим к капитанской каюте. Эта каюта, штурманская рубка, капитанская кладовая и тамбур занимали весь крохотный полуют «Отчаянного». Хорнблауэр протиснулся за маленький стол.

— Сэр, — сказал Гримс, — вы не пришли, когда завтрак был готов.

Вот и яичница. Белки по краям почернели, желтки совершенно твердые.

— Очень хорошо, — проворчал Хорнблауэр. Он не мог винить в этом Гримса.

— Кофе, сэр?

Гримс прижимался к закрытой двери рубки и повернуться ему было негде. Он налил из кувшина в чашку. Кофе был теплый, но не горячий и какой-то мутный.

— Постарайтесь, чтоб в следующий раз он был горячее, — сказал Хорнблауэр. — И в будущем вам нужно растирать его получше.

— Да, сэр. — Голос Гримса слышался как бы издалека. Он едва шептал. — Сэр…

Хорнблауэр поднял голову. Гримс дрожал от страха.

— В чем дело?

— Я сохранил это, чтобы вам показать. — Гримс вытащил сковородку, на которой лежала дурнопахнущая кровавая мешанина. — Первые два яйца оказались испорченные, сэр. Я не хотел, чтоб вы подумали…

Гримс боится, что его обвинят в краже яиц.

— Очень хорошо. Унесите эту гадость.

В этом вся миссис Мейсон — купить яйца, из которых половина испорченные. Хорнблауэр съел невкусную яичницу — даже эти два яйца, хоть и не совсем тухлые, припахивали. Он предвкушал, что сейчас заест ее вареньем. Он намазал сухарь драгоценным маслом и потянулся к горшочку. Черная смородина! Бывает же такое невезение! Гримс, втиснувшийся в штурманскую рубку, подпрыгнул, когда Хорнблауэр разразился потоком брани, уже несколько минут искавшей выхода.

— Сэр?

— Я не с тобой говорю, черт побери, — сказал Хорнблауэр, теряя выдержку.

Он любил варенье, но черносмородинное — меньше всего. Ладно, придется довольствоваться этим. Он откусил каменный сухарь.

— Не стучите в дверь, когда подаете еду, — сказал он Гримсу.

— Да, сэр. Не буду, сэр. Больше не буду, сэр.

Кувшин с кофе дрожал у Гримса в руках. Хорнблауэр, подняв голову, увидел, что губы у слуги тоже трясутся. Он чуть не спросил резко, в чем дело, но тут же догадался сам. Гримс боится. По слову Хорнблауэра его могут привязать к решетчатому люку на шкафуте и спустить ему кожу кошками. На флоте есть капитаны, которые именно так и поступили бы, подай им такой завтрак. Это надо ухитриться все сделать наоборот.

В дверь постучали.

— Войдите.

Гримс прижался к переборке, чтобы не упасть в открывшуюся дверь.

— Мистер Янг передает, сэр, — сказал Оррок. — Ветер опять заходит.

— Я иду.

Гримс совсем вжался в переборку, пропуская Хорнблауэра. Тот вышел на шканцы. Шесть дюжин яиц, половина из них тухлые. Два фунта кофе — меньше чем на месяц, если пить каждый день. Черносмородинное варенье, и того мало. Эти мысли роились у него в голове, пока он шел мимо часового, и мгновенно улетучились на свежем морском ветру, стоило вернуться к делу.

Проуз пристально смотрел в подзорную трубу. Было светло, дождь разогнал утреннюю туманную дымку.

— Черные Скалы на левом траверзе, сэр, — доложил Проуз. — Иногда виден бурун.

— Отлично, — сказал Хорнблауэр.

По крайней мере, неприятности с завтраком отвлекли его от беспокойства перед принятием решения. Ему даже пришлось остановиться на несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, прежде чем отдать приказы, которые облекут в плоть давно созревший план.

— У вас хорошее зрение, мистер Оррок?

— Ну, сэр…

— Да или нет?

— Ну… да, сэр.

— Тогда берите подзорную трубу и лезьте наверх. Сейчас мы будем проходить мимо рейда. Примечайте все корабли, какие сможете разглядеть. Посоветуйтесь с впередсмотрящим.

— Есть, сэр.

— Доброе утро, мистер Буш. Свистать всех наверх.

— Есть, сэр.

Не в первый раз Хорнблауэр вспомнил евангельского сотника, который описал свою власть такими словами: «…говорю одному „пойди“, и идет; и другому „приди“, и приходит». Королевский флот и римская армия держались на одинаковой дисциплине.

— Ну, мистер Проуз. Как далеко сейчас горизонт?

— Две мили, сэр. Может, три, — ответил Проуз, оглядываясь по сторонам. Вопрос застал его врасплох.

— Я бы сказал, четыре мили, — заметил Хорнблауэр.

— Может быть, сэр, — согласился Проуз.

— Солнце встает. Проясняется. Скоро будет десять миль. Ветер северо-западный. Мы подойдем к Паркэтту.

— Есть, сэр.

— Мистер Буш, уберите брамсели, пожалуйста. И нижние прямые паруса. Нам понадобятся только марсели и кливер.

Так они будут привлекать меньше внимания, а кроме того, двигаясь медленнее, дольше смогут наблюдать за Брестским рейдом.

— Рассвет ясного дня, — сказал Хорнблауэр, — наиболее благоприятное для нас время. Солнце будет светить с нашей стороны.

— Да, сэр. Вы правы, сэр, — ответил Проуз.

На его меланхолическом лице мелькнуло одобрение. Он знал, конечно, что Гуле-де-Брест протянулся почти точно с запада на восток, но не сделал из этого никаких выводов.

— Сейчас у нас есть такая возможность. Ветер и погода нам благоприятствуют. Может пройти несколько дней, пока такая возможность повторится.

— Да, сэр, — сказал Проуз.

— Курс ост-тень-зюйд, мистер Проуз.

— Есть, сэр.

«Отчаянный» медленно двигался вперед. День был облачный, но ясный, и горизонт с каждой минутой отдалялся.

Отчетливо виден был мыс Сен-Матье. Дальше земля опять терялась из виду.

— Земля по курсу с подветренной стороны! — закричал Оррок с фор-марса.

— Должно быть, следующий мыс, сэр, — заметил Проуз.

— Тулинге, — согласился Хорнблауэр, затем произнес по буквам: — Тулингуэт.

В ближайшие месяцы или даже годы им предстоит курсировать вдоль этих берегов, и он хотел, чтобы офицеры правильно понимали его приказы.

Между двумя мысами Атлантика далеко вдавалась в дикое бретонское побережье, образуя Брестский рейд.

— Вы видите бухту, мистер Оррок? — прокричал Хорнблауэр.

— Нет еще, сэр. По крайней мере, не очень хорошо.

Военный корабль — британский корабль, — приближающийся в мирное время к чужим берегам, сталкивался с целым рядом трудностей. Он не может войти в чужие территориальные воды (если его не принуждает к этому шторм), не запросив предварительно разрешения. И конечно, он не может подойти к иностранной военной базе, не вызвав целую серию сердитых правительственных нот.

— Мы должны держаться на расстоянии дальнего пушечного выстрела от берега, — сказал Хорнблауэр.

— Да, сэр. Ах да, конечно, сэр, — согласился Проуз.

Второе, более сердечное одобрение было вызвано тем, что Проуз осознал смысл сказанного. Нации устанавливают суверенитет над всеми водами, которые могут перекрыть артиллерией, даже если в этой конкретной точке пушки и не установлены. Международное право проводит эту границу на расстоянии трех миль от берега.

— На палубе! — закричал Оррок. — Вижу мачты! Пока еле-еле.

— Считайте все, что увидите, очень тщательно, мистер Оррок!

Оррок продолжал докладывать. Рядом с ним на марсе стоял бывалый моряк, но Хорнблауэр не собирался полностью на них полагаться. Буш кипел нетерпением.

— Мистер Буш, — сказал Хорнблауэр, — через пятнадцать минут я поверну через фордевинд. Не будете ли вы так любезны подняться с подзорной трубой на крюйс-салинг? У вас будет возможность увидеть все, что видит Оррок. Пожалуйста, записывайте.

— Есть, сэр, — сказал Буш.

Через минуту он был уже на бизань-вантах. Вскоре он бежал по выбленкам с быстротой, сделавшей бы честь любому молодому матросу.

— Двенадцать линейных кораблей, сэр, — кричал Оррок. — Стеньги не поставлены. Реи не подняты.

Впередсмотрящий прервал его донесение:

— Буруны с подветренного борта!

— Паркэтт, — сказал Хорнблауэр.

Черные Скалы с одной стороны, Паркэтт с другой и «Девочки» в середине отмечали вход на Брестский рейд. В такой ясный день, при легком ветре, они не представляли опасности, но в шторм унесли многие сотни жизней. Проуз без устали шагал между кормой и нактоузом, беря пеленги. Хорнблауэр тщательно прикинул направление ветра. Если у французов нет линейных кораблей, готовых к выходу в море, незачем рисковать. Перемена ветра может застать «Отчаянный» слишком близко к подветренному берегу. Хорнблауэр оглядел в подзорную трубу побережье, выросшее на горизонте:

— Очень хорошо, мистер Проуз. Мы повернем через фордевинд сейчас, пока еще можем пройти на ветре Паркэтт.

— Есть, сэр.

В голосе Проуза ясно слышалось облегчение. Его делом было следить за безопасностью корабля, и он явно предпочитал иметь некоторый запас надежности. Хорнблауэр посмотрел на вахтенного:

— Мистер Пул! Поворот через фордевинд, пожалуйста.

Засвистели дудки. Матросы побежали к брасам, руль повернули под ветер. Хорнблауэр внимательно прочесывал подзорной трубой берег:

— Так держать!

«Отчаянный» послушно лег на новый курс. Хорнблауэр постепенно привыкал к его характеру, как жених, лучше узнающий невесту. Нет, сравнение неудачное, и Хорнблауэр сразу его отбросил. Он надеялся, что они с «Отчаянным» лучше подходят друг другу, чем они с Марией. И он должен думать о другом.

— Мистер Буш! Мистер Оррок! Я попрошу вас спуститься, как только будете уверены, что больше ничего существенного не увидите.

Атмосфера на судне оживилась — Хорнблауэр чувствовал это по поведению матросов. Вся команда сознавала, что они смело лезут в самое логовище Бонапарта, заглядывают внутрь главной военно-морской базы французов, объявляют миру, что Британия готова встретить любой вызов в море. Хорнблауэр испытывал приятное чувство, что все предыдущие дни он готовил себе оружие по руке, корабль и его команду, как фехтовальщик, узнающий вес шпаги прежде, чем вступить в поединок.

Оррок спустился, козырнул, Хорнблауэр выслушал его доклад. К счастью, Буш с крюйс-салинга все еще видел Брестский рейд и не спускался. Донесения должны быть сделаны независимо, чтобы докладывающие офицеры друг друга не слышали, но попросить Буша ненадолго отойти в сторону было бы невежливо. Буш не спускался еще несколько минут, пока не закончил записывать карандашом на бумажке, но Оррока трудно винить, что он этого не сделал. Тринадцать или четырнадцать линейных кораблей на якоре, ни один не готов к отплытию, у трех не хватает хотя бы одной мачты. Шесть фрегатов, три со стеньгами, один с поднятыми реями и со свернутыми парусами.

— «Луара», — заметил Хорнблауэр Бушу.

— Вы про нее знаете, сэр? — спросил Буш.

— Я знаю, что она здесь, — ответил Хорнблауэр.

Он охотно объяснил бы, откуда ему это известно, но Буш продолжал докладываться, и Хорнблауэр остался доволен, что его репутация всеведущего укрепилась.

В то же время на рейде наблюдалась заметная активность. Буш видел движущиеся лихтеры и тендеры. Он полагал также, что различил плашкоут со стрелой — судно, предназначенное для установки новых мачт на большие корабли.

— Спасибо, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Это превосходно. Мы должны заглядывать так при каждом подходящем случае.

Постоянные наблюдения увеличат их знания в геометрической прогрессии — они увидят, какие корабли изменили стоянку, какие поставили стеньги, какие обтянули такелаж. Перемены скажут гораздо больше, чем единичное наблюдение.

— Давайте поищем еще рыбачьи лодки, — продолжил Хорнблауэр.

— Да, сэр.

Буш направил подзорную трубу на Паркэтт. Голые Черные Скалы, увенчанные сигнальным огнем, казалось, вздымались и падали — это билась о них атлантическая зыбь.

— Вот одна с подветренной стороны от рифа, сэр, — сказал Буш.

— Что она там делает?

— Омаров ловит, сэр, — доложил Буш. — По-моему, они выбирают верши, сэр.

— Да?

Дважды в жизни Хорнблауэр ел омаров. Оба раза это было в те горькие дни, когда он, вынуждаемый голодом и холодом, подвизался профессиональным игроком в «Длинных комнатах». Богатые люди иногда приглашали его поужинать. Он неожиданно осознал, что ужасный отрезок его жизни кончился всего две недели назад.

— Я думаю, — медленно сказал Хорнблауэр, — что хотел бы съесть сегодня за ужином омара. Мистер Пул! Подойдите немного поближе к рифу. Мистер Буш, я был бы премного вам обязан, если бы вы изготовили ялик к спуску.

Контраст между этими днями и теми был разительный. Сейчас стояли золотые апрельские дни — странное, неустойчивое время между миром и войной. Напряженные дни, когда Хорнблауэр болтал с капитанами рыбачьих суденышек, обменивая золотые монеты на небольшую часть их улова. Он тренировал команду, пользуясь случаем изучить характер «Отчаянного». Он заглядывал в Гуле, следя, как идет подготовка французского флота. Он изучал море Ируаз — подходы к Бресту, иными словами — его приливы, отливы и течения. Наблюдая движение судов через него, Хорнблауэр все больше узнавал о трудностях, с которыми столкнулось французское правительство.

Бретань — бедная, неплодородная и малонаселенная провинция, задворки Франции, и дороги, связывающие ее с центральной частью страны, оставляют желать лучшего. Ни судоходных рек, ни каналов. Неимоверно громоздкие материалы, требуемые для оснащения флота, невозможно доставить сушей. Артиллерия для корабля первого класса весит двести тонн. Пушки, якоря и ядра можно перевезти из бельгийских кузниц только морем. Грот-мачта корабля первого класса имеет сто футов в длину и три в диаметре — ее может перевезти только судно, мало того, только специально оборудованное судно.

Чтобы укомплектовать бесполезно стоящий в Бресте флот, потребуется двадцать тысяч матросов. Моряки — те, которых удастся найти, — если не отправить их морем, вынуждены будут прошагать сотни миль из торговых портов Гавра и Марселя. Двадцать тысяч людей нуждаются в одежде и еде, причем и то и другое должно быть вполне определенное. Мука, чтобы печь сухари, быки и свиньи, чтобы приготовить солонину, бочки, в которых ее хранить, — откуда все это возьмется? И подготовка провизии тоже дело не одного дня.

Кораблям, чтобы выйти в море, понадобится провианта на сто дней, — стало быть, надо накопить два миллиона рационов сверх того, что будет потребляться ежедневно. Потребуются сотни каботажных судов — Хорнблауэр наблюдал, как непрерывный поток их движется к Бресту, огибая Уэссан с севера и мыс Ра с юга. Если начнется война — когда начнется война, — делом Королевского флота будет преградить им путь. В особенности же это будет делом легких судов — делом «Отчаянного». Чем больше Хорнблауэр о них разузнает, тем лучше.

Эти мысли занимали его и в то утро, когда «Отчаянный» вновь проходил мимо Паркэтта, чтобы заглянуть в Брест. Ветер дул с юго-востока, и шлюп шел в бакштаг под марселями. Рассвело, утро было ясное и холодное. На салингах стояли впередсмотрящие. С фор- и крюйс-салингов почти одновременно крикнули:

— Эй, на палубе! Из пролива выходит судно!

— Фрегат, сэр! — Это Буш дополнил слова Чизмена.

— Очень хорошо! — крикнул Хорнблауэр в ответ.

Может быть, появление фрегата не имеет никакого отношения к маневрам «Отчаянного» в Ируазе, но вероятнее противоположное. Хорнблауэр оглядел шлюп — матросы драили палубу, но в пять минут можно все переменить. Он в мгновение ока может подготовить корабль к бою или поставить все паруса.

— Так держать, — скомандовал он рулевому. — Мистер Карджилл, будьте любезны поднять флаг.

— Вот он, сэр, — сказал Проуз.

В подзорную трубу Хорнблауэр видел брамсели фрегата — тот с попутным ветром шел по Гуле-де-Брест. Этим курсом он встретится с «Отчаянным» через несколько миль.

— Мистер Буш! Я попрошу вас спуститься, как только закончите наблюдения.

— Есть, сэр.

«Отчаянный» медленно двигался прежним курсом. Бессмысленно было бы ставить дополнительные паруса, делая вид, будто он ни в чем не замешан. Французское флотское начальство из десятка источников уже наслышано о его дозоре.

— Вы ведь не собираетесь им доверять, сэр? — Это Буш, он спустился на палубу и немного волновался.

Волнение никак не отразилось на невозмутимой манере лейтенанта, но его обнаруживал сам факт, что Буш осмелился прямо высказать совет.

Хорнблауэр не хотел убегать. Он имел все преимущества — «Отчаянный» находится с подветренной стороны от фрегата, может в любой момент поставить все паруса и двинуться в сторону открытого моря. Но Хорнблауэр не хотел этого делать. Он был твердо уверен, что в таком случае француз последует за ним и с позором будет гнать до самой Атлантики. Смелый шаг поднимет дух команды, произведет впечатление на французов и — это главное — рассеет неуверенность Хорнблауэра в себе. Это — проверка. Инстинкт советовал быть осторожным, но он убеждал себя, что осторожность — лишь прикрытие для трусости. Трезвый расчет внушал, что опасаться нечего, страх говорил, что французский фрегат замышляет подойти на расстояние выстрела и уничтожить «Отчаянного». Надо действовать согласно расчету, отбросив страх, но Хорнблауэру хотелось бы только, чтобы сердце не билось так лихорадочно, чтобы ладони не потели так сильно, чтобы по ногам не бегали мурашки. И чтобы Буш не стоял так близко, мешая пройтись по шканцам. Тут он сказал себе, что все равно не смог бы шагать взад и вперед, показывая всем и каждому свою нерешительность.

Сегодня каботажные суда потоком шли из Бреста, пользуясь попутным ветром, — будь война уже объявлена, они бы на это не решились. Хорнблауэр говорил с капитанами трех разных рыбачьих судов, и ни один из них ничего не слышал о войне. Возможно, все они участвуют в заговоре с целью развеять его опасения и заманить в ловушку, но уж очень это маловероятно. Если бы новость о начале войны достигла Бреста всего час назад, фрегат не успел бы подготовиться к выходу в море и пройти Гуле. С другой стороны, рассуждения Хорнблауэра подтверждало то, что, даже если война не объявлена, французское флотское начальство будет действовать именно так. Услышав, что наглый британский шлюп курсирует возле Бреста, они должны были собрать по всем кораблям достаточно матросов для одного фрегата и послать этот фрегат, чтобы тот отпугнул британцев. Хорнблауэр не должен этого допустить — ветер может оставаться таким не один день, и тогда «Отчаянному», чтобы продолжить наблюдения, придется долго лавировать обратно.

Фрегат был виден уже целиком — в подзорную трубу Хорнблауэр видел его до самой ватерлинии. Он был большой; в борту виднелось двадцать крашеных портов, не считая пушек на шканцах и полубаке. Восемнадцатифунтовки, скорее всего, вдвое больше пушек, чем у «Отчаянного», общий вес ядер при бортовом залпе больше в четыре раза. Но пушки не выдвинуты: Хорнблауэр поднял подзорную трубу, чтобы осмотреть реи. Он напрягал глаза — сейчас надо полагаться не только на расчет, но и на зрение. Он был уверен в том, что увидел. Фока-рей, фор-марса-рей, грота-рей, грот-марса-рей — все они не укреплены цепными боргами. Если бы фрегат был готов к бою, такую предосторожность не упустили бы. Они не собираются драться. Это не западня.

— Будут приказания, сэр? — спросил Буш.

Буш хотел бы подготовить корабль к бою, открыть порты и выдвинуть пушки. Если что-нибудь может вызвать враждебные действия со стороны французов, то именно это. Хорнблауэр отлично помнил приказы Корнваллиса, как письменные, так устные. Они строго предписывали ему не предпринимать никаких действий, которые могли бы навлечь на Англию обвинения в развязывании войны.

— Да, — сказал Хорнблауэр в ответ на вопрос Буша, но облегчение, промелькнувшее было на лице первого лейтенанта, мгновенно сменилось озабоченностью, когда он увидел блеск в глазах своего капитана. — Мы должны поприветствовать их, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр.

Было что-то безумно возбуждающее в том, чтобы принуждать себя к холодной вежливости, в то время как внутри у него все кипело. Нечто подобное происходит в паровых машинах мистера Уатта, когда не работает выпускной клапан.

— Есть, сэр, — сказал Буш. Дисциплинированный ответ — единственно возможный ответ на приказ старшего по званию.

— Вы помните процедуру, мистер Буш?

Ни разу Хорнблауэру не приходилось приветствовать французский военный корабль — до сих пор для него увидеть француза означало вступить в бой.

— Да, сэр.

— Тогда будьте так любезны отдать приказ.

— Есть, сэр. Все наверх! Все наверх! Встать к борту! Мистер Уайз! Следите, чтобы матросы соблюдали порядок. Сержант морской пехоты! Выстройте своих людей на шканцах! Ровненько, ровненько. Барабанщик справа. Боцманматы! Приготовьтесь засвистеть, как только начнет барабан. — Буш повернулся к Хорнблауэру. — У нас нет музыки, сэр, кроме барабана и дудок.

— От нас большего и не ждут, — сказал Хорнблауэр, не отрывая от глаза подзорную трубу.

Один сержант, один капрал, двенадцать рядовых и барабанщик — вот и все, больше морских пехотинцев на военном шлюпе не предусмотрено, — но Хорнблауэр думал не о них. Все его внимание сосредоточилось на фрегате. Без сомнения, с палубы француза десятки подзорных труб направлены сейчас на «Отчаянный». Как только на шлюпе началась суматоха, Хорнблауэр увидел такую же суматоху и на фрегате. Матросы выстроились вдоль борта — целая толпа. По воде разнесся шум — четыре сотни взволнованных французов занимали свои места.

— Молчать! — крикнул Буш в эту самую минуту. Голос его звучал как-то странно — он не хотел, чтоб французы слышали его слова, и потому пытался орать шепотом. — Покажите лягушатникам, как ведут себя британские моряки. Выше голову, и стойте тихо.

Синие мундиры, белые штаны — французские солдаты выстроились на шканцах фрегата. Хорнблауэр в подзорную трубу различил блеск примкнутых штыков, сверкающую медь музыкальных инструментов. Корабли быстро сходились — фрегат нес больше парусов и шел быстрее шлюпа. Ближе и ближе. «Отчаянный» — корабль-гость, ему и начинать приветствие. Хорнблауэр опустил подзорную трубу.

— Давайте, — сказал он.

— Барабан! — скомандовал Буш.

Барабанщик выбил долгую дробь.

— Ружья на кар-р-раул! — приказал сержант, потом тише: — Раз. Два. Три!

Сержант поднял короткую пику, пехотинцы взяли ружья на караул тем красивым движением, которое дается долгой муштрой. Протяжно и мучительно засвистели дудки. Хорнблауэр снял треуголку и прижал ее к груди — поднести пальцы к полям шляпы не соответствовало бы случаю. Теперь он видел капитана на шканцах фрегата — рослый мужчина, тот на французский манер держал шляпу над головой. На груди его сверкала звезда — видимо, недавно введенный Бонапартом орден Почетного легиона. Хорнблауэр вернулся к действительности — он начал приветствия, ему и первым прекращать. Он скомандовал Бушу.

— Барабан! — приказал Буш, и дробь прекратилась.

Тут же смолкли дудки боцманматов, немного не одновременно, не так, как хотелось бы Хорнблауэру. На шканцах фрегата кто-то — тамбурмажор, наверное, — поднял длинную палку с бронзовыми колокольчиками и резко ее опустил. Тут же загремела полудюжина барабанов — военный марш, невразумительное смешение звуков, которое Хорнблауэр никогда не понимал. Жезл тамбурмажора ритмично вздымался и падал. Наконец музыка смолкла. Хорнблауэр надел шляпу, французский капитан тоже.

— Ружья на плечо-о-о! — прокричал сержант.

— Разойдись! — скомандовал Буш, потом не так громко: — Тихо! Молчать!

Возбужденные матросы могли по команде «разойдись» начать болтовню — они тоже ни разу в жизни не проходили близко от французского корабля, не обменявшись бортовыми залпами. Но Буш твердо вознамерился убедить французов, что команда «Отчаянного» сплошь состоит из стоиков. Уайз тростью приводил приказ в действие, и матросы разошлись дисциплинированно — порядок нарушил лишь один короткий вскрик, когда трость обрушилась на чью-то спину.

— И впрямь «Луара», сэр, — сказал Буш.

Отчетливо видно было название, выписанное изящными золотыми буквами на украшенной орнаментом корме фрегата. Хорнблауэр вспомнил, что Буш по-прежнему не ведает, откуда оно ему известно. Приятно прослыть всезнающим, пусть даже необоснованно.

— И вы были правы, сэр, что не стали от них удирать, — продолжал Буш.

Почему так невыносимо видеть восхищение в глазах Буша? Буш не знает об участившемся сердцебиении и о потных ладонях.

— Наши ребята смогли поближе взглянуть на француза, — неловко произнес Хорнблауэр.

— Точно, сэр, — согласился Буш. — Вот уж чего я не ждал, так это услышать эту мелодию с французского фрегата!

— Какую? — неосторожно спросил Хорнблауэр и тут же разозлился, что обнаружил свою слабость.

— «Боже, храни короля», сэр, — просто ответил Буш. К счастью, ему не пришло в голову, что кто-то может не узнать гимн своей страны. — Если б у нас был оркестр, нам пришлось бы играть их «Марсельезу».

— Пришлось бы, — сказал Хорнблауэр. Надо немедленно сменить тему. — Смотрите! Они ставят брамсели. Быстрее! Засеките время! Посмотрим, что они за моряки.

VI

С запада дул штормовой ветер. Невероятно ясная погода, стоявшая последние несколько недель, закончилась, и Атлантика вернулась в обычное свое состояние. Под полностью зарифленными марселями «Отчаянный» боролся с ветром, идя в крутой бейдевинд на левом галсе. Левый борт он подставил огромным валам, беспрепятственно пробежавшим тысячи миль от Канады до Франции. Шлюп качался с бока на бок, потом с носа на корму, потом подпрыгивал и снова кренился на бок. Ветер так сильно давил на марсели, что он почти не наклонялся влево — кренясь на правый борт, замирал на миг и возвращался в вертикальное положение. Но хотя бортовая качка и ограничивалась таким образом, корабль подпрыгивал вверх и проваливался вниз на каждой проходившей под килем волне. Все на палубе чувствовали, что давление досок на ноги увеличивается и затем уменьшается всякий раз, как палуба взмывает и падает. Ветер завывал в такелаже, древесина стонала под постоянно меняющимся напряжением, изгибавшим судно по длине. Однако этот стон успокаивал — то был не резкий треск и не беспорядочные шумы. Он говорил, что «Отчаянный» гибок и податлив, а не жесток и хрупок.

Хорнблауэр вышел на шканцы. Он был бледен от морской болезни — изменение качки застало его врасплох. Правда, сейчас ему было совсем не так плохо, как когда они первый раз вышли в Ла-Манш. Он кутался в бушлат и вынужден был за что-нибудь держаться, ибо прежняя привычка к качке еще не восстановилась. Со шкафута появился Буш в сопровождении боцмана. Он козырнул и внимательно огляделся.

— До первого шторма никогда не узнаешь, что может оторваться, сэр, — сказал Буш.

Все, что казалось надежно принайтовленным, в сильную качку обнаруживает опасную склонность смещаться под действием непредсказуемых напряжений. Буш с Уайзом только что закончили долгий осмотр.

— Что-нибудь не в порядке? — спросил Хорнблауэр.

— Только мелочи, сэр, за исключением стоп-анкера. Его заново закрепили.

Буш широко улыбался, глаза его весело горели — его явно радовали и смена погоды, и свист ветра, и новые, связанные с этим обязанности. Он потер руки и глубоко вдохнул. Хорнблауэр мог бы утешиться воспоминаниями, что и он когда-то радовался непогоде, и даже надеждой, что когда-нибудь будет радоваться вновь, но сейчас утешения казались ему напрасными, а надежда — тщетной.

Хорнблауэр взял подзорную трубу и огляделся. Погода на мгновение прояснилась, и горизонт отодвинулся. Далеко на правой раковине Хорнблауэр увидел что-то белое, потом, встав покрепче (насколько это ему удалось), поймал белое пятнышко в поле зрения подзорной трубы. Это был бурун у Ар-Мена — какое странное бретонское название, — самого южного из всех рифов, охраняющих подступы к Бресту. Пока Хорнблауэр смотрел, волна налетела на скалу и накрыла ее целиком.

Белый гребень поднялся ввысь, как исполинская колонна, достиг высоты грот-марселей корабля первого класса, затем ветер возвратил его в небытие. Тут налетел шквал, который принес с собой ливень. Горизонт вновь сомкнулся, и «Отчаянный» опять стал центром крохотного кусочка вздымающегося серого моря. Низкие тучи нависли над самыми верхушками мачт.

Они были так близко от подветренного берега, как только Хорнблауэр отважился подойти. Человек более робкий при первых признаках непогоды отошел бы подальше в море, но в таком случае робкого человека очень скоро снесло бы далеко от места, за которым ему поручено наблюдать, и ему потребовалось бы несколько дней, чтобы вернуться на позицию. А в эти дни мог задуть попутный для французов ветер, и те могли бы двинуться, куда пожелают, незамеченные. Казалось, на карте, помимо параллелей и меридианов, прочерчена еще одна линия, отделяющая безрассудство от разумной смелости, и Хорнблауэр держался у самой границы безрассудства. Теперь — как всегда, на флоте — оставалось только ждать и смотреть. Бороться со штормовым ветром, примечая усталыми глазами все его изменения, с трудом идти на север одним галсом, делать поворот оверштаг и с таким же трудом идти на юг другим галсом, лавировать на подступах к Бресту, пока не представится возможность разглядеть получше. То же самое Хорнблауэр делал вчера, то же он будет делать бессчетное число раз, если война все-таки разразится. Он вернулся в каюту, чтобы скрыть новый приступ морской болезни.

Через некоторое время, когда ему немного полегчало, в дверь заколотили.

— Что случилось?

— Впередсмотрящий что-то прокричал с марса, сэр. Мистер Буш велел ему спуститься.

— Иду.

Хорнблауэр вышел на палубу и увидел, как впередсмотрящий перелез на бакштаг и соскользнул по нему на палубу.

— Мистер Карджилл, — сказал Буш, — пошлите другого матроса на его место.

Буш повернулся к Хорнблауэру:

— Я не мог расслышать, что он там кричит, из-за ветра, потому велел ему спуститься. Ну, что ты там увидел?

Впередсмотрящий стоял с шапкой в руках, слегка напуганный необходимостью разговаривать с офицерами:

— Не знаю, важно ли это, сэр, но, когда в последний раз прояснилось, я заметил французский фрегат.

— Где? — спросил Хорнблауэр.

В последний миг он сдержался, чтобы не произнести эти слова так резко, как намеревался вначале. Ничего не выиграешь, а кое-что и проиграешь, если начнешь орать на этого человека.

— Два румба на подветренной скуле, сэр. Корпуса видно не было, но марсели я разглядел, сэр. Я их знаю.

После обмена приветствиями «Отчаянный» довольно часто встречал «Луару» в Ируазе — это немного походило на игру в прятки.

— Какой у нее курс?

— Идет в бейдевинд, сэр, под взятыми в два рифа марселями, на правом галсе, сэр.

— Вы совершенно правильно сделали, что доложили. Теперь возвращайтесь на свой пост. Пусть другой матрос останется с вами.

— Есть, сэр.

Матрос двинулся к мачте, и Хорнблауэр посмотрел на море. Горизонт вновь сузился. Зачем «Луара» вышла из порта и борется со штормовым ветром? Может быть, ее капитан хочет потренировать матросов в плохую погоду. Нет. Надо быть честным с самим собой — на французов это не похоже. Всем известно, что скаредное французское начальство избегает без нужды трепать суда.

Хорнблауэр заметил, что Буш стоит рядом и ждет, пока к нему обратятся.

— Что вы об этом думаете, мистер Буш?

— Я думаю, прошлой ночью они стояли на якоре в Бертенском заливе, сэр.

— Меня это не удивило бы.

Буш имел в виду залив Бэртом, расположенный на обращенной к морю стороне Гуле-де-Брест, где при западном ветре можно стоять на длинном якорном канате. И если «Луара» стояла там, она наверняка связалась с берегом. Ее капитан мог получить новости и приказы из Бреста, расположенного всего в десяти милях. Возможно, ему сообщили, что война объявлена. Если так, он попытается захватить «Отчаянного» врасплох. В таком случае разумнее всего было бы повернуть оверштаг. Идя на юг правым галсом, «Отчаянный» выйдет достаточно далеко в море, чтобы не опасаться подветренного берега, и настолько отдалится от «Луары», что сможет посмеяться над любой попыткой его преследовать. Но… Все это напоминало гамлетовские сомнения, то место, где Гамлет говорит: «Вот в чем вопрос». Ко времени появления Корнваллиса «Отчаянный» может оказаться далеко от своей позиции, и пройдут дни, пока он на нее вернется. Нет, раз так, надо рискнуть. «Отчаянный» — ничтожный винтик в споре двух огромных флотов. Он дорог Хорнблауэру лично, но сведения, которые ему удастся раздобыть, в сотни раз важнее Корнваллису, чем сам шлюп.

— Мы останемся на прежнем курсе, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр.

— Она в двух румбах на подветренной скуле, сэр, — заметил Буш. — Когда она к нам приблизится, мы будем достаточно далеко от нее на ветре.

Хорнблауэр уже это просчитал; если б результат был иным, он пять минут назад повернул бы «Отчаянного» оверштаг и сейчас мчался к безопасности.

— Опять немного проясняется, сэр, — заметил Буш, оглядываясь по сторонам.

Тут с марса снова крикнули:

— Вот она, сэр! Один румб впереди правого траверза!

— Очень хорошо!

Ветер немного утих, и можно было, хотя и с трудом, перекрикиваться между марсом и палубой.

— Вот она, сэр, — сказал Буш, направляя подзорную трубу.

В этот миг «Отчаянный» поднялся на волне, и Хорнблауэр, хотя и неясно, различил марсели «Луары». Они были круто обрасоплены, и он видел в подзорную трубу только узкие полоски. «Отчаянный» был не меньше чем в четырех милях на ветре от нее.

— Смотрите! Она поворачивает оверштаг, сэр!

Полоски превратились в прямоугольники, дрогнули и встали. Теперь марсели «Луары» обрасоплены параллельно марселям «Отчаянного» — оба судна идут одним галсом.

— Они повернулись оверштаг, как только заметили нас, сэр. Они по-прежнему играют с нами в салки.

— В салки? Мистер Буш, я полагаю, началась война.

Трудно было произнести эти слова спокойно, словно между делом, как надлежит человеку с железными нервами: Хорнблауэр старался, как мог. У Буша таких предрассудков не было. Он уставился на Хорнблауэра и присвистнул. Но он смог мысленно повторить тот путь, который только что проделал Хорнблауэр.

— Думаю, вы правы, сэр.

— Спасибо, мистер Буш.

Хорнблауэр произнес это язвительно и тут же пожалел о сказанном. Нечестно заставлять Буша расплачиваться за напряжение, которое испытывает его капитан, да и не вяжется с его идеалом непроницаемости обнаруживать это напряжение. Хорошо, что следующий приказ, который Хорнблауэр собирался отдать, наверняка отвлечет Буша от полученной обиды.

— Я думаю, нам лучше послать матросов по местам, мистер Буш. Подготовьте корабль к бою, но пушки пока не выдвигайте.

— Есть, сэр!

1. 6° западной долготы: распечатаны секретные приказы.

2. С «Отчаянного» заметили «Дё фрер».

3. Обычный дозор «Отчаянного».

4. Мирная встреча с «Луарой»

5 и 6. Позиции «Отчаянного» и «Луары» во время стычки.

7. «Луара» выведена из строя.

8. Стычка с французскими каботажными судами.

9. Обед на борту «Тоннана»

10. Высадка десанта на причал.

11. Семафор.

12. Батарея.

13. Место погрузки французских войск.

14. Первая стычка с французским транспортным судном.

15. Первое транспортное судно садится на мель.

16. Два транспортных судна садятся на мель (у Ле-Фийет).

17. Стычка с четвертым транспортным судном и французским фрегатом.

18. «Кузнечик» лишился мачт.

19. Передвижная батарея.

20. Позиция «Ирландии».

Буш широко улыбнулся, не скрывая радостного возбуждения. Вот он уже выкрикивает приказы. По всему кораблю засвистели дудки. Барабанщик морской пехоты выбрался из люка. Ему было не больше двенадцати лет, и вся его одежда была в страшном беспорядке. Он не только кое-как вытянулся по стойке смирно, взбежав на шканцы, он еще напрочь забыл, что его учили высоко поднять палочки над барабаном, прежде чем выбить дробь, — так он торопился.

Появился Проуз — его боевой пост был на шканцах, рядом с капитаном.

— Она сейчас прямо на правом траверзе, сэр, — сказал он, глядя на «Луару». — Небыстро поворачивается. Этого и следовало ожидать.

В расчет Хорнблауэра входило и то, что «Отчаянный» будет поворачивать оверштаг быстрее «Луары». Появился Буш и козырнул:

— Корабль к бою готов, сэр.

— Спасибо, мистер Буш.

Вся жизнь флота отразилась в этих секундах — момент решимости, спешка, волнение, а затем долгое ожидание. Корабли шли в бейдевинд параллельными галсами на расстоянии четырех миль. «Отчаянный» был почти прямо на ветре от «Луары». Эти четыре мили и направление ветра обеспечивали «Отчаянному» неуязвимость. Пока он сохраняет разрыв, он в безопасности. Если по какой-нибудь случайности разрыв сократится, сорок восемнадцатифунтовых пушек «Луары» живо с ним разделаются. Он сможет драться в надежде на славу, но не на победу. Подготовить корабль к бою было не более чем жестом; люди погибнут, люди будут жестоко искалечены — но результат будет такой же, как если бы «Отчаянный» покорно сдался на милость неприятеля.

— Кто у штурвала? — спросил Проуз, ни к кому в особенности не обращаясь, и зашагал к рулевым. Видимо, он подумал о том же самом.

Враскачку подошел боцман — он обязан был следить за парусами и такелажем, поэтому специального места в бою не имел и вполне мог расхаживать по судну. Однако сейчас он держался очень официально. Он не просто козырнул Бушу, он снял шляпу и стоял, держа ее в руках. Ветер трепал его косичку. Видимо, он испрашивал разрешение обратиться.

— Сэр, — сказал Буш, — мистер Уайз спрашивает от имени матросов, сэр. Началась ли война?

Да? Нет?

— Лягушатники знают, а мы — нет. Пока нет, мистер Уайз.

Нестрашно, если капитан признается в своей неосведомленности, когда причина ее вполне очевидна. Сейчас, возможно, стоило бы произнести зажигательную речь, но, еще немного подумав, Хорнблауэр решил этого не делать. И все же чутье говорило ему, что нельзя ограничиться одной короткой фразой.

— Всякий, кто полагает, будто свои обязанности в мирное время можно исполнять иначе, чем в военное, рискует, что ему исполосуют спину, мистер Уайз. Передайте это матросам.

Пока достаточно. Проуз вернулся и глядел, прищурясь, на такелаж, оценивая, как ведет себя корабль.

— Как вы думаете, сэр, мы могли бы поставить грота-стаксель?

Вопрос подразумевал многое, но ответ мог быть только один.

— Нет, — сказал Хорнблауэр.

Стаксель, возможно, немного прибавил бы «Отчаянному» скорости. Но он очень сильно накренил бы корабль, а это, вместе с возросшей площадью парусов, значительно увеличило бы снос в подветренную сторону. Хорнблауэр видел «Отчаянный» в сухом доке, знал его обводы и мог оценить максимальный угол, при котором он будет держаться за воду. Эти два фактора следовало уравновесить, а кроме того, включался третий — если увеличить площадь парусов, увеличится и вероятность чему-нибудь оторваться. Любая неприятность — мелкая или крупная, от разорвавшегося троса до упавшей стеньги — оставит беспомощный шлюп под пушками неприятеля.

— Если ветер ослабнет, это будет первый дополнительный парус, который я поставлю, — продолжил Хорнблауэр, чтобы смягчить категоричность отказа, и потом добавил: — Замерьте положение «Луары» относительно нас.

— Уже замерил, сэр, — ответил Проуз.

Хорнблауэр мысленно его похвалил.

— Мистер Буш! Можете отпустить подвахтенных.

— Есть, сэр.

Погоня может затянуться на часы, даже на дни, и незачем раньше времени переутомлять команду. Налетел новый, более сильный порыв ветра, обрызгав палубу дождем. «Луара» исчезла из виду. Лавируя против ветра, «Отчаянный» подскакивал, как бумажный кораблик.

— Интересно, сколько матросов сейчас страдают морской болезнью? — Хорнблауэр выговорил эти отвратительные слова как человек, трогающий больной зуб.

— Я бы сказал, не так много, сэр, — отвечал Буш совершенно бесстрастно.

— Позовите меня, когда «Луару» вновь станет видно, — сказал Хорнблауэр. — Позовите меня в любом случае, если будет нужно.

Он произнес эти слова с неимоверным достоинством.

Потребовалось выматывающее физическое усилие, чтобы пройти по палубе в каюту. Дурнота усиливалась из-за того, что палуба прыгала под ногами, из-за того, что койка, на которую он со стоном повалился, раскачивалась из стороны в сторону. Через час его поднял сам Буш.

— Погода проясняется, сэр, — сквозь шум донесся из-за двери голос первого лейтенанта.

— Очень хорошо. Иду.

Когда он вышел, по правому борту уже виднелся темный силуэт. Вскоре совсем прояснилось, и «Луара» стала хорошо видна. Она сильно накренилась, реи круто обрасоплены. Когда она выпрямилась, пушечные порты стали видны так отчетливо, что их можно было сосчитать. Брызги клубились под наветренным бортом, потом она вновь накренилась, и на мгновение мелькнуло розовато-бурое, покрытое медью днище. Хорнблауэр заметил про себя то, что Проуз и Буш одновременно выразили словами.

— Она нас нагоняет! — сказал Буш.

— Она сместилась на целый румб, — сказал Проуз.

«Луара» движется быстрее «Отчаянного». Все знают, что французские корабелы искуснее английских и французские суда обычно более быстроходны. В данном конкретном случае это сулило трагедию. Но вот и еще одна новость, еще худшая.

— Я думаю, сэр, — Буш говорил так медленно, словно каждое слово причиняло ему боль, — она еще и нагоняет нас на ветре.

Буш имел в виду, что «Луару» не так сильно сносит ветром, как «Отчаянного», соответственно «Отчаянный» дрейфует к «Луаре», ближе к ее пушкам. Дурное предчувствие резануло Хорнблауэра по сердцу — он понял, что Буш прав. Если ветер не переменится, то раньше или позже «Луара» откроет порты и начнет обстрел. Так что самый простой способ уйти от опасности Хорнблауэру заказан. Если бы «Отчаянный» был более ходким, если бы он мог идти круче к ветру, он бы сохранял такое расстояние, какое сочтет нужным. Первая линия обороны прорвана.

— Неудивительно. — Хорнблауэр старался говорить холодно и безразлично, подчеркивая приличествующее капитану достоинство. — Она в два раза больше нас.

Когда лавируешь против ветра, существенную роль играет размер корабля. В маленькое и большое судно ударяют одинаковые волны, но они сильнее сносят маленькое; кроме того, киль большого судна расположен глубже под водой, где волнение меньше.

Три подзорные трубы, как по команде, устремились на «Луару».

— Она немного привелась к ветру, — сказал Буш.

Хорнблауэр видел, как марсели «Луары» на мгновение заполоскали. Французский капитан немного увеличил разрыв, чтобы выиграть несколько ярдов против ветра, — имея бо́льшую скорость, он мог себе это позволить.

— Да. Сейчас мы опять на одном курсе, — сказал Проуз.

Французский капитан свое дело знал. Математически, если преследуешь судно против ветра, следует держаться от преследуемого прямо по направлению ветра. Сейчас «Отчаянный» оказался именно в такой позиции относительно «Луары». Последняя, вернувшись на прежний курс, шла в крутой бейдевинд, выиграв у ветра двадцать или тридцать ярдов. Раз за разом сокращая разрыв в направлении ветра на двадцать-тридцать ярдов и постоянно нагоняя, она рано или поздно подойдет к ним достаточно близко.

Все трое опустили подзорные трубы, и Хорнблауэр встретил взгляды своих подчиненных. Они ждали, что же он предпримет.

— Свистать всех наверх, пожалуйста, мистер Буш. Я поверну оверштаг.

— Есть, сэр.

Момент был опасный. Если «Отчаянный» откажется приводиться к ветру, как случилось однажды под управлением Карджилла, он потеряет скорость, и ветер понесет его, беспомощного, навстречу «Луаре». А при таком ветре паруса могут изорваться в клочья, даже если не оторвется что-нибудь еще более важное. Маневр нужно провести безупречно. Так совпало, что на вахте вновь стоял Карджилл. Можно было доверить дело ему, или Бушу, или Проузу. Но Хорнблауэр отлично знал, что, переложив ответственность на другого, он безнадежно уронит себя в собственных глазах и в глазах команды.

— Я поверну корабль, мистер Карджилл, — сказал он, необратимо беря ответственность на себя.

Он подошел к штурвалу, огляделся. Он чувствовал, как колотится его сердце, и заметил с мгновенным изумлением, что это ему приятно, что опасность доставляет ему удовольствие. Он заставил себя забыть обо всем, кроме корабля. Матросы стояли по местам, все глаза были устремлены на него. Ветер ревел в ушах. Хорнблауэр встал покрепче, глянул на море впереди. Наступил нужный миг.

— Помалу! — проревел Хорнблауэр стоящим у руля матросам. — Руль к ветру.

«Отчаянный» послушался не сразу. Но вот нос его начал поворачиваться.

— Руль на ветер!

Матросы взялись за шкоты передних парусов.

Хорнблауэр следил за судном, как тигр за своей жертвой.

— Шкоты, галсы раздернуть! — потом опять рулевым: — Руль на борт!

Корабль быстро приводился к ветру.

— Пошел контра-брасы!

Матросы были захвачены общим волнением. Реи тяжело начали поворачиваться в тот самый миг, когда «Отчаянный» встал против ветра.

— Одерживай! Руль на борт! — выкрикивал Хорнблауэр.

«Отчаянный» поворачивался быстро. Скорость была достаточной, чтобы руль хорошо забирал, остановив поворот прежде, чем нос повернется слишком сильно.

— Пошел фока-брасы!

Дело сделано. «Отчаянный» лег на другой галс, не потеряв ни одной лишней секунды, ни одного лишнего ярда, и теперь несся вперед, а волны ударяли в его правую скулу. Но времени радоваться не было — Хорнблауэр заспешил к левой раковине, чтобы направить подзорную трубу на «Луару». Она, естественно, поворачивала — теория погони против ветра требует, чтобы преследователь менял галс одновременно с преследуемым. Но «Луара» обречена была немного запаздывать. Догадаться, что «Отчаянный» поворачивает, можно было лишь в тот миг, когда его фор-марсель заполоскал, — даже если вся команда «Луары» стояла на местах, готовая к повороту, «Отчаянный» получал двухминутную фору. И теперь, когда «Отчаянный» шел новым галсом, наполнив все паруса, фор-марсель «Луары» еще немного заполаскивал. Она все еще поворачивалась. Чем больше времени будут занимать у нее повороты, тем больше она будет проигрывать гонку.

— Мы увеличили разрыв в направлении ветра, — сказал Проуз, глядя в подзорную трубу. — Сейчас мы отрываемся от нее в направлении движения.

«Отчаянный» вернул часть своего бесценного разрыва. Вторая линия обороны Хорнблауэра оказалась надежнее первой.

— Еще раз возьмите пеленг, мистер Проуз, — приказал Хорнблауэр.

Как только поворот был закончен, вновь начали сказываться исходные преимущества «Луары». Она демонстрировала и свою быстроходность, и свою способность идти круто к ветру. Она переместилась с раковины «Отчаянного» на траверз; после этого она смогла ненадолго привестись и сократить разрыв в направлении ветра. Минуты проносились как секунды, часы как минуты. «Отчаянный» мчался вперед, команда застыла в напряжении на кренящейся палубе.

— Пора снова поворачивать? — осмелился заметить Буш.

Но теоретически правильный момент действительно уходил.

— Мы подождем немного, — сказал Хорнблауэр. — Дождемся вот этого шквала.

Шквал налетел, и мир скрылся за плотной завесой дождя. Хорнблауэр отошел от коечных сеток, поверх которых смотрел, и по круто наклоненной палубе подошел к штурвалу. Он взял рупор:

— К повороту оверштаг!

В реве ветра команда едва ли слышала его слова, но все смотрели на него не отрываясь, и вышколенные матросы не могли спутать приказы. Непросто повернуть во время шквала — ветер налетал порывами, непредсказуемо меняющимися на один-два румба. Но «Отчаянный» так хорошо слушался — пока маневр был точно просчитан по времени, — и можно было пойти на риск. Легкое изменение ветра грозило потерей скорости, но это преодолимо за счет инерции вращения. Порыв ветра стих, и дождь прекратился в тот самый момент, когда команда круто обрасопила реи. Шквал ушел в сторону, по-прежнему скрывая «Луару».

— Мы их перехитрили! — с удовлетворением произнес Буш.

Он злорадно представлял себе, как «Луара» мчится на прежнем галсе, когда «Отчаянный» благополучно лег на другой и быстро увеличивает разрыв.

Они наблюдали, как шквал бежит по пенистому серому морю в сторону Франции. Потом увидели неясный силуэт. Он постепенно вырисовывался все четче.

— Тысяча… — воскликнул Буш. Он был настолько ошарашен, что не закончил ругательства.

Из-за шквала возникла «Луара». Она преспокойно шла тем же галсом, что и «Отчаянный», разрыв нимало не увеличился.

— Этот трюк мы больше пробовать не будем, — сказал Хорнблауэр. Он попытался улыбнуться, не разжимая губ.

Французский капитан явно не дурак. Он видел, что «Отчаянный» оттягивает поворот до последнего, и упредил его. Он повернул одновременно, вследствие этого очень мало потерял при повороте и уже успел все наверстать. Да, он опасный противник. Один из самых талантливых капитанов во французском флоте. Было несколько капитанов, отличившихся за время прошлой кампании, — правда, из-за превосходящей мощи британского флота к концу войны почти все они оказались в плену, но по Амьенскому миру они получили свободу.

Хорнблауэр отвернулся от Буша и Проуза. Он попытался пройти по круто накренившейся палубе и подумать, что отсюда вытекает. Ситуация опасная, опаснее некуда. Ветер и волны неуклонно приближают их к «Луаре». Как раз тогда, когда Хорнблауэр попытался пройтись по палубе, он почувствовал, как корабль необычно вздрогнул, — это была «бродячая волна», возникающая в результате необычной комбинации ветра и волн, и она ударяла в борт «Отчаянного», как таран. «Бродячая волна» набегала каждые несколько секунд, снижая скорость «Отчаянного» и снося его по ветру. Такие же волны набегали и на «Луару», но, при ее размерах, не так на нее влияли. Вместе с другими силами природы они неуклонно уменьшали разрыв между кораблями.

Предположим, он решится на ближний бой. Нет, об этом он уже думал. У него хороший корабль и вышколенная команда, но при таком ветре преимущества практически сведутся на нет тем, что «Луара» обеспечит более устойчивую опору для орудий. У «Луары» в два раза больше пушек и в два раза более тяжелые ядра. Это неразумный риск. На мгновение Хорнблауэр представил себя занесенным в будущую историю. Он может прославиться как первый британский капитан, павший жертвой французов в нынешней войне. Вот так слава! Несмотря на холодный ветер, к щекам прилила горячая кровь: он представил себе бой. Ужасы являлись длинной чередой, как короли в «Макбете». Он подумал о смерти. Подумал о плене — это он уже испытал в Испании и лишь чудом вырвался на свободу. Прошлая война длилась десять лет — нынешняя может продлиться столько же. Десять лет в тюрьме! Десять лет другие офицеры будут добывать себе славу и отличия, богатеть на призовых деньгах, а он — гнить в тюрьме, постепенно превращаясь в дряхлого безумца, забытый всеми, даже Марией. Он предпочел бы умереть, как предпочел бы смерть увечью. По крайней мере (жестоко заметил он про себя), так он думает сейчас. Возможно, предложи ему выбор, он начал бы цепляться за жизнь — умирать он не хотел. Он пытался внушить себе, что не боится смерти, что ему просто жаль упустить все интересное и приятное, возможно ожидающее его в жизни. И тут же запрезирал себя, зная, что просто не хочет видеть жестокую истину: он боится.

И тут он встряхнулся. Он в опасности, и сейчас не время копаться в своих чувствах. Сейчас требуются решимость и изобретательность. Прежде чем повернуться к Бушу и Проузу, Хорнблауэр постарался сделать безучастное лицо.

— Мистер Проуз, — сказал он, — принесите ваш журнал. Давайте взглянем на карту.

В черновом журнале были отмечены все перемены курса, ежечасные замеры скорости, и с их помощью можно рассчитать — или прикинуть — теперешнее положение корабля, исходя из той точки вблизи Ар-Мена, откуда они начали путь.

— Мы сместились на целых два румба под ветер, — горестно произнес Проуз. Пока они сидели в штурманской рубке, его длинное лицо все вытягивалось и вытягивалось.

Хорнблауэр тряхнул головой:

— Не больше полутора. И отлив помогает нам последние два часа.

— Надеюсь, вы правы, сэр, — сказал Проуз.

— Если я не прав, — ответил Хорнблауэр, орудуя параллельной линейкой, — нам придется придумать другой план.

Отчаяние ради отчаяния раздражало Хорнблауэра в других — он слишком хорошо знал это чувство.

— Еще два часа, — сказал Проуз, — и мы окажемся под пушками француза.

Хорнблауэр пристально посмотрел на штурмана, и под его взглядом тот наконец исправил свое упущение, запоздало прибавив «сэр». Хорнблауэр не собирался допускать отклонений от дисциплины, как бы велика ни была опасность, — он слишком хорошо знал, к чему это ведет. Добившись своего, он не стал больше заострять на этом внимание.

— Как вы видите, мы можем пройти Уэссан на ветре, — объявил он, глядя на линию, которую только что прочертил на карте.

— Возможно, сэр, — сказал Проуз.

— С запасом, — продолжал Хорнблауэр.

— Я не сказал бы, что с запасом, сэр, — возразил Проуз.

— Чем ближе, тем лучше, — сказал Хорнблауэр. — Но это зависит не от нас. Мы не можем больше терять ни дюйма в направлении ветра.

Он уже не раз думал о том, чтобы обойти Уэссан так близко, как «Луара» это сделать не сможет. Тогда «Отчаянный» оставит «Луару» позади, как кит, отскобливший о камень морской желудь, — идея занятная, но при теперешнем направлении ветра неосуществимая.

— Но даже если мы можем обойти Уэссан, сэр, — настаивал Проуз, — я все равно не вижу, что мы от этого выигрываем. Мы раньше окажемся на расстоянии выстрела.

Хорнблауэр положил карандаш. Он чуть было не сказал: «Может быть, вы посоветуете во избежание хлопот спустить флаг сию же минуту, мистер Проуз?» — но в последний момент вспомнил, что упоминание о возможной капитуляции, даже в качестве упрека, противоречило бы Своду законов военного времени. Вместо этого он решил наказать Проуза, ничего не сообщив ему о своих планах, — это тоже неплохо, потому что план может провалиться, и тогда придется отступать на следующую линию обороны.

— Время покажет, — резко сказал он, вставая со стула. — Мы нужны на палубе. Время поворачивать оверштаг.

Они вышли на палубу. Ветер ревел по-прежнему, все так же летели брызги. Вот и «Луара» прямо по направлению ветра — она снова взяла круче, сокращая драгоценный разрыв. Матросы работали у помп — в такую погоду приходилось по полчаса из каждых двух откачивать воду, проникающую через швы.

— Мы повернем, мистер Проуз, как только отработают помпы.

— Есть, сэр.

Где-то впереди Уэссан и возможность избавиться от «Луары», но придется еще минимум дважды менять галс, каждый раз рискуя ошибиться, подставить корабль и себя врагу. Хорнблауэр не отрывал глаз от горизонта. Надо еще ни обо что не споткнуться. Он заставил себя выполнить маневр так же безупречно, как в предыдущие разы, и не позволил себе испытать по этому поводу ни малейшего облегчения.

— В этот раз мы выиграли у него целый кабельтов, сэр, — сказал Буш, глядя, как «Луара» легла на правый галс на траверзе «Отчаянного».

— Нам может не всякий раз так везти, — заметил Хорнблауэр. — Но мы сделаем этот галс коротким и проверим.

На правом галсе он удаляется от своей цели — когда они лягут на левый галс, надо будет задержаться на нем значительно дольше, но сделать это будто ненароком. Если он сможет провести Буша, значит проведет и французского капитана.

Матросы, видимо, получали удовольствие от состязания. Они простодушно увлеклись борьбой с ветром, стремясь выжать из «Отчаянного» всю возможную скорость. Они не могли не видеть, что «Луара» выигрывает гонку, но это их не волновало — они смеялись и шутили, глядя на нее. Они не догадывались об опасности, вернее, смотрели на нее сквозь пальцы. Они верили, что их спасет удачливость британского флота или неповоротливость французского. Или умение их капитана — если бы они не верили в него, то испугались бы куда сильнее.

Время поворачивать снова. Хорнблауэр выполнил маневр и, только закончив его, заметил с удовлетворением, что за азартом совершенно забыл свою нервозность.

— Мы быстро сближаемся, сэр, — все так же мрачно заметил Проуз.

В руках у него был секстан, и он только что замерил угол между направлением на верхушку мачты «Луары» и на ватерлинию.

— Я вижу это сам, спасибо, мистер Проуз, — буркнул Хорнблауэр.

При такой качке глазу можно доверять не меньше, чем любым инструментальным наблюдениям.

— Это моя обязанность, сэр, — сказал Проуз.

— Я очень рад, что вы исполняете свои обязанности, мистер Проуз.

Хорнблауэр произнес это таким тоном, как если бы сказал «ко всем чертям ваши обязанности», что тоже было бы нарушением Свода законов военного времени.

Корабль мчался на север, не отклоняясь от курса. Шквал налетел на него, ослепив. Рулевые отчаянно налегали на штурвал, силой заставляя корабль уваливаться под ветер при самых мощных порывах и кладя штурвал к ветру, чтобы удержать его круто, когда ветер отходил на румб. Налетел последний порыв, хлопая полами Хорнблауэрова сюртука. Он трепал штанины рулевых, так что непосвященный, взглянув, как рулевые размахивают руками и как треплются их штанины, решил бы, будто они танцуют какой-то странный ритуальный танец. Как обычно, стоило шквалу пройти, все глаза бросились отыскивать «Луару».

— Посмотрите! — завопил Буш. — Посмотрите, сэр! Мы его таки обдурили!

«Луара» повернулась оверштаг. Она только что установилась на правом галсе. Французский капитан перехитрил сам себя. Он решил, что «Отчаянный» ждет шквала, чтобы повернуть, и поспешил его упредить. Хорнблауэр внимательно наблюдал за «Луарой». Французский капитан наверняка вне себя от ярости, что так опростоволосился на глазах у команды. Это может повлиять на его дальнейшие решения, даже заставить его нервничать. Если и так, пока он этого не проявил.

Хорнблауэр как раз собирался выбрать шкоты, но нашел быстрое и разумное решение. Чтобы еще раз повернуться оверштаг, пришлось бы выждать некоторое время на прежнем курсе, пока корабль наберет скорость. Вместо этого он использовал инерцию вращения, положил руль на подветренный борт, развернул судно через фордевинд, так что оно на мгновение подставило ветру корму и наконец легло на левый галс. Сделано это было хладнокровно и точно, но «Луара» значительно отстала.

— Целых два румба позади траверза, сэр, — сказал Проуз.

— И его значительно снесло ветром, — добавил Буш.

Главный выигрыш, заключил про себя Хорнблауэр, наблюдая за «Луарой», состоит в том, что теперь возможным и желательным становится длинный галс к северу, необходимый для осуществления его плана. Он может достаточно долго идти левым галсом, не вызывая подозрений у французского капитана.

— Дайте ему немного спуститься под ветер, — крикнул Хорнблауэр рулевым. — Прямо руль!

Гонка возобновилась, оба корабля неслись вперед, борясь с нестихающим ветром. Хорнблауэр видел, под каким диким углом наклонились мачты «Луары», — ее реи едва не касались воды. Он знал, что «Отчаянный» кренится точно так же, может быть, даже круче. Сама палуба, на которой он стоял, наклонилась под невероятным углом — Хорнблауэр гордился, что к нему так быстро вернулась привычка к качке. Он легко сохранял равновесие, выпрямив одну ногу, согнув другую и наклоняясь вбок, а затем выпрямляясь почти так же уверенно, как Буш. И морская болезнь немного отпустила — нет, какая жалость, что он о ней вспомнил, — в тот же самый миг ему пришлось подавить спазм.

— Делая такие длинные галсы, мы даем ей шанс, сэр, — проворчал Проуз, жонглируя подзорной трубой и секстаном. — Она быстро нас нагоняет.

— Стараемся, как можем, — ответил Хорнблауэр.

Теперь в подзорную трубу он неплохо видел «Луару». Этим он и занялся, чтобы отвлечься от морской болезни. Когда он уже собирался опустить подзорную трубу, намереваясь дать глазам передохнуть, то увидел кое-что новое. Пушечные порты по подветренному борту, казалось, изменили форму. Продолжая смотреть, Хорнблауэр увидел, как из одного порта, потом из другого, потом по всему ряду высунулись пушечные дула. Невидимая орудийная прислуга налегала на тали, чтобы втащить громоздкие орудия по круто наклоненной палубе.

— Они выдвинули пушки, сэр, — сказал Буш. Он мог бы этого не говорить.

— Да.

Пока незачем следовать примеру «Луары». «Отчаянному» пришлось бы выдвигать пушки подветренного борта. Это увеличило бы крен, помешало бы идти круто к ветру. При таком крене шлюп мог бы черпануть воду открытыми портами. А кроме того, даже при самом высоком угле подъема орудия почти все время будут наклонены вниз, и, как бы точно ни рассчитывали время канониры, толку не будет.

Впередсмотрящие что-то кричали с фор-марса, потом один из них перелез на ванты и сбежал вниз.

— Почему не спускаешься по бакштагу, как пристало моряку? — спросил Буш, но Хорнблауэр его оборвал:

— В чем дело?

— Земля, сэр, — выговорил матрос.

Он промок до нитки. Вода текла с него ручьями, и ветер тут же подхватывал капли.

— Где?

— На подветренной скуле, сэр.

— Сколько румбов?

Матрос задумался:

— Все четыре будут, сэр.

Хорнблауэр взглянул на Проуза.

— Это должен быть Уэссан, сэр. Мы обойдем его с хорошим запасом.

— Я должен в этом убедиться. Вам лучше подняться на мачту, мистер Проуз.

— Есть, сэр.

Проузу не повредит, если он проделает утомительный путь на марс.

— Скоро она откроет огонь, сэр, — сказал Буш, имея в виду «Луару», а не удаляющуюся спину Проуза. — Пока у нас никаких шансов ответить. Быть может, на другом галсе, сэр.

Буш готов был драться со сколь угодно превосходящим противником и не догадывался, что Хорнблауэр не намерен ложиться на другой галс.

— Посмотрим, когда время придет, — сказал Хорнблауэр.

— Она открывает огонь, сэр.

Хорнблауэр резко повернулся, как раз вовремя, чтобы увидеть клуб дыма, потом второй, третий и так далее по всему борту «Луары». Через секунду ветер развеял их. Это было все. Ни звука не донеслось против ветра, и даже не видно было, куда упали ядра.

— Большое расстояние, сэр, — заметил Буш.

— Что ж, он может потренировать орудийную прислугу, — сказал Хорнблауэр.

Он видел в подзорную трубу, как орудийные жерла исчезли в борту «Луары»: пушки вдвинули для перезарядки. Все было словно не взаправду: и бесшумный бортовой залп, и сознание того, что «Отчаянный» под обстрелом, и мысль о том, что сам он в любую минуту может погибнуть вследствие удачного попадания.

— Я думаю, он надеется на удачное попадание, сэр, — сказал Буш теми же словами, которыми Хорнблауэр подумал, и это еще усилило ощущение нереальности.

— Естественно. — Хорнблауэр принудил себя ответить. Ему показалось, что голос его звучит со стороны.

Если французу не жалко пороха и ядер, он может стрелять и с такого расстояния в надежде повредить такелаж «Отчаянного» и таким образом остановить его. Хорнблауэр понимал все это достаточно четко, но так, словно он смотрит на чьи-то чужие приключения.

На шканцы спустился Проуз.

— Мы обойдем Уэссан с запасом в четыре мили, сэр, — сказал он. Брызги, летящие из-под носа судна, промочили его точно так же, как и матроса. Он взглянул на «Луару». — Я полагаю, сэр, у нас нет шансов спуститься под ветер.

— Конечно нет, — сказал Хорнблауэр. Если б он попробовал это сделать в надежде, что «Луара» не сможет последовать за ним из опасения сесть на мель, то вынужден был бы принять ближний бой гораздо раньше, чем добился бы желаемого результата. — Как скоро мы поравняемся с землей?

— Меньше чем через час, сэр. Может, через полчаса. С минуты на минуту ее можно будет увидеть отсюда.

— Да! — воскликнул Буш. — Вот она, сэр!

Глядя вперед, Хорнблауэр различил крутой берег Уэссана. Теперь все три вершины треугольника — Уэссан, «Отчаянный» и «Луара» — ему видны. Можно переходить к следующему шагу. Однако придется еще долго оставаться на прежнем курсе и выдерживать бортовые залпы «Луары», нравится ему это или нет. Что за дурацкая мысль, кому понравится, что его обстреливают. Хорнблауэр направил подзорную трубу на Уэссан, примечая, как судно движется относительно острова. И тут он кое-что увидел краешком глаза. Секунды две потребовались ему, чтобы сообразить, что же, собственно, он увидел, — это были два всплеска, разделенные сотней футов в пространстве и десятой долей секунды во времени. Ядро рикошетом отлетело от гребня одной волны и погрузилось в другую.

— Неторопливо они стреляют, сэр, — сказал Буш.

Хорнблауэр посмотрел на «Луару» в тот самый миг, когда следующий клуб дыма появился из ее борта, — ядра он не увидел. Потом появился следующий клуб.

— Я думаю, у них есть наводчик, который ходит от пушки к пушке, — сказал Хорнблауэр.

Если это так, то наводчику каждый раз приходится ждать, пока фрегат накренится в нужную сторону. Конечно, скорость стрельбы получается небольшая, но, учитывая, сколько времени требуется на перезарядку пушек, не намного меньшая, чем при бортовом залпе.

— Сейчас уже можно расслышать выстрелы, сэр. Звук разносится по воде.

Это был некрасивый короткий хлопок, следующий за каждым клубом дыма.

— Мистер Буш, — Хорнблауэр говорил медленно, чувствуя, как закипает в нем волнение, — думаю, вы знаете свои вахтенные и боевые расписания наизусть. Я в этом уверен.

— Да, сэр, — просто ответил Буш.

Хорнблауэр еще раз проверил, где находится «Луара»:

— Оставьте у брасов и шкотов достаточно матросов, чтобы как следует управлять судном. Но так, чтобы у пушек по одному борту стояли полные орудийные расчеты.

— Это непросто, сэр.

— Невозможно?

— Почти, сэр. Но я управлюсь.

— Тогда займитесь этим. Поставьте расчеты у пушек левого борта, пожалуйста.

— Есть, сэр. Левого борта.

Во флоте обычно повторяют приказы, чтобы избежать недоразумений, однако в голосе Буша прозвучал едва уловимый вопрос — левый борт был обращен в сторону от врага.

— Пушки левого борта… — продолжал Хорнблауэр все так же медленно, — надо выдвинуть в тот миг, когда мы повернем оверштаг, мистер Буш. Я отдам приказ. А потом моментально вдвинуть обратно и закрыть порты. Это я тоже прикажу.

— Есть, сэр. Вдвинуть их снова.

— Потом матросы должны перебежать на правый борт, выдвинуть пушки и приготовиться открыть огонь. Вам понятно, мистер Буш?

— Д-да, сэр.

Хорнблауэр снова посмотрел на «Луару» и на Уэссан.

— Очень хорошо, мистер Буш. Мистеру Карджиллу понадобятся четыре матроса для особого поручения, но остальных можете расставлять.

Путь назад отрезан. Если его расчеты неверны, он выставит себя дураком перед всей командой. Кроме того, он будет мертв или в плену. Но сейчас он был напряжен как струна, и боевой дух закипал в нем, как и тогда, когда он брал на абордаж «Славу». Наверху что-то взвизгнуло, так резко, что даже Буш на секунду замер. Трос как по волшебству разошелся в воздухе надвое, верхний конец горизонтально плескал в воздухе, нижний свесился за борт и трепался там. Это было самое удачное пока попадание французов — ядро пролетело в двадцати футах над палубой «Отчаянного».

— Мистер Уайз! — закричал Хорнблауэр в рупор. — Прикажите заменить фал!

— Есть, сэр.

Дух озорства овладел Хорнблауэром, и он поднял рупор:

— Мистер Уайз! Если сочтете это уместным, можете сообщить матросам, что война началась!

Как и ожидал Хорнблауэр, по всему кораблю грянул хохот, но больше шутить было некогда.

— Позовите мистера Карджилла.

Появился Карджилл. Его круглое лицо выглядело озабоченным.

— Я не собираюсь выговаривать вам, мистер Карджилл. Я выбрал вас для ответственного поручения.

— Да, сэр?

— Договоритесь с мистером Бушем, пусть он даст вам четырех матросов покрепче. Встаньте с ними на полубаке возле кливер-фала и кливер-шкотов. Очень скоро я начну поворачивать оверштаг, потом передумаю и вернусь на прежний галс. Так что вам понятно, что от вас требуется. В тот момент, когда я подам сигнал, вы раздернете кливер-шкоты и затем быстро выберете их на левую. Я должен быть уверен, что вы поняли.

Прошло несколько секунд, пока Карджилл переваривал план. Потом он ответил:

— Да, сэр.

— Я рассчитываю, что вы не дадите нам потерять ветер, мистер Карджилл. Здесь вам придется положиться на свое суждение. Как только корабль повернет, снова уберите кливер. Вы можете это сделать?

— Да, сэр.

— Очень хорошо, приступайте.

Проуз стоял рядом, напряженно вслушиваясь. Казалось, его длинное лицо стало еще длиннее.

— Вы из-за ветра ушами хлопаете, мистер Проуз? — рявкнул Хорнблауэр, не в настроении кого-либо щадить. Он тут же пожалел о своих словах, но времени загладить грубость уже не было.

«Луара» была прямо под ветром, за ней — Уэссан. Момент наступил — нет, лучше выждать еще минуту. Просвистело ядро, и тут же раздался треск. В фальшборте с наветренной стороны появилась дыра: ядро пролетело над палубой и пробило дыру наружу. Стоявший у пушки матрос тупо смотрел на левую руку — его ранило отлетевшим куском древесины, и кровь уже капала на палубу.

— К повороту оверштаг! — закричал Хорнблауэр.

Он должен одурачить французского капитана, уже показавшего, что он не дурак.

— Следите за французом, мистер Проуз. Докладывайте мне все, что он делает. Рулевой, руль немного под ветер. Совсем немного. Помалу. Руль на ветер!

Фор-марсель заполоскал. Каждая секунда была на счету, и все же приходилось ждать, пока француз начнет поворачивать.

— Он положил руль под ветер, сэр! Он поворачивает.

Сейчас наступил момент — собственно, он уже прошел, — когда, по расчетам французского капитана, «Отчаянный» должен лечь на другой галс, дабы избежать обстрела. Француз попытается повернуть в тот же момент.

— Ну, рулевой. Руль на подветренный борт. Шкоты, галсы раздернуть!

«Отчаянный» встал носом против ветра. Несмотря на короткую задержку, он все еще хорошо слушался руля.

— Мистер Буш!

На наветренной стороне открыли пушечные порты, орудийная прислуга, напрягаясь, втягивала пушки по круто наклоненной палубе. «Бродячая волна» ударила в борт, перелилась через нижние косяки портов и захлестнула палубу по колено. Однако француз не мог не видеть высунувшиеся в пушечные порты дула.

— Он поворачивает оверштаг, сэр! — доложил Проуз. — Он отдал брасы!

Нужно убедиться наверняка.

— Пошел контра-брасы!

Сейчас самый опасный момент.

— Он пересек линию ветра. Его фор-марсель поворачивает.

— А-а-атставить!

Изумленная команда замерла, и Хорнблауэр завопил в рупор:

— Перебрасопить все обратно! Быстро! Рулевой! Руль лево на борт! Мистер Карджилл!

Хорнблауэр взмахнул рукой, и кливер взлетел по штагу. Давление ветра на кливер, приложенное к бушприту, неминуемо повернет судно. Карджилл и его матросы вручную тянули угол паруса влево. Наклон был как раз достаточный, чтобы ветер давил на кливер в нужном направлении. Достаточный ли? Да! «Отчаянный» повернулся обратно, нисколько не обидевшись на прежнее недолжное обращение. Волны, ударявшие прямо в его нос, прокатывались по полубаку. Корабль поворачивал все быстрее и быстрее. Карджилл и его матросы убирали кливер, сыгравший такую важную роль в операции.

— Брасы! Сейчас мы встанем по ветру. Приготовиться! Рулевой, одерживай! Мистер Буш!

Орудийная прислуга налегла на тали и вдвинула пушки. Отрадно было видеть, что Буш сдерживает взволнованных матросов и проверяет, надежно ли они закрепили пушки. Со стуком захлопнулись порты, матросы побежали к правому борту. Теперь, когда «Отчаянный» повернулся, Хорнблауэр снова видел «Луару», но Проуз, в соответствии с приказом, по-прежнему докладывал:

— Она потеряла ветер, сэр.

Хорнблауэр едва ли смел на это надеяться. Он рассчитывал, что сможет проскочить под ветер, возможно обменявшись бортовыми залпами. На то, что случилось, он и надеяться не смел. «Луара» беспомощно болталась на волнах. Ее капитан слишком поздно заметил маневр «Отчаянного». Вместо того чтобы лечь на другой галс, набрать скорость и снова повернуть, он попытался последовать примеру «Отчаянного» и вернуться на прежний курс. Но с неопытной командой и без тщательной подготовки затея с треском провалилась.

Хорнблауэр видел, как «Луара» рыскнула от ветра и повернулась обратно, отказываясь, подобно испуганной лошади, вести себя разумно. А «Отчаянный» с попутным ветром летел ей навстречу. Обострившимся от возбуждения взглядом Хорнблауэр измерял быстро сокращающееся расстояние между кораблями.

— Мы их поприветствуем, мистер Буш! — закричал он. Никакого рупора не требовалось — ветер дул прямо в сторону кормы. — Канониры! Не стреляйте, пока не увидите в прицел его грот-мачту!

«Пистолетный выстрел» по старой традиции идеальное расстояние для бортового залпа, даже «половина пистолетного выстрела», двадцать или тридцать ярдов. Правый борт «Отчаянного» проходил возле самого правого борта «Луары», но по правому борту «Отчаянного» пушки были заряжены, выдвинуты и готовы стрелять, а «Луара» являла взору ряд пустых портов — неудивительно, когда ее команда в таком смятении.

Шлюп поравнялся с «Луарой». Громыхнула пушка номер один. Рядом с ней стоял Буш, он и скомандовал: «Пли!» Очевидно, он намеревался двигаться вдоль батареи, стреляя из каждой пушки по очереди, но «Отчаянный» слишком быстро мчался с попутным ветром. Остальные пушки нестройно грохотали. Хорнблауэр видел, как щепки полетели из борта «Луары», видел, как в нем появилась дыра. Идя по ветру, «Отчаянный» почти не испытывал бортовой качки. Килевая качка оставалась, но ни один хладнокровный канонир не промахнется с расстояния в пятнадцать ярдов.

В борту «Луары» открылся один-единственный пушечный порт — французы запоздало пытались выдвинуть пушки. Шканцы «Отчаянного» поравнялись со шканцами фрегата. Хорнблауэр видел суетящуюся толпу, и ему показалось, что он даже различил французского капитана. Вмиг рядом с Хорнблауэром громыхнула каронада, и он чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Картечь поверх ядра, сэр, — сказал канонир, с ухмылкой поворачиваясь к Хорнблауэру. — Милое дело.

Сто пятьдесят ружейных пуль, заключенные в патроне картечи, пройдутся по палубе «Луары», как метла. Все стоявшие на палубе морские пехотинцы скусили новые патроны и запустили в дула шомпола, — должно быть, они тоже стреляли, но Хорнблауэр этого не заметил. Буш снова оказался рядом.

— Все ядра попали! — выкрикнул он, задыхаясь. — Все до единого!

Занятно было видеть Буша в таком волнении, но Хорнблауэру все еще было не до пустяков. Он оглянулся на «Луару» — та по-прежнему дрейфовала. Очевидно, бортовой залп вновь поверг ее команду в полное смятение. А вот и Уэссан, черный и зловещий.

— Два румба влево, — скомандовал Хорнблауэр рулевым.

Разумный человек не станет подходить ближе к берегу.

— Может, мы приведемся к ветру и добьем ее, сэр? — спросил Буш.

— Нет.

Несмотря на боевую горячку, Хорнблауэр принял разумное решение. Хотя оставшийся без ответа бортовой залп и давал ему преимущество, «Отчаянный» был все-таки слишком слаб, чтобы добровольно ввязываться в поединок с «Луарой». Если бы «Луара» потеряла мачту, Хорнблауэр попытался бы. Сейчас корабли разошлись уже на милю — за то время, что он будет лавировать обратно, неприятель оправится и будет готов к встрече. Как раз в этот миг «Луара» наконец повернула: она снова управляема. Ничего не выйдет.

Матросы, как обезьяны, возбужденно болтали и приплясывали на палубе от волнения. Хорнблауэр взялся за рупор:

— Молчать!

Воцарилась тишина. Все глаза устремились на него. Как ни странно, это его не смутило. Он зашагал по палубе, прикидывая расстояние до Уэссана, видневшегося теперь на правой раковине, и до «Луары», идущей по ветру. Он подождал, почти решился и еще подождал, прежде чем отдать приказ:

— Руль на ветер! Мистер Проуз, будьте любезны, обстените грот-марсель.

Они были в самом начале Ла-Манша. «Луара» на ветре, а под ветром — ничем не ограниченный путь к спасению. Если «Луара» бросится за ним в погоню, он заманит ее в пролив. Погоня в кильватер, да еще в сгущающейся темноте, почти не сулила Хорнблауэру опасности, «Луара» же рисковала наскочить на мощное подразделение британского флота. Поэтому Хорнблауэр выжидал, положив корабль в дрейф, на случай если француз не сможет побороть искушение. Потом он увидел, как реи «Луары» повернулись. Она легла на правый галс. Она возвращается к Бресту. Французский капитан поступил разумно. Но для всего мира, для всей команды «Отчаянного» — да и для всех на «Луаре», кстати, — это означает, что «Отчаянный» вызвал ее на бой, а она поспешила, поджав хвост, укрыться в безопасности. Команда шлюпа недисциплинированно закричала «ура!». Хорнблауэр снова взялся за рупор.

От усталости и напряжения голос его хрипел. В момент победы наступила реакция. Хорнблауэр вынужден был остановиться и подумать, заставляя себя сосредоточиться, прежде чем отдать следующий приказ. Он повесил рупор на стропку, повернулся к Бушу — два незапланированных движения выглядели крайне драматично в глазах команды, во все глаза смотревшей на капитана и ожидавшей, что же он скажет.

— Мистер Буш! Вы можете отпустить подвахтенных, будьте так любезны.

Последние слова дались значительным усилием воли.

— Есть, сэр.

— Закрепите пушки и отпустите людей с постов.

— Есть, сэр.

— Мистер Проуз! — Взглянув на Уэссан, Хорнблауэр прикинул, насколько их снесло ветром. — Положите корабль в бейдевинд на левый галс.

— В бейдевинд на левый галс. Есть, сэр.

Строго говоря, больше приказов не требовалось. Он может отдаться своей усталости. Но желательно, а точнее, необходимо добавить еще несколько слов.

— Нам придется лавировать обратно. Позовите меня, когда будет меняться вахта.

Произнося эти слова, Хорнблауэр мысленно представлял себе, что они для него означают. Он может упасть на койку, вытянуть усталые ноги, дать напряжению постепенно схлынуть, отдаться усталости, осознать, что в течение часа или двух ему не придется принимать никаких решений. И тут он с изумлением пришел в себя. Он понял, что все еще стоит на шканцах и все глаза устремлены на него. Он знал, что должен сказать несколько впечатляющих слов. Он знал, что это необходимо, — следует удалиться достойно, как какой-нибудь несчастный актер удаляется за занавес. Для простых матросов его слова будут наградой за усталость. Они смогут вспоминать и пересказывать эти слова месяцы спустя. Эти слова — и уже поэтому стоит их сказать — помогут матросам сносить тяготы блокадной жизни. Хорнблауэр двинул усталые ноги в сторону каюты и остановился там, где больше всего матросов могли услышать его слова, чтобы повторить их потом.

— Мы возвращаемся следить за Брестом. — Мелодраматическая пауза. — «Луара» или не «Луара».

VII

Хорнблауэр обедал в тесной штурманской рубке. Солонина, видимо, была из новой бочки — у нее был особый привкус, не скажешь, что неприятный. Наверное, ее солили на другом провиантском складе, с другим количеством соли. Хорнблауэр обмакнул кончик ножа в горчицу. Горчицу он одолжил — выпросил — в кают-компании и чувствовал себя виноватым. Кают-компанейские запасы наверняка уже истощились, — с другой стороны, сам он вышел в море вообще без горчицы, из-за того что женился и готовился к плаванию одновременно.

— Войдите! — крикнул Хорнблауэр в ответ на стук.

Вошел Каммингс, один из «молодых джентльменов», волонтеров первого класса, «королевских учеников», которых Хорнблауэру в спешке всучили вместо опытных мичманов.

— Меня послал мистер Пул, сэр. Новый корабль присоединился к Прибрежной эскадре.

— Очень хорошо. Иду.

Был солнечный летний день. Несколько кучевых облаков оживляли однообразную голубизну неба. Лежа в дрейфе под обстененным крюйселем, «Отчаянный» почти не кренился — так далеко от берега слабый восточный ветер почти не поднимал волн. Хорнблауэр, выйдя на шканцы, сначала обвел подзорной трубой побережье. Шлюп находился у самого входа в Гуле, и внутренний рейд был отсюда отчетливо виден. С одной стороны виднелись Капуцины, с другой — Пти-Мину, «Отчаянный» же был между ними. Как и в дни мира, но теперь уже по необходимости он держался на расстоянии чуть больше пушечного выстрела от батарей, расположенных в этих двух точках. Посреди бухты торчали рифы — самый крайний из них Поллукс, за ним «Девочки», а на внутреннем рейде стоял французский флот, вынужденный сносить беспрестанный дозор «Отчаянного», зная превосходящую мощь Ла-Маншского флота, лежавшего прямо за горизонтом.

В его-то сторону Хорнблауэр и посмотрел, закончив осматривать побережье. Основная часть Ла-Маншского флота, чтобы скрыть свою силу, оставалась вне пределов видимости — даже Хорнблауэр не знал точно его численность. Но прямо на виду, всего в трех милях мористее, лежала в дрейфе Прибрежная эскадра, мощные двухпалубные корабли, готовые в любой момент прийти на помощь «Отчаянному» и двум фрегатам, «Наяде» и «Дориде», если французы вздумают напасть на докучливых соглядатаев. Раньше линейных кораблей было три, а сейчас Хорнблауэр видел, как к ним в крутой бейдевинд приближается четвертый. Хорнблауэр машинально взглянул на Пти-Мину. Как он и ожидал, крылья расположенного на мысе семафора двигались: от вертикали к горизонтали, потом опять к вертикали. Наблюдатели сигналили французскому флоту, что к Прибрежной эскадре присоединился четвертый корабль, — они замечали любое, даже незначительное перемещение и тут же докладывали о нем, так что в ясную погоду французский адмирал получал известие уже через несколько минут. Это страшно мешало британцам и помогало каботажным судам постоянно проникать в Брест через проход между мысом Ра и островом Сен. Что-то надо предпринять против семафорной станции.

Буш выговаривал Форману, которого терпеливо, вернее, нетерпеливо обучал обязанностям сигнального офицера.

— Вы что, все еще не можете прочесть позывные? — спрашивал Буш.

Форман направил подзорную трубу на линейный корабль — он все еще не научился держать другой глаз открытым, но не смотреть им. В любом случае не так уж просто читать флажки, особенно когда ветер дует прямо от одного корабля к другому.

— Семьдесят девять, сэр, — сказал наконец Форман.

— Хоть раз вы прочли правильно, — удивился Буш. — Посмотрим, что вы будете делать дальше.

Форман щелкнул пальцами, вспоминая, что нужно делать, и заспешил к сигнальной книге на нактоузе. Как только он начал листать страницы, подзорная труба выскользнула у него из-под мышки и со стуком упала на палубу. Кое-как он исхитрился ее поднять и найти нужное место. Он повернулся к Бушу, но тот большим пальцем показал на Хорнблауэра.

— «Тоннан», сэр, — сказал Форман.

— Ну, мистер Форман, вы знаете, как надо докладывать. Доложите по форме и как можно полнее.

— «Тоннан», сэр. Восемьдесят четыре пушки. Капитан Пелью. — Каменное лицо Хорнблауэра и его суровое молчание подстегнуло Формана, и он вспомнил, что еще должен был сказать: — Присоединился к Прибрежной эскадре.

— Спасибо, мистер Форман, — крайне официально произнес Хорнблауэр, но Буш снова заорал на Формана, да так громко, словно тот стоял на баке, а не в трех ярдах от него:

— Мистер Форман! «Тоннан» сигналит! Быстрее!

Форман бросился назад и поднес к глазу подзорную трубу.

— Наши позывные! — сказал он.

— Это я видел пять минут назад. Читайте сигнал.

Форман пристально посмотрел в подзорную трубу, потом заглянул в книгу и еще раз проверил себя, прежде чем вновь посмотреть на разъяренного Буша:

— Там говорится «пришлите шлюпку», сэр.

— Конечно. Вы должны знать все основные сигналы наизусть, мистер Форман. Вы потратили очень много времени. Сэр, «Тоннан» сигналит, чтобы мы прислали шлюпку.

— Спасибо, мистер Буш. Подтвердите и изготовьте шлюпку.

— Есть, сэр. Подтвердить! — Через секунду Буш снова вскипел: — Не этот фал, безмозглый… безмозглый молодой джентльмен. «Тоннан» не увидит сигнала за крюйселем. Поднимите его на ноке грот-марса-рея.

Буш поглядел на Хорнблауэра и беспомощно развел руками. Отчасти он показывал этим, что отказывается чему-либо научить непонятливых юных подчиненных, отчасти же молчаливый жест выражал его чувства, вызванные тем, что ему пришлось, зная вкусы Хорнблауэра, назвать Формана «молодым джентльменом», вместо того чтобы употребить словечко покрепче. Потом он обернулся и стал смотреть, как Каммингс спускает шлюпку. Многое можно сказать в защиту системы, при которой молодых людей беспрестанно дергают и ругают при исполнении обязанностей. Хорнблауэр не соглашался с расхожим мнением, будто молодые люди становятся лучше от дерганья и ругани, но он знал, что так они быстрее изучат свои обязанности, а в один из ближайших дней Форману, быть может, предстоит читать и передавать сигналы в дыму и сражении, среди убитых и раненых, или Каммингсу спускать шлюпку перед операцией по захвату вражеского корабля.

Хорнблауэр вспомнил свой недоеденный обед:

— Позовите меня, когда вернется шлюпка, пожалуйста, мистер Буш.

Черносмородинное варенье кончалось. Хорнблауэр, горестно созерцая, как пустеет последний горшочек, заметил про себя, что пристрастился-таки к черной смородине. За сорок дней в море кончились и масло, и яйца. Следующие семьдесят один день, пока не кончатся корабельные припасы, ему придется жить на матросском довольствии — солонина, горох, сухари. Сыр дважды в неделю и пудинг на нутряном жире по воскресеньям. В любом случае можно вздремнуть, пока не вернется шлюпка. Хорнблауэр мог спать спокойно (нелишняя предосторожность, на случай если обстоятельства заставят его бодрствовать ночью), полагаясь на мощь британского флота, хотя в каких-то пяти милях находятся двадцать тысяч врагов, каждый из которых мог бы его убить.

— Шлюпка подошла к борту, сэр.

— Очень хорошо, — сонно ответил Хорнблауэр.

Шлюпка была нагружена по самый планширь. Матросам нелегко было грести до «Отчаянного» — чистое невезение, что они под парусами шли к «Тоннану» налегке, а обратно гребли против ветра с грузом. Из шлюпки раздавались странные звуки.

— Что за черт? — спросил сам себя Буш, стоявший рядом с Хорнблауэром.

Шлюпка была нагружена мешками.

— В любом случае это свежая пища, — сказал Хорнблауэр.

— Спустите подъемный гордень с грота-рея! — закричал Буш.

Форман поднялся на борт, чтобы доложить:

— Сыр, капуста, картошка, сэр. И бычок.

— Свежее мясо, клянусь Богом! — воскликнул Буш.

Человек шесть матросов налегли на гордень, и мешок за мешком начал подниматься на палубу. Когда шлюпка очистилась, видна стала бесформенная масса, опутанная сеткой, — она-то и издавала странные звуки. Под нее пропустили стропы и подняли на палубу — это оказался жалкий бык-недомерок. Он еле-еле мычал. Испуганный глаз смотрел сквозь веревочную сетку. Когда Форман закончил докладывать, Буш повернулся к Хорнблауэру:

— «Тоннан» привез из Плимута двадцать четыре быка для флота, сэр. Это наша доля. Если мы зарежем его завтра, сэр, и оставим денек повисеть, в воскресенье можно будет зажарить, сэр.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

— Кровь можно будет вытереть с палубы, пока она не засохла сэр. Об этом нечего беспокоиться. У нас будет требуха, сэр! Язык!

— Да, — сказал Хорнблауэр.

Он все еще видел перепуганный глаз бычка. Энтузиазм Буша был неприятен Хорнблауэру, поскольку сам он испытывал прямо противоположное. Его живому воображению явственно представилась сцена убийства, и ему вовсе не хотелось мяса, полученного таким способом. Пришлось сменить тему.

— Мистер Форман! Никаких сообщений от флота?

Форман виновато вздрогнул и, запустив руку в карман, вытащил объемистый пакет. Он побледнел, увидев гневное лицо Хорнблауэра.

— Никогда так не поступайте, мистер Форман! Депеши прежде всего! Вас следует проучить.

— Позвать мистера Уайза, сэр? — спросил Буш.

Боцманская трость могла бы жестоко поплясать по согнутому над казенной частью пушки Форману. Хорнблауэр увидел безумный ужас на лице волонтера. Мальчик был почти так же перепуган, как бык, — видимо, он боится телесного наказания. Этот страх Хорнблауэр разделял. Он пять долгих секунд смотрел в молящие отчаянные глаза, чтобы урок усвоился.

— Нет, — сказал он наконец. — Это мистер Форман будет помнить всего один день. Я заставлю его вспоминать это целую неделю. Семь дней не давать мистеру Форману спиртного. Тот, кто попробует угостить его своим, будет лишен спиртного на четырнадцать дней. Проследите за этим, пожалуйста, мистер Буш.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр вытащил пакет из безжизненных рук Формана и отвернулся с демонстративным презрением. Четырнадцатилетнему мальчику не повредит, если его лишить на неделю крепкого напитка.

В каюте Хорнблауэру пришлось достать перочинный нож, чтобы вскрыть пакет, зашитый в просмоленную парусину. Сначала из пакета выпала картечь. За столетия во флоте выработалась определенная традиция: просмоленная парусина защищает содержимое от морской воды, если депеши перевозят в шлюпке в штормовую погоду, а картечь клали, чтобы пакет утонул, если придется выбросить его в море, спасая от неприятеля. В пакете было три официальных письма и толстая стопка личных. Хорнблауэр поспешно вскрыл официальные. Первое было подписано «У. Корнваллис, вице-адм.». Оно было написано как обычно и извещало об изменениях в эскадре. Капитан сэр Эдвард Пелью, кавалер ордена Бани, как старший офицер, принимает командование Прибрежной эскадрой. «Вам предписывается исполнять приказы вышеупомянутого капитана сэра Эдварда Пелью и относиться к нему с полным вниманием как к представителю главнокомандующего». Второе письмо было подписано «Э. Пелью, капитан». Состояло оно из трех сухих строчек, подтверждавших, что Пелью считает теперь Хорнблауэра своим подчиненным. Третье письмо вместо официального «сэр» начиналось так:

Мой дорогой Хорнблауэр!

Большой радостью было для меня узнать, что Вы служите под моим началом. То, что я узнал о Ваших недавних действиях, укрепило меня во мнении, которое я составил еще тогда, когда Вы были лучшим моим мичманом на старом добром «Неустанном». Я с большим интересом отнесусь к любым Вашим соображениям по поводу возможных способов нанести вред французам и досадить Бонапарту.

Ваш искренний друг Эдвард Пелью

Письмо было действительно очень лестное, дружеское и согревающее. И впрямь согревающее — Хорнблауэр, сидя с письмом в руках, почувствовал, как кровь быстрее побежала по жилам, как в мозгу зашевелились мысли, как, стоило подумать о семафорной станции на Пти-Мину, начала оформляться идея, как начали прорастать зерна будущего плана. В парниковой атмосфере разгоряченного мозга идеи быстро пошли в рост. Не отдавая себе отчета, Хорнблауэр начал подниматься со стула — только прохаживаясь по палубе, он мог продумать план до конца и найти выход для закипающего внутри волнения. Но он вспомнил про остальные письма в пакете — нельзя повторять ошибку Формана. Часть писем была адресована Хорнблауэру — одно, два, три… шесть писем, написанные одним почерком. Он не сразу сообразил, что это письма от Марии, — странно, что он не узнал почерка своей жены. Хорнблауэр уже собирался вскрыть их, когда снова себя одернул. Все остальные письма адресованы не ему, а членам команды, наверняка ожидающим их с нетерпением.

— Позовите мистера Буша! — крикнул Хорнблауэр.

Когда Буш появился, Хорнблауэр отдал ему письма, не говоря ни слова, да тот и не стал этого ждать, видя, как глубоко капитан погрузился в чтение — даже головы не поднял.

Хорнблауэр прочел (и не один раз), что он — любимейший муж Марии. Первые два письма сообщали, как она тоскует по своему ангелу, как счастлива она была два дня их совместной жизни, как волнуют ее опасности, которым подвергается ее Герой, и как важно менять носки, если они промокнут. Третье письмо было отправлено из Плимута. Мария узнала, что Ла-Маншский флот базируется здесь, и решила переехать, на случай если Долг Службы приведет «Отчаянного» в порт, а также, как заметила она сентиментально, чтобы быть поближе к своему возлюбленному. Она проделала путь до Плимута на каботажном судне, впервые вверив себя Соленой Пучине (и постоянно думая о своем бесценном). Глядя на далекий берег, она лучше поняла чувства Обожаемого Мореплавателя. Теперь она благополучно устроилась на квартире у почтенной женщины, вдовы боцмана.

Четвертое письмо начиналось непосредственно с самых радостных, самых важных новостей для ее желанного. Мария и не знала, как написать об этом самому любимому, самому обожаемому кумиру. Их супружество, и без того сладостное, будет еще и благословенно, — во всяком случае, Мария это подозревает. Хорнблауэр поспешно вскрыл пятое письмо, пробежал глазами торопливую приписку, в которой Мария сообщала, что совсем недавно узнала о Лаврах, которыми увенчал себя ее Непобедимый Воитель в поединке с «Луарой», и надеется, что он не подвергает себя опасности большей, чем необходимо для его Славы. Новость подтверждалась. Мария теперь была уверена, что ей выпадет счастье дать жизнь ребенку ее Идеала. Шестое письмо подтверждало предыдущие. Ребенок родится на Рождество или на Новый год. Хорнблауэр, скривив губы, отметил про себя, что в последних письмах больше внимания уделялось благословенному Прибавлению Семейства, чем Желанному-но-Недостижимому Сокровищу. В любом случае Мария была преисполнена надежды, что ангелочек, если он будет мальчиком, станет копией своего прославленного отца, а если девочкой, унаследует его мягкий характер.

Такие вот новости. Хорнблауэр сидел, глядя на шесть разбросанных по столу писем, и мысли его были в таком же беспорядке. Возможно, чтобы не сразу осознать происшедшее, он мысленно задержался на двух письмах, которые написал Марии, — адресованные в Саутси, они не скоро до нее доберутся. Письма были довольно сухие и прохладные. Это надо исправить. Надо написать нежное письмо, полное восторгов по поводу полученного известия, вне зависимости от того, действительно ли он в восторге, — этого Хорнблауэр понять не мог. Он настолько погрузился в профессиональные заботы, что эпизод с женитьбой казался ему почти нереальным. Все это было так недолго, и даже тогда он так сильно был занят подготовкой к плаванию, что трудно было поверить в вытекающее из этого долговременное супружество. Однако полученное известие означало, что последствия будут еще более долговременными. Ни за что в жизни Хорнблауэр не мог бы сейчас сказать, радуется он или нет. Несомненно, ему будет жаль ребенка, если он — или она — унаследует его злосчастный характер. Чем больше ребенок будет на него похож — внешне или внутренне, — тем больше он будет его жалеть. Но так ли это? Нет ли чего-то лестного, чего-то согревающего в мысли о том, что его собственные черты повторятся в другом человеке? Как трудно быть честным с самим собой.

Теперь, отвлекшись от сегодняшних обстоятельств, он мог отчетливее вспомнить медовый месяц. В его воображении возникла Мария, ее слепое обожание, ее чистосердечная вера, что она не может любить так сильно, не встречая в ответ столь же горячей любви. Нельзя, чтобы она обнаружила истинную природу его чувств к ней, это было бы слишком жестоко. Хорнблауэр потянулся за пером и бумагой. К действительности его вернуло привычное раздражение из-за того, что перо было из левого крыла. Перья из левого гусиного крыла дешевле, чем из правого, потому что, когда пишешь, они, вместо того чтобы, как положено, располагаться вдоль руки, норовят попасть прямо в глаз. Но очинено оно было безукоризненно, и чернила еще не загустели. Хорнблауэр мрачно приступил к работе. Частично это было литературным упражнением — «Сочинение на тему о безграничной любви», — и все же… все же… Хорнблауэр поймал себя на том, что улыбается. Он чувствовал в себе нежность, чувствовал, как она течет по руке в перо. Он даже готов был признать, что он не настолько хладнокровный и черствый человек, каким себя воображал.

Заканчивая, Хорнблауэр в поисках синонимов к словам «жена» и «ребенок» наткнулся взглядом на письма от Пелью. У него перехватило дыхание. Он мгновенно вернулся мысленно к своим обязанностям, к человекоубийственным планам, к суровым реалиям окружающего мира. «Отчаянный» мягко покачивался на слабых волнах, но сам факт, что он лежит в дрейфе, означал многое: со стороны Бреста дует попутный ветер и в любой момент крик с марса может известить, что французский флот готов в дыму и грохоте сражаться за морское владычество. И у Хорнблауэра есть планы — перечитывая последние строчки письма к Марии, он никак не мог сосредоточиться, ибо все время мысленно представлял себе карту Брестского залива. Ему пришлось взять себя в руки, чтобы закончить письмо с тем же вниманием, с каким начал. Он заставил себя закончить, перечитать и сложить письмо, потом крикнул часовому. Появился Гримс с зажженной свечой, чтобы запечатать письмо воском. Закончив утомительную процедуру, Хорнблауэр с явным облегчением потянулся за чистым листом бумаги.

Шлюп Его Величества «Отчаянный», в море, одна лига к северу от Пти-Мину.

14 мая 1803 г.

Сэр!..

Конец медоточивым фразам, конец неловким попыткам действовать в совершенно непривычной ситуации. Не приходилось больше обращаться (как во сне) к «милому спутнику в предстоящих счастливых годах». Теперь Хорнблауэр занялся делом, которое хотел и умел делать, а для формулировок ему достаточно было припомнить сухие и неприкрашенные фразы бесчисленных официальных писем, написанных прежде. Он писал быстро и почти без остановок — как ни странно, план окончательно созрел именно тогда, когда мысли были заняты Марией. Он исписал лист, перевернул, исписал до половины вторую сторону, изложив план во всех подробностях.

Внизу он написал:

Почтительно представляю на рассмотрение, Ваш покорный слуга Горацио Хорнблауэр.

Потом адрес:

Капитану сэру Э. Пелью, К. Б., корабль Его Величества «Тоннан»

Запечатав второе письмо, он взял оба письма в руку. В одном была новая жизнь, в другом — смерть и страдания. Какая причудливая мысль — гораздо важнее, одобрит ли Пелью его предложения.

VIII

Хорнблауэр лежал на койке, пытаясь убить время. Он предпочел бы уснуть, но сон не приходил. В любом случае лучше отдохнуть, ибо ночью ему понадобятся силы. Если бы он, поддавшись порыву, поднялся на палубу, то не только утомил бы себя понапрасну, но и обнаружил бы перед подчиненными свое волнение. Поэтому он постарался по возможности расслабиться, лежа на спине и положив руки под голову, — доносившиеся с палубы звуки рассказывали ему, как идет корабельная жизнь. Прямо над головой указатель компаса в палубном бимсе сообщал о малейших изменениях курса лежащего в дрейфе «Отчаянного». Их можно было сопоставлять с игрой света, пробивавшегося сквозь кормовые окна. Окна были занавешены, и проникавшие сквозь ткань лучи плавно скользили по каюте. У большинства капитанов шторы — и обивка кают — были из яркого ситца, а у тех, кто побогаче, и штофные, у Хорнблауэра — из парусины. Из самой тонкой парусины, номер восемь, какую только можно было найти на корабле, и висели всего два дня. Хорнблауэр смотрел на них с удовольствием. Это был подарок ему от кают-компании — Буша, Проуза, Уоллеса (врача) и Хафнелла (баталера).

Несколько дней назад Буш обратился к Хорнблауэру с загадочной просьбой — разрешить ему зайти в капитанскую каюту в отсутствие капитана. Когда Хорнблауэр вернулся, он обнаружил у себя депутацию, а каюту — преображенной. Здесь были занавески и подушки (набитые паклей), а также покрывало на койку, все в красных и синих розах с зелеными листочками, нарисованных корабельной краской неизвестным художником из матросов. Хорнблауэр в изумлении оглядывался по сторонам, не в силах скрыть удовольствие. Сейчас не время было хмуриться или принимать суровое выражение лица, как сделали бы девять капитанов из десяти, если бы их кают-компания позволила себе такую вольность. Хорнблауэр неловко поблагодарил, но самое большое удовольствие испытал лишь потом, когда внимательно и трезво все проанализировал. Они сделали это не в шутку, не в глупой попытке завоевать его расположение. Хорнблауэр должен был поверить в невероятное, принять как факт, что они сделали это из любви к нему. Удовлетворение мешалось в душе Хорнблауэра с чувством вины, однако то, что они на это решились, было странным, но непреложным свидетельством, что «Отчаянный» сплотился в единый боевой организм.

Гримс постучал в дверь и вошел.

— Меняют вахту, сэр, — сказал он.

— Спасибо. Иду.

Шквал свистков и крики унтер-офицеров, отдававшиеся по всему кораблю, делали слова Гримса несколько излишними, но Хорнблауэр должен был вести себя так, будто только что проснулся. Он затянул шейный платок и надел сюртук, сунул ноги в башмаки и вышел на палубу. Буш стоял на шканцах с карандашом и бумагой.

— Семафор сигналил, сэр, — доложил он. — Два длинных сообщения в шестнадцать пятнадцать и в шестнадцать тридцать. Два коротких в… Вот опять, сэр.

Длинные крылья семафора резко двигались в воздухе.

— Спасибо, мистер Буш.

Достаточно было знать, что семафор сигналил. Хорнблауэр взял подзорную трубу и направил ее в сторону моря. На фоне безоблачного неба четко видны были силуэты кораблей Прибрежной эскадры. Солнце, клонившееся к горизонту, светило так ярко, что на него невозможно было смотреть, но эскадра располагалась значительно севернее.

— «Тоннан» сигналит, сэр, но это сигнал девяносто один, — доложил Форман.

— Спасибо.

Согласно договоренности сигналы «Тоннана», начинающиеся с девяносто одного, следовало оставлять без внимания — их поднимали для того, чтобы ввести в заблуждение французов на Пти-Мину: надо было убедить их, что Прибрежная эскадра готовит какую-то крупную операцию.

— Вот и «Наяда», сэр, — сказал Буш.

Под малыми парусами фрегат полз к северу со своей позиции, откуда он наблюдал за заливом Камарэ. Он направлялся к большим кораблям и «Дориде». Солнце коснулось моря — небольшие изменения во влажности воздуха порождали неожиданные фокусы рефракции, так что покрасневший диск слегка менял форму.

— Они спускают баркас, сэр, — заметил Буш.

— Да.

Солнце наполовину ушло в море, а оставшуюся половину рефракция увеличила чуть не вдвое. Света хватало, чтобы наблюдатель с хорошей подзорной трубой на Пти-Мину — а такой там наверняка имелся — разглядел приготовления, ведущиеся на палубе «Дориды» и больших кораблей. Солнце зашло. Там, где оно погрузилось в море, отсвечивало золотом крохотное облачко. На глазах у Хорнблауэра оно порозовело. Сумрак сгущался.

— Поставьте матросов к брасам, пожалуйста, мистер Буш. Наполните грот-марсель и положите судно на правый галс.

— Правый галс. Есть, сэр.

«Отчаянный» в сгущающейся ночи двинулся вслед за «Доридой» к большим кораблям и мысу Сен-Матье.

— Вот семафор опять, сэр.

— Спасибо.

Света едва хватало на то, чтобы различить движущиеся крылья семафора, — они докладывали о последних перемещениях британской эскадры, двинувшейся к северу и ослабившей свою хватку на юге.

— Надо идти как можно медленнее, — сказал Хорнблауэр рулевым. — Главное, чтобы французы не догадались, что мы задумали.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр нервничал — он не хотел сильно удаляться от прохода Тулинге. Он направил подзорную трубу на Прибрежную эскадру. За ней на горизонте оставалась узенькая красная полоска, на фоне которой силуэты линейных кораблей казались совершенно черными. Красная полоска быстро таяла, и над ней появилась Венера — Пелью ждал до последнего. Пелью не только человек с железными нервами — он еще не склонен недооценивать врага. Наконец-то. Черные прямоугольники марселей сузились, заколебались и вновь расширились.

— Прибрежная эскадра привелась к ветру, сэр.

— Спасибо.

Небо совсем почернело, марсели были уже не видны. Пелью в точности рассчитал время. Французы на Пти-Мину подумают, что Пелью, глядя на скрытый темнотой восток, счел свои корабли невидимыми и привелся к ветру, не подозревая, что его маневр заметен наблюдателю, смотрящему на запад. Хорнблауэр огляделся. Глаза болели, и он, взявшись за коечную сетку, закрыл их, давая им отдых. Потом снова открыл. Было темно. Там, где когда-то сияло солнце, лучилась Венера. Люди вокруг были почти неразличимы. Появились одна-две самые яркие звезды. Сейчас тот неизвестный наблюдатель на Пти-Мину потерял «Отчаянный» из виду. Хорнблауэр сглотнул, взял себя в руки и ринулся в бой:

— Убрать марсели и брамсели!

Матросы бегом бросились наверх. В ночной тишине отчетливо слышалось, как дрожат ванты под ногами пятидесяти бегущих людей.

— Мистер Буш, поворот через фордевинд, пожалуйста. Курс зюйд-тень-вест.

— Зюйд-тень-вест, сэр.

Скоро пора будет отдавать следующий приказ.

— Спустить брам-стеньги!

Сейчас должна проявиться сноровка, полученная на учениях. В полной темноте без сучка без задоринки матросы выполняли то, что когда-то было лишь утомительным упражнением.

— Поставьте фор- и грот-стеньги-стаксели. Поставить фоковые паруса.

Хорнблауэр подошел к нактоузу:

— Как судно слушается руля под этими парусами?

Прошло немного времени, пока невидимый рулевой легонько повернул штурвал туда и обратно.

— Неплохо, сэр.

— Очень хорошо.

Хорнблауэр изменил силуэт «Отчаянного» как только мог. С косыми парусами, с гротом и без брам-стеньг в темноте и опытный моряк не узнает его с первого, даже со второго взгляда. Хорнблауэр в слабом свете нактоуза посмотрел на карту, сосредоточился на ней и понял, что это излишне. Два дня он изучал ее, запоминая именно это место. Она так прочно отпечаталась в его памяти, что, казалось, он не забудет ее до смертного часа, который может наступить сегодня же. Хорнблауэр поднял голову и обнаружил, что даже после такого слабого света ничего не видит в темноте. Больше он на карту смотреть не будет.

— Мистер Проуз! С этого момента можете поглядывать на карту, когда сочтете нужным. Мистер Буш! Выберите двух матросов, которые, по вашему мнению, лучше других управляются с лотом, и пришлите их ко мне.

Когда в темноте возникли двое матросов, Хорнблауэр коротко приказал:

— Встаньте на грот-русленях с обоих бортов. Постарайтесь как можно меньше шуметь. Не бросайте лот, пока я не прикажу. Выберите лини и оставьте по четыре сажени. Наша скорость относительно воды три узла, и, когда начнется прилив, мы почти не будем смещаться относительно дна. Держите пальцы на линях и говорите, что чувствуете. Я поставлю матросов, чтобы передавать ваши сообщения. Ясно?

— Так точно, сэр.

Пробили четыре склянки — конец второй собачьей вахты.

— Мистер Буш, я попрошу, чтобы колокол больше не бил. Можете подготовить корабль к бою. Нет, подождите минутку, пожалуйста. Вложите в пушки по два ядра и выдвиньте их. Вставьте подъемные клинья и опустите пушки как можно ниже. После того как матросы займут свои посты, не должно раздаваться ни звука. Ни слова, ни шепота. Если какой-нибудь дурак уронит на палубу правило, он получит две дюжины кошек. Ни звука.

— Есть, сэр.

— Очень хорошо, мистер Буш. Приступайте.

Пока матросы занимали посты, открывали пушечные порты и выдвигали пушки, слышался шум, потом все смолкло. Все были готовы, от артиллериста в пороховом погребе до впередсмотрящего на фор-салинге. «Отчаянный» плавно шел к югу с ветром в одном румбе позади траверза.

— Одна склянка первой вахты, сэр, — прошептал Проуз, переворачивая песочные часы.

Час назад начался прилив. Еще через полчаса каботажные суда, укрывающиеся под защитой батареи Камарэ, снимутся с якоря. Нет, это они делают уже сейчас. Они будут верповаться или идти на веслах, чтобы с приливом миновать опасный проход Тулинге, обогнуть мыс и войти в Гуле. Главное для них — добраться до «Девочек», а оттуда приливное течение уже вынесет их к Брестскому рейду. Там французский флот с нетерпением ожидает прибытия тросов и парусины.

На севере же, в Пти-Мину, как легко мог вообразить Хорнблауэр, царила суматоха. Перемещения Прибрежной эскадры не могли остаться без внимания. Зоркие наблюдатели на французском берегу сообщили начальству о неумело скрываемых приготовлениях к атаке. Четыре линейных корабля и два больших фрегата могли собрать для высадки — даже не обращаясь за помощью к основному флоту — более тысячи человек. Численность французских артиллеристов и пехотинцев почти вдвое больше, но войска эти распределены на пяти милях вдоль берега и могут не устоять перед неожиданной атакой в неожиданном месте и ночной темноте. Здесь же, с дальней стороны мыса Сен-Матье, укрылись под защитой батарей каботажные суда. От батареи до батареи проползли они сотни миль, потратив на это недели. Теперь они затаились по бухточкам и заливчикам, ожидая случая проделать самый последний, самый опасный отрезок пути — до Бреста. Угроза приближающейся эскадры заставит их понервничать — то ли британцы планируют высадку, то ли операцию по захвату каботажных судов, то ли брандеры, то ли бомбардирские суда, то ли даже новомодные ракеты. Но по крайней мере сосредоточение британских сил на севере оставляет без надзора юг, о чем должна была доложить сигнальная станция на Пти-Мину. Каботажные суда в Камарэ — называемые по-французски chasse-marées, то есть «охотники за приливами», — смогут воспользоваться случаем и с высокой водой пройти безумно опасный проход Тулинге. Хорнблауэр надеялся, вернее, был совершенно уверен, что никто не видел, как «Отчаянный» вернулся, чтобы перекрыть этот путь. Осадка у «Отчаянного» на шесть футов меньше, чем у фрегатов, едва ли больше, чем у крупного шасс-маре, а его появление среди мелей и рифов Тулинге будет полной неожиданностью.

— Две склянки, сэр, — прошептал Проуз.

Сейчас приливное течение имеет наибольшую скорость, четыре узла. Вода поднялась на целых тридцать футов и устремилась в проход Тулинге, вокруг скал Совета, в Гуле. Матросы вели себя хорошо — лишь дважды самые непоседливые принимались болтать и тут же замолкали, строго осаженные унтер-офицерами.

— Коснулся дна справа, сэр, — послышался шепот, и почти сразу: — Коснулся дна слева, сэр.

У лотовых получалось по двадцать четыре фута между лотом и поверхностью воды, но при движении корабля даже тяжелый лот немного да относится назад. Значит, всего футов шестнадцать — пять футов в запасе.

— Передайте: «Какое дно?»

Через десять секунд вернулся ответ:

— Песок, сэр.

— Мы должны быть сейчас за скалами Совета, сэр, — прошептал Проуз.

— Да. Рулевой, один румб вправо.

Хорнблауэр смотрел в подзорную трубу ночного видения. Линия берега едва угадывалась. Да, вот и слабый белый отблеск, прибой, разбивающийся о скалы Совета. Шепот:

— Каменистое дно, сэр, и немного мелеет.

— Очень хорошо.

С правого борта Хорнблауэр тоже различал что-то белое. Это прибой возле дикого сплетения скал и мелей за проходом Тулинге — и другие. Дул слабый ночной бриз.

— Передайте: «Какое дно?»

Ответа пришлось подождать, но вот наконец:

— Каменистое, сэр. Но мы почти не смещаемся относительно дна.

Значит, скорость «Отчаянного» почти равна скорости поднимающегося прилива. Корабль завис в темноте всего в ярде над дном, приливное течение проносится мимо, ветер гонит его вперед. Хорнблауэр просчитал в уме:

— Рулевой, два румба влево.

Просчитывать надо очень тщательно — реи «Отчаянного» обрасоплены круто, и стаксель уже дважды начинал предостерегающе хлопать.

— Мистер Буш, идите к левому грот-русленю, потом вернетесь и доложите.

Какая чудесная ночь: благоуханный ветер шепчет в такелаже, звезды сияют, ласково бормочет прибой.

— Мы двигаемся над дном, сэр, — прошептал Буш. — Дно каменистое, лот с левого борта под кораблем.

Это следствие того, что «Отчаянный» дрейфует боком.

— Три склянки, сэр, — доложил Проуз.

Вода высокая, каботажные суда могут пройти мели Ругаста и войти в фарватер. Теперь уже скоро: прилив продолжается не более четырех с половиной часов, и каботажные суда не станут мешкать, — во всяком случае, на это Хорнблауэр надеялся, излагая Пелью план, рассчитанный на безлунную ночь и прилив, приходящийся на этот самый отрезок времени. Однако все еще может кончиться позорным провалом, даже если «Отчаянный» не напорется на камень.

— Смотрите, сэр! Смотрите! — прошептал Буш. — Один румб впереди траверза!

Да. Над темной поверхностью воды возник сгусток темноты. Более того, всплески весел. Более того, другие темные пятна за ним. По последним разведывательным данным, в Камарэ сосредоточилось пятьдесят каботажных судов, и они, скорее всего, двинулись все вместе.

— Спускайтесь на батарею правого борта, мистер Буш. Предупредите орудийную прислугу. Ждите моего приказа, а потом чтобы все выстрелы до единого попали в цель!

— Есть, сэр.

Несмотря на все предосторожности, «Отчаянный» будет куда заметнее, чем шасс-маре. Сейчас они уже должны его заметить, разве что слишком увлеклись навигационными проблемами. Ага! Вот с ближайшего шасс-маре закричали, затем один за другим последовали окрики и предупреждающие возгласы.

— Открывайте огонь, мистер Буш!

Яркая вспышка в темноте, рвущий уши грохот, запах порохового дыма. Еще вспышка, еще грохот. Хорнблауэр схватился за рупор, готовый, если понадобится, перекричать грохот. Но Буш вел себя превосходно. Орудийные расчеты не теряли головы, и пушки стреляли одна за одной по мере того, как канониры их наводили. Пушки опущены, каждая заряжена двумя ядрами. Хорнблауэру казалось, что он слышит крики с поражаемых ядрами каботажных судов, но пушки стреляли так часто, что грохот звучал беспрерывно. Ветер разносил по кораблю пороховой дым. Хорнблауэр отклонился в сторону, стараясь увидеть за дымом. Грохот не смолкал, беспрестанно скрежетали пушечные катки, канониры выкрикивали приказы. Вспышка осветила тонущее совсем рядом каботажное судно — его палуба была уже вровень с водой. Видимо, полдюжины ядер пробили тонюсенький борт. Сквозь шум пробился крик лотового:

— Один из этих к нам лезет!

Какой-то отчаянный пловец добрался до шлюпа. Хорнблауэр знал, что с пленными Буш разберется. С правого борта виднелись новые черные силуэты, новые мишени. Трехузловой бриз нес шасс-маре, «Отчаянный» же, подгоняемый ветром, шел против течения. Даже налегая на весла, французы не смогут преодолеть прилив. Повернуть назад они тоже не могут. Они могли бы свернуть вбок, но с одной стороны скалы, с другой — Корбэн, Трепье и целый узел рифов вокруг них. «Отчаянный» как бы повторял приключения Гулливера — он был великаном в сравнении с карликами — шасс-маре, как прежде был лилипутом в сравнении с исполинской «Луарой». Прямо на левой раковине Хорнблауэр увидел несколько крошечных вспышек. Это батарея Тулинге, в двух тысячах ярдов отсюда. С такого расстояния пусть себе палят на здоровье, целя на вспышки пушек. «Отчаянный» — движущаяся мишень, кроме того, французы боятся попасть в каботажные суда, и это тоже мешает им стрелять. При таких условиях стрельба в темноте — пустая трата пороха и ядер. Форман срывающимся от волнения голосом орал орудийному расчету шканцевой каронады:

— Он налетел на скалу. Стой — эта мертвая!

Хорнблауэр обернулся: каботажное судно, без сомнения, напоролось на скалу, и, значит, стрелять по нему незачем. Он мысленно одобрил Формана, который, несмотря на молодость и волнение, не терял головы, хотя и воспользовался лексиконом крысиных боев.

— Четыре склянки, сэр, — послышался в темноте голос Проуза.

Это напомнило Хорнблауэру, что и ему не следует терять головы. Трудно было думать и рассчитывать, еще труднее — мысленно держать перед глазами карту, но делать это было надо. Хорнблауэр осознал, что дальше в сторону берега «Отчаянный» двигаться не может.

— Поворот через фордевинд… мистер Проуз, — сказал Хорнблауэр. Он с небольшим опозданием вспомнил про официальное обращение, и оно прозвучало не вполне естественно. — Левый галс.

— Есть, сэр.

Проуз схватил рупор, и где-то в темноте послушные матросы побежали к шкотам и брасам. Когда «Отчаянный» поворачивался, в фарватере возникла еще одна черная тень.

— Je me rends! Je me rends![63] — послышался голос.

Кто-то на каботажном судне пытался сдаться до того, как бортовой залп разнесет его корабль в куски. Течение развернуло судно, и оно стукнулось о борт «Отчаянного». В следующую секунду оно уже было в безопасности. Капитуляция оказалась преждевременной — суденышко миновало шлюп и исчезло в темноте.

— На грот-русленях! — закричал Хорнблауэр. — Бросать лот!

— Две сажени! — последовал ответный крик.

Сейчас под килем «Отчаянного» всего шесть дюймов, но он удаляется от опасности — удаляется от одной опасности и приближается к другой.

— К пушкам левого борта! Бросать лот с правого борта!

Не успел «Отчаянный» установиться на новом курсе, как впереди возникло еще одно суденышко. В мгновенной тишине Хорнблауэр слышал, как Буш приказывает орудийным расчетам левого борта приготовиться. Потом громыхнули пушки. Все окутал дым, и в дыму раздался крик лотового:

— Метка три!

Дым и лот говорили каждый о своем.

— Три с половиной!

— Ветер отходит, мистер Проуз. Следите за компасом.

— Есть, сэр. Пять склянок, сэр.

Прилив почти достиг максимума — еще один фактор, который нельзя упускать из виду. Расчет левой шканцевой каронады развернул орудие до предела. Хорнблауэр, обернувшись, увидел за кормой каботажное судно. В темноте блеснули две вспышки, и тут же под ногами у Хорнблауэра послышался треск. На шасс-маре установлены пушки, и эти игрушечные пушечки дали бортовой залп. По крайней мере одно ядро угодило в цель. Хоть пушечки и игрушечные, но даже четырехфунтовое ядро способно пробить тонкий борт «Отчаянного». Каронада громыхнула в ответ.

— Возьмите немного круче к ветру, — сказал Хорнблауэр, одновременно прислушиваясь к крикам лотовых. — Мистер Буш, приготовиться у пушек левого борта, когда мы приведемся.

— Цельсь! — закричал Буш. Прошло несколько напряженных секунд. — Пли!

Пушки выстрелили почти одновременно, и Хорнблауэру почудилось — хотя он был почти уверен, что не прав, — будто он слышит треск, с которым ядро ударило в корпус шасс-маре. Но уж крики-то услышал наверняка, хотя ничего не видел в дыму. Однако сейчас не время об этом думать. Остается всего полчаса до конца прилива. Больше каботажных судов ждать не приходится — теперь они не смогли бы обогнуть скалы Совета до отлива. Пора выводить шлюп из этого опасного места. Прилива еле-еле хватит на то, чтобы выйти отсюда, и даже сейчас они запросто могут самым постыдным образом сесть на мель и остаться в свете дня под пушками батареи Тулинге.

— Время распрощаться, — сказал Хорнблауэр Проузу.

Он вдруг осознал, что от перенапряжения несет чепуху. Ему еще долго придется держать себя в руках. Сесть на мель в конце прилива куда опаснее, чем в начале. Хорнблауэр глотнул и ценой огромного усилия внутренне собрался.

— Я поведу корабль, мистер Проуз, — сказал он и взялся за рупор. — На брасы! К повороту!

Еще один приказ, и рулевые положили корабль на другой галс. Проуз у нактоуза проверял курс. Теперь придется нащупывать путь среди подстерегающих в темноте опасностей. Беззаботные матросы начали было весело болтать, но резкий окрик Буша заставил их смолкнуть. На корабле стало тихо, как в церкви.

— Ветер с заката отошел на три румба, сэр, — доложил Проуз.

— Спасибо.

Ветер дул чуть позади траверза, и управлять «Отчаянным» было легко, но теперь приходилось полагаться на интуицию, не на расчет. Надо было в прилив двигаться среди мелей, едва закрываемых высокой водой. Хорнблауэр искал дорогу ощупью, руководствуясь показаниями лота, еле различимыми очертаниями берега и отмелей. Штурвал постоянно поворачивался то в одну, то в другую сторону. В какую-то безумно опасную секунду корабль начало сносить, однако Хорнблауэр в последний миг успел повернуть.

— Стояние прилива и отлива, сэр, — доложил Проуз.

— Спасибо.

Стоячая вода, если не вмешается какой-нибудь из многочисленных непредвиденных факторов. Уже несколько дней дул слабый, но устойчивый ветер с юго-востока. Это тоже надо принять во внимание.

— Метка пять! — крикнул лотовый.

— Слава богу! — пробормотал Проуз.

Впервые за всю ночь у «Отчаянного» полных двенадцать футов под килем, но ему по-прежнему угрожают подводные скалы.

— Один румб вправо, — приказал Хорнблауэр.

— Глубже шести!

— Мистер Буш! — Надо сохранять спокойствие. Нельзя показывать облегчение, вообще никаких человеческих чувств, хотя внутри закипало, несмотря на полное изнеможение, идиотское желание рассмеяться. — Попрошу вас любезно закрепить пушки. Потом можете отпустить матросов с боевых постов.

— Есть, сэр.

— Я должен поблагодарить вас, мистер Проуз, за вашу весьма квалифицированную помощь.

— Меня, сэр?

Проуз невнятно забормотал что-то самоуничижительное. Хорнблауэр мог вообразить, как движется в темноте удивленное худощавое лицо. Он оставил его бормотание без ответа:

— Можете положить корабль в дрейф, мистер Проуз. Мы не хотим на заре оказаться под пушками Пти-Мину.

— Нет, сэр, конечно нет, сэр.

Все в порядке. «Отчаянный» вошел в Тулинге и благополучно из него вышел. Каботажные суда на юге получили урок, который не скоро забудут. Сейчас стало видно, что ночь совсем не такая темная, и вовсе не из-за того, что глаза привыкли к темноте. Лица виднелись белыми неясными пятнами. Глядя назад, Хорнблауэр различал низкие холмы Келерна, темные на фоне светлеющего неба. Пока Хорнблауэр смотрел, вершины посеребрились. Он совсем забыл, что скоро взойдет луна, — хотя сам на это указывал в письме к Пелью. Ущербная луна поднялась над вершинами холмов и засияла над проливом. Поставили брам-стеньги, марсели, убрали стаксели.

— Что за шум? — спросил Хорнблауэр, имея в виду глухой стук где-то на баке.

— Плотник заделывает пробоину от ядра, — объяснил Буш. — Последний из французов продырявил нам правый борт выше ватерлинии.

— Кто-нибудь ранен?

— Нет, сэр.

— Очень хорошо.

Для того чтобы задать вопрос и вежливо закончить беседу, потребовалось еще одно усилие воли.

— Теперь я могу быть уверен, что вы не заблудитесь, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр.

Он не мог не пошутить, хотя и чувствовал, что делать этого не следует.

Матросы обстенили грот-марсель. «Отчаянный» тихо и мирно лег в дрейф.

— Поставьте обычную вахту, мистер Буш. И проследите, чтоб меня позвали в восемь склянок полуночной вахты.

— Есть, сэр.

Впереди четыре часа отдыха. Обессиленные тело и мозг жаждали покоя — скорее даже забытья. Не позже чем через час после рассвета надо будет отослать Пелью рапорт о ночных событиях, а чтобы составить его, потребуется не меньше часа. И надо воспользоваться случаем написать Марии, чтобы отправить письмо на «Тоннан» вместе с рапортом. На письмо Марии уйдет больше времени, чем на рапорт. Тут Хорнблауэр вспомнил кое-что еще. Еще одно усилие.

— Да, мистер Буш!

— Сэр?

— Во время утренней вахты я пошлю шлюпку на «Тоннан». Если кто-нибудь из офицеров — или из матросов — захочет отправить письмо, он может воспользоваться случаем.

— Есть, сэр. Спасибо, сэр.

Хорнблауэр вошел в каюту. Требовалось еще одно усилие, чтобы стянуть башмаки, но появление Гримса избавило его от хлопот. Гримс стащил с него башмаки, снял сюртук, развязал галстук. Хорнблауэр позволил ему это сделать — он слишком устал даже для того, чтобы смущаться. Секунду он с наслаждением шевелил пальцами в чулках, потом бросился на койку, полуничком-полунабок, положив под голову руки, и Гримс накрыл его одеялом.

Это была далеко не самая удобная поза, что Хорнблауэр и обнаружил, когда Гримс его затряс. Все мускулы болели, и даже холодная морская вода, которую Хорнблауэр плеснул себе в лицо, не прояснила голову. Ему пришлось бороться с последствиями долгого напряжения, как другому — с последствиями запоя. Однако надо было собраться с духом и начать водить своим пером для левши.

Сэр!

В соответствии с Вашими инструкциями от 16-го числа сего месяца, 18-го числа сего месяца я проследовал…

Последний абзац пришлось оставить до той поры, пока рассвет не покажет, что же в нем нужно писать. Хорнблауэр отложил письмо и взял чистый лист. Он долго кусал кончик пера, прежде чем написал хотя бы обращение, и, выведя «Дорогая моя жена», снова принялся его кусать. Когда вошел наконец Гримс, Хорнблауэр с облегчением вздохнул.

— Мистер Буш приветствует вас, сэр, и сообщает, что скоро рассвет.

Теперь можно закончить письмо. «А теперь, дорогой мой… — в поисках ласкового слова Хорнблауэр заглянул в Мариино письмо, — ангел, долг принуждает меня вновь подняться на палубу, и я должен закончить письмо, еще раз выражая… — опять взгляд в письмо, — глубочайшую любовь к моей дорогой жене, возлюбленной матери горячо ожидаемого ребенка. Твой любящий муж Горацио».

Он поднялся на палубу.

— Обрасопьте грот-марсель по ветру, пожалуйста, мистер Янг. Мы немного пройдем к зюйду. Доброе утро, мистер Буш.

— Доброе утро, сэр.

Буш уже смотрел на юг в подзорную трубу. Быстро светало, и, приблизившись к месту вчерашнего поединка, они вскоре увидели, что хотели.

— Вот они, сэр! Господи, сэр… один, два, три… вот еще два на скалах. А вот что-то в фарватере — похоже на остов, — держу пари, это тот самый, который мы потопили.

В брезжащем утреннем свете они увидели разбросанные на мелях останки каботажных судов, дорого заплативших за попытку прорвать блокаду.

— Все продырявлены и залиты водой, сэр, — сказал Буш. — Никакой надежды спасти.

Хорнблауэр уже формулировал про себя последний абзац рапорта.

«Я имею основания полагать, что не менее десяти каботажных судов были потоплены или сели на мель в ходе стычки. Этот счастливый результат…»

— Целое состояние пропало, сэр, — проворчал Буш. — Кругленькая сумма призовых денег там на скалах.

Без сомнения, это так, но в те короткие секунды, пока шла стычка, не могло быть и речи о захвате судов. Долгом «Отчаянного» было уничтожить все, что удастся, а не наполнить пустой кошелек его капитана — для этого пришлось бы посылать шлюпки, а в результате половина каравана благополучно скрылась бы.

Хорнблауэр не успел ответить. Гладкая поверхность воды на правом траверзе вдруг взорвалась тремя фонтанами брызг — ядро рикошетом пролетело над водой и наконец исчезло в кабельтове от «Отчаянного». Подняв подзорные трубы, Буш и Хорнблауэр увидели облако дыма, окутавшее батарею Тулинге.

— Стреляй, стреляй, мусью Лягушатник, — сказал Буш. — Дело уже сделано.

— Не вредно было бы убедиться, что мы вне досягаемости, — заметил Хорнблауэр. — Поверните судно оверштаг, пожалуйста.

Он изо всех сил пытался копировать полное безразличие Буша к обстрелу, убеждая себя, что не трусость, а лишь благоразумие заставило его увести судно подальше, чтобы его случайно не поразило двадцатичетырехфунтовое ядро. И все равно он себя презирал.

Но все-таки кое с чем Хорнблауэр мог себя поздравить. Он придержал язык, когда речь зашла о призовых деньгах. Он чуть было не обрушился гневно на всю систему, глубоко, по его мнению, порочную, на то, как эти деньги зарабатываются и выплачиваются. Однако он сдержался. Буш и без того считает его чудаком, а если б он выболтал свое отношение к системе призовых денег, Буш счел бы его не просто эксцентричным. Буш счел бы его безумцем, вольнодумцем и революционером, опасным подрывателем устоев.

IX

Хорнблауэр стоял у борта, готовый спуститься в поджидающую шлюпку. Он сказал, что полагалось говорить в таких случаях:

— Мистер Буш, вы принимаете командование.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр вспомнил, что надо оглядеться по сторонам. Взгляд его скользнул по фалрепным. На них были белые перчатки, которые по поручению Буша специально для этого церемониала сплели крючками из белой бечевки умельцы-матросы. Французы называют этот вид рукоделия «кроше». Хорнблауэр пробежал глазами по боцманматам, высвистывающим на дудках прощальный салют, потом перелез через борт. Свист дудок смолк в тот самый миг, когда ноги его коснулись банки, так невысоко «Отчаянный» возвышался над водой — церемониал требовал, чтобы салют прекращался в тот момент, когда голова отбывающего офицера поравняется с палубой. Хорнблауэр с трудом перебрался на корму — шляпа, перчатки, шпага и плащ мешали ему — и рявкнул Хьюитту, чтобы тот отваливал. Багор отцепили, две пары мускулистых рук выбрали фалы, на мачте поднялся рейковый парус с гиком. Как странно было сидеть почти вровень с водой и видеть совсем близко зеленоватые волны. Уже больше восьми недель Хорнблауэр не покидал корабля.

Шлюпка шла в бакштаг. Хорнблауэр обернулся на лежащего в дрейфе «Отчаянного», профессиональным взглядом окинул его обводы, примечая, словно сторонний наблюдатель, относительную высоту мачт, расстояние между ними, наклон бушприта. Ему было хорошо известно, как корабль ведет себя под парусами, но всегда можно узнать что-нибудь еще. Впрочем, не сейчас — сильный порыв ветра накренил шлюпку, и Хорнблауэр вдруг почувствовал себя неуверенно. Волны, для корабля незаметные, в крохотной шлюпке казались гигантскими. Она не только кренилась — она взмывала вверх и падала самым неприятным образом. После устойчивой, надежной палубы «Отчаянного», к чьим движениям Хорнблауэр с такими муками привык, новая обстановка и все эти подпрыгивания выбивали из колеи, тем более что он нервничал, мучась неизвестностью. Он с трудом сглотнул, перебарывая коварно подстерегавшую его морскую болезнь, и, чтобы отвлечься, сосредоточил внимание на «Тоннане», к которому они медленно — слишком медленно — приближались.

На грот-брам-стеньге «Тоннана» вместо обычного узкого вымпела, как на других судах, развевался широкий брейд-вымпел — знак, что его капитан обладает властью и над другими кораблями, кроме собственного.

Пелью не только приблизился к верху капитанского списка — всем было ясно, что, достигнув адмиральского чина, он сразу получит высокое назначение. Многие вице-адмиралы Ла-Маншского флота смертельно завидовали, когда его назначили командовать Прибрежной эскадрой.

К правому борту «Тоннана» подошла шлюпка. Покрашенная в белый и красный цвета, она совсем не походила на те будничные шлюпки, которыми снабжает флот Морское министерство. Хорнблауэр различил на матросах белую с красным форму. Это шлюпка какого-нибудь щеголя-капитана, а скорее всего, даже адмирала. Хорнблауэр видел, как на борт «Тоннана» поднялся кто-то в эполетах и с орденской лентой. Тут же над водой засвистели дудки и что-то противно загрохотало в ушах — заиграл оркестр. В тот же миг на верхушке фор-стеньги взвился белый военно-морской флаг. Вице-адмирал Белого флага! Это может быть только сам Корнваллис.

Хорнблауэр понял, что коротким приказом «Все капитаны» его позвали не просто приятно провести время. В отчаянии взглянул он на свою поношенную форму, о которой вспомнил в эту самую минуту, распахивая плащ, чтобы виден стал эполет на левом плече — жалкая медяшка, оставшаяся еще с тех времен, когда его в первый раз, два года назад, назначили капитан-лейтенантом, да так потом и не утвердили. Хорнблауэр отчетливо видел, как вахтенный офицер, опустив подзорную трубу, отослал четырех из восьми фалрепных, дабы простой капитан-лейтенант не разделил ненароком вице-адмиральских почестей. Нарядный катер отошел в сторону, и шлюпка заняла его место. Несмотря на морскую болезнь, Хорнблауэр забеспокоился: надлежащим ли образом управляется шлюпка, делает ли она честь его кораблю? Однако беспокойство это тут же сменилось новым — надо было взбираться на борт. «Тоннан» имел две палубы, и, хотя значительный завал борта и облегчал дело, неуклюжему Хорнблауэру, обремененному шляпой, шпагой и плащом, нелегко было взбираться с достоинством. Кое-как влез он на палубу, кое-как, превозмогая волнение и робость, вспомнил отсалютовать караулу.

— Капитан Хорнблауэр? — спросил вахтенный офицер. Он узнал Хорнблауэра по эполету на левом плече — тот был единственным капитан-лейтенантом во всей Прибрежной эскадре, может быть, даже во всем Ла-Маншском флоте. — Молодой джентльмен вас проводит.

После тесной палубы «Отчаянного» палуба «Тоннана» казалась невероятно просторной. «Тоннан» нес не семьдесят четыре, как обычное двухпалубное судно, а все восемьдесят четыре пушки и по размеру вполне соответствовал трехпалубному. Он остался напоминанием о тех временах, когда французы строили огромные корабли в надежде не умением и дисциплиной, а грубой силой превозмочь семидесятичетырехпушечные английские суда. О провале этой затеи лучше всего говорил поднятый на «Тоннане» английский военно-морской флаг[64].

Большие кормовые каюты перестроили для Пелью в единую анфиладу. Это была роскошь неимоверная. Сразу за часовыми начинались ковры — уилтонские ковры[65], в которых беззвучно утопали ноги. Это была прихожая. Вестовой в белоснежно-белых штанах принял у Хорнблауэра плащ, шляпу и перчатки.

— Капитан Хорнблауэр, сэр, — объявил молодой джентльмен, распахивая дверь.

Палубный бимс располагался на высоте шести футов.

Пелью, привыкший к этому, шагнул вперед, не наклоняя головы, Хорнблауэр же, хоть и был пять футов одиннадцать дюймов росту, инстинктивно пригнулся.

— Рад видеть вас, Хорнблауэр, — сказал Пелью. — По-настоящему рад. Мне так много надо вам сказать, в письмах этого не напишешь. Но я должен вас представить. С адмиралом, насколько я понимаю, вы уже знакомы.

Хорнблауэр пожал Корнваллису руку, пробормотав те же вежливые фразы, которыми только что приветствовал Пелью. Зазвучали имена, известные всякому, кто читал в «Вестнике» отчеты о морских победах: Гринделл с «Принца», Марсфилд с «Минотавра», лорд Генри Полэт с «Устрашающего» и несколько других. Хорнблауэр почувствовал себя ослепленным, хотя и вошел со света. Один из офицеров тоже носил единственный эполет, но на правом плече. Это означало, что он достиг славного капитанского чина и ему не хватает лишь трех лет выслуги, чтобы нацепить второй эполет. Если ему суждена долгая жизнь, он со временем доберется и до неизмеримых адмиральских высот. Он был настолько же выше капитан-лейтенанта, насколько капитан-лейтенант выше младшего лейтенанта.

Хорнблауэр сел на предложенный стул, машинально сдвинув его назад. Ему, как самому младшему — неизмеримо младшему, — хотелось привлекать как можно меньше внимания. Каюта была отделана какой-то дорогой материей — штофом, догадался Хорнблауэр, — цвета мускатного ореха с синевой. Это ненавязчивое сочетание было необычайно приятно для глаз. Яркий свет, лившийся сквозь большое кормовое окно, вспыхивал на качающихся серебряных лампах. В шкафу стояли книги, большей частью в хороших кожаных переплетах, но Хорнблауэр приметил также зачитанные номера «Спутника моряка» и адмиралтейские публикации по французскому побережью. В дальнем конце каюты располагались два больших предмета, так тщательно задрапированные, что непосвященный ни за что не угадал бы в них восемнадцатифунтовые каронады.

— Чтобы убрать все это перед боем, у вас должно уходить не меньше пяти минут, сэр Эдвард, — заметил Корнваллис.

— Четыре минуты десять секунд по секундомеру, сэр, — отвечал Пелью, — чтобы снести все вниз, включая переборки.

Тут вошел еще один вестовой, тоже в ослепительно-белых штанах, и прошептал что-то на ухо Пелью, словно вышколенный дворецкий в герцогском замке. Пелью поднялся.

— Обед, джентльмены, — объявил он. — Позвольте мне вас проводить.

Вестовой распахнул дверь в переборке, и все увидели столовую. Длинный стол был покрыт белой штофной скатертью, серебро сверкало, бокалы искрились, вестовые в белых штанах выстроились в ряд у переборки. Не возникало сомнений, кому куда садиться, — каждый капитан Королевского флота с самого своего назначения, естественно, внимательно штудировал капитанский список. Хорнблауэр и капитан с одним эполетом направились к дальнему концу стола, но тут Пелью всех остановил.

— По предложению адмирала, — объявил он, — на сегодня мы откажемся от обычного порядка. Вы найдете свои имена на карточках возле ваших мест.

Все лихорадочно бросились искать карточки со своими именами; Хорнблауэр оказался между лордом Генри Полэтом и Хоузером с «Прославленного».

— Я предложил сэру Эдварду сделать так, — говорил Корнваллис, небрежно берясь за спинку стула, — потому что мы вечно сидим рядом с соседями по капитанскому списку. Хочется разнообразия, особенно на блокадной службе.

Наконец он сел, остальные последовали его примеру. Хорнблауэр, хоть и держался начеку, опасаясь нарушить приличия, не удержавшись, мысленно прибавил строчку к правилам морского церемониала (аналогично строке об офицерской голове, поравнявшейся с главной палубой): «как только адмиральский зад коснется сиденья стула».

— Пелью хорошо кормит, — сказал лорд Генри, с энтузиазмом оглядывая блюда, которыми вестовые уставили стол.

Самое большое водрузили как раз перед ним. Под массивной серебряной крышкой оказался великолепный пирог. Верхушку пирога выполнили в виде замка с башенкой, а в башенку воткнули палочку с бумажным английским флагом.

— Изумительно! — воскликнул Корнваллис. — Сэр Эдвард, что в подвалах вашего замка?

Пелью грустно покачал головой:

— Говядина и почки, сэр. Говядину пришлось тушить несколько часов. Мясо нашего корабельного быка оказалось, по обыкновению, слишком жестким для простых смертных и годилось к употреблению только перетушенным. Так что для пирога я решил облагородить его бычьими почками.

— А мука?

— Мне прислали мешок с провиантского склада, сэр. К несчастью, он, естественно, полежал в трюмной воде. Наверху осталось немножко неподмоченной муки, как раз для пирога.

Пелью указал на серебряные хлебницы, наполненные корабельными сухарями, как бы говоря, что при более благоприятных обстоятельствах они были бы полны свежими булочками.

— Я уверен, это необычайно вкусно, — сказал Корнваллис. — Лорд Генри, можно побеспокоить вас просьбой отрезать мне кусочек, если у вас хватит решимости разрушить сие великолепное сооружение?

Полэт взялся за нож и вилку, а Хорнблауэр задумался над тем странным обстоятельством, что сын маркиза накладывает графскому сыну пирог из казенной говядины и подмоченной муки.

— Перед вами свиное рагу, капитан Хоузер, — сказал Пелью. — По крайней мере, так это называет мой шеф-повар. Боюсь, оно еще солонее, чем обычно, из-за горьких слез, которые бедняга над ним пролил. Единственная живая свинья в Ла-Маншском флоте принадлежит капитану Дарему, а он ни за какие деньги не соглашается мне ее уступить. Пришлось моему бедному шеф-повару довольствоваться солониной.

— По крайней мере пирог у него удался на славу, — заметил Корнваллис. — Он просто волшебник.

— Я нанял его во время мира, — сказал Пелью, — а когда началась война, увез с собой. По боевому расписанию он наводящий на правом борту нижней пушечной палубы.

— Если он целит так же хорошо, как готовит, — произнес Корнваллис, поднимая бокал, — то… поражение французам!

Офицеры, одобрительно загудев, выпили.

— Свежие овощи! — воскликнул лорд Генри в экстазе. — Цветная капуста!

— Ваша доля сейчас находится на пути к вашему кораблю, Хорнблауэр, — сказал Корнваллис. — Мы стараемся вас не забывать.

— «Отчаянный», как Урия Хеттеянин, на передовой сражения, — заметил мрачный капитан, сидевший в дальнем конце стола. Кажется, фамилия его была Коллинз.

Хорнблауэр мысленно поблагодарил Коллинза за эти слова. Они, словно яркая вспышка, высветили перед ним то, что он прежде не осознавал: он лучше будет на сокращенном рационе, но на передовой, чем вместе со всей эскадрой и со свежими овощами.

— Молодая морковь! — продолжал лорд Генри, поочередно заглядывая в каждое блюдо. — А это что? Глазам своим не верю!

— Шпинат, лорд Генри, — сказал Пелью. — Горох и фасоль еще, к сожалению, не поспели.

— Изумительно!

— Как вам удалось так раскормить цыплят, сэр Эдвард? — спросил Гринделл.

— Все дело в корме. Это тоже секрет моего шеф-повара.

— В интересах общества вы должны его раскрыть, — сказал Корнваллис. — Как правило, страдающие морской болезнью цыплята плохо прибавляют в весе.

— Хорошо, сэр, коли вы просите. На судне команда шестьсот пятьдесят человек. Каждый день опорожняются тринадцать пятидесятифунтовых мешков из-под сухарей. Весь секрет в том, как обращаться с мешками.

— Но как же? — воскликнули разом несколько голосов.

— Прежде чем вынимать сухари, надо постучать по мешкам и потрясти их. Не так, чтобы сухари понапрасну крошились, но все же довольно сильно. Потом быстро вынимаем сухари, и вот! — на дне каждого мешка оказывается множество жучков и личинок, вытряхнутых из привычных убежищ и не успевших обрести новые. Поверьте мне, джентльмены, ни на чем цыплята не жиреют так быстро, как на откормленных сухарями жучках. Хорнблауэр, ваша тарелка все еще пуста. Угощайтесь.

Хорнблауэр как раз собирался положить себе курятины, но последние слова Пелью почему-то отбили у него аппетит. Пирог с говядиной пользовался большим успехом и почти уже исчез, а Хорнблауэр знал, что младшему офицеру лучше не перехватывать у старших вторую порцию. Свиное рагу с луком стояло на дальнем конце стола.

— Я попробую вот это, сэр, — сказал он, указывая на стоявшее перед ним нетронутое блюдо.

— Хорнблауэр всех нас заткнул за пояс, — заявил Пелью. — Этим лакомством мой шеф-повар особенно гордится. К нему вам понадобится картофельное пюре, Хорнблауэр.

На блюде лежало что-то вроде студня с темными комочками. Хорнблауэр отрезал умеренно большой кусок. Это было действительно необычайно вкусно. Порывшись в памяти, Хорнблауэр пришел к заключению, что темные комочки, должно быть, трюфели, — он знал о них понаслышке, но никогда не пробовал. Картофельное пюре не походило на то, что ему доводилось есть на борту корабля или в дешевой английской харчевне. Оно было приготовлено мастерски — если ангелы едят картофельное пюре, им следует обращаться за ним к шеф-повару Пелью. Особенно вкусно было есть его со шпинатом и молодой морковью — и того и другого Хорнблауэр жаждал безмерно, — а вместе со студнем получалась и вовсе пища богов. Хорнблауэр заметил, что набросился на еду как голодный волк, и одернул себя, но, оглядев собравшихся, успокоился: остальные тоже ели с волчьим аппетитом. Разговор стих, и лишь редкие фразы мешались со стуком ножей и вилок: «Вина, сэр?» — «Ваше здоровье, адмирал». — «Не передадите ли вы мне лук, Гринделл», — и так далее.

— Почему вы не пробуете галантин, лорд Генри? — спросил Пелью. — Вестовой, чистую тарелку лорду Генри.

Вот так Хорнблауэр узнал, как называется студень, который он ел. К нему придвинулось блюдо с рагу, и он положил себе от души; стоявший позади вестовой в мгновение ока переменил тарелку. Хорнблауэр насладился дивным вареным луком, плававшим в божественном соусе. Потом стол как по волшебству очистился, и появились новые блюда — пудинг с изюмом и коринкой, двухцветное желе (наверняка пришлось потратить немало усилий, чтобы выварить говяжьи ножки и затем уварить бульон до желатина).

— На пудинг муки не хватило, — виноватым тоном произнес Пелью, — но на камбузе что-то соорудили из сухарных крошек.

«Что-то» было превосходно. К нему подали сладкий соус, приправленный миндалем. Хорнблауэр поймал себя на мысли, что, если он когда-нибудь сделается капитаном и разбогатеет, ему придется тратить уйму времени и сил на покупку деликатесов. А от Марии в этом проку не будет, мрачно подумал он. Он все еще думал о Марии, когда стол вновь очистился.

— Кэрфильский, сэр? — прошептал голос ему на ухо. — Уэнслдэльский? Красный чеширский?

Это предлагали сыры. Хорнблауэр выбрал наугад — названия ничего не говорили ему — и сделал эпохальное открытие, что уэнслдэльский сыр и марочный портвейн — пара божественных близнецов, Кастор и Поллукс, триумфально завершающие славную процессию. Отяжелевший от еды и двух бокалов вина — больше он себе не позволил, — Хорнблауэр гордился своим открытием, затмевающим Колумба и Кука. Почти одновременно он сделал еще одно открытие, весьма его позабавившее. На стол поставили изящные серебряные чаши для мытья рук. Последний раз Хорнблауэр видел нечто подобное, еще будучи мичманом, на обеде у губернатора Гибралтара. В каждой плавал кусочек лимонной кожуры, но, споласкивая губы, Хорнблауэр обнаружил, что вода в них — обычная морская. Это его чем-то даже успокоило.

Голубые глаза Корнваллиса смотрели прямо на него.

— Тост за короля, — произнес адмирал.

Хорнблауэр вынырнул из розового блаженного тумана. Надо взять себя в руки, как тогда, когда он уводил корабль от преследующей «Луары». Надо выбрать подходящий момент и привлечь внимание собравшихся. Он встал и поднял бокал во исполнение древнего ритуала, согласно которому тост за короля провозглашает младший из присутствующих офицеров.

— Джентльмены, за короля, — сказал он.

— За короля! — хором подхватили офицеры, а некоторые добавили еще: «Храни его Бог!» или «Долгих лет правления!». Потом все сели.

— Его высочество герцог Кларенс[66], — сказал лорд Генри, — как-то говорил мне, что, служа на флоте, так часто стукался головой о палубный бимс — вы ведь знаете, он высокого роста, — поднимая бокал за своего отца, что всерьез подумывал обратиться к его величеству с просьбой позволить Королевскому флоту в виде особой привилегии пить за августейшее здоровье сидя.

В другом конце стола Эндрюс, капитан «Флоры», продолжал прерванный разговор:

— По пятнадцать фунтов призовых денег на брата получили мои матросы, и мы были в Каусендском заливе, готовы к отплытию. Женщины уже покинули корабль, поблизости не было ни одной маркитантской лодки, и вот мои ребята — не забывайте, речь идет о простых матросах — так и остались со своими пятнадцатью фунтами на человека.

— То-то они порадуются, когда представится наконец возможность их прокутить, — сказал Марсфилд.

Хорнблауэр быстро прикинул в уме. На «Флоре», должно быть, около трехсот матросов, они разделили между собой четвертую часть призовых денег. Одну четвертую получил капитан, значит Эндрюсу в результате какой-то удачной операции досталось около четырех с половиной тысяч фунтов. Возможно, операция эта была вполне безопасной, возможно, не стоила ни единой жизни — Эндрюс мог просто захватить в море французское торговое судно. Хорнблауэр с горечью вспомнил последнее письмо Марии и подумал, на что сам употребил бы четыре с половиной тысячи фунтов.

— Весело будет в Плимуте, когда вернется Ла-Маншский флот, — сказал Эндрюс.

— Я кое-что хотел бы объяснить вам, джентльмены, — вмешался в разговор Корнваллис.

Говорил он ровным, бесцветным тоном, и его добродушное лицо было совершенно бесстрастно. Все глаза обратились на него.

— Ла-Маншский флот не вернется в Плимут, — сказал Корнваллис. — Сейчас мы должны это обсудить.

Воцарилось молчание. Корнваллис явно ждал ответной реплики. Ее подал мрачный Коллинз:

— А как быть с водой, сэр? С провиантом?

— Это все нам пришлют.

— И воду, сэр?

— Да. Я приказал построить четыре водоналивных судна. Они доставят нам воду. Провиантские суда — еду. Каждый новый корабль, присоединяющийся к эскадре, будет привозить свежую пищу, овощи, живой скот, сколько сможет взять. Это спасет нас от цинги. Я не отпущу ни одно судно для возобновления запасов.

— Значит, мы до зимних штормов не увидим Плимут?

— И после тоже, — сказал Корнваллис. — Ни одни корабль, ни один капитан не войдет в Плимут без моего приказа. Должен ли я объяснять таким опытным офицерам почему?

Хорнблауэру, как и всем другим, причина была очевидна. Ла-Маншский флот может укрыться где-нибудь, когда задуют юго-западные штормовые ветры, поскольку при таком направлении ветра французский флот не сможет выйти из Бреста. Но Плимутский залив для этого не подходит — восточный ветер сможет задержать там британский флот на несколько дней, для французов же этот ветер будет попутным. Немало и других причин. Болезни, например, — каждый капитан знает, что команда тем здоровее, чем дольше она находится в море. И дезертирство. Кутежи на берегу серьезно подрывают дисциплину.

— Но шторма, сэр? — спросил кто-то. — Нас вынесет из Ла-Манша.

— Нет, — решительно ответил Корнваллис. — Если нас вынесет, место встречи в Торском заливе. Там мы и встанем на якорь.

Послышалось смущенное перешептывание. Торский залив малопригоден для стоянки — практически не защищен с запада, — зато с переменой ветра эскадра сможет выйти в море и обойти Уэссан прежде, чем неповоротливый французский флот минует Гуле.

— Значит, никто из нас не ступит на английский берег до конца войны, сэр? — спросил Коллинз.

Корнваллис улыбнулся:

— Не надо так говорить. Все вы и каждый в отдельности сможете сойти на берег… — говоря, он улыбался все шире, — в следующую минуту после того, как на него ступлю я сам.

Все засмеялись, если и недовольно, то, во всяком случае, не без восхищения. Хорнблауэр, внимательно следивший за разговором, вдруг кое-что понял. Вопросы и замечания Коллинза оказывались на удивление кстати. Хорнблауэр заподозрил, что слышал заранее подготовленный диалог, и подозрение это укрепилось, когда он вспомнил, что Коллинз — первый капитан Корнваллиса, начальник штаба, как сказали бы французы. Хорнблауэр вновь посмотрел на Корнваллиса. Он не мог не восхищаться адмиралом, чье внешнее простодушие скрывало такую ловкость. Хорнблауэр мог поздравить себя с тем, что он, младший офицер среди капитанов с большой выслугой, выдающимися заслугами и благородным происхождением, разгадал секрет. Он испытал приступ самодовольства — чувства для него непривычного и очень приятного.

Самодовольство вкупе с марочным портвейном на время помешали ему осознать все вытекающие из слов адмирала следствия. Вдруг все переменилось. Новая мысль бросила его в пучину отчаяния. Он физически почувствовал то же, что испытывал, когда идущий в крутой бейдевинд шлюп взбирался на волну и, кренясь, резко устремлялся вниз. Мария! Он обнадежил ее обещанием скорой встречи. На «Отчаянном» осталось воды и провианта всего дней на пятнадцать; свежую провизию ему доставят, но с водой (так он думал) дело иное. Он был уверен, что время от времени будет заходить в Плимут за водой, провиантом и топливом. Теперь Мария не увидит своего мужа во все время беременности. И сам он (Хорнблауэр удивился, насколько сильно его это огорчило) будет лишен радости видеть ее в это время. И еще: придется написать ей и объяснить, что он не сдержит своего обещания, что они никак не смогут увидеться. Он причинит ей страдание. Мало того, ей станет ясно, что ее кумир — человек, который не может (или не хочет) держать слово.

От переживаний, от мысленно возникшего перед ним образа Марии Хорнблауэра отвлек звук собственного имени — говорили о нем. Почти все присутствующие смотрели в его сторону. Хорнблауэру пришлось судорожно шарить в памяти, пытаясь сообразить, о чем же шел разговор, пока он был погружен в свои мысли. Кто-то — может быть, сам Корнваллис — сказал, что собранная им на французском побережье информация была очень полезна. Но даже под угрозой смерти Хорнблауэр не мог бы вспомнить, что же говорилось дальше. И вот он сидел под взглядами собравшихся капитанов, озираясь в изумлении, которое пытался скрыть под напускным бесстрастием.

— Мы все интересуемся источниками вашей информации, Хорнблауэр, — подсказал Корнваллис, очевидно повторяя сказанное прежде.

Хорнблауэр замотал головой, категорически отказываясь отвечать. Он сделал это прежде, чем успел проанализировать ситуацию, прежде, чем облек свой категорический отказ в любезные слова.

— Нет, — сказал он, подкрепляя свой жест.

Народу много; ничто, сказанное в такой большой компании, не останется тайной. Ловцы сардин и омаров, с которыми он имел тайные сношения, которых он подкупал английским, точнее, французским, золотом, будут без промедления схвачены и казнены, если до французских властей что-нибудь дойдет. Никогда и ничего он больше от них не узнает. Хорнблауэр ни в коем случае не желал разглашать свои секреты. С другой стороны, каждый из сидевших вокруг капитанов может серьезно повлиять на его карьеру. К счастью, он уже категорически — категоричней некуда — отказался отвечать, и за это надо благодарить Марию. Хватит думать о Марии, нужно придумывать, как смягчить свои резкие слова.

— Это гораздо серьезнее, чем секрет выкармливания цыплят, сэр, — начал он и в порыве вдохновения переложил ответственность на вышестоящего. — Я не стану раскрывать свои операции, кроме как по прямому приказу.

Его чувства, напряженные до предела, уловили поддержку в ответной реакции Корнваллиса.

— Я уверен, в этом нет нужды, Хорнблауэр, — сказал Корнваллис, поворачиваясь к остальным.

Показалось Хорнблауэру, что, прежде чем повернуться, адмирал легонько ему подмигнул. Или нет? Хорнблауэр не знал.

Разговор перешел на обсуждение предстоящих действий, и Хорнблауэр вдруг ощутил в общей атмосфере нечто, вызвавшее у него жгучую обиду. Эти боевые офицеры, капитаны линейных кораблей, охотно оставляли подробности разведывательных операций младшему, едва ли достойному их высочайшего внимания. Они не будут марать белые аристократические пальцы — если ничтожный капитан-лейтенант ничтожного шлюпа согласен этим заниматься, они, так и быть, с презрением оставляют это ему.

Презрение было, однако, взаимным. Боевые капитаны занимают свое место в общей системе, но место это не такое уж важное. Каждый может быть боевым капитаном, хотя для этого он должен сдерживать сердцебиение и успокаивать сотрясающую тело дрожь. Что-то подобное Хорнблауэр испытывал и сейчас, хотя опасности не было никакой. Марочный портвейн, вкусный обед, мысли о Марии и обида на капитанов образовали адскую смесь, и смесь эта закипала в нем. К счастью, из бурлящей смеси выкристаллизовалась одна за другой целая череда идей. Они соединились в логическую цепь. По тому, как прихлынула к щекам горячая кровь, Хорнблауэр мог предсказать рождение плана — так макбетовская ведьма чуяла приближение душегуба по тому, что у нее зачесались пальцы. Вскоре план оформился, созрел, и Хорнблауэр почувствовал себя спокойным и хладнокровным. Такая ясность наступает в голове, когда минует приступ лихорадки, — может быть, так оно и было?

Для осуществления плана требовались темная ночь, половина прилива и предрассветный час — все это природа, следуя своим неизменным законам, рано или поздно предоставит. Еще требовались удача, решимость и быстрота, но это составные части любого плана. Еще он включал возможность провала, однако какой же план ее не включает? Требовался также человек, в совершенстве владеющий французским, и Хорнблауэр, хладнокровно взвесив свои способности, понял, что он на это не годится. Нищий французский эмигрант, с успехом учивший юного Хорнблауэра языку и манерам (а также музыке и танцам, совершенно безуспешно), так и не добился сносного произношения от своего абсолютно немузыкального питомца. Грамматически Хорнблауэр говорил безупречно, но никто никогда не примет его за француза.

К тому времени, когда пора было расходиться, Хорнблауэр все окончательно продумал и постарался в нужный момент оказаться рядом с Коллинзом.

— Кто-нибудь в Ла-Маншском флоте говорит по-французски превосходно, сэр? — спросил он.

— Вы сами говорите по-французски, — ответил Коллинз.

— Не настолько, насколько надо, сэр, — сказал Хорнблауэр, скорее изумленный, чем польщенный осведомленностью Коллинза. — У меня нашлось бы дело для человека, который говорит по-французски в точности как француз.

— Есть такой Котар, — произнес Коллинз, задумчиво потирая подбородок. — Лейтенант на «Мальборо». Он с острова Гернси. Говорит по-французски, как француз, — я так понимаю, говорил на нем в детстве. Зачем он вам нужен?

— Адмиральский катер у борта, сэр, — доложил Пелью запыхавшийся посыльный.

— Сейчас я не успею вам рассказать, сэр, — сказал Хорнблауэр. — Я могу изложить план сэру Эдварду. Но все будет без толку, если не найдется человек, в совершенстве владеющий французским.

Капитаны уже стояли на переходном мостике. Коллинз, в соответствии с этикетом, должен был спуститься в катер прежде Корнваллиса.

— Я отправлю Котара к вам, — поспешно сказал Коллинз, — вы сможете на него посмотреть.

— Спасибо, сэр.

Корнваллис уже благодарил хозяина и прощался с остальными капитанами. Коллинз ненавязчиво и в то же время на удивление быстро проделал то же самое и исчез за бортом. Корнваллис последовал за ним, провожаемый традиционными почестями — караул, оркестр, фалрепные. В то же время с верхушки фор-стеньги спустили его флаг. Адмирал отбыл, и гичка за гичкой стали подходить к борту, сверкая свежей краской, с командой, разодетой в пошитую за капитанский счет форму. Капитан за капитаном исчезали за бортом, строго в порядке старшинства. Наконец подошла неприглядная шлюпочка с «Отчаянного». Ее матросы были в том, что им выдали на вещевом складе в день поступления на корабль.

— До свидания, сэр, — сказал Хорнблауэр, протягивая Пелью руку.

Пелью пожал сегодня столько рук, столько произнес прощальных слов, что Хорнблауэр постарался распрощаться как можно короче.

— До свидания, Хорнблауэр, — сказал Пелью, и Хорнблауэр поспешно отступил назад, отдавая честь.

Дудки свистели, пока его голова не поравнялась с главной палубой, а потом он рискованно прыгнул в шлюпку — в перчатках, в шляпе и со шпагой, и все это было старое и потертое.

X

— Пользуюсь случаем, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр, — повторить то, что уже говорил. Мне очень жаль, что вам не представляется возможность отличиться.

— Ничего не попишешь, сэр. Такова служба, — произнес голос из темноты напротив Хорнблауэра.

Слова были философские, но в голосе звучала горечь. Это часть общего безумия войны: Буш огорчен, что ему не позволили рискнуть жизнью, а Хорнблауэр, которому этот риск предстоит, вынужден Буша утешать, говорить спокойным официальным тоном, словно нисколько не волнуется — словно нисколько не боится.

Хорнблауэр достаточно хорошо разбирался в себе и знал: если случится чудо, если придет приказ, запрещающий ему лично участвовать в предстоящей вылазке, он почувствует облегчение — облегчение и радость. Но это было абсолютно невозможно — в приказе четко говорилось, что «высадкой должен командовать капитан „Отчаянного“ Горацио Хорнблауэр». Почему, объяснялось в предыдущем абзаце: «…так как лейт. Котар старше лейт. Буша». Котара невозможно было назначить командиром десанта, набранного из матросов чужого судна; не мог он и служить под началом офицера с меньшей выслугой. Единственным выходом из тупика было назначить командиром Хорнблауэра. Пелью, писавший приказы в тишине своей великолепной каюты, походил в этот миг на валькирию из скандинавской легенды, приобретшей недавно в Англии странную популярность, — он выбирал, кому пасть в бою. Росчерк его пера мог означать, что Буш останется жить, а Хорнблауэр погибнет.

Но у дела была и другая сторона. Хорнблауэр неохотно признался себе, что не порадовался бы, если бы командовать десантом назначили Буша. Задуманная операция требовала быстроты и точности, на которые Буш мог оказаться не способен. Как ни странно, Хорнблауэр радовался, что командует он сам. По его мнению, радость эта была одним из проявлений слабых сторон его характера.

— Вы хорошо помните приказы на время до моего возвращения, мистер Буш? — спросил Хорнблауэр. — И на случай, если я не вернусь?

— Да, сэр.

Упоминая, словно между прочим, о своей возможной гибели, Хорнблауэр почувствовал на спине холодок. Через час он может превратиться в застывший обезображенный труп.

— Тогда я пойду подготовлюсь сам, — сказал он с притворно беззаботным видом.

Не успел он войти в каюту, как появился Гримс.

— Сэр! — сказал Гримс.

Хорнблауэр обернулся. Гримсу было немногим больше двадцати, он был худощав и возбудим. Сейчас лицо его было бледно (капитанский вестовой мало времени проводил на палубе под солнцем), губы сильно дрожали.

— В чем дело? — резко спросил Хорнблауэр.

— Не берите меня с собой, сэр! — выкрикнул Гримс. — Я ведь не нужен вам, сэр, ведь правда, сэр?

Хорнблауэр опешил. За долгие годы службы он ни с чем подобным не сталкивался. Это трусость; при желании это можно даже расценить как бунт. За пять последних секунд Гримс совершил преступление, караемое даже не кошками, а виселицей. Хорнблауэр смотрел на него в упор, не в состоянии произнести ни слова.

— От меня не будет никакого проку, сэр, — выговорил Гримс. — Я… я могу вскрикнуть!

Это серьезно. Хорнблауэр, отдавая приказы к предстоящей вылазке, назначил Гримса своим посыльным и адъютантом. Сделал он это, особо не раздумывая, — он был весьма небрежной валькирией. Теперь он получил урок. Перепуганный насмерть человек может погубить всю операцию. Но в первых словах, которые Хорнблауэр произнес, звучали прежние его мысли:

— Я могу повесить тебя, клянусь Богом!

— Нет, сэр! Нет, сэр! Пожалуйста, сэр… — Гримс был на грани обморока. Еще немного, и он рухнул бы на колени.

— Бога ради… — начал Хорнблауэр.

Он почувствовал омерзение, не к трусости, а к неспособности ее скрыть. Потом спросил себя, какое имеет право презирать трусость. Потом подумал о благе службы, потом… Нельзя терять время на все эти банальные рассуждения.

— Хорошо! — рявкнул он. — Ты останешься на борту. Заткни пасть, болван!

Гримс хотел было рассыпаться в благодарностях, но слова Хорнблауэра заставили его замолчать.

— Я возьму Хьюитта со второй шлюпки. Позови его.

Минуты бежали, как всегда перед ответственной операцией. Хорнблауэр пропустил пояс в петли на ножнах абордажной сабли и застегнул его. Шпага будет мешаться, задевать за все, — для того, что он задумал, абордажная сабля куда сподручнее. Он еще раз обдумал, брать ли пистолет, и решил не брать. Пистолет иногда полезен, но в данном случае это серьезная помеха. Для сегодняшней операции было подготовлено более тихое оружие — длинная колбаса из парусины, с петлей для запястья, наполненная песком. Хорнблауэр положил ее в правый карман.

Явился Хьюитт. Надо было быстро объяснить ему, что от него потребуется. Косой взгляд, которым Хьюитт наградил Гримса, явственно выражал его чувства, но сейчас не было времени это обсуждать — с Гримсом можно будет разобраться позднее. Хорнблауэр показал Хьюитту содержимое узелка, первоначально предназначавшегося Гримсу, — кремень и огниво на случай, если погаснет потайной фонарь, промасленное тряпье, быстрый и медленный огнепроводный шнуры, фальшфейеры. Хьюитт внимательно все осмотрел и взвесил на руке мешочек с песком.

— Очень хорошо. Идите, — сказал Хорнблауэр.

— Сэр! — начал Гримс умоляющим тоном, но Хорнблауэр не мог и не хотел его слушать.

На палубе было темно, и Хорнблауэру пришлось подождать, пока привыкнут глаза.

Офицер за офицером докладывали о готовности.

— Вы точно помните, что должны будете сказать, мистер Котар?

— Да, сэр.

Котар ничуть не походил на возбудимого француза. Его спокойствие удовлетворило бы любого начальника.

Морские пехотинцы, доставленные на борт вчера ночью, весь день провели в тесноте под палубами, скрытые от подзорных труб Пти-Мину.

— Спасибо, капитан Джонс. Вы уверены, что ни одно ружье не заряжено?

— Да, сэр.

Надо, чтобы ни выстрела не прозвучало до тех пор, как поднимется тревога. Орудовать придется штыком, прикладом, мешочком с песком — однако для этого нужно было, чтобы все ружья оставались незаряженными.

— Первый отряд десанта погружен в рыбачье судно, сэр, — доложил Буш.

— Спасибо, мистер Буш. Очень хорошо. Мистер Котар, можете приступать.

Суденышко для ловли омаров, захваченное поздно вечером у изумленных рыбаков, покачивалось рядом. Взятая в плен команда находилась в трюме — изумление их было вызвано нарушением нейтралитета, которым в продолжение бесконечных войн пользовались рыбаки. Эти люди хорошо знали Хорнблауэра, нередко продавали ему за золото часть своего улова. Обещание вернуть судно позднее едва ли их успокоило. Теперь суденышко покачивалось рядом, и Котар за Хьюиттом, а Хорнблауэр за Котаром спустились в него. Восемь человек сидели на корточках на дне, где обычно лежали верши для омаров.

— Сандерсон, Хьюитт, Блэк и Даунс, берите весла. Остальные держитесь ниже планширя. Мистер Котар, сядьте, пожалуйста, напротив моих коленей.

Хорнблауэр подождал, пока все устроятся. Черный силуэт лодки должен выглядеть в темноте как обычно. Наконец все было готово.

— Отваливай, — сказал Хорнблауэр.

Первый раз весла черпанули воду слишком глубоко, второй раз получше, и наконец лодка заскользила гладко. «Отчаянный» остался позади. Они шли на рискованное предприятие, и Хорнблауэр слишком хорошо знал, что сам в этом виноват. Если б ему не втемяшилась в голову эта идея, они могли бы мирно спать на борту; завтра люди, которые могли бы жить, будут мертвы по его вине.

Он отбросил мрачные мысли и немедленно вынужден был поступить так же с мыслями о Гримсе. Гримс может подождать до их возвращения, и Хорнблауэру незачем сейчас из-за него беспокоиться. И все же, даже сосредоточившись на управлении рыбачьим суденышком, Хорнблауэр чувствовал, как текут на заднем плане его сознания эти мысли, — так, обсуждая план, постоянно слышишь краем уха корабельные шумы. Он думал, как команда «Отчаянного» будет обращаться с Гримсом. Хьюитт, оставляя судно, наверняка поделился этой историей с приятелями.

Хорнблауэр, держа руку на румпеле, правил к северу, на Пти-Мину. Дотуда миля с четвертью, и, если он промахнется мимо крохотного причала, вся экспедиция кончится позорным провалом. Ориентировался он по неясным очертаниям крутых холмов на северном берегу Гуле; вглядываясь в них на протяжении трех последних недель, он хорошо их запомнил. Главным ориентиром был обрыв в четверти мили к западу от семафора, где в море впадала речушка. Поначалу приходилось держать на этот обрыв, но через несколько секунд Хорнблауэр уже различил громаду семафора, смутно чернеющую на фоне темного неба. Дальше было просто. Весла скрипели в уключинах, то и дело слышались всплески; волны, мерно вздымавшие и опускавшие лодку, казались отлитыми из черного стекла. Не надо было подкрадываться тихо и незаметно, напротив, рыбачье суденышко должно вести себя так, будто оно тут на вполне законном основании.

У подножия обрыва была маленькая пристань, рассчитанная на половину прилива. Ловцы омаров имели обыкновение высаживать здесь двух-трех человек с лучшей частью улова. Поставив на головы корзины с дюжиной живых омаров, они бежали по дороге через холмы в Брест, чтобы поспеть к открытию рынка, на случай если прилив или ветер задержат суденышко. Хорнблауэр, неоднократно наблюдавший все это с безопасного расстояния из ялика, узнал столько подробностей, сколько не смог бы выудить из бесед с рыбаками. Правда, что именно говорилось на пристани, он слышать не мог.

Вот и причал. Хорнблауэр крепче сжал румпель. С дальнего конца пристани послышался громкий голос часового:

— Qui va la?[67]

Хорнблауэр толкнул Котара коленом. В этом не было необходимости — тот готов был отвечать.

— «Камилла», — откликнулся он по-французски и продолжил: — Судно для ловли омаров. Капитан Кийен.

Лодка подошла к причалу: наступил критический момент, от которого зависело все. Блэк, дюжий баковый старшина, знал, что ему надлежит делать, как только представится возможность. Котар заговорил со дна лодки:

— У меня омар для вашего офицера.

Хорнблауэр, вставая и хватаясь за причал, едва видел в темноте склонившегося к лодке часового. Тут же Блэк кинулся на него, как пантера, следом Даунс и Сэндфорд. Хорнблауэр видел мелькание теней, но не слышал ни звука — ни единого звука.

— Все в порядке, сэр, — сказал Блэк.

Хорнблауэр с тросом в руке кое-как на четвереньках выбрался на скользкий причал. Блэк держал в руках безжизненное тело часового. Мешок с песком — тихое оружие: могучий удар по шее ничего не подозревающего человека, и готово. Француз даже не выронил ружья. Блэк опустил часового — тот был без сознания или убит, не важно, — на склизкие камни причала.

— Если он подаст голос, перережете ему глотку, — сказал Хорнблауэр.

Все шло по плану и одновременно как в страшном сне. Хорнблауэр, накидывая выбленочный узел на швартовую тумбу, обнаружил, что лицо его по-прежнему искажено звериным оскалом. Котар был уже рядом с ним; Сандерсон пришвартовал лодку спереди.

— Вперед.

Причал был длиной всего несколько ярдов: в дальнем конце, откуда начиналась дорога на батарею, должен стоять второй часовой. Из лодки передали пару пустых корзин, Блэк и Котар поставили их на голову и двинулись вперед, Котар в середине, Хорнблауэр слева и Блэк справа, чтобы тот мог размахнуться правой рукой, в которой держал мешочек с песком. Вот и часовой. Вместо строгого «кто идет?» он приветствовал их шуткой. Котар заговорил об омаре — это была принятая, хоть и неофициальная, плата офицеру. Разговор был вполне обычный, пока Блэк не бросил корзину и не размахнулся мешочком с песком. Все трое бросились на часового, Котар вцепился ему в горло, Хорнблауэр с остервенением лупил мешочком, стараясь не промахнуться. Через мгновение все было кончено. Хорнблауэр огляделся в темноте. Он, Блэк и Котар были острием клина, пробившим кольцо французской обороны. Теперь пришло время забить сам клин. Позади них находилось полдюжины матросов, сгрудившихся в рыбачьей лодке, а за теми — семьдесят морских пехотинцев в шлюпках «Отчаянного».

Они оттащили второго часового на причал и оставили с двумя матросами, которым поручено было присматривать за лодкой. Теперь у Хорнблауэра было восемь человек. Он повернулся лицом к крутой дороге, которую до того видел лишь в подзорную трубу с палубы шлюпа. Хьюитт шел за ним: запах горячего металла и жира говорил Хорнблауэру, что потайной фонарь еще горит. Дорога была крутая и каменистая, так что приходилось все время быть начеку. Особенно спешить было не к чему, и, хотя они и находились в кольце часовых, где мирные жители ходят совершенно спокойно и беспрепятственно, шумно спотыкаться и привлекать излишнее внимание не стоило.

Дорога постепенно становилась положе и наконец стала совсем ровной; здесь ее под прямым углом пересекала другая.

— Стой! — прошептал Хорнблауэр Хьюитту, но сам прошел еще пару шагов, прежде чем остановиться.

Надо было дать Хьюитту время предупредить остальных — если остановиться слишком резко, идущие сзади могут налететь друг на друга.

Это действительно была вершина. С палубы «Отчаянного» ее видно не было; даже когда шлюп находился далеко отсюда в Ируазе, с грот-брам-стеньги заглянуть сюда было невозможно. Хорошо видны были громада семафора и кусок крыши под ней, но ниже ничего разглядеть не удавалось. Из разговоров с рыбаками Хорнблауэр тоже ничего не выяснил.

— Ждите! — прошептал он и осторожно шагнул вперед, вытянув перед собой руки.

Вдруг руки коснулись деревянного частокола — это была обычная ограда, никакое не военное заграждение. А вот и ворота, обычные ворота с деревянной щеколдой. Очевидно, семафор особо не охранялся — ограда и ворота были лишь вежливым предупреждением для непрошеных посетителей. Да и незачем было его охранять, здесь, за французскими береговыми батареями.

— Хьюитт! Котар!

Они подошли, и все трое принялись вглядываться в темноту.

— Что-нибудь видите?

— Похоже на дом, — прошептал Котар.

Двухэтажное здание: на нижнем этаже окна, выше что-то вроде платформы. Видимо, здесь живет обслуживающий персонал. Хорнблауэр осторожно нажал на щеколду, она легко подалась. Раздался какой-то звук, Хорнблауэр напрягся. И тут же успокоился — это прокричал петух. Послышалось хлопанье крыльев. Обслуживающий персонал держит кур, а петух закричал раньше времени. Медлить больше нечего. Хорнблауэр шепотом приказал отряду подойти к воротам. Пора: морские пехотинцы уже должны были пройти полпути до батареи. Он готов был отдать последний приказ, как вдруг замер. В то же мгновение Котар вцепился ему в плечо. Два окошка осветились; несмотря на расширенные зрачки, нападающие ясно увидели весь дом.

— Вперед!

Они побежали — Хорнблауэр, Котар, Хьюитт и двое с топорами впереди, четверо с ружьями за ними. Дорожка вела прямо к двери. Та была закрыта на деревянную щеколду, которую Хорнблауэр лихорадочно попытался отодвинуть. Дверь не поддавалась — она была заперта изнутри. Когда щеколда заскрипела, из дома послышался испуганный крик. Кричала женщина! Крик был хриплый и громкий, но, без сомнения, женский. Стоящий рядом с Хорнблауэром матрос размахнулся топором, чтобы ударить в дверь, но тут другой матрос топором разбил окно и прыгнул внутрь, Котар за ним. Женский крик перешел в визг. Дверь распахнулась, и Хорнблауэр ворвался в дом.

Свеча освещала странную сцену. Еще светлее стало, когда Хьюитт открыл потайной фонарь и повел лучом по кругу. Большие деревянные балки были установлены под углом в сорок пять градусов, как подпорки у мачты. Рядом помещалась деревенская мебель: стол, стулья, тростниковый коврик на полу, печка. Посреди комнаты стоял Котар со шпагой и пистолетом, в углу визжала женщина. Она была очень толстая, черные волосы торчали спутанным клубком. На ней была одна ночная рубашка, едва прикрывавшая колени. В дальней стене открылась дверь, появился бородатый мужчина, тоже в рубашке, из-под которой торчали волосатые ноги. Женщина по-прежнему визжала, но Котар громко заговорил по-французски, размахивая пистолетом — видимо, незаряженным, — и она смолкла, не столько, возможно, из-за Котаровых угроз, сколько из чисто женского любопытства. Она пялилась на незваных гостей, для приличия делая вид, будто прикрывает руками грудь.

Надо было быстро принимать решение — ее крики могли всех всполошить, да наверняка и всполошили. Вдоль толстого бревна, составлявшего мачту семафора, шла лестница, над ней был люк. Наверху должен располагаться механизм, приводящий в движение крылья семафора. Бородатый человек в рубашке, должно быть, телеграфист, вероятно штатский, и они с женой живут там же, где работают. Удачное устройство платформы позволило им соорудить под ней жилье.

Хорнблауэр пришел сюда, чтобы сжечь семафор, и сожжет, пусть даже это означает разрушить мирное жилище. Его отряд уже собрался в комнате, двое матросов появились из спальни, куда, по-видимому, проникли через другое окно. Хорнблауэру пришлось остановиться и чуть задуматься. Он собирался драться с французскими солдатами, а оказалось, что он уже овладел семафором. И тут еще эта женщина. Но он уже пришел в себя и смог привести в порядок свои мысли.

— Кто с ружьями, выходите наружу, — приказал он. — Встаньте к ограде и сторожите. Котар, поднимитесь наверх. Снесите сюда все сигнальные книги, какие найдете. Вообще любые бумаги. Быстро — даю вам две минуты. Вот фонарь. Блэк, найдите что-нибудь для этой женщины. Сойдет что-нибудь с кровати. Потом выведите этих двоих и сторожите. Хьюитт, вы готовы поджечь?

У Хорнблауэра мелькнула мысль, что парижский «Монитор» поднимет страшный шум по поводу того, как плохо обращались с женщиной распущенные британские моряки, но это неизбежно, как бы они ни деликатничали. Блэк накинул женщине на плечи ветхое одеяло и вытолкал обоих на улицу. Хьюитт остановился и задумался. Ему никогда прежде не приходилось поджигать дома, и он должен был сообразить, как это делается.

— Здесь, — быстро сказал Хорнблауэр, указывая на основание мачты.

Вместе с Хьюиттом он придвинул к ней мебель и поспешил в спальню, чтобы вытащить мебель и оттуда.

— Принесите тряпки! — крикнул он.

Котар спустился по лестнице, одной рукой прижимая стопку книг.

— Поджигайте, — приказал Хорнблауэр.

Странно было делать все это так хладнокровно.

— Попробуйте печку, — предложил Котар.

Задвижка на печной дверце оказалась слишком горячей — не схватишься. Тогда Хьюитт встал спиной к стене, ногами уперся в печку и напрягся — печка упала и покатилась, раскидывая уголья по полу. Но Хорнблауэр уже выхватил горсть фальшфейеров из узелка Хьюитта — свеча еще горела, и он поджег запалы. Первый запал затрещал, потом фальшфейер рассыпался снопом искр. Сера, селитра и немного пороха — то, что надо. Хорнблауэр сунул горящую гильзу в промасленное тряпье, зажег другую и бросил, зажег еще одну.

Сцена была адская. Странный голубой свет озарил комнату, потом все окутал дым, в ноздри ударил запах горящей серы. Фейерверк трещал, шипел и грохотал. Хорнблауэр все поджигал запалы и разбрасывал гильзы в комнате и в спальне. Хьюитт в порыве вдохновения схватил с пола тростниковый коврик и бросил на горящее промасленное тряпье. Тростник сразу затрещал, рассыпался желтыми искрами.

— Хорошо горит! — сказал Котар.

Языки пламени с горящей циновки лизали деревянные подпорки. На грубой деревянной поверхности тоже заплясали огоньки. Хорнблауэр, Котар и Хьюитт смотрели зачарованно. Здесь, на каменистом водоразделе, не может быть ни колодца, ни ручья, так что если огонь как следует разгорится, его уже не потушишь. Стена, разделявшая комнату и спальню, уже пылала в двух местах, где Хорнблауэр сунул в щели фальшфейеры. Вдруг в одном из них огонь полыхнул на два фута вверх, послышался громкий треск, ливнем посыпались искры.

— Идем! — сказал Хорнблауэр.

На улице воздух был чист и свеж. Они моргали ослепшими от пламени глазами и спотыкались о кочки. Воздух пронизывал слабый свет, первые проблески наступающего дня. Хорнблауэр увидел массивную фигуру толстухи, завернутой в одеяло, — она как-то странно рыдала, с промежутками в одну-две секунды издавая гортанный звук, как при глотании. Кто-то опрокинул курятник, и весь двор, казалось, был заполнен квохчущими курами. Дом пылал изнутри. Уже достаточно рассвело, и Хорнблауэр отчетливо видел на фоне неба громаду семафора с неестественно повисшими крыльями. От нее отходили восемь толстых канатов, привязанных к забитым в скалу стойкам. Эти канаты удерживали мачту под напором штормовых атлантических ветров, а стойки заодно служили подпоркой покосившемуся частоколу. Возле дома было трогательное подобие садика: небольшие клумбочки, землю для которых, вероятно, принесли на себе из долины, несколько анютиных глазок, несколько кустиков лаванды, две чахлые герани, на одну из которых кто-то уже нечаянно наступил башмаком.

И все-таки свет был еще совсем слабый — пламя, охватившее домик, было куда ярче. Хорнблауэр увидел, как подсвеченный пламенем дым повалил из стены второго этажа, и в тот же миг меж разошедшихся досок полыхнуло.

— Там наверху было дьявольское хитросплетение веревок, блоков и рычагов, — сказал Котар. — Сейчас от него мало что осталось.

— Никто этого уже не починит. А от морских пехотинцев пока нет вестей. Пошли, ребята.

Хорнблауэр готов был сразиться с неприятелем, если тот появится раньше, чем семафор как следует разгорится. Это не понадобилось, так хорошо повернулось дело. Даже слишком хорошо — все расслабились, и понадобилось несколько минут, чтобы собрать матросов. После минут безделья казалось, будто торопиться некуда и незачем. Они вышли в ворота. Над морем лежала легкая дымка. Марсели «Отчаянного» — грот-марсель обстенен — видны были куда лучше его корпуса, серой жемчужины в жемчужном тумане. Толстая женщина стояла в воротах. Одеяло свалилось с ее плеч, она без всякого стыда размахивала руками и выкрикивала ругательства.

Справа, из мглистой долины, в которую они собирались спускаться, послышались звуки какого-то музыкального инструмента, трубы или горна.

— Их побудка, — заметил Котар, следовавший за Хорнблауэром по пятам.

Не успел он это сказать, как зазвучали другие горны. Секунды две спустя прогремел ружейный выстрел, потом прокатилась барабанная дробь, потом еще барабаны забили тревогу.

— Наши пехотинцы, — сказал Котар.

— Да, — коротко ответил Хорнблауэр. — Идемте.

Ружейные выстрелы означали, что дела у отряда, двинувшегося на штурм батареи, пошли не так гладко. Часового на батарее надо было убрать тихо. Теперь поднялась тревога. Проснулся караул — человек двадцать вооруженных людей, — а следом поднимается и основной отряд. В деревне расположился на постой артиллерийский взвод. Хотя артиллеристы, вероятно, не очень хорошо управляются с ружьями и штыками, но в то же время пробуждается ото сна пехотный батальон. Еще не успев все это так четко продумать, Хорнблауэр приказал матросам бежать и сам побежал по отходившей вправо к батарее дороге. Раньше, чем они взбежали на водораздел, у него созрел новый план.

— Стой!

Котар и матросы остановились.

— Заряжай!

Они скусили патроны, насыпали порох на полку и в дула пистолетов и ружей, засунули туда же смятую бумагу от патрона, сверху выплюнули пули, дослали все шомполами.

— Котар, берите тех, кто с ружьями, и заходите с фланга. Остальные за мной.

Вот и большая батарея. Четыре тридцатидвухфунтовые пушки выглядывают из амбразур в изогнутом парапете. За ними строй морских пехотинцев, их красные мундиры отчетливо видны в свете наступающего дня. Отстреливающийся от них французский отряд виден только по ружейным вспышкам и облачкам дыма. Неожиданное появление Котара заставило французов немедленно отступить.

С внутренней стороны парапета капитан Джонс в красном мундире и еще четыре пехотинца пытались взломать дверь; рядом с ними валялся узелок, такой же как у Хьюитта. Позади лежали двое морских пехотинцев — один из них был убит выстрелом в лицо. Джонс взглянул на Хорнблауэра, но тот не стал тратить времени на разговоры.

— Отойдите. Топоры!

Дверь была сделана из прочного дерева и окована железом, но защищать она должна была только от воров, и подразумевалось, что ее будет охранять часовой. Под ударами топоров она быстро поддалась.

— Все запальные отверстия забиты, — сказал Джонс.

Это только малая часть дела. Железный прут, забитый в запальное отверстие пушки, выведет ее на время из строя, но оружейник, работая сверлом, за час приведет ее в порядок. Хорнблауэр поднялся на ступеньку и глянул через парапет — французы готовились к новой атаке. Матросы тем временем просунули в образовавшуюся дыру ручку топора и орудовали ею как рычагом. Блэк ухватился за край доски и рванул на себя. Еще несколько ударов, и в двери образовалась дыра, в которую можно было пролезть.

— Пойду я, — сказал Хорнблауэр.

Он не может доверить это Джонсу. Он не может доверить это никому, он должен идти сам. Он схватил моток быстрогорящего огнепроводного шнура и протиснулся в дыру. Сразу за дверью начинались деревянные ступени, но этого он ждал и вниз не полетел. Согнувшись под низким потолком, стал на ощупь искать дорогу. Площадка, поворот, еще ступеньки — гораздо темнее, — и наконец его вытянутая рука коснулась саржевой занавески. Хорнблауэр откинул ее и осторожно шагнул вперед. Темнота была непроглядная. Он в пороховом погребе. Здесь артиллеристы ходят в матерчатых тапочках, потому что подбитые гвоздями башмаки могут высечь искру и поджечь порох. Он осторожно ощупал руками вокруг себя. Одна рука коснулась целой стены картузов, саржевых мешочков, наполненных порохом, другая нащупала бочку. Это пороховая бочка — рука его резко отдернулась, словно коснувшись змеи. Сейчас не время для подобных глупостей — кругом смерть.

Хорнблауэр вытащил саблю. Скалясь в темноте, он дважды вонзил клинок в стену картузов. Наградой ему было шуршание хлынувшего водопадом пороха. Он хотел подготовить надежное пристанище для запала. Шагнув в сторону, он проткнул саблей другой картуз. Отмотав огнепроводного шнура, крепко привязал конец к рукояти сабли, а потом погрузил ее в кучу пороха на полу. Может быть, вся эта тщательность и ни к чему, ведь порох взорвется от малейшей искры. Осторожно, очень осторожно, чтобы не сдвинуть рукоятку, Хорнблауэр принялся разматывать шнур и, отступая назад, прошел за занавеску, по ступенькам, за угол. Свет, проникавший в дыру, ослепил его, он заморгал, протискиваясь наружу и продолжая разматывать шнур.

— Отрежь! — коротко приказал он.

Блэк выхватил нож и разрезал шнур там, где Хорнблауэр ему показал.

Быстрый огнепроводный шнур горит скорее, чем может уследить глаз, — весь он, до самого порохового погреба, сгорит меньше чем за секунду.

— Отрежь мне ярд этого! — сказал Хорнблауэр, указывая на медленный огнепроводный шнур.

Шнур тщательно проверен. В безветренную погоду он горит со скоростью тридцать дюймов в час, дюйм за две минуты. Хорнблауэр не собирался давать этому ярду гореть час с лишком. Слышались ружейные выстрелы, за холмом рокотали барабаны. Нужно сохранять спокойствие.

— Отрежь еще кусок и зажги!

Пока Блэк исполнял приказ, Хорнблауэр связал медленный и быстрый огнепроводные шнуры и проверил, что они соединены прочно. Кроме этого, он должен был держать в голове ситуацию в целом.

— Хьюитт! — крикнул он, поднимая голову. — Слушай внимательно. Сейчас ты побежишь к отряду морских пехотинцев, которые с лейтенантом за водоразделом. Скажи им, что мы скоро возвращаемся и они должны прикрыть наше отступление к шлюпкам. Понял?

— Есть, сэр.

— Тогда беги.

Хорошо, что это дело не пришлось поручать Гримсу. Запалы были крепко связаны, и Хорнблауэр огляделся по сторонам:

— Принесите сюда убитого!

Ни о чем не спрашивая, Блэк подтащил к двери мертвое тело. Хорнблауэр сначала хотел положить камень, но труп во всех отношениях лучше. Он еще не застыл, и его рука безвольно легла на быстрый шнур сразу за узлом — всю слабину Хорнблауэр убрал в пролом. Убитый скроет от глаз запал. Если французы появятся слишком рано, это позволит выиграть несколько драгоценных секунд — в тот момент, когда пламя достигнет быстрого шнура, он вспыхнет под рукой мертвеца, и пламя побежит к пороху. Чтобы заглянуть в пороховой погреб, французам придется оттащить с дороги мертвое тело, и шнур под собственной тяжестью соскользнет вниз — это даст еще пару секунд. Может быть, горящий конец свалится внутрь по ступенькам, может быть — прямо в пороховой погреб.

— Капитан Джонс! Предупредите всех, чтобы готовились отступить. Немедленно, пожалуйста. Блэк, дай мне горящий запал.

— Позвольте мне, сэр.

— Заткнись.

Хорнблауэр взял тлеющий шнур и раздул его поярче. Потом взглянул на лежащий на земле шнур, наметил место в полутора дюймах от узла — здесь было черное пятнышко, которое годилось в качестве метки. Полтора дюйма. Три минуты.

— Взбирайся на парапет, Блэк. Кричи, пусть бегут. Кричи!

Блэк заорал, и Хорнблауэр на две секунды прижал тлеющий шнур к черному пятнышку. Шнур загорелся в двух направлениях: к лишнему концу и к узлу, где в полутора дюймах был привязан быстрый огнепроводный шнур. Убедившись, что шнур горит, Хорнблауэр вскочил и запрыгнул на парапет.

Морские пехотинцы двигались гурьбой, за ними Котар и матросы. Полторы минуты — нет, уже минута. Французы были на расстоянии ружейного выстрела.

— Стоит поторопиться, Котар!

Они перешли на рысь.

— Спокойно, спокойно! — орал Джонс.

Он боялся, что если его люди бросятся бежать от противника, вместо того чтобы дисциплинированно отступить, то впадут в панику, но всему свое время. Пехотинцы побежали, Джонс понапрасну орал и размахивал шпагой.

— Бежим, Джонс! — крикнул Хорнблауэр, обгоняя его, но Джонса охватила боевая лихорадка, и он продолжал выкрикивать французам угрозы, в одиночку стоя лицом к неприятелю.

Тут это случилось; земля содрогнулась под ногами, люди зашатались, оглушенные взрывом, небо почернело. Хорнблауэр обернулся. Столб дыма поднимался все выше и выше, наполненный черными обломками. Потом столб рассыпался, превратился в гриб. Что-то с грохотом упало в десяти ярдах от них, щебенка полетела во все стороны. Что-то просвистело в воздухе, огромное, описавшее в воздухе дугу. Неминуемо, неотвратимо падало оно — полутонный каменный свод порохового погреба — прямо на Джонса в его красном мундире. Упав, каменная махина еще проехалась по нему, словно специально решив окончательно раздавить погребенное под ней жалкое существо. Хорнблауэр и Котар в зачарованном ужасе глядели, как глыба остановилась в шести футах от них.

Для Хорнблауэра труднее всего было сохранить самообладание, точнее, вернуть его. Он стряхнул с себя гипнотическое оцепенение:

— Идем.

Ему по-прежнему нужно мыслить ясно. Перед ними лежал склон, спускающийся к пристани. Отряд морских пехотинцев, посланный вместе с лейтенантом охранять фланг, отступил на эту позицию и отстреливался от наступавших французов. Те были в синих мундирах с белыми отворотами — пехотинцы, а не артиллеристы, как на батарее. За ними виднелась длинная, быстро приближающаяся пехотная колонна. Десятка два барабанов выбивали бодрый ритм — pas de charge, быстрый шаг.

— Спускайтесь к шлюпкам, — приказал Хорнблауэр матросам и пехотинцам, которых привел с батареи, потом повернулся к лейтенанту. — Капитан Джонс убит. Приготовьтесь бежать, как только они доберутся до причала.

— Да, сэр.

За спиной Хорнблауэра, обращенной к врагу, послышался резкий звук, словно ударили о дерево топором. Хорнблауэр обернулся. Котар шатался, его шпага и книги упали на землю. Тут Хорнблауэр заметил, что левая рука Котара болтается, словно подвешенная на нитке. Хлынула кровь — пуля раздробила ему плечевую кость. Он начал падать, но один из матросов, не успевших отступить к шлюпкам, подхватил его.

— А… а… а!.. — Котар судорожно глотал воздух, уставясь на Хорнблауэра изумленными глазами.

— Мне очень жаль, что вы ранены, — произнес Хорнблауэр, затем обратился к матросу: — Отведите его в шлюпку.

Котар правой рукой указывал на землю, и Хорнблауэр приказал другому матросу:

— Подберите бумаги и тоже идите к шлюпкам.

Но Котар не успокоился:

— Шпага! Моя шпага!

— Я позабочусь о вашей шпаге, — сказал Хорнблауэр.

Абсурдные представления о чести укоренились так глубоко, что даже в подобных обстоятельствах Котар никак не мог оставить шпагу на поле битвы. Подбирая шпагу, Хорнблауэр вспомнил, что сам он без сабли. Матрос собирал книги и бумаги.

— Помогите мистеру Котару спуститься, — сказал Хорнблауэр и, вспомнив, добавил: — Намотайте ему платок на руку выше раны и туго затяните. Ясно?

Котар, поддерживаемый другим матросом, уже спускался по дороге. При ходьбе рука раскачивалась, причиняя нестерпимую боль. При каждом его шаге до Хорнблауэра доносилось все то же душераздирающее «А… а… а!».

— Вот и они! — сказал лейтенант морской пехоты.

Французы, видя близкую подмогу, осмелели и перешли в наступление. Быстро взглянув вниз, Хорнблауэр увидел, что остальные уже на причале; суденышко для ловли омаров, полное людьми, как раз отваливало.

— Прикажите своим людям бежать, — сказал Хорнблауэр.

Как только пехотинцы побежали, побежал он сам.

Это была отчаянная гонка по скользкому, крутому склону. Позади вопили бегущие вдогонку французы. Но вот и отряд прикрытия — как Хорнблауэр заранее приказал: тринадцать морских пехотинцев с «Отчаянного» под предводительством сержанта. Они построили бруствер поперек причала — это тоже Хорнблауэр приказал заранее, предвидя теперешнее поспешное отступление. Бруствер, наспех сооруженный из валунов и наполненных камнями бочек, не доходил даже до груди. Бегущие пехотинцы гурьбой перепрыгивали через него. Хорнблауэр, бежавший последним, собрался и прыгнул, оступился на дальней стороне и чудом удержался на ногах.

— Пехотинцы с «Отчаянного»! Построиться вдоль бруствера! Остальные — в шлюпки!

Двенадцать пехотинцев встали у бруствера на колени, двенадцать ружей легло на бруствер. Бегущие французы замедлились.

— Цельтесь ниже! — хрипло выкрикнул лейтенант.

— Идите грузите своих людей в шлюпку, мистер Как-вас-там, — резко скомандовал Хорнблауэр. — Скажите, баркас надо приготовить к тому времени, как вы отвалите в яле.

Французы снова наступали. Хорнблауэр оглянулся и увидел, как последний пехотинец, а за ним и лейтенант спрыгнули с причала.

— Ну, сержант, давайте.

— Пли! — скомандовал сержант.

Залп был хорош, но сейчас некогда было им восхищаться.

— Идемте! — крикнул Хорнблауэр. — В баркас!

Под тяжестью прыгнувших в него морских пехотинцев баркас немного отошел в сторону, и Хорнблауэру надо было перескочить около ярда черной воды. Ноги его коснулись планширя, и он полетел вперед на тесно сгрудившихся людей. К счастью, он догадался бросить Котарову шпагу, и она, никого не поранив, упала на дно шлюпки. Багры и весла уперлись в причал, Хорнблауэр тем временем пробирался на корму. Он чуть не наступил Котару на лицо — тот без сознания лежал на дне шлюпки.

Весла заскрипели в уключинах. Шлюпка отошла на двадцать ярдов… на тридцать ярдов… Наконец первые французы с криком выбежали на причал и остановились на краю, приплясывая от гнева. На несколько бесценных секунд они забыли, что у них в руках ружья. Сгрудившиеся в баркасе моряки принялись выкрикивать обидные слова. Хорнблауэр почувствовал, как в нем закипает гнев:

— Молчать!

В баркасе воцарилась тишина, еще более неприятная, чем выкрики. С причала загремели ружейные выстрелы. Хорнблауэр, глядя через плечо, увидел, как французский солдат опустился на одно колено и тщательно прицелился. Ружейное дуло все укорачивалось и наконец оказалось направлено прямо на Хорнблауэра. Пока он думал, что надо бы броситься на дно шлюпки, прогремел выстрел. Хорнблауэр почувствовал, как сильный удар сотряс все его тело, и с облегчением понял, что пуля застряла в массивном дубовом транце, к которому он прислонился. Он пришел в себя; увидев, что Хьюитт хочет протиснуться к нему на корму, он заговорил настолько спокойно, насколько позволяло ему волнение:

— Хьюитт! Идите на нос к пушке. Она заряжена картечью. Выстрелите, как только сможете навести. — Потом обратился к гребцам и к сидевшему у румпеля Карджиллу: — Руль лево на борт. Правая, табань.

— Левая, табань.

Баркас перестал вращаться. Теперь нос его указывал прямо на причал, и Хьюитт, оттолкнув всех, кто находился на носу, хладнокровно смотрел в прицел четырехфунтовой погонной каронады, двигая подъемный клин. Потом он отклонился назад и дернул шнур. От отдачи вся шлюпка скакнула кормой вперед, словно напоровшись на камень, густая завеса дыма окутала ее.

— Правая, на воду! Греби! Руль право на борт!

Шлюпка тяжело развернулась.

— Левая, на воду!

Девять кусков железа по четверть фунта каждый произвели на причале ужасное действие — кто-то из французов бился в агонии, кто-то лежал неподвижно. У Бонапарта четверть миллиона солдат, сейчас их стало на несколько человек меньше. Не капля в море, но, может быть, хотя бы молекула. Теперь баркас был вне досягаемости, и Хорнблауэр повернулся к сидевшему рядом с ним Карджиллу:

— Вы неплохо справились с вашей задачей, мистер Карджилл.

— Спасибо, сэр.

Хорнблауэр поручил Карджиллу высадиться вместе с морскими пехотинцами и обеспечить эвакуацию.

— Но было бы лучше, если б вы сначала отослали баркас, а до последнего момента держали ял. Тогда баркас смог бы прикрыть отступление своей пушкой.

— Я думал об этом, сэр. Но я до самого конца не знал, сколько людей окажется в последней группе. Поэтому я придержал баркас.

— Может быть, вы и правы, — недовольно пробурчал Хорнблауэр, но чувство справедливости возобладало. — Вы действительно поступили правильно.

— Спасибо, сэр, — сказал Карджилл и, помолчав, добавил: — Мне так хотелось, чтобы вы разрешили мне пойти с вами, сэр.

«Странные у некоторых людей вкусы», — с горечью подумал Хорнблауэр. Действительно, слова странные, учитывая, что у их ног лежит без сознания Котар с перебитой рукой. А Хорнблауэр еще должен успокаивать растревоженные чувства обидчивых молодых людей, рвущихся к славе и к повышению, которое эта слава может им принести.

— Думайте головой, — сказал он, принуждая себя мыслить логически. — Кто-то должен был организовать оборону причала, и именно вы лучше всего подходили для этой цели.

— Спасибо, сэр, — повторил Карджилл с прежней идиотской тоской.

Неожиданная мысль заставила Хорнблауэра обернуться через плечо. Ему пришлось всматриваться, хотя он знал, куда надо смотреть. Очертания холмов изменились. Потом он увидел серый дымок, по-прежнему поднимавшийся над вершиной. Семафора не было. Не было больше громадины, следившей за всеми перемещениями Прибрежной эскадры. Опытные британские моряки, такелажники, плотники не смогли бы починить его меньше чем за неделю. Французам на это понадобится не меньше двух недель, даже трех, по его оценкам.

А вот «Отчаянный» поджидает их, грот-марсель обстенен, как и полтора часа назад. Судно для ловли омаров и ял подошли к правому борту, Карджилл направил баркас к левому: при спокойной воде и слабом ветре нет необходимости подводить шлюпку к подветренному борту.

— Шабаш! — скомандовал Карджилл.

Шлюпка скользнула к борту. Сверху, совсем близко, смотрел на них Буш. Хорнблауэр схватился за фалрепы и подтянулся. Как капитан, он имел право подниматься первым, этого же требовал долг. Он оборвал бросившегося с поздравлениями Буша:

— Поднимите раненого как можно быстрее, мистер Буш. Пришлите носилки за мистером Котаром.

— Он ранен, сэр?

— Да. — Хорнблауэру не хотелось входить в излишние объяснения. — Вам придется привязать его к носилкам и поднимать на гордене. У него перебита рука.

— Есть, сэр.

Буш понял, что Хорнблауэр не в настроении разговаривать.

— Врач готов?

— Он приступил к работе.

Буш указал на двух раненых, которых подняли с яла и собирались нести вниз.

— Очень хорошо.

Хорнблауэр двинулся к своей каюте — не надо объяснять Бушу, что он должен написать рапорт, не надо просить извинений. Как всегда после операции, он жаждал уединиться в тишине каюты, сильнее даже, чем мечтал расслабиться и отдохнуть. Но, сделав два шага, он снова внутренне напрягся. Это еще не конец. Рано успокаиваться. Он выругался грязными словами, которые так редко употреблял.

Надо разобраться с Гримсом, причем немедленно. Надо решать, что же делать. Наказать? Наказать человека за то, что он трус? Это все равно что наказать человека за рыжий цвет волос. Хорнблауэр переступил с ноги на ногу, не в состоянии сделать ни шагу. Он пытался принудить усталый рассудок к действиям. Наказать Гримса за то, что обнаружил трусость. Это ближе к делу. Гримса это не исправит, но другие матросы не посмеют проявлять трусость. Есть офицеры, которые наказывают не ради дисциплины — нет, они искренне верят, что преступление должно влечь за собой наказание, подобно тому как грешники должны отправляться в ад. Хорнблауэр не чувствовал в себе той божественной власти, которую полагали само собой разумеющейся другие офицеры.

Однако действовать придется. Он подумал о трибунале. Он будет единственным свидетелем, но трибунал ему поверит. Его слова решат судьбу Гримса, а потом… потом веревка палача или в крайнем случае пять сотен кошек. Гримс будет кричать от боли, пока не лишится сознания, его откачают, чтобы на следующий день вновь подвергнуть мучениям, и так день за днем, пока он не превратится в бормочущего, заикающегося дурачка, бессмысленного, бессильного идиота.

Хорнблауэру сделалось тошно. Однако он вспомнил, что команда уже наверняка догадалась. Быть может, наказание Гримса уже началось, но дисциплину на «Отчаянном» надо сохранять. Хорнблауэр должен исполнять свой долг, он должен платить за то, что он флотский офицер, — как терпит морскую болезнь, как рискует жизнью. Надо немедленно посадить Гримса под арест и, пока Гримс будет сидеть в кандалах, что-то решить. Хорнблауэр шагнул в каюту, не испытывая ни малейшего удовлетворения при мысли об отдыхе.

Он открыл дверь. Проблем не осталось, остался только ужас, дикий ужас. Гримс висел на веревке, продернутой через крюк, на котором крепилась лампа. Он мерно покачивался вместе с кренящимся судном, волоча по палубе колени. Лицо его почернело, язык вывалился — эта жуткая качающаяся вещь на самом деле ничуть не походила на Гримса. У него не хватило смелости принять участие в вылазке, но, когда он все понял, когда команда показала свое к нему отношение, хватило решимости на такое — медленно удавиться, спрыгнув с койки.

Из всей команды «Отчаянного» один Гримс, пользуясь положением капитанского вестового, мог обрести требующееся для этого уединение. Он понял, что его ждут кошки или виселица, матросы начали над ним издеваться — какая горькая ирония, что семафорную станцию, на которую он побоялся напасть, охраняли всего лишь беззащитный штатский и его жена.

Шлюп плавно покачивался на волнах, свесившаяся голова и мотающиеся руки покачивались вместе с ним. Хорнблауэр стряхнул охвативший его ужас, принуждая себя мыслить ясно, превозмогая усталость и отвращение. Он подошел к двери — часового еще не поставили, но это простительно, ведь морские пехотинцы только что вернулись на борт.

— Пошлите за мистером Бушем, — сказал он.

Через минуту появился Буш и тоже напрягся, увидев качающееся тело.

— Я попрошу вас немедленно убрать это, мистер Буш. Выбросьте его за борт. Похороните. Похороните по-христиански, если хотите.

— Есть, сэр.

Произнеся эту формальную фразу, Буш замолк. Он видел, что Хорнблауэр сейчас еще менее склонен к разговорам, чем несколько минут назад.

Хорнблауэр прошел в штурманскую рубку и упал в кресло. Так и сидел он без движения, положив руки на стол. Почти сразу он услышал, как прибыл посланный Бушем отряд, услышал удивленные возгласы и даже смешок, но все мгновенно стихло, стоило матросам понять, что он сразу за дверью. Голоса перешли в хриплый шепот. Что-то упало, потом что-то поволокли по палубе. Хорнблауэр понял, что тела в каюте больше нет.

Он поднялся и твердым шагом вошел в каюту, как человек, против воли идущий на дуэль. Он не хотел этого, каюта вызывала у него отвращение, но на крохотном суденышке некуда было больше идти. Он должен привыкать. Пришлось отбросить жалкую мысль, будто можно перебраться в твиндек за перегородку, а сюда переселить, скажем, унтер-офицеров. Это повлекло бы за собой бесконечные неудобства, а главное — бесконечные кривотолки. Придется жить здесь, и чем больше он будет себя в этом убеждать, тем меньше ему будет этого хотеться. Ноги подкашивались от усталости. Он подошел к койке: в мозгу тут же возникла картина, как Гримс стоит на коленях, просунув голову в петлю. Хорнблауэр заставил себя хладнокровно принять эту картину как дело прошлое. Сейчас — это сейчас. Он рухнул на койку в башмаках, с ножнами, не вынув из кармана мешочка с песком. Не было Гримса, чтобы помочь ему раздеться.

XI

Хорнблауэр успел написать адрес, дату и слово «сэр», прежде чем осознал, что составить рапорт будет совсем не просто. Он был совершенно уверен, что письмо появится в «Вестнике», но это он знал с тех самых пор, как собрался его писать. Это будет «письмо в „Вестник“», одно из немногих писем, которые выбираются для публикации из сотен рапортов, поступающих в Адмиралтейство. Его первое появление в печати. Он сказал себе, что напишет стандартный прямолинейный рапорт, и все же ему пришлось задуматься, и дело было не в волнении актера перед выходом на сцену. Публикация письма означает, что его прочтет весь мир. Его прочтет весь флот, значит прочтут подчиненные Хорнблауэра, а он хорошо, слишком хорошо знал, что ранимые молодые люди будут пристально изучать и взвешивать каждое слово.

Что еще существенней: письмо прочтет вся Англия, а значит, его прочтет и Мария. Письмо приоткроет для нее щелочку в жизнь мужа, куда ей доселе заглянуть не удавалось. В интересах карьеры стоило бы честно, хотя и скромно описать все опасности, которым он подвергался. Но это будет прямо противоречить тому бодрому, легкомысленному письму, которое Хорнблауэр собирался написать жене. Мария — проницательная маленькая особа, ее так просто не проведешь. Если она прочтет «Вестник» после его письма, она растревожится в то самое время, когда носит под сердцем будущего наследника рода Хорнблауэр. Это может плохо сказаться и на Марии, и на ребенке.

Хорнблауэр все взвесил и выбрал в пользу Марии. Он не станет подробно описывать все тяготы и опасности. При этом остается надежда, что флот прочтет между строк то, о чем не догадается в своем неведении Мария. Хорнблауэр снова обмакнул перо в чернильницу и закусил его кончик, задумавшись на мгновение, все ли «письма в „Вестник“» вызывали у их авторов подобные затруднения. Наконец он решил, что в большинстве случаев так оно и бывает. Ладно, надо писать. Этого не избежишь — даже не отложишь. Обязательные предварительные слова — «во исполнение Вашего приказа» — помогли начать. Главное — ничего не забыть. «Мистер Буш, мой первый лейтенант, весьма любезно предложил свои услуги, но я приказал ему принять под командование корабль». Дальше не трудно было написать:

«Лейт. Чарльз Котар с корабля Его Величества „Мальборо“ вызвался участвовать в экспедиции и оказал неоценимую помощь благодаря знанию французского языка. С глубоким сожалением вынужден сообщить, что в результате полученного ранения он перенес ампутацию и жизнь его все еще в опасности». Еще кое-кого надо упомянуть. «Мистер… — как имя? — «мистер Александр Карджилл, помощник штурмана, по моему приказу руководил эвакуацией и провел ее к глубокому моему удовлетворению». Следующий абзац порадует Марию. «Семафорная станция была захвачена отрядом под моим личным руководством без малейшего сопротивления, предана огню и полностью уничтожена после изъятия конфиденциальных документов». Умные флотские офицеры гораздо выше оценят операцию, проведенную без потерь, чем ту, отчет о которой сопровождается чудовищным списком погибших.

Теперь о батарее — тут надо поосторожнее. «Капитан Королевской морской пехоты Джонс, смело овладев батареей, к несчастью, попал под взрыв порохового погреба, и я с глубоким прискорбием вынужден сообщить о его гибели. Еще несколько морских пехотинцев из его отряда погибли или пропали без вести». Один из них и мертвым оказался весьма полезен. Хорнблауэр одернул себя. Он и сейчас не мог без дрожи вспоминать те минуты у двери порохового погреба. Он вернулся к письму. «Лейтенант Королевской морской пехоты Рэйд охранял фланг и прикрывал отступление с малыми потерями. Его поведение заслужило мое безграничное одобрение».

Это была правда, и писать ее было приятно. Приятно было писать и следующий абзац. «С глубоким удовлетворением сообщаю, что батарея полностью уничтожена. Парапет обрушился на пушки, лафеты разбиты, что естественно, учитывая, что на батарее взорвалось не менее тонны пороха». Там были четыре тридцатидвухфунтовки. Один заряд для такой пушки весит десять фунтов, а в погребе, расположенном глубоко под парапетом, должно было храниться пороха минимум на пятьдесят выстрелов для каждой пушки. На месте парапета осталась воронка.

Теперь надо написать совсем немного. «Отступление прошло дисциплинированно. Список убитых, раненых и пропавших без вести прилагаю». Черновой список лежал перед Хорнблауэром, и он начал внимательно его переписывать. Для вдов и родителей убитых увидеть имена близких в официальном бюллетене — хоть какое, а утешение. Один матрос погиб, и несколько легко ранены. Хорнблауэр переписал их имена и начал с красной строки. «Королевские морские пехотинцы. Убиты: капитан Генри Джонс; рядовые…» Тут ему пришла в голову мысль. Перо замерло в воздухе. Имя в «Вестнике» — не только утешение: родители и вдовы получат за погибших невыплаченный остаток жалованья и небольшое пособие. Хорнблауэр еще думал, когда в каюту торопливо вошел Буш:

— Капитан, сэр. Я хотел бы кое-что показать вам с палубы.

— Очень хорошо. Иду.

Он помедлил еще мгновение. В абзаце, начинавшемся словами «Матросы, убиты:», было всего одно имя — «Джеймс Джонсон, рядовой матрос». Хорнблауэр добавил еще одно — «Джон Гримс, капитанский вестовой», положил перо и вышел на палубу.

— Посмотрите сюда, сэр. — Буш с чувством указал на берег и протянул подзорную трубу.

Пейзаж все еще казался непривычным — семафор исчез, а там, где была когда-то батарея, возвышался земляной курган. Но Буш имел в виду другое. По склону ехал довольно большой отряд всадников: Хорнблауэру казалось, что в подзорную трубу он различает плюмажи и золото позументов.

— Должно быть, генералы, сэр, — возбужденно говорил Буш. — Едут посмотреть причиненный ущерб. Комендант, губернатор, главный инженер, и все такое прочее. Мы почти на расстоянии выстрела. Мы можем, не привлекая внимания, дать ветру чуть-чуть снести нас к берегу, аккуратно выдвинуть пушки, установить максимальный угол подъема… хотя бы одним выстрелом из бортового залпа мы попадем в цель такого размера, сэр.

— Я думаю, да, — согласился Хорнблауэр. Он взглянул на флюгер, потом на берег. — Мы можем повернуть через фордевинд и…

Буш напрасно ждал, когда Хорнблауэр закончит фразу.

— Мне отдать приказ, сэр?

Снова пауза.

— Нет, — сказал Хорнблауэр наконец. — Лучше не надо.

Буш — слишком хороший подчиненный, чтобы запротестовать, но весь его вид выражал разочарование. Надо было смягчить отказ, объясниться. Они могут убить генерала, хотя вполне вероятно, что это окажется драгун-ординарец. С другой стороны, они лишний раз привлекут внимание французов к уязвимости этой части побережья.

— Тогда они притащат полевые батареи, — продолжал Хорнблауэр, — всего-навсего девятифунтовки, но…

— Да, сэр. Они тоже могут доставить массу неприятностей, — неохотно согласился Буш. — Вы что-то задумали, сэр?

— Не я. Он. — Хорнблауэр махнул рукой в сторону Прибрежной эскадры, туда, где реял брейд-вымпел Пелью.

Пелью командует эскадрой, и заслуга должна принадлежать ему.

Но брейд-вымпелу не долго оставалось реять. Вернулась шлюпка, возившая на «Тоннан» рапорт. Кроме припасов, она привезла еще и официальные депеши.

— Сэр, — сказал Оррок, вручая депеши Хорнблауэру, — коммодор прислал со мной матроса, у него для вас письмо.

— Где он?

На вид это был самый обычный матрос, в обычной одежде, какую выдают на вещевом складе. Шляпу он держал в руке, так что видна была толстая косица на соломенно-желтых волосах. Судя по ней, он на флоте давно. Хорнблауэр взял письмо и сломал печать.

Мой дорогой Хорнблауэр!

Как мне ни больно, но я вынужден подтвердить в этом письме то, что Вы узнаете из переданных Вам официальных депеш: Ваш рапорт, который я только что получил, будет последним, который я имел удовольствие читать. Я поднимаю флаг в качестве контр-адмирала, командующего эскадрой, которая сейчас набирается для блокады Рошфора. Командование Прибрежной эскадрой принимает контр-адмирал У. Паркер. Я усиленно Вас ему рекомендовал, хотя Ваши действия говорят за Вас куда красноречивей. Но адмиралы, увы, склонны иметь любимцев, людей, хорошо знакомых им лично. Странно мне было бы спорить с ним, учитывая, что и я позволил себе иметь любимца, чьи инициалы Г. Х.! Теперь оставим эту тему и перейдем к другой, еще более личной.

Из Вашего рапорта я узнал, что Вы имели несчастье потерять вестового. Я взял на себя смелость прислать Вам взамен Джона Доути. Он был вестовым покойного капитана Стивенса с «Великолепного» и согласился перейти на «Отчаянного». Насколько я понял, он имеет большой опыт в услужении джентльмену. Надеюсь, что Вам он подойдет и будет заботиться о Вас на протяжении многих лет. Если в эти годы его присутствие будет напоминать Вам обо мне, буду очень рад.

Ваш искренний друг Э. Пелью

Несмотря на всю свою сообразительность, Хорнблауэр не сразу осознал прочитанное. Новости были плохие: плохо, что меняется руководство, и по-своему так же плохо, что ему навязали на голову барского слугу, который посмеется над его скромным хозяйством. Но если служба на флоте чему-нибудь и учит, так это безропотно сносить неожиданные повороты судьбы.

— Доути? — спросил Хорнблауэр.

— Сэр. — Доути смотрел почтительно, однако глаза у него были чуточку насмешливые.

— Вы будете моим слугой. Исполняйте свой долг, и вам нечего будет бояться.

— Да, сэр. Так точно, сэр.

— Личные вещи с вами?

— Так точно, сэр.

— Первый лейтенант пошлет кого-нибудь показать вам, куда повесить койку. Вы будете делить каюту с моим писарем.

Капитанский вестовой был единственным рядовым матросом на судне, который не спал в тесноте вместе со всеми.

— Есть, сэр.

— Затем можете приступать к своим обязанностям.

— Есть, сэр.

Прошло всего несколько минут. Хорнблауэр, сидя в каюте, увидел, как в дверь проскользнула молчаливая фигура, — Доути знал, что личный слуга не должен стучаться, если узнал от часового, что капитан один.

— Вы обедали, сэр?

Хорнблауэр не смог сразу ответить — позади был суматошный день, сменивший бессонную ночь. Пока он думал, Доути почтительно смотрел поверх его левого плеча. Глаза у Доути были голубые-голубые.

— Нет, не обедал. Можете что-нибудь для меня приготовить.

— Да, сэр.

Голубые глаза скользнули по каюте и ничего не обнаружили.

— Нет. Своих запасов у меня нет. Вам придется идти на камбуз. Мистер Симмондс что-нибудь для меня найдет. — (Корабельный кок, будучи унтер-офицером, именовался «мистер».) — Нет. Подождите. Где-то на корабле есть два омара. Вы найдете их на рострах, в бочке с морской водой. Ваш предшественник мертв уже почти сутки, и все это время воду не меняли. Займитесь этим. Пойдете к вахтенному офицеру с моими приветствиями и попро́сите его вооружить помпу для мытья палубы и сменить воду. Тогда один омар останется живым, а другого вы приготовите мне на обед.

— Да, сэр. Или вы могли бы съесть одного сегодня вечером в горячем виде, а другого завтра утром в холодном, если я сварю их обоих, сэр.

— Мог бы, — согласился Хорнблауэр, воздерживаясь от прямого ответа.

— Майонез… — сказал Доути. — На корабле есть яйца, сэр? Оливковое масло?

— Нет! — прохрипел Хорнблауэр. — На корабле нет никаких капитанских запасов, кроме двух проклятых омаров!

— Да, сэр. Тогда я подам этого с топленым маслом и подумаю, что сделать завтра, сэр.

— Делайте что хотите, ко всем чертям, только не лезьте ко мне, — сказал Хорнблауэр.

Настроение его стремительно ухудшалось. Мало того что он должен штурмовать батареи, он еще должен заботиться, чтобы омары не подохли. А Пелью покидает Брестский флот: официальные приказы, которые Хорнблауэр только что прочитал, подробно объясняли, как салютовать завтра новым флагам. А завтра этот клятый Доути, с его дурацким майонезом (черт его еще знает, что это такое), начнет рыться в штопаных рубашках своего нового хозяина.

— Да, сэр, — сказал Доути и исчез так же бесшумно, как появился.

Хорнблауэр поднялся на палубу в надежде немного разогнать накатившую на него тоску. Первый порыв свежего вечернего ветерка подействовал на него умиротворяюще, как, впрочем, и вид офицеров, поспешивших на подветренную сторону шканцев, освобождая ему наветренную. У Хорнблауэра было столько места для прогулки, сколько можно пожелать, — пять длинных шагов вперед и пять длинных шагов назад, — но всем остальным придется теперь прохаживаться в тесноте. Ну и пусть. Хорнблауэру пришлось трижды переписывать рапорт — сперва начерно, потом набело и, наконец, копию для себя. Кое-кто из капитанов поручил бы работу писарю, но только не Хорнблауэр. Капитанские писари имеют обыкновение злоупотреблять положением доверенного лица: на корабле есть офицеры, которые не прочь узнать мнение капитана о них и его планы на будущее. Мартин такой возможности не получит. Придется ему довольствоваться судовыми ролями, ведомостями и прочими бумажками, которые отравляют капитану жизнь.

Теперь Пелью их покидает, и это настоящее бедствие. Сегодня утром Хорнблауэр даже позволил себе помечтать, что наступит невыразимо прекрасный день, когда его назначат настоящим капитаном. Для этого требовалась мощная протекция, и на флоте, и в Адмиралтействе. С переводом Пелью Хорнблауэр теряет друга на флоте. Когда ушел в отставку Парри, он потерял друга в Адмиралтействе — больше он ни души там не знает. Сделаться капитан-лейтенантом было неимоверной удачей. Когда «Отчаянный» спишет команду, три сотни честолюбивых молодых капитан-лейтенантов (двоюродные братья и племянники влиятельных людей) будут претендовать на его место. Ему придется гнить на берегу, на половинном жалованье. С Марией. С Марией и ребенком. С какой стороны ни посмотреть, никакого просвета.

Нет, это не метод выбраться из грозившего окутать его мрака. Он написал Марии письмо, которым можно гордиться, — спокойное, бодрое и настолько нежное, насколько он счел возможным. Вот на вечернем небе сверкает Венера. Морской ветер бодрящ и свеж. Без сомнения, мир гораздо лучше, чем представляется его измученному сознанию. На то, чтобы убедить себя в этом, потребовался целый час. Наконец монотонная ходьба помогла немного развеяться. Хорнблауэр чувствовал здоровую усталость и, едва об этом подумав, понял, что зверски голоден. Он несколько раз видел, как Доути пробежал по палубе, — как бы глубоко ни погружался Хорнблауэр в свои мысли, он, сознательно или бессознательно, примечал все, что творилось на корабле. Он уже начал терять терпение, а ночь окончательно сгустилась, когда прогулку его прервали.

— Ваш обед готов, сэр.

Перед ним почтительно стоял Доути.

— Очень хорошо. Иду.

Хорнблауэр сел за стол в штурманской рубке, Доути поместился в тесном пространстве за стулом.

— Минуточку подождите, сэр, пока я принесу ваш обед с камбуза. Разрешите, я налью вам сидра, сэр?

— Нальете мне…

Но Доути уже наливал из кувшина в чашку. Потом он исчез. Хорнблауэр с опаской отхлебнул. Сомнений быть не могло — это превосходный сидр, в меру терпкий и в меру сладкий. После воды, месяц простоявшей в бочках, он казался божественным. После первого осторожного глоточка Хорнблауэр запрокинул голову и с наслаждением вылил в глотку все содержимое чашки. Он не начал еще обдумывать это странное явление, как Доути вновь проскользнул в штурманскую рубку.

— Тарелка горячая, сэр, — сказал он.

— Это что за черт? — спросил Хорнблауэр.

— Котлеты из омара, сэр, — сказал Доути, подливая ему сидра, затем жестом — не то чтобы совсем незаметным — указал на деревянный соусник, который поставил на стол вместе с тарелкой. — Масляный соус, сэр.

Изумительно. На тарелке лежали аккуратные коричневые котлетки, внешне ничем омара не напоминающие. Хорнблауэр осторожно полил их соусом и попробовал. Вкусно было необычайно. Провернутый омар. Тут Доути снял крышку с надтреснутого блюда для овощей. Это была воплощенная мечта — золотистая молодая картошка. Хорнблауэр поспешно положил ее себе на тарелку и чуть не обжег рот. Ничто не сравнится по вкусу с первой в году молодой картошкой.

— Она прибыла вместе с овощами, сэр, — объяснил Доути. — Я еле-еле успел ее спасти.

Хорнблауэру не надо было спрашивать, от кого пришлось спасать молодую картошку. Он достаточно знал Хафнелла, баталера, и догадывался, какие аппетиты у кают-компании. Котлеты из омара, молодая картошка и чудесный масляный соус — Хорнблауэр наслаждался обедом, решительно заставив себя не думать о том, что корабельные сухари в хлебнице с жучками. Он привык к жучкам, которые обыкновенно заводились после первых же месяцев в море или даже раньше, если сухари достаточно долго пролежали на складе. Отламывая еще кусочек котлеты, Хорнблауэр решил, что не позволит жучку в сухаре испортить ему всю обедню.

Он еще раз отхлебнул сидра, прежде чем догадался спросить, откуда этот сидр взялся.

— Я приобрел его в кредит от вашего имени, сэр, — сказал Доути. — Я взял на себя смелость, сэр, пообещать за него четверть фунта табаку.

— И у кого же?

— Сэр, — ответил Доути. — Я обещал не говорить.

— Что ж, очень хорошо, — сказал Хорнблауэр.

Источник у сидра мог быть только один — «Камилла», суденышко для ловли омаров, захваченное им прошлой ночью. Конечно, у бретонских рыбаков был с собой бочонок, и кто-то из команды их ограбил — скорее всего, Мартин, капитанский писарь.

— Надеюсь, вы купили весь бочонок? — спросил Хорнблауэр.

— К сожалению, сэр, только часть. Все, что осталось.

Из двухгалонного бочонка сидра — а Хорнблауэр надеялся, что он, может быть, и побольше, — Мартин вряд ли выпил за сутки больше галлона. А Доути, видимо, заметил бочонок в каюте, которую делил с Мартином. Хорнблауэр был уверен, что Доути пришлось не только пообещать Мартину четверть фунта табаку, но и поднажать на него, чтобы убедить расстаться с бочонком, но это не имело значения.

— Сыр, сэр, — сказал Доути.

Все остальное, что было на столе, Хорнблауэр уже съел.

Сыр из корабельных запасов был совсем не плох, масло свежее, — видимо, на борт поступили новые бочонки, и Доути как-то до них добрался, хотя прежнее, прогорклое масло и не было израсходовано до конца. Кувшин с сидром почти опустел. Хорнблауэр не помнил, чтобы за последние дни он хоть раз чувствовал себя так хорошо.

— Я лягу спать, — объявил он.

— Да, сэр.

Доути открыл дверь штурманской рубки, и Хорнблауэр вошел в каюту. Лампа раскачивалась на палубном бимсе. Штопаная ночная рубашка лежала на койке. Может быть, таково было действие сидра, но присутствие Доути совсем не стесняло. Хорнблауэр почистил зубы и снял сюртук, который Доути тут же подхватил. Доути поднял и расправил упавшие штаны, а когда Хорнблауэр рухнул в койку, склонился над ним и натянул сверху одеяло.

— Я почищу сюртук, сэр. Вот халат, если вас позовут ночью, сэр. Погасить лампу, сэр?

— Да.

— Спокойной ночи, сэр.

До следующего утра Хорнблауэр не вспоминал, что Гримс повесился в его каюте. До следующего утра Хорнблауэр не вспоминал те ужасные минуты в пороховом погребе. Доути уже показал, чего стоит.

XII

Отгремел салют. Пелью поднял адмиральский флаг, и «Тоннан» отправился готовить блокаду Рошфора. На «Неустрашимом» взмыл флаг адмирала Паркера. Каждый флаг приветствовали по тридцать пушечных выстрелов с каждого корабля. Французы со склонов холмов видели дым, слышали выстрелы. Флотские офицеры среди них догадались, что еще один контр-адмирал присоединился к Ла-Маншскому флоту. Должно быть, они грустно качали головами, видя новое свидетельство растущей мощи британского флота.

Хорнблауэр пристально вглядывался за Гуле над темными силуэтами «Девочек». Он считал военные корабли, стоящие на Брестском рейде. Восемнадцать линейных кораблей, семь фрегатов, но на всех команда уменьшена до полной невозможности, запасы недоукомплектованы — куда им тягаться с пятнадцатью превосходными линейными кораблями Корнваллиса, поджидающими снаружи. Моральное и физическое превосходство англичан росло с каждым днем, проведенным в море. Нельсон в Тулоне, а теперь и Пелью в Рошфоре сходным образом противостояли другим французским эскадрам. Под их защитой британский торговый флот мог никого не бояться, кроме каперов, к тому же торговые суда, собранные в большие караваны, охранялись другими британскими эскадрами, численно превосходящими блокадные флоты. Тросы и пенька, лес, железо и медь, скипидар и соль, хлопок и селитра беспрепятственно текли к Британским островам и так же свободно циркулировали вдоль их берегов, поддерживая бесперебойную работу корабельных верфей, в то время как французские верфи простаивали, пораженные гангреной, неминуемо наступающей вслед за остановкой кровообращения.

Но ситуация по-прежнему оставалась опасной. Вдоль побережья Ла-Манша было сосредоточено двести тысяч солдат, самая могучая армия мира, а в портах от Сен-Мало до Остенде стояла семитысячная флотилия плоскодонных судов. Адмирал Кейт с его фрегатами и семью линейными кораблями охранял Ла-Манш от посягательств Бонапарта: пока английский флот держит контроль над проливом, вторжение невозможно.

Однако контроль этот в некотором смысле ненадежен. Если восемнадцать линейных кораблей выйдут из Бреста, обойдут Уэссан и войдут в Ла-Манш, сумев отвлечь каким-то образом Корнваллиса, то Кейта они могут разбить. Трех дней хватит, чтобы погрузить на корабли и перевезти через Ла-Манш французскую армию, и Бонапарт будет слать декреты из Виндзорского замка, как уже слал из Милана и Брюсселя. Корнваллис и его эскадра, «Отчаянный» и его более могучие товарищи — вот кто делал это невозможным; мгновенная беспечность, малейшая оплошность, и трехцветное знамя взовьется над лондонским Тауэром.

Хорнблауэр считал корабли на Брестском рейде, сознавая, что эта ежедневная рутина — крайнее, самое дерзкое выражение морского владычества Англии. У Англии есть сердце, рука и мозг, а он сам и «Отчаянный» — чуткий кончик пальца этой длинной руки. Девятнадцать линейных кораблей — два из них трехпалубные. Семь фрегатов. Те же, что вчера. Ни один из них не выскользнул ночью незамеченным через проходы Фур или Ра.

— Мистер Форман! Сигнальте флагману, пожалуйста. «Враг на якоре. Ситуация не изменилась».

Форман не раз уже подавал этот сигнал, но Хорнблауэр, ненавязчиво наблюдая за ним, видел, что он проверяет номера по сигнальной книге. Форман обязан знать назубок тысячу условных сигналов, но хорошо, что он проверяет себя, когда позволяет время. Одна неверная цифра может послать сообщение, что неприятель вышел из залива.

— Флагман подтверждает, сэр, — доложил Форман.

— Очень хорошо.

Пул, вахтенный офицер, занес этот эпизод в черновой журнал. Матросы мыли палубу, солнце вставало на горизонте. Начинался погожий день, обещая быть таким же, как любой другой.

— Семь склянок, сэр, — доложил Проуз.

Полчаса до конца отлива, время поворачивать прочь от наветренного берега, пока не начался прилив.

— Мистер Пул! Поворот через фордевинд, пожалуйста. Курс вест-тень-норд.

— Доброе утро, сэр.

— Доброе утро, мистер Буш.

Буш знал, что лучше не вступать в дальнейшие разговоры. Он сосредоточился на том, как матросы перебрасопливают грот-марсель и как Пул управляет кораблем. Хорнблауэр прочесывал подзорной трубой северный берег, ища признаки перемен. Внимание его привлек небольшой гребень, за которым встретил свою смерть капитан Джонс. В это время Пул доложил:

— Ветер становится западнее, сэр. Не могу держать вест-тень-норд.

— Держите вест-норд-вест, — сказал Хорнблауэр, не отрывая подзорную трубу от глаза.

— Есть, сэр. Вест-норд-вест, курсом крутой бейдевинд.

В голосе Пула слышалось облегчение. Редкий офицер не занервничает, докладывая капитану, что его последний приказ невозможно исполнить.

Хорнблауэр почувствовал, что Буш встал рядом с ним, направив подзорную трубу в ту же сторону.

— Войсковая колонна, сэр, — сказал Буш.

— Да.

Хорнблауэр видел, как голова колонны взбирается на гребень. Теперь он следил, какова же будет ее длина. Колонна вползала на гребень, похожая издали на гусеницу. А! Вот и объяснение. Рядом с гусеницей появилась цепочка муравьев. Полевая артиллерия — шесть пушек, зарядные ящики, позади армейская фура. Голова гусеницы уже вползла на следующий гребень, и только тогда хвост появился на первом. Пехотная колонна длиной более мили, пять тысяч солдат или даже больше — дивизия с сопутствующей батареей. Может быть, это просто маневры части Брестского гарнизона, но в таком случае солдаты движутся что-то слишком поспешно и целенаправленно.

Хорнблауэр повел трубой дальше вдоль берега. Вдруг он вздрогнул и сглотнул от возбуждения. Характерный люгерный парус французского каботажного судна огибал мыс Сен-Матье. За ним еще два — и еще. Неужели кучка каботажных судов пытается прорваться в Брест среди бела дня на глазах у «Отчаянного»? Очень маловероятно. Загремели пушки, — видимо, стреляла полевая батарея. За каботажными судами появился английский фрегат, за ним другой; их стало видно, когда маленькие суденышки начали поворачивать оверштаг. Когда же суденышки легли на другой галс, ясно стало, что они не несут флагов.

— Призы, сэр. А это «Наяда» и «Дорида», — сказал Буш.

Видимо, два британских фрегата проползли под покровом тьмы через пролив Фур в обход Уэссана и захватили каботажные суда, укрывшиеся в заливчиках Ле-Конке. Без сомнения, отличная операция, но, если бы батарея Пти-Мину не была взорвана, призы не удалось бы сюда привести. Фрегаты легли на другой галс, следуя в кильватере каботажных судов, словно пастушьи собаки за стадом овец. Они с триумфом вели свои призы к Прибрежной эскадре с тем, чтобы отправить их в Англию для продажи. Буш опустил подзорную трубу и смотрел прямо на Хорнблауэра. К ним подошел Проуз.

— Шесть призов, сэр, — сказал Буш.

— На тысячу фунтов потянет каждый, сэр, — заметил Проуз. — Больше, если это флотские припасы, а я думаю, оно так и есть. Шесть тысяч фунтов. Семь тысяч. И продать их можно без хлопот, сэр.

В соответствии с королевской декларацией, изданной сразу по объявлении войны, призы, захваченные Королевским флотом, становились полной собственностью тех, кто их захватил. Такова традиция.

— А мы были вне пределов видимости, сэр, — сказал Буш.

Та же декларация включала в себя условие: стоимость призов, за вычетом адмиральской доли, делилась между всеми кораблями, находившимися в пределах видимости на момент, когда захваченное судно спустило флаг.

— Мы и не могли там быть, — сказал Хорнблауэр.

Он честно подразумевал, что «Отчаянный» был слишком занят наблюдениями за Гуле. Однако слова его были поняты превратно.

— Нет, сэр, пока… — Буш вовремя оборвал фразу, в которой иначе можно было бы усмотреть бунт против начальства.

Он чуть было не сказал: «пока нами командует адмирал Паркер», но остановился, поняв, что Хорнблауэр имел в виду.

— Одна восьмая составит почти тысячу фунтов, — продолжал Проуз.

Восьмая часть стоимости призов, по декларации, делилась между лейтенантами и штурманами, принимавшими участие в захвате. Хорнблауэр делал свои подсчеты. Две восьмых делили между собой капитаны, и, если б «Отчаянный» участвовал в операции вместе с «Наядой» и «Доридой», Хорнблауэр стал бы богаче на пятьсот фунтов.

— А ведь это мы открыли им путь, сэр, — продолжал Проуз.

— Это вы, сэр… — Буш во второй раз оборвал фразу.

— Таковы прелести войны, — весело сказал Хорнблауэр. — Вернее, ее неприятности.

Он был твердо убежден в порочности всей системы призовых денег, которая, по его мнению, снижала боевые качества флота. Он сказал себе, что просто зелен виноград, что считал бы иначе, случись ему заработать много призовых денег. Но сейчас он не мог себя переубедить.

— Эй, на баке! — закричал Пул, стоявший возле нактоуза. — Бросать лот на русленях!

Три старших офицера у коечных сеток вздрогнули, возвращаясь к действительности. У Хорнблауэра мороз пробежал по коже. Он впал в непростительную беспечность. Он совершенно забыл, какой задал курс. «Отчаянный» преспокойно несся навстречу опасности, еще немного, и он сел бы на мель. Это всецело вина Хорнблауэра, результат его невнимательности. Сейчас не было времени укорять себя. Он сказал громко, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Спасибо, мистер Пул. Отмените приказ. Положите судно на другой галс, пожалуйста.

Буш и Проуз выглядели как побитые псы. Это была их обязанность, в особенности Проуза, предупредить капитана, что «Отчаянному» грозит навигационная опасность. Они прятали глаза, притворяясь, будто с неподдельным интересом следят, как Пул поворачивает оверштаг. Заскрипели перебрасопливаемые реи, паруса захлопали и снова наполнились, ветер задул на лица офицеров с другой стороны.

— Руль круто под ветер! — скомандовал Пул, заканчивая маневр. — Фока-галс садить! Фока-шкот выбрать!

«Отчаянный» лег на новый курс, подальше от коварного берега, к которому так неосторожно приблизился. Опасность миновала.

— Вы видите, джентльмены, — холодно сказал Хорнблауэр. Он подождал, пока Буш и Проуз повернутся к нему, и продолжил: — Вы видите, джентльмены, что система призовых денег имеет много недостатков. Я только что узнал еще об одном, и вы, я надеюсь, тоже. Всё, спасибо.

Они поплелись прочь. Хорнблауэр остался у коечных сеток, жестоко себя ругая. Это первый случай беспечности в его десятилетней морской карьере. Он делал ошибки по незнанию, по неловкости, но никогда прежде по беспечности. Если бы вахтенный офицер оказался дураком, они сейчас сидели бы на мели. Если бы «Отчаянный» сел на мель в ясную погоду при слабом ветре, Хорнблауэр был бы конченым человеком. Трибунал, увольнение со службы, и потом?.. В приступе самобичевания Хорнблауэр признавала, что не сумеет заработать на хлеб даже себе, не говоря уже о Марии. Он мог бы, возможно, завербоваться простым матросом, но при своих неловкости и рассеянности вскоре стал бы жертвой кошек и боцманской трости. Лучше смерть. Его зазнобило.

Теперь он обратил внимание на Пула, бесстрастно стоявшего у нактоуза. Что побудило его приказать, чтобы бросали лот? Была ли это обычная осторожность или тактичный способ привлечь внимание капитана? Теперешнее поведение Пула не давало ключа к разгадке. С начала плавания Хорнблауэр внимательно изучал своих офицеров. Он не заметил за Пулом особой изобретательности или такта, однако готов был признать, что они вполне могли присутствовать скрытно. В любом случае он должен предположить их наличие. Хорнблауэр неспешно прошел на шканцы.

— Спасибо, мистер Пул, — сказал он медленно и очень отчетливо.

Пул козырнул в ответ, но его простодушное лицо ничего не выразило. Хорнблауэр пошел дальше — заинтригованный и даже довольный, что его вопрос остался без ответа. Это ненадолго отвлекло его от мучительных укоров совести.

Полученный урок тревожил его все лето. Если б не муки совести, в эти золотые месяцы блокада Бреста была бы для «Отчаянного» и Хорнблауэра увеселительной прогулкой по морю, хотя прогулкой и жутковатой. Некие светские богословы выдвинули теорию, согласно которой грешники в аду вынуждены бесконечно повторять грехи, совершенные ими при жизни, к бесконечной скуке и пресыщению. Так и Хорнблауэр провел эти приятные месяцы, занимаясь приятными делами, пока не почувствовал, что сыт ими по горло. День за днем, ночь за ночью в продолжение самого чудесного лета, какое знало человечество, «Отчаянный» курсировал на подступах к Бресту. Он приближался к Гуле с приливом и осторожно отходил в безопасность с отливом. Он подсчитывал численность французского флота и докладывал результаты наблюдений адмиралу Паркеру. Он дрейфовал по спокойному морю под слабым ветерком. Когда ветер дул с запада, он отходил подальше от подветренного берега; когда ветер дул с востока, лавировал обратно — сторожить засевших в логове французов.

То были месяцы страшной опасности для Англии, когда Grand Armée, великая двухсоттысячная армия французов, стояла в тридцати милях от кентского побережья, но для «Отчаянного» эти месяцы были спокойными, хотя и протекали вблизи неприятельских батарей. Иногда спокойствие нарушали каботажные суда, пытавшиеся прорвать блокаду, иногда налетали шквалы, и надо было брать марсели в рифы. Бывали ночные встречи с рыбачьими судами, беседы с бретонскими капитанами за стаканчиком рома, покупка омаров, крабов и сардин — и последнего декрета «Inscription Maritime» или недельной давности «Монитора».

Хорнблауэр видел в подзорную трубу, как муравьями ползают рабочие, восстанавливая взорванные батареи. Недели три он наблюдал, как возводят леса на Пти-Мину. Потом три дня подряд медленно поднимали новую мачту для семафора. В последующие дни укрепили горизонтальные и вертикальные крылья; к концу лета они вновь заработали, докладывая о передвижениях блокадной эскадры.

Да, много пользы будет от этого французам, засевшим на Брестском рейде. Безделье и подавленность неизбежно на них скажутся. Пусть не быстро растет число судов, готовых к выходу в море, пусть не быстро набирается на них команда, но с каждым днем баланс сил все больше и больше смещается в пользу британцев, постоянно тренирующихся на море, получающих морем дань со всего мира.

Однако за это надо платить: морское владычество не дается просто так, волею судеб. Ла-Маншский флот платил кровью, потом, жизнью и свободой всех своих офицеров и матросов. Ряды их медленно, но неуклонно редели. Обычные болезни наносили сравнительно небольшой урон: среди здоровых молодых людей, изолированных от всего мира, они были редки, хотя после прибытия из Англии провиантских судов и вспыхивали эпидемии простуды, а ревматизм — обычная болезнь моряков — присутствовал постоянно.

Потери происходили главным образом по другим причинам. Случалось, матросы по неосторожности падали с реев. Другие надрывались, и это бывало часто — несмотря на сложную систему блоков и талей, сплошь и рядом приходилось поднимать тяжести вручную. Матросы отдавливали себе пальцы и ноги, спуская тяжелые бочки с провизией в шлюпки с провиантских судов и поднимая их на палубы военных кораблей. А это, несмотря на все усилия врачей, часто приводило к гангрене, ампутации и смерти. Иногда во время артиллерийских учений неосторожный матрос терял руку, забивая заряд в плохо пробаненную пушку, или попадал под отдачу, не успев вовремя отскочить. Три человека за год погибли в драках — это случалось, когда скука переходила в истерию и в дело шли ножи. Во всех трех случаях расплатой была еще одна жизнь — жизнь за жизнь. Виновных вешали, корабли собирали вместе, команды выстраивали по бортам смотреть, что бывает, когда человек теряет контроль над собой. И один раз команды выстраивали по бортам смотреть, что бывает с человеком, совершившим преступление худшее, чем убийство, — вешали несчастного молодого матроса, поднявшего руку на офицера. Такого рода происшествия были неизбежны на кораблях, монотонно лавирующих туда и обратно по серому бесприютному морю.

К счастью для «Отчаянного», им командовал человек, не выносивший любого рода безделья и монотонности. Карты Ируаза были из рук вон плохи: «Отчаянный» проходил профиль за профилем, делал замеры глубин, проводил бесчисленные триангуляции мысов и холмов. Когда у эскадры кончился песок, необходимый для поддержания безупречной чистоты палуб, именно «Отчаянный» восполнил недостачу — нашел заброшенный заливчик и высадил десант, посягнув на хваленое всевластие Бонапарта. Проводились соревнования по рыбной ловле, в ходе которых почти удалось преодолеть застарелое отвращение нижней палубы к рыбному меню. Приз в виде фунта табаку той артели, которая выловит самую большую рыбину, заставил все артели изобретать усовершенствованные крючки и наживки. Проводили опыты по управлению кораблем, сравнивали новые и устаревшие методы, с помощью точных замеров лагом проверяли действие взятых на гитовы за середину марселей. Или, приняв, что оторвался руль, вахтенные офицеры заставляли команду управлять «Отчаянным» с помощью одних парусов.

Хорнблауэр находил себе пищу для ума в разработке навигационных проблем. Условия для наблюдений луны были идеальные, а с их помощью путем бесконечных расчетов можно было прийти к точному определению долготы — этот вопрос интересовал еще карфагенян. Хорнблауэр решил усовершенствоваться в этом методе, к крайнему огорчению своих офицеров и молодых джентльменов, которым тоже пришлось заниматься наблюдениями луны и расчетами. За лето долгота «Девочек» была вычислена на «Отчаянном» раз сто, почти со ста различными результатами.

Хорнблауэру занятие нравилось, особенно когда он почувствовал, что приобретает необходимую сноровку. Той же легкости он пытался добиться в еженедельных письмах Марии, но подобного удовлетворения не получал. Количество ласковых слов ограничено; не так уж много способов сказать, что он по ней скучает и надеется, что ее беременность развивается благополучно. Есть только один способ оправдаться, что он, вопреки своему обещанию, не возвращается в Англию, а Мария в последних письмах начала немного брюзжать на тяготы службы. Периодически прибывали водоналивные суда, когда приходилось с огромным трудом переправлять застоявшуюся уже жидкость на «Отчаянного». Загрузив на борт очередные восемнадцать тонн воды, Хорнблауэр всякий раз ловил себя на мысли, что теперь еще месяц писать письма Марии.

XIII

Судовой колокол пробил два раза. Шесть часов вечера. Первая собачья вахта закончилась в сгущающейся темноте.

— Солнце зашло, сэр, — сообщил Буш.

— Да, — согласился Хорнблауэр.

— Ровно шесть часов. Равноденствие, сэр.

— Да, — снова согласился Хорнблауэр. Он отлично знал, что Буш скажет дальше.

— Задует западный штормовой ветер, сэр, или меня зовут не Уильям Буш.

— Вполне вероятно, — сказал Хорнблауэр, который сегодня с утра принюхивался к ветру.

Хорнблауэр был в этом смысле еретиком. Он не верил, что стоит дню стать на минуту короче двенадцати часов, как тут же с запада задуют штормовые ветры. Они дуют в это время, потому что наступает зима, но девяносто девять моряков из ста верят, что существует более прямая, более таинственная связь.

— Ветер крепчает, и море начинает волноваться, сэр, — непреклонно продолжал Буш.

— Да.

Хорнблауэр боролся с искушением. Ему хотелось объявить, что это никак не зависит от времени захода. Но он знал, что подобное мнение Буш выслушает со снисходительным терпением, как выслушивают детей, чудаков и капитанов.

— У нас воды на двадцать восемь дней, сэр, на двадцать четыре, учитывая утечку и неполное заполнение бочек.

— Тридцать шесть, на сокращенном рационе, — поправил Хорнблауэр.

— Да, сэр, — выразительно ответил Буш.

— Я отдам приказ через неделю, — сказал Хорнблауэр.

Ни один штормовой ветер не будет дуть месяц без перерыва, но второй шторм может начаться раньше, чем водоналивные суда доберутся из Плимута. Корнваллис так организовал доставку, что за шесть месяцев, проведенных в море, Хорнблауэру еще ни разу не приходилось снижать норму выдачи воды. Если до этого дойдет, значит станет одной мучительной проблемой больше.

— Спасибо, сэр. — Буш козырнул и пошел прочь по темнеющей палубе.

Проблемы были самые разные. Вчера утром Доути показал Хорнблауэру, что его форменный сюртук протерся на локтях до дыр. У Хорнблауэра было всего два сюртука, не считая парадной формы. Доути мастерски пришивал заплатки, но на всем корабле не нашлось куска в точности такой же выцветшей материи. Мало того — почти все штаны светились на заду, а Хорнблауэр не мог представить себя в мешковатых казенных штанах, какие выдавали матросам. И все же, раз свои кончаются, надо будет отложить пару казенных, пока еще есть. Хорнблауэр носил сейчас теплое нижнее белье. В апреле казалось, что трех комплектов более чем достаточно, но теперь приближаются шторма, он часто будет промокать до нитки почти без надежды высушиться. Хорнблауэр выругался и решил хотя бы поспать, предчувствуя, что выспаться не удастся. По крайней мере, он отлично пообедал: Доути потушил хвост, самую презираемую часть казенного быка, и приготовил из него королевское блюдо. Быть может, это последний хороший обед на ближайшее будущее — зима влияет не только на море, но и на сушу, значит до следующей весны не приходится ждать других овощей, кроме картошки и капусты.

Хорнблауэр был прав, думая, что не выспится. Некоторое время он не мог заснуть, лежал, чувствуя, как сильно кренится корабль, и пытался принудить себя встать, одеться и крикнуть, чтобы принесли свет — тогда он мог хотя бы почитать, — но тут в дверь заколотили.

— Флагман сигналит, сэр.

— Иду.

Доути действительно был лучшим из слуг — он появился в то же мгновение с «летучей мышью»:

— Вам понадобится бушлат, сэр, и дождевик. Ваша зюйдвестка, сэр. Лучше вам надеть шарф, сэр, чтобы бушлат не намок.

Обмотанный вокруг шеи шарф впитывает брызги, которые иначе проникли бы между зюйдвесткой и воротником дождевика. Доути упаковывал Хорнблауэра в одежду, как заботливая мать, собирающая сына в школу, только оба они качались и спотыкались на кренящейся палубе. Потом Хорнблауэр вышел в ревущую темноту.

— Белая ракета и два фальшфейера с флагмана, сэр, — доложил Янг. — Это значит «занять позицию на удалении от берега».

— Спасибо. Какие паруса мы поставили?

Хорнблауэр мог угадать ответ по тому, как вело себя судно, но хотелось знать наверняка. Увидеть в темноте он не мог.

— Марсели в два рифа и грот, сэр.

— Уберите грот и положите судно на левый галс.

— Левый галс. Есть, сэр.

Сигнал «занять позицию на удалении от берега» означал, что Ла-Маншский флот уходит. Основная его часть займет позицию в семидесяти милях мористее Бреста, подальше от коварного наветренного берега. Если шторм окажется настолько силен, что невозможно станет оставаться в море, корабли смогут добраться отсюда до Торского залива, минуя Уэссан с одной стороны и Старт — с другой. Прибрежная эскадра будет на тридцать миль ближе к берегу. Это самые маневренные суда, они смогут выдержать дополнительный риск для того, чтобы держаться поближе к Бресту на случай, если внезапная перемена ветра позволит французам оттуда выбраться.

Но дело было не только в том, что французские корабли могут выйти из Бреста, а в том, что другие французские корабли могут туда войти. Атлантику бороздили несколько маленьких французских эскадр — на одной из них находился родной брат Бонапарта со своей женой-американкой, — и все они отчаянно стремились попасть во французский порт раньше, чем кончится пресная вода и провиант, так что «Наяда», «Дорида» и «Отчаянный» оставались караулить их на подступах к Бресту. Они лучше других смогут противостоять опасностям, а если не смогут, их не так и жаль. «Отчаянному» предписывалось занять позицию всего в двадцати милях к западу от Уэссана, там где, скорее всего, станет огибать остров уходящее от шторма французское судно.

В темноте возник Буш и закричал, стараясь переорать ветер:

— Равноденствие, сэр, как я и говорил!

— Да.

— И будет еще хуже!

— Без сомнения.

«Отчаянный» шел в крутой бейдевинд, взмывая и падая на невидимых волнах, которые ветер бросал в его левый борт. Хорнблауэр с обидой подумал, что Бушу это доставляет удовольствие. Резкий ветер и встречный курс бодрили Буша после долгих погожих дней, а сам Хорнблауэр с трудом держался на ногах и начал уже сомневаться в своем желудке.

Ветер ревел, и брызги окатывали палубу. Вся ночь наполнилась шумом. Хорнблауэр ухватился за коечную сетку. Он видел в детстве, как цирковые наездники мчатся по кругу, стоя на двух лошадях одновременно. Ему сейчас приходилось не легче. И цирковым наездникам не выплескивают периодически в лицо по ведру воды.

Сила ветра все время немного менялась. Это нельзя было даже назвать порывами; Хорнблауэр заметил, что ветер с каждым разом крепчает, но потом уже не слабеет. Подошвами ног, ладонями рук Хорнблауэр чувствовал, что «Отчаянный» все сильнее кренится и все хуже слушается руля. Слишком много парусов. Хорнблауэр стоял всего в ярде от Янга, но ему пришлось кричать:

— Четыре рифа на марселях!

— Есть, сэр.

Матросы с трудом пробирались на свои посты — вот когда оправдывали себя бесконечные учения. В темноте и суматохе они выполняли то, чему научились в более спокойных условиях. Как только Янг заставил паруса заполоскать, снижая нагрузку, «Отчаянный» успокоился. Теперь матросы должны были выполнить цирковой трюк, в сравнении с которым усилия Хорнблауэра устоять на палубе оказывались сущим пустяком. Ни одному канатоходцу не приходится работать в кромешной тьме, в шторм, на ненадежном ножном перте или прикладывать такую силу, которая требуется матросу, чтобы закрепить риф-сезень, вися в пятидесяти футах над неумолимым морем. Даже укротитель, осторожно поглядывающий на коварных львов, не знает, что значит противостоять бездушной враждебности парусов, норовящих сорвать матросов с их ненадежной опоры.

Янг слегка повернул штурвал, и паруса вновь наполнились. «Отчаянный» накренился, яростно борясь с ветром. Лучший пример победы человеческого разума над слепыми силами природы — корабль, несущийся вперед тем быстрее, чем сильнее дует ветер, стремящийся его уничтожить. Хорнблауэр с трудом добрался до нактоуза и посмотрел, куда идет судно, просчитывая боковой снос и одновременно держа в голове карту побережья. Рядом стоял Проуз, очевидно занятый тем же самым.

— Я думаю, мы удаляемся от берега, сэр. — Проузу приходилось кричать каждый слог по отдельности.

Хорнблауэр был вынужден поступать так же:

— Попробуем еще, пока можем.

Удивительно, как быстро летит время. Уже скоро рассвет. А шторм все усиливается: прошло двадцать четыре часа с тех пор, как Хорнблауэр почувствовал первые признаки его приближения, а он все еще не набрал полной силы. Похоже, ветер не скоро начнет стихать, дня через три, не раньше. Даже если шторм уляжется, ветер долго еще может дуть с запада, задерживая водоналивные и провиантские суда на пути из Плимута. И даже если они придут, «Отчаянный» может в это время оказаться на позиции вблизи Гуле.

— Мистер Буш! — Хорнблауэру пришлось подойти вплотную и ухватить Буша за плечо. — С сегодняшнего дня мы уменьшаем выдачу воды. До двух третей.

— Есть, сэр. Я думаю, это правильно, сэр.

Буша мало беспокоили трудности, касались они матросов или его самого. Речь шла не об отказе от роскоши — уменьшить выдачу воды значило ухудшить и без того тягостное существование. Обычно выдавали по галлону в день на человека, и этого едва хватало, чтобы выжить. Две трети галлона в день — неимоверно мало; через несколько дней ни о чем, кроме жажды, невозможно станет думать. И тотчас, словно в насмешку, заработали помпы. Упругость и гибкость, позволявшие «Отчаянному» выдерживать удары волн, означали, однако, что воде легче проникнуть внутрь через швы выше и ниже ватерлинии. Вода накапливалась в трюме — один… два… три фута. Пока шторм не утихнет, команде придется, выбиваясь из сил, шесть часов ежедневно — по часу каждую вахту — откачивать воду.

Забрезжил серый рассвет. Ветер все усиливался, и «Отчаянному» невмочь стало с ним бороться.

— Мистер Карджилл! — (Карджилл теперь стоял на вахте.) — Мы ляжем в дрейф. Положите судно под грот-стеньги-стаксель.

Хорнблауэру пришлось орать во всю глотку. Наконец Карджилл согласно кивнул.

— Все наверх! Все наверх!

Несколько минут тяжелой работы, и дело сделано. Убрали марсели, «Отчаянный» уже не кренился так круто. Более мягкое действие грот-стеньги-стакселя удерживало его относительно прямо, давление на руль уменьшилось. Теперь шлюп вздымался и падал посвободней, более причудливо и с меньшим напряжением. Он по-прежнему бешено подпрыгивал и по-прежнему черпал воду наветренным бортом, но его поведение изменилось, стоило покориться ветру, отказаться от борьбы со стихией, грозившей разорвать корабль напополам.

Буш, указывая в наветренную сторону, протягивал Хорнблауэру подзорную трубу. Серый горизонт, поминутно заслоняемый вздымающимися валами, был еле виден. Небо и море заплясали перед объективом. Прочесывать горизонт в направлении, указанном Бушем, было трудно, делать это приходилось урывками, но наконец что-то мелькнуло в поле зрения. Вскоре Хорнблауэру удалось снова поймать пятнышко в подзорную трубу — сказывались долгие годы обращения с этим прибором — и рассмотреть получше.

— «Наяда», сэр, — прокричал Буш в самое ухо.

Фрегат был в нескольких милях с наветренной стороны. Он, как «Отчаянный», лежал в дрейфе, поставив один из новомодных штормовых марселей, очень узкий и без рифов. Это, видимо, давало большие преимущества — даже одно снижение веса не могло не сказаться, — но Хорнблауэр, глядя, как ведет себя «Отчаянный» под грот-стеньги-стакселем, не испытывал недовольства. Из вежливости он мог бы сказать об этом, возвращая трубу, но даже вежливость не могла заставить его беседовать на таком ветру, и Хорнблауэр ограничился кивком. Присутствие «Наяды» на западе подтверждало, что «Отчаянный» занял верную позицию, а за «Наядой» Хорнблауэр различил «Дориду», вздымавшуюся и падавшую на самом горизонте. Хорнблауэр сделал все, что от него требовалось. Разумный человек в таком случае должен позавтракать, пока есть такая возможность. Разумный человек не станет обращать внимание на желудок, встревоженный новым характером качки.

Приятная неожиданность случилась, когда Хорнблауэр добрался до своей каюты: явился с докладом Хафнелл, баталер, и выяснилось, что при первых признаках надвигающегося шторма Буш и Хафнелл подняли с постели кока и заставили его варить пищу.

— Замечательно, мистер Хафнелл.

— Таков был ваш приказ, сэр.

Хорнблауэр вспомнил. Он оставил такую инструкцию, как только прочитал приказы Корнваллиса, указывающие позицию «Отчаянного» на время западных штормовых ветров. До того как из-за шторма пришлось погасить на камбузе огонь, Симмондс успел сварить в корабельных котлах триста фунтов соленой свинины и триста фунтов сушеного гороха.

— Почти совсем доварились, сэр, — сказал Хафнелл.

Значит, ближайшие три дня — или даже четыре — матросы будут есть не одни сухари. Они получат холодную отварную свинину и холодную гороховую похлебку — ту самую, которой, согласно детской песенке, обжегся человек с Луны.

— Спасибо, мистер Хафнелл. Вряд ли шторм продлится более четырех дней.

Столько и продолжался этот шторм, за которым наступила зима — худшая зима, какую знало человечество. Эти четыре дня «Отчаянный» лежал в дрейфе, волны молотили его, ветер бичевал. Хорнблауэр озабоченно просчитывал боковой снос. Когда ветер стал севернее, внимание Хорнблауэра с Уэссана переключилось на остров Сен, южнее подступов к Бресту. Лишь на пятый день «Отчаянный» смог поднять взятые в рифы марсели и лавировать обратно на позицию, а Симмондс — развести на камбузе огонь и накормить команду — а с ней и Хорнблауэра — горячей отварной говядиной вместо холодной вареной свинины.

Даже и теперь свежий ветер вздымал атлантические валы на всю их исполинскую высоту. «Отчаянный» взлетал вверх, а потом стремительно падал вниз, одновременно закручиваясь штопором под ударами волн, бьющих в наветренный борт, по-своему, по-особому шатался, когда набегала «бродячая волна», и еще хуже раскачивался, когда необычно высокий вал отнимал ветер у парусов. Но помпы, работая по часу каждую вахту, поддерживали трюм сухим, а меняя галс каждые два часа, «Отчаянный» с трудом лавировал обратно в открытое море, выигрывая не более полумили против ветра на каждом галсе, чтобы в конце концов к следующему шторму добраться до прежней, более безопасной позиции.

Получилось, что шторма были как бы расплатой за слишком хорошее лето. Возможно, мысль эта была не такой уж нелепой. Во всяком случае, Хорнблауэр находил основания для теории, согласно которой непогода бушевала дольше обычного именно из-за того, что ее слишком долго сдерживало стоявшее все лето высокое давление. Так или иначе, крепкий ветер дул четыре дня после первого шторма и перешел в налетевшую с запада бурю, почти ураган. Кошмарные серые дни под низко нависшими тучами сменялись выматывающими черными ночами, ветер без устали ревел в такелаже, наполняя уши неумолчным звоном, и казалось, что угодно отдашь за спокойную минутку, но ни за какую цену невозможно было купить и секундной передышки. Скрип и стон корабельной древесины мешался с ревом ветра, деревянные конструкции вибрировали вместе с такелажем. Не верилось, что тело и мозг, измученные беспрестанным шумом и усталостью, выдержат хотя бы еще минуту, но они выдерживали день за днем.

Буря сменилась крепким ветром, таким, что на марселях хватало одного рифа, и потом невероятным образом ветер вновь перешел в бурю, третью бурю за месяц, и вся команда обновила синяки, полученные в прежних падениях. И в эту бурю Хорнблауэр прошел через душевный кризис. Дело было не просто в расчетах, все было куда сложнее. Он пытался сохранять внешнюю невозмутимость, выслушивая утренние доклады Буша, Хафнелла и Уоллеса (Уоллес был врач). Он мог бы собрать их на военный совет, оградить себя на будущее — получить их письменные заключения, дабы предъявить их следствию, если дело до того дойдет. Но это было бы не в характере Хорнблауэра — ответственность была воздухом, которым он дышал; так же не мог от нее уклониться, как не мог перестать дышать.

В тот день, когда удалось наконец поставить зарифленные марсели, он решился:

— Мистер Проуз, я буду премного вам обязан, если вы укажете курс, чтобы нам подойти к «Наяде» на расстояние, с какого можно прочесть сигналы.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр, стоявший на шканцах под адским, нестихающим ветром, ненавидел Проуза за его беглый, вопросительный взгляд. Конечно, кают-компания обсуждала проблему между собой. Конечно, они знали о нехватке питьевой воды. Конечно, они знали, что Уоллес доложил о трех случаях воспаления десен — первом признаке цинги на флоте, цингу в целом победившем. Конечно, они гадали, когда же капитан сдастся, — возможно, даже заключали пари о конкретной дате. И проблема, и решение были его, а не их. «Отчаянный» лавировал по бурному морю к месту на ветре и немного впереди от «Наяды», чтобы флаги отдувались ветром под нужным углом и их можно было прочесть.

— Мистер Форман, сигнальте «Наяде», пожалуйста. «Прошу разрешения вернуться в порт».

— «Прошу разрешения вернуться в порт». Есть, сэр.

«Наяда» была единственным кораблем Прибрежной эскадры в пределах видимости, а значит, ее капитан был старшим на позиции. Любой капитан был старше капитана «Отчаянного».

— «Наяда» подтверждает, сэр, — доложил Форман, затем через несколько секунд: — «Наяда» — «Отчаянному», сэр. «Вопрос».

Это можно было сформулировать и повежливее. Чамберс с «Наяды» мог бы просто посигналить «Будьте добры объяснить причину» или что-нибудь в том же роде. Но простой вопросительный флажок поднять было и проще, и быстрее. Хорнблауэр сформулировал свой ответ так же лаконично:

— «Отчаянный» — «Наяде»: «Воды на восемь дней».

Хорнблауэр ждал, пока ответ появится на сигнальном фале «Наяды». Это не было согласие; если это и было разрешение, то разрешение с оговоркой:

— «Наяда» — «Отчаянному», сэр. «Останьтесь еще на четыре дня».

— Спасибо, мистер Форман.

Хорнблауэр пытался ни голосом, ни выражением лица не выдать охвативших его чувств.

— Бьюсь об заклад, у него самого воды на два месяца, сэр, — сердито сказал Буш.

— Надеюсь, что так, мистер Буш.

До Торского залива семьдесят лиг; два дня пути при попутном ветре. Никакого запаса на случай непредвиденных обстоятельств. Если на исходе четвертого дня ветер сменится на восточный, что вполне возможно, они не доберутся до Торского залива и за неделю. Даже если подойдут водоналивные суда, они запросто могут разминуться с «Отчаянным». Даже если этого не случится, море может оказаться слишком бурным для шлюпок. Команде «Отчаянного» грозит смерть от жажды. Хорнблауэру нелегко было просить — он вовсе не желал показаться одним из тех капитанов, кто только и мечтает вернуться в порт. Он ждал до последнего. Чамберс увидел дело с другой стороны — люди часто смотрят так на чужие неприятности. Для Чамберса это был способ продемонстрировать непреклонность. Способ простой, удобный и дешевый.

— Пошлите, пожалуйста, такой сигнал, мистер Форман. «Спасибо. Возвращаюсь на позицию. До свидания». Мистер Проуз, мы сможем отойти, как только получим подтверждение сигналу. Мистер Буш, с сегодняшнего дня выдача воды уменьшается до полгаллона.

Две кварты воды в день на все про все — да еще такой воды — это гораздо меньше, чем нужно для поддержания здоровья людям, живущим на солонине. Это означает не только муки жажды, но и болезни. С другой стороны, это значит, что последняя капля воды будет выпита не через восемь, а через шестнадцать дней.

Капитан Чамберс не предвидел, как поведет себя погода, и, возможно, его нельзя за это винить. На четвертый день после обмена сигналами западный ветер снова, как ни трудно такое вообразить, перешел в бурю, четвертую бурю этой штормовой осени. К концу послеполуденной вахты Хорнблауэра вызвали на палубу, чтобы он разрешил убрать зарифленные марсели и поставить штормовой стаксель. Уже темнело: равноденствие, когда солнце садилось в шесть, давно прошло. Было холодно: не мороз и не стужа, но холод, пронизывающий до костей холод. Хорнблауэр прошелся по качающейся палубе, пытаясь разогнать кровь. Он согрелся, но не от ходьбы, а от усилий, которые требовались, чтобы устоять на ногах. «Отчаянный» прыгал под ним, как олень, и снизу доносился монотонный стук работающих помп.

Воды на шесть дней; двенадцать на половинном рационе. Мысли Хорнблауэра были мрачнее сгущающейся ночи. Прошло пять недель с тех пор, как он последний раз смог отправить письмо Марии, и шесть недель, как получил последнее письмо от нее, шесть недель западных ветров и бурь. За это время все, что угодно, могло случиться с ней или с ребенком.

Волна, куда больше обычной, заревев в темноте, ударила в нос «Отчаянного». Хорнблауэр почувствовал, что судно идет как-то вяло, с ленцой. Волна затопила шкафут не менее чем на ярд, и тяжесть пятидесяти или шестидесяти тонн воды придавила палубу. Некоторое время судно лежало как неживое. Потом качнулось набок, сперва чуть-чуть, потом повеселее: в шуме ветра отчетливо слышался шум хлынувшей водопадом воды. Шлюп постепенно освобождался по мере того, как вода рекой бежала в перегруженные шпигаты. Медленно, лениво возвращался он к жизни и наконец вновь запрыгал по волнам диким галопом. Такой удар мог бы оказаться для него смертельным — в следующий раз он может уже не подняться; в следующий раз может разломиться палуба. И снова волна великаньим молотом ударила в нос корабля, за ней еще одна.

Следующий день был еще хуже: самый страшный день для «Отчаянного» за все те кошмарные недели. Небольшая перемена ветра вызвала килевую качку, именно такую, какую «Отчаянный» по складу характера не выносил на дух. Шкафут заливался почти постоянно, и корабль трудился без малейшего продыха — следующая волна накрывала его раньше, чем он успевал освободиться от предыдущей. Воду приходилось откачивать три часа из четырех, и, хотя все унтер-офицеры, «бездельники», шкафутные и морские пехотинцы в свой черед стояли у помп, каждому матросу приходилось отдавать этому изматывающему труду по двенадцать часов в сутки. Когда Буш явился с утренним докладом, мысли его были написаны на его лице еще недвусмысленней, чем обычно.

— Мы время от времени видим «Наяду», сэр, но нет ни малейшей возможности обменяться сигналами.

Это был тот самый день, когда, согласно приказу капитана Чамберса, они имели право вернуться в порт.

— Да. Я не думаю, что при таком волнении мы сможем взять курс от берега.

На лице Буша отразилась внутренняя борьба. «Отчаянный» не может бесконечно выдерживать такие удары волн. С другой стороны, и трусливо сбежать будет делом неимоверно опасным.

— Хафнелл уже докладывал вам, сэр?

— Да, — сказал Хорнблауэр.

В трюме оставалось девять стогаллонных бочек пресной воды, простоявших в нижнем ярусе более ста дней. А сейчас оказалось, что в одну из них попала морская вода, и пить из нее практически невозможно. Другие могут оказаться в еще худшем состоянии.

— Спасибо, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр, заканчивая разговор. — По крайней мере на сегодня мы останемся в дрейфе.

Конечно, ветер такой силы не может постоянно дуть в одном направлении, хотя у Хорнблауэра было предчувствие, что он не переменится.

Так и случилось. Бледная заря застала «Отчаянный» под теми же мрачными тучами, над теми же обезумевшими волнами, под напором все того же сумасшедшего ветра. Пришло время решать. Хорнблауэр, поднимавшийся на палубу в сырой одежде, это знал. Он знал, как велика опасность, и бо́льшую часть ночи провел, готовя себя к ней.

— Мистер Буш, мы повернем на фордевинд.

— Есть, сэр.

Прежде чем встать носом по ветру, корабль должен будет подставить волнам уязвимый бок. Он может лечь на борт, опрокинуться, волны могут разбить его.

— Мистер Карджилл!

Это будет еще опаснее, чем бегство от «Луары», и Карджиллу надо будет сделать почти то же, что и тогда. Стоя лицом к лицу с Карджиллом, Хорнблауэр выкрикнул приказ:

— Идите на бак. Приготовьтесь отдать небольшую часть фор-стеньги-стакселя. Раздерните его, когда я махну рукой.

— Есть, сэр.

— Уберите, как только я махну второй раз.

— Есть, сэр.

— Мистер Буш, нам понадобится фор-марсель.

— Есть, сэр.

— Возьмите его на гитовы за середину.

— Есть, сэр.

— Приготовьтесь выбирать шкоты. Ждите, пока я махну рукой во второй раз.

— Во второй раз. Есть, сэр.

Корма «Отчаянного» почти так же уязвима, как его борт. Если он подставит ее волнам, а сам останется недвижим, волна может захлестнуть его, прокатиться с кормы до носа. Такой удар он, скорее всего, не переживет. Фор-марсель обеспечит необходимую скорость, но, если поднять его раньше, чем судно станет по ветру, оно может лечь на борт. Если взять фор-марсель на гитовы за середину — то есть растянуть нижние углы, оставив закрепленной центральную часть, — площадь паруса будет меньше, чем если взять его в рифы, но при таком ветре и этого довольно.

Хорнблауэр встал рядом со штурвалом, откуда его было видно с бака. Он бросил взгляд наверх, убедился, что приготовления закончены, задержался взглядом на реях, примечая их движения на фоне мрачного неба, потом перенес внимание на море с наветренной стороны, на огромные, спешащие к судну валы. Он прикинул бортовую и килевую качку, оценил силу ревущего ветра, стремящегося не только сбить с ног, но и оглушить его, парализовать волю. Хорнблауэру пришлось собрать всю силу духа, чтобы обуздать изнемогшую плоть, принудить рассудок мыслить быстро и четко.

«Бродячая волна» разбилась о нос с наветренной стороны и рассыпалась огромным столбом брызг. Зеленая масса воды прокатилась по шкафуту. Хорнблауэр нервно сглотнул. Ему казалось, что «Отчаянный» уже не выправится. Но вот корабль качнулся медленно и устало, стряхивая с палубы обузу. Наконец он освободился и начал взбираться на набегающую волну. Пора. Хорнблауэр махнул рукой и увидел, как острая верхушка стакселя поползла по лось-штагу. Корабль сумасшедше накренился.

— Руль лево на борт! — заорал он рулевым.

Давление ветра на стаксель, приложенное к бушприту, начало разворачивать корабль, как флюгер. По мере того как он поворачивался, получалось, что ветер дует все попутнее, судно набирало скорость, руль начинал забирать, помогая повороту. «Отчаянный» оказался в подошве волны, но продолжал поворачиваться. Хорнблауэр махнул рукой во второй раз. Матросы потянули шкоты, видны стали шкотовые углы фор-марселя, «Отчаянный» рванул вперед. Волна почти догнала его и тут же исчезла из поля зрения: «Отчаянный» повернулся к ней раковиной, а затем и кормой.

— Одерживай! Прямо руль!

Фор-марсель будет держать судно прямо по ветру без помощи руля; руль даже мешал бы набирать скорость. Когда скорость станет максимальной, можно будет снова использовать руль. Хорнблауэр внутренне сжался, ожидая удара настигающей волны. Прошли секунды, и волна накатила-таки, но корма как раз начала подниматься, и это смягчило удар. Лишь верхушка волны перехлестнулась через гакаборт и тут же стекла, стоило «Отчаянному» поднять нос. Теперь корабль мчался наперегонки с волнами и даже немного опережая их. Это наиболее удачная скорость, не надо ни уменьшать, ни увеличивать площадь паруса. Ситуация была безопасная и несказанно опасная одновременно: они балансировали на лезвии ножа. Малейший недосмотр, и «Отчаянный» погиб.

— Следите, чтоб судно не уваливалось! — крикнул Хорнблауэр стоявшим у руля матросам.

Старшина-рулевой (мокрые седые кудри, выбившиеся из-под зюйдвестки, хлестали его по щекам) кивнул, не отрывая глаз от фор-марселя. Хорнблауэр знал — благодаря своему живому воображению даже чувствовал физически, — как ненадежен под руками штурвал летящего на фордевинд по бурному морю судна, чувствовал, как оно на мгновение перестает повиноваться рулю, как подрагивает, когда вздымающаяся за кормой волна отнимает часть ветра у фор-марселя, как скользящей походкой спрыгивает с волны. Секундная невнимательность, секундное невезение — и все погибло.

И все-таки они относительно безопасно шли на фордевинд в сторону Ла-Манша. Проуз уже вглядывался в нактоуз и отмечал курс на доске, затем по его приказу Оррок с матросом бросили лаг и замерили скорость. Вот и Буш поднялся на шканцы. Он широко улыбался, радуясь успешному маневру и опьяненный новой обстановкой.

— Курс норд-ост-тень-ост, сэр, — доложил Проуз. — Скорость больше семи узлов.

Теперь перед Хорнблауэром встала целая куча новых проблем. Впереди Ла-Манш с его мелями и мысами, с его приливно-отливными течениями — коварными течениями Ла-Манша. Все это надо учесть. Сам характер волн скоро изменится — как только атлантические валы войдут в более мелководный и узкий пролив. Более общая задача состояла в том, чтобы «Отчаянный» не вынесло на середину Ла-Манша, более частная — в том, чтобы попасть в Торский залив.

Все это требовало серьезных расчетов. Надо справиться с таблицами приливов, тем более что, идя на фордевинд, нельзя будет бросать лот.

— На этом курсе мы должны скоро увидеть Уэссан, сэр! — прокричал Проуз.

Это существенно облегчит им дело, даст надежное основание для последующих расчетов. Хорнблауэр прокричал приказ, и Оррок с подзорной трубой полез на фор-салинг в помощь впередсмотрящему. Теперь перед Хорнблауэром встали новые проблемы: во-первых, надо ли заставлять себя уйти с палубы и, во-вторых, стоит ли пригласить Проуза поучаствовать в расчетах. На оба вопроса он вынужден был ответить положительно. Буш — хороший моряк и вполне способен уследить за парусами и штурвалом; Проуз — хороший навигатор и по закону делит с Хорнблауэром ответственность за выбранный курс, а потому будет сильно огорчен, если с ним не посоветуются, как бы сильно ни хотелось Хорнблауэру избавиться от его общества.

Поэтому Проуз сидел с Хорнблауэром в штурманской рубке, воюя с таблицами приливов, когда Форман открыл дверь (стука они не расслышали) и впустил в каюту корабельные шумы.

— Мистер Буш передает, сэр. Уэссан виден справа на траверзе в семи или восьми милях, сэр.

— Спасибо, мистер Форман.

Это была удача, первая их удача. Теперь надо продумать, как дальше бороться с силами природы, как подчинить их своей воле. Да, это была борьба — для рулевых, которых из-за огромной физической нагрузки приходилось сменять каждые полчаса, и для Хорнблауэра, которому предстояло выдерживать предельную умственную нагрузку в продолжение следующих тридцати часов. Они попробовали осторожно повернуть руль, проверяя, нельзя ли изменить курс на пару румбов. Трижды пытались они и каждый раз поспешно поворачивали руль обратно, прежде чем волны и ветер сделали бы корабль неуправляемым. Четвертая попытка увенчалась успехом благодаря тому, что волны в Ла-Манше были ниже, а возле французского побережья прилив сменился отливом. Скорость и теперь не уменьшилась, несмотря на сопротивление руля. Рулевой боролся со штурвалом, а тот вырывался и брыкался, словно живое и злобное существо, а вся команда тянула брасы, разворачивая реи в точности так, чтобы судно не уваливалось под ветер.

По крайней мере, отпала опасность, что вода зальет и потопит судно. Оно не могло теперь зарыться носом в ленивую волну, да так и не вынырнуть из нее. Чтобы уравновесить действие фор-марселя, поставили крюйс-стаксель. Рулевым стало полегче, но «Отчаянный» накренился так, что пушечные порты с правой стороны оказались вровень с водой. Безумный полет продолжался целый час (Хорнблауэру казалось, что за все это время он ни разу не перевел дыхание), пока крюйс-стаксель не лопнул с таким грохотом, словно выстрелила двенадцатифунтовая пушка. Он разлетелся на длинные лоскутки, которые тут же захлопали на ветру, как бичи, а рулевые налегли на штурвал, борясь с вновь проснувшимся у «Отчаянного» желанием увалиться под ветер. Однако кратковременный успех подвиг Хорнблауэра на то, чтобы заменить порванный парус крюйс-стеньги-стакселем, подставив ветру совсем небольшую его часть (верхний и галсовый углы закрепили сезнями). Парус был новехонький и выдержал нагрузку, оправдав затраченные усилия.

Короткий темный день закончился, и теперь приходилось работать в ревущей ночи. Отупение и усталость, вызванные нестихающим ветром, усугубились недостатком сна, и Хорнблауэр не сразу заметил, что «Отчаянный» движется несколько по-иному. Во всяком случае, перемена была постепенная, но наконец Хорнблауэр почувствовал (увидеть он не мог), что волны стали короче и круче — то была ла-маншская зыбь, а не ровные атлантические валы.

«Отчаянный» качался быстрее и даже сильнее, чем прежде, — волны хотя и стали ниже, но ударяли чаще. Дно пролива постепенно поднималось — со ста морских саженей до сорока, и приходилось уже учитывать приливно-отливные движения, хотя западные ветры и могли нагнать воду в Ла-Манш, повысив его уровень. И пролив сужался — на волнах, прошедших между Уэссаном и островами Силли, это не могло не сказаться. «Отчаянный» набирал воду, и помпы работали без перерыва. Усталые, голодные, измученные жаждой и отсутствием сна, матросы бросались всем телом на рукояти, каждый раз не веря, что смогут еще раз повторить это усилие.

В четыре утра Хорнблауэр почувствовал, что ветер немного переменился. Можно изменить курс. Целый час они шли на север, пока ветер опять не переменился и им не пришлось лечь на прежний курс. За этот час они, по расчетам Хорнблауэра, значительно продвинулись к северу. Его это так порадовало, что он положил руки на стол, голову уронил на руки и неожиданно для себя заснул прямо в штурманской рубке. Проспал он несколько секунд, потом корабль подпрыгнул как-то по-особому, Хорнблауэр стукнулся головой о руки и проснулся. Он устало побрел на шканцы.

— Хорошо бы нам бросить лот, сэр, — крикнул Проуз.

— Да.

Даже сейчас, даже в темноте, Хорнблауэр чувствовал, что выигрыш в расстоянии и характер волнения позволяют ему на время лечь в дрейф. Он принудил себя просчитать снос и, скрепя сердце, приказал обессиленным матросам убрать фор-марсель, а сам стоял наготове, чтобы в нужный момент положить руль на борт и привести судно к ветру под крюйс-стеньги-стакселем, так чтобы оно встречало крутые волны носом. Движения корабля стали еще необузданнее, но все же удалось бросить глубоководный лот. Матросы выстроились вдоль палубы, каждый держал в руках свой отрезок линя. Тридцать восемь. Тридцать семь. Снова тридцать восемь саженей. Три броска заняли час, все промокли до нитки и выбились из сил. Однако это был еще кусочек необходимой информации, к тому же за час измотанные рулевые хоть немного передохнули. Нагрузка на швы снизилась настолько, что помпы откачали из трюма почти всю воду.

С первыми проблесками зари поставили взятый на гитовы за середину фор-марсель, и Хорнблауэр снова повернул корабль, стараясь не положить его на борт. Потом они мчались; как и вчера, палуба постоянно заливалась водой, судно кренилось, так что стонала каждая доска, а Оррок с подзорной трубой мерз на фор-салинге. Только в полдень он увидел землю. Через полчаса на палубу спустился Буш (он лазил на мачту, желая собственными глазами убедиться в том, что докладывал Оррок). Буш устал куда сильнее, чем мог бы признаться, его грязные ввалившиеся щеки покрывала густая щетина, но способность радоваться и удивляться его не покинула.

— Болт-Хед, сэр! — заорал он. — Прямо по левому борту. И я только что разглядел Старт.

— Спасибо.

Буш во что бы то ни стало желал выразить свое восхищение этим чудом навигации, хотя для этого ему и пришлось бы орать на ветру. Но у Хорнблауэра не было ни желания, ни терпения, ни сил с ним разговаривать. Теперь нужно было следить, чтобы их в последний момент не снесло ветром слишком далеко, и готовиться к постановке на якорь в неизбежно трудных условиях. Надо было учитывать приливно-отливный сулой у мыса Старт и постараться обойти его по возможности ближе к Берри-Хед. Когда они оказались с подветренной стороны мыса Старт, ветер и море сразу изменились. По сравнению с тем, что «Отчаянный» испытывал всего пять минут назад, эта крутая зыбь казалась сущим пустяком, а ураганный ветер сменился просто штормовым. Однако и он достаточно быстро подгонял корабль. Вот Ньюстоун и Блэкстоунз — Черные Камни, как и в Ируазе, и наконец последний опасный момент — приближение к Берри-Хед.

— Военные корабли на якоре, сэр, — докладывал Буш, прочесывая подзорной трубой открывшийся им Торский залив. — Вон «Неустрашимый». Вон «Темерэр». Ла-Маншский флот. Господи! Один корабль на мели на Торском рейде. Двухпалубный — видимо, не удержал якорь.

— Да. Мы утяжелим наш правый становой якорь, мистер Буш. Придется воспользоваться шлюпочной каронадой. У вас есть время об этом позаботиться.

— Так точно, сэр.

Даже в Торском заливе дул штормовой ветер — раз двухпалубный корабль начал дрейфовать при отданном якоре, надо принять все возможные предосторожности, каких бы усилий это ни стоило. Шлюпочная каронада весит семь английских центнеров. Привязанная в пятидесяти футах от правого станового якоря, который сам весит тонну, она сможет удержать этот якорь, чтобы он не тащился по дну.

Так «Отчаянный» под закрепленным посредине фор-марселем и штормовым крюйс-стеньги-стакселем обогнул Берри-Хед и вошел в Торский залив, на глазах у всего Ла-Маншского флота лавируя против ветра к Бриксемскому молу, привелся к ветру, пока усталые матросы убирали фор-марсель и бросали лаг, пока последними усилиями спускали стеньги, а Проуз с Хорнблауэром делали торопливые замеры, проверяя, не дрейфует ли судно при отданном якоре. Только после этого нашлось время поднять свои позывные.

— Флагман подтверждает, сэр, — прохрипел Форман.

— Очень хорошо.

У Хорнблауэра хватило еще сил отдать последний приказ и не рухнуть от изнеможения.

— Мистер Форман, будьте добры, просигнальте: «Нуждаюсь в пресной воде».

XIV

Торский залив был покрыт белыми барашками. Земля немного приглушала ветер, и атлантические валы слабели, входя в залив, но ветер все равно дул сильно, а волны, набегавшие из Ла-Манша, сворачивали влево и, ослабевшие, мчались тем не менее против ветра. На все это накладывались прилив и отлив, так что Торский залив кипел, как котел. Все первые сорок часов, что «Отчаянный» стоял в заливе, на «Ирландии», большом трехпалубном корабле Корнваллиса, висел сигнал 715 с отрицанием, а это означало, что шлюпки спускать нельзя.

Даже знаменитые своим искусством бриксемские рыбаки не отваживались выйти в Торский залив, пока он в таком настроении, и до второго дня на якорной стоянке несчастная команда «Отчаянного» продолжала влачить жалкое существование на двух квартах затхлой воды в день. А самым несчастным из всех был Хорнблауэр, по причинам равно физическим и моральным. Маленькое, почти пустое судно превратилось в игрушку ветра и волн, прилива и отлива. Оно дергалось на якоре, как норовистая лошадь. Оно поворачивалось и рывком замирало, погружалось носом и выныривало. После того как сняли стеньги, оно начало мелко и быстро качаться с боку на бок. Такое смешение разнообразных движений было бы испытанием и для самого крепкого желудка, а у Хорнблауэра желудок был далеко не самый крепкий. К качке добавлялись тягостные воспоминания о первом дне на военном корабле, когда его укачало в Спитхеде на посмешище всему флоту.

Все эти сорок часов его выворачивало наизнанку, и отчаяние, вызванное морской болезнью, усугублялось мыслью о том, что Мария в каких-то тридцати милях отсюда по хорошей дороге, в Плимуте. По просьбе Корнваллиса правительство построило эту дорогу, чтобы бесперебойно снабжать Ла-Маншский флот припасами из крупного военного порта. Полдня езды на хорошей лошади, и Хорнблауэр держал бы Марию в объятиях, услышал бы из первых рук новости, как ребенок, о котором (к своему удивлению) он думал все чаще и чаще. Матросы все свободное время торчали на полубаке, возле недгедсов, пялились на Бриксем и Бриксемский мол — несмотря на ветер и проливной дождь, там время от времени появлялись женщины, настоящие женщины в юбках. Матросы, глядя на них, испытывали танталовы муки. За прошлую ночь они выспались, стоять у помп теперь приходилось всего по полчаса каждую вахту, и у них хватало времени и сил, чтобы предаваться фантазиям. Они могли думать о женщинах, они могли думать о спиртном — большинство их страстно мечтало надраться до скотского состояния контрабандным бриксемским бренди, а Хорнблауэр мог только блевать и злиться.

Но вторую половину второй ночи он проспал. Ветер не только ослаб, но и стал на два румба севернее. Торский залив изменился как по волшебству. В полночь Хорнблауэр убедился, что якоря держат, и тут его свалила усталость. Он проспал без движения семь часов и еще не совсем проснулся, когда в каюту ворвался Доути.

— Флагман сигналит, сэр.

На сигнальных фалах «Ирландии» развевались флажки. При таком направлении ветра их легко можно было прочесть со шканцев «Отчаянного».

— Наши позывные, сэр, — сказал Форман, не отрывая от глаза подзорную трубу. — Они идут первыми.

Корнваллис приказал подвезти флоту провиант и воду, и этот сигнал отдавал «Отчаянному» первенство перед всеми остальными.

— Подтвердите, — велел Хорнблауэр.

— Нам повезло, сэр, — заметил Буш.

— Возможно, — согласился Хорнблауэр.

Без сомнения, Корнваллису доложили, что «Отчаянный» просит питьевую воду, но у адмирала могут быть и другие далекоидущие планы.

— Посмотрите-ка, сэр, — сказал Буш. — Они времени не теряют.

Два лихтера, каждый на восьми длинных веслах, каждый в сопровождении шестивесельного яла, огибали Бриксемский мол.

— Я позабочусь о кранцах, сэр, — торопливо сказал Буш.

То были водоналивные лихтеры, чудо инженерной мысли. Каждый из них содержал множество чугунных емкостей, и Хорнблауэр слышал, что каждый имеет грузоподъемность пятьдесят тонн и перевозит по десять тысяч галлонов питьевой воды. «Отчаянный», заполнив все свои бочки, брал от силы пятнадцать тысяч.

Так началась оргия пресной воды, чистой родниковой воды, лишь несколько дней простоявшей в чугунных емкостях. Лихтеры беспокойно терлись о борт, а матросы «Отчаянного» встали к прекрасным современным помпам, которыми те были оборудованы. Помпы погнали воду по четырем отличным парусиновым шлангам, пропущенным через порты в трюм. Палубный лагун, так долго пустовавший, промыли и наполнили. Матросы опорожнили его в мгновение ока и наполнили снова. Вполне возможно, что в этот миг они предпочли бы пресную воду даже и бренди.

Вода лилась рекой. Внизу бочки мыли пресной водой, выплескивая ее в трюм, откуда потом ее придется ценой огромных усилий выкачивать за борт. Каждый выпил сколько хотел, и даже больше. Хорнблауэр глотал стакан за стаканом, пока в животе не забулькало, и все же через полчаса он уже пил снова. Он чувствовал, что оживает, как пустынный цветок после дождя.

— Посмотрите, сэр. — Буш, держа в руке подзорную трубу, указывал рукой на Бриксем.

Хорнблауэр увидел в подзорную трубу толпу людей и стадо коров.

— Забивают скот, — сказал Буш. — Свежее мясо.

Вскоре к ним подошел другой лихтер. С рамы, установленной по средней линии лихтера, свисали говяжьи, бараньи и свиные туши.

— Я не отказался бы от бифштекса, сэр, — сказал Буш.

Быков, баранов и свиней пригнали в Бриксем с пастбищ, забили и разделали у самой воды непосредственно перед погрузкой, чтобы мясо как можно дольше оставалось свежим.

— Здесь мяса на четыре дня, — наметанным глазом оценил Буш. — А вот и живой бык, четыре барана, свинья. Простите меня, сэр, но я поставлю у борта караул.

У большинства матросов есть деньги, и, дай им такую возможность, на выпивку они не поскупятся. У моряков с лихтера наверняка припасен бренди, и, если не следить самым тщательным образом, они его продадут. Водоналивные лихтеры уже отвалили. Оргия закончилась — с той минуты, как убрали шланги, восстанавливается прежний порядок. Галлон на человека в сутки на все про все.

Место водоналивных лихтеров занял провиантский, наполненный мешками с сухарями и горохом, бочонками с маслом, ящиками с сыром, но сверху, на самом виду, лежала дюжина сеток со свежим хлебом. Двести буханок по четыре фунта — от одного их вида у Хорнблауэра потекли слюнки. Доброе правительство под твердым водительством Корнваллиса прислало всю эту роскошь. Тяготы морской жизни проистекают обычно не от естественных причин только, но и от министерского нерадения.

За весь день не было ни минуты покоя. Вот Буш козыряет Хорнблауэру с новым делом:

— Вы не распорядились насчет жен, сэр.

— Жен?

— Жен, сэр.

Хорнблауэр произнес это слово как бы с сомнением, Буш — без всякого выражения. Обычно на корабли его величества во время стоянки в порту допускались женщины; одна или две из них действительно могли оказаться женами. Матросам это было некоторой компенсацией за то, что их во избежание побегов не отпускали на берег, но женщины неизбежно проносили тайком спиртное, а затем внизу начиналась оргия столь же бесстыдная, как при дворе Нерона. Из этого проистекали болезни и недисциплинированность. Дни и даже недели уходили на то, чтобы вернуть команду в норму. Хорнблауэру не хотелось губить свой прекрасный корабль, однако если «Отчаянный» долго простоит в порту, то отклонить эту законную просьбу не удастся. Просто нельзя будет.

— Я отдам распоряжение позднее, — сказал Хорнблауэр.

Совсем не трудно было спустя несколько минут застать Буша в таком месте, где их могли услышать человек десять матросов.

— А, мистер Буш! — Хорнблауэр надеялся, что голос его звучит не слишком наигранно. — Я смотрю, у вас много работы по судну.

— Да, сэр. Я хотел бы заново обтянуть часть стоячего такелажа. И сменить часть бегучего. И покрасить…

— Очень хорошо, мистер Буш. Когда судно будет вполне готово, мы пустим жен на борт, но не раньше. Не раньше, мистер Буш. А если нам придется отплыть до этого, значит таковы превратности войны.

— Есть, сэр.

Потом привезли письма — на почте в Плимуте узнали о прибытии «Отчаянного» в Торский залив и доставили их по суше. Семь писем от Марии. Хорнблауэр вскрыл сначала последнее, узнал, что с Марией все в порядке и беременность ее протекает благополучно, потом просмотрел остальные и узнал (как и ожидал), что она с радостью прочитала в «Вестнике» письмо своего Гектора, что ее взволновали опасности, которым подвергается ее Отважный Моряк, и что ее гнетет печаль, поскольку долг службы лишает ее радости лицезреть Свет ее очей. Хорнблауэр наполовину написал ответ, когда в каюту провели мичмана с запиской:

К. Е. В. «Ирландия»

Торский залив

Дорогой капитан Хорнблауэр!

Если Вы сможете оставить свой корабль сегодня в три часа пополудни, чтобы отобедать на флагмане, то доставите этим большую радость Вашему покорному слуге

У. Корнваллису, вице-адм.

P. S. Если Вы согласны, Вам достаточно поднять на «Отчаянном» утвердительный сигнал.

Хорнблауэр поднялся на шканцы:

— Мистер Форман, сигнальте. «„Отчаянный“ флагману. Утвердительный».

— Просто «утвердительный», сэр?

— Вы меня слышали.

Приглашение главнокомандующего — все равно что приглашение короля, и отклонить его так же невозможно, как если бы оно было подписано Георг, Rex, — даже если постскриптум и не предписывает соглашаться обязательно.

Потом надо было со всеми необходимыми предосторожностями загрузить порох. «Отчаянный» израсходовал тонну из пяти, хранившихся в его пороховом погребе. Погрузка была окончена, когда Проуз подвел к Хорнблауэру одного из матросов с пороховой баржи:

— Он говорит, что должен вам кое-что передать.

Смуглолицый, похожий на цыгана матрос смело посмотрел Хорнблауэру в глаза. Это было спокойствие человека, у которого в кармане документ, освобождающий от принудительной вербовки.

— Что такое?

— Леди просила вам кое-что передать. За это я должен получить от вас шиллинг.

Хорнблауэр пристально посмотрел на матроса. Только одна леди могла что-либо ему передавать.

— Чепуха. Леди пообещала шесть пенсов. Так ведь?

Как ни кратко было их супружество, Хорнблауэр достаточно хорошо знал Марию.

— Ну… да, сэр.

— Вот шиллинг. Что она сказала?

— Леди сказала, чтоб вы искали ее на Бриксемском моле, сэр.

— Очень хорошо.

Хорнблауэр вынул из стропки подзорную трубу и пошел на бак. Как ни много было работы на корабле, несколько бездельников толклись у недгедсов. При виде капитана они в панике бросились прочь. Хорнблауэр поднес к глазу подзорную трубу. Как следовало ожидать, на Бриксемском моле стояла толпа. Он долго и безуспешно искал, переводя трубу с одной женщины на другую. Это Мария? Она одна была в шляпке, а не в шали. Конечно Мария; он на мгновение забыл, что она на восьмом месяце. Она стояла в первых рядах. Хорнблауэр видел, как она размахивает платочком. Видеть его она не могла, по крайней мере не могла узнать с такого расстояния без подзорной трубы. Должно быть, она, как и весь Плимут, услышала, что «Отчаянный» вошел в Торский залив, и проделала весь путь через Тотнес в почтовой карете — долгий и утомительный путь.

Мария вновь замахала платочком в трогательной надежде, что он на нее смотрит. Той частью сознания, которая никогда не переставала следить за происходящим на корабле, Хорнблауэр уловил свист дудок — боцманматы весь день высвистывали то одну, то другую команду.

— Шлюпку к спуску изготовить!

Никогда прежде Хорнблауэр в такой степени не чувствовал себя рабом королевской службы. Он должен отправляться на обед к главнокомандующему и не имеет права нарушить флотскую традицию, обязывающую его к пунктуальности. Вот и Форман, запыхался от бега:

— Мистер Буш передает, сэр. Шлюпка готова.

Что делать? Попросить Буша, чтобы тот написал Марии записку и отправил с береговой лодкой? Нет. Лучше он рискнет опоздать. Сейчас в особенности Мария не вынесет записки, написанной чужой рукой. Хорнблауэр поспешно черкнул своим левосторонним пером.

Так рад был тебя увидеть, но нет ни минуты свободной, напишу позже.

Твой любящий муж

Г.

Он подписывал свои письма к Марии инициалом — имя свое он не любил и не мог заставить себя подписаться «Горри». К черту все! Рядом лежало начатое письмо, которое он за весь день так и не удосужился закончить. Хорнблауэр отбросил его и попытался заклеить записку облаткой. Семь месяцев в море уничтожили последние следы клея, и облатка не приставала. Доути высился над ним с плащом, шпагой и шляпой. Доути не хуже Хорнблауэра знал, как важна точность. Хорнблауэр протянул незапечатанную записку Бушу:

— Заклейте, пожалуйста, мистер Буш. И пошлите с береговой лодкой миссис Хорнблауэр на мол. Да, она на моле. Береговой лодкой, мистер Буш. Ни один из матросов не должен ступить на берег.

Через борт и в шлюпку. Хорнблауэр легко мог вообразить, как зашумела толпа на моле. Сейчас более осведомленные зеваки поведают Марии, что происходит.

«Капитан спустился в шлюпку». Она замрет от радости и волнения. Шлюпка отвалила. Ветер и течение требовали, чтобы нос ее указывал прямо на мол, — сейчас Мария переживает наивысшую надежду. Потом матросы выбрали фалы, на мачте поднялся рейковый парус с гиком, шлюпка развернулась, и вот она уже несется к флагману, прочь от Марии, без единого слова, без единого знака. Хорнблауэр почувствовал, как в груди его закипают жалость и раскаяние.

Хьюитт ответил на окрик с флагмана, аккуратно привел шлюпку к ветру, быстро спустил парус, и шлюпка по инерции подошла к грот-русленю, чтоб баковый смог за него зацепиться. Хорнблауэр выбрал момент и перелез. Как только его голова поравнялась с главной палубой, приветственно засвистели дудки. И сквозь их свист Хорнблауэр услышал три двойных удара корабельного колокола. Шесть склянок послеполуденной вахты; три часа, время, указанное в приглашении.

Большая кормовая каюта «Ирландии» была обставлена не с таким размахом, как у Пелью на «Тоннане», в духе скорее спартанском, однако с достаточным комфортом. К удивлению Хорнблауэра, других гостей не было — в каюте, кроме Корнваллиса, находились только Коллинз, мрачный и язвительный капитан флота, и флаг-адъютант, чью фамилию Хорнблауэр не расслышал, запомнив только, что она была двойная.

Хорнблауэр почувствовал на себе испытующий взгляд Корнваллиса. При других обстоятельствах его бы это смутило. Но он, с одной стороны, все еще был слишком занят мыслями о Марии, с другой — семь месяцев, проведенные в море, из них семь недель непрерывных штормов, вполне оправдывали и его потертый сюртук, и матросские штаны. Он встретил взгляд Корнваллиса, не робея. Мало того, доброму, хотя и без улыбки, лицу Корнваллиса совершенно неожиданное выражение придавал съехавший набок парик. Адмирал хранил странную верность конскому парику с короткой косичкой, какими в то время щеголяли уже только кучера в богатых домах, а залихватски сдвинутый набок нелепый убор и вовсе уничтожал всякое внешнее достоинство.

Ладно, бог с ним с париком, но в воздухе висело какое-то напряжение, хотя Корнваллис был, по обыкновению, гостеприимен. Атмосфера была такова, что Хорнблауэр почти не замечал стоящей на столе еды. Говорили как-то осторожно и натянуто. Обсудили погоду. «Ирландия» находилась в Торском заливе уже несколько дней — она едва успела укрыться от последнего урагана.

— Сколько у вас было припасов, когда вы вошли в залив, капитан? — спросил Коллинз.

Все это звучало как-то наигранно, и тон у Коллинза тоже был странный. Особенно это подчеркивалось формальным «капитан» в обращении к скромному капитан-лейтенанту. Тут Хорнблауэр понял. Это заранее подготовленный диалог, такого же свойства, что его недавний разговор с Бушем касательно женщин. Он раскусил тон, но по-прежнему не мог разгадать его причины. Впрочем, у него был ответ, настолько простой, что он и ответил просто:

— Достаточно, сэр. Говядины и свинины еще по крайней мере на месяц.

Последовала чуть-чуть затянувшаяся пауза, словно остальные переваривали полученную информацию, потом Корнваллис спросил:

— Вода?

— Это другое дело, сэр. Я ни разу не смог заполнить все свои бочки из водоналивных судов. У нас оставалось совсем мало. Потому мы и вернулись.

— Сколько?

— Два дня на половинном рационе, сэр. Мы были на половинном рационе неделю и четыре недели до этого на двух третях.

— Ого, — сказал Коллинз, и в то же мгновение атмосфера переменилась.

— Вы совсем не подстраховались на случай непредвиденных обстоятельств, Хорнблауэр, — сказал Корнваллис.

Теперь он улыбался, и Хорнблауэр в своей невинности понял, что же, собственно, происходило. Его подозревали в неоправданно раннем возвращении, подозревали, что он из тех капитанов, кто устал бороться со штормами. Этих капитанов Корнваллис намеревался выкорчевать из Ла-Маншского флота, и Хорнблауэр рассматривался как кандидат на выкорчевывание.

— Вы должны были вернуться как минимум на четыре дня раньше, — сказал Корнваллис.

— Ну, сэр… — Хорнблауэр мог бы сослаться на приказ Чамберса, но не видел для этого причин и решил его не упоминать. — В конце концов все обошлось благополучно.

— Вы, конечно, пришлете свои журналы, сэр? — спросил флаг-адъютант.

— Конечно, — ответил Хорнблауэр.

Вахтенные журналы документально подтвердят его слова, но вопрос был бестактный, почти оскорбительный, ставящий под сомнение правдивость Хорнблауэра. Неловкость флаг-адъютанта явно разозлила Корнваллиса.

— Капитан Хорнблауэр сможет это сделать в удобное для него время, — сказал он. — Ну, стаканчик вина, сэр?

Удивительно, как мгновенно преобразилась атмосфера, так же разительно, как изменилось освещение, стоило вестовому внести свечи. Все четверо смеялись и шутили, когда вошел Ньютон, капитан корабля. Ему представили Хорнблауэра.

— Ветер устойчивый, вест-норд-вест, сэр, — сказал Ньютон.

— Спасибо, капитан. — Корнваллис обратил на Хорнблауэра голубые глаза. — Вы готовы к отплытию?

— Да, сэр.

Иного ответа быть не могло.

— Ветер скоро станет восточнее, — задумчиво произнес Корнваллис. — Даунс, Спитхед, Плимутский залив набиты судами, ожидающими попутного ветра. Но «Отчаянному» хватит и одного румба.

— Я могу сейчас дойти до Уэссана в два галса, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Мария ютится где-то на квартире в Бриксеме, однако он должен был это сказать.

— Мм… — протянул Корнваллис, как бы споря с собой. — Мне неспокойно, когда вы не следите за Гуле, Хорнблауэр. Но я могу позволить вам еще день простоять на якоре.

— Спасибо, сэр.

— Если ветер не переменится. — Корнваллис принял наконец решение. — Вот ваши приказы. Вы отплываете завтра на закате. Но если ветер отойдет еще на один румб, вы снимаетесь с якоря немедленно. То есть если ветер станет норд-вест-тень-вест.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр любил, чтобы подчиненные именно так отвечали на его приказы, и сам ответил так же. Корнваллис продолжал, по-прежнему с интересом разглядывая Хорнблауэра:

— На одном из призов месяц назад мы взяли неплохой кларет. Не согласитесь ли вы принять от меня дюжину, Хорнблауэр?

— С превеликим удовольствием, сэр.

— Я прикажу погрузить его в вашу шлюпку.

Корнваллис обратился к своему вестовому, который, в свою очередь, что-то зашептал адмиралу. Хорнблауэр услышал, как Корнваллис ответил: «Да, конечно».

— Может, ваш вестовой заодно прикажет подготовить мою шлюпку, сэр? — спросил Хорнблауэр. Он не сомневался, что пробыл у Корнваллиса достаточно долго.

Было совершенно темно, когда Хорнблауэр спустился через борт в шлюпку и обнаружил у своих ног ящик с вином. Дул умеренный ветер. Темная поверхность Торского залива была усеяна корабельными огнями, виднелись и огоньки Торки, Пэйтона и Бриксема. Где-то там Мария, наверняка в тесноте, ведь в городках, без сомнения, полным-полно офицерских жен.

— Позовите меня в тот момент, когда ветер станет норд-вест-тень-вест, — сказал Хорнблауэр Бушу, едва ступив на палубу.

— Норд-вест-тень-вест. Есть, сэр. Матросы ухитрились раздобыть спиртное, сэр.

— Это для вас неожиданность?

Британский моряк, оказавшись вблизи берега, как-нибудь да раздобудет себе выпить. Если у него нет денег, он отдаст одежду, обувь, даже серьги.

— У меня были с ними неприятности, особенно после раздачи пива.

Пиво, когда его удавалось раздобыть, выдавалось вместо рома.

— Вы с ними разобрались?

— Да, сэр.

— Очень хорошо, мистер Буш.

Двое матросов под присмотром Доути принесли из шлюпки ящик с вином. Войдя в каюту, Хорнблауэр увидел, что ящик уже принайтовлен к переборке и занимает почти все свободное место. Доути, вскрыв ящик правилом, склонился над ним.

— Больше некуда было его поставить, сэр, — извиняющимся тоном произнес Доути.

Это было верно в двух отношениях. Корабль забит припасами, сырое мясо висит во всех подходящих и неподходящих местах, и свободное место едва ли удалось бы найти. С другой стороны, вино не будет в безопасности от матросов, если не поместить его в капитанской каюте, возле которой постоянно дежурит часовой. Доути только что вынул из ящика большой пакет.

— Что там? — спросил Хорнблауэр.

Он уже заметил, что Доути немного смущен, и, когда тот заколебался, повторил свой вопрос уже более резко.

— Это мне от адмиральского вестового, сэр.

— Покажите.

Хорнблауэр ожидал увидеть бутылки с бренди или другую контрабанду.

— Припасы для капитанской каюты, сэр.

— Покажите.

— Припасы для капитанской каюты, сэр, как я и говорил. — Доути, разворачивая сверток, внимательно разглядывал его содержимое. Ясно, что он и сам не знал, что там найдет. — Это оливковое масло, сэр. А вот пряности. Майоран, тмин, чеснок. Кофе — на вид не больше полуфунта. И перец. И уксус. И…

— Где вы это все раздобыли?

— Я написал записку адмиральскому вестовому и послал с вашим рулевым, сэр. Вы обязательно должны иметь все это, сэр. Теперь я смогу готовить вам как положено, сэр.

— Адмирал знает?

— Меня бы это удивило, сэр.

На лице Доути было написано самоуверенное превосходство. Хорнблауэру на мгновение приоткрылся мир, о существовании которого он прежде не подозревал. Есть адмиралы и капитаны, но под этой блистающей поверхностью существует невидимый круг вестовых, с тайными обрядами и паролями, устраивающий жизнь своих офицеров, не спрашивая у них разрешения.

— Сэр! — В каюту торопливо вошел Буш. — Ветер норд-вест-тень-вест. Похоже, он будет меняться и дальше.

Хорнблауэру понадобилось время, чтобы переключиться с вестовых и пряностей на корабль и необходимые для отплытия приказы. В следующую минуту он опять стал собой и уже выкрикивал:

— Свистать всех наверх. Поставить стеньги. Выправить реи. Я хочу сняться с якоря через двадцать минут. Через пятнадцать.

— Есть, сэр.

Тишину взорвали ругательства унтер-офицеров и свист дудок. Затуманенные пивом и бренди мозги прояснялись от тяжелой работы, свежего воздуха и холодного ночного ветра. Неловкие пальцы хватались за фалы и тали. Матросы спотыкались и падали в темноте. Их поднимали пинками унтер-офицеры, понукаемые штурманскими помощниками, которых, в свою очередь, понукали Буш и Проуз. С ростров тащили громоздкие колбасы свернутых парусов.

— Можно ставить паруса, сэр, — доложил Буш.

— Очень хорошо. Пошлите матросов на шпиль. Мистер Форман, каков ночной сигнал «Снимаюсь с якоря»?

— Минуточку, сэр. — За семь месяцев в море Форман не выучил книгу ночных сигналов так хорошо, как должен бы. — Один фальшфейер и один бенгальский огонь одновременно, сэр.

— Очень хорошо. Приготовьте их. Мистер Проуз, курс от Старта до Уэссана, пожалуйста.

Теперь матросы узнают, если еще не догадались, какая их ожидает судьба. Мария не узнает ничего, пока не посмотрит завтра на Торский залив и не увидит, что место «Отчаянного» опустело. Единственным утешением ей будет его вчерашняя записка — слабое утешение. Он не должен думать ни о Марии, ни о ребенке.

Защелкал шпиль, подтягивая корабль к становому якорю. Придется потратить дополнительные усилия, чтобы вытащить шлюпочную каронаду, привязанную к якорному канату. Дополнительные усилия будут платой за безопасность предыдущих дней. Дело было не только тяжелое, но и муторное.

— Мне выбрать малый якорь до панера, сэр?

— Да, пожалуйста, мистер Буш. И можете сниматься с якоря, как только сочтете удобным.

— Есть, сэр.

— Сигнальте, мистер Форман.

Шканцы внезапно осветились. Зловещий голубой свет фальшфейера смешался с не менее зловещим светом бенгальского огня. Не успел стихнуть их треск, как флагман подал ответный сигнал: три раза мигнул прикрываемый на доли секунды фальшфейер.

— Флагман подтверждает, сэр!

— Очень хорошо.

Вот и конец короткой стоянки в гавани. Еще несколько месяцев он не увидит Марии; когда они встретятся, она уже будет матерью.

— Выбрать шкоты до места!

«Отчаянный» набирал скорость, разворачиваясь под попутным ветром, чтобы обойти Берри-Хед. Хорнблауэр, пытаясь побороть накатившую на него тоску, перебирал в голове множество не связанных между собой мыслей. Он вспомнил короткий разговор между Корнваллисом и его вестовым. Он был совершенно уверен, что слуга говорил Корнваллису о пакете, приготовленном для передачи на «Отчаянный». Доути совсем не так умен, как думает. Это умозаключение заставило Хорнблауэра слабо улыбнуться. «Отчаянный» рассекал ла-маншские волны. На правом траверзе неясно виднелся Берри-Хед.

XV

Было холодно, невыносимо холодно. Дни стали короткими, а ночи — длинными-предлинными. Вместе с холодами пришли восточные ветры — одно вытекало из другого — и смена тактической обстановки. «Отчаянный» избавился от тревог, связанных с нахождением вблизи подветренного берега, однако неизмеримо возросла ответственность. Теперь ежечасные измерения ветра перестали быть рутиной, представляющей чисто научный интерес. Ветер, дующий с десяти из тридцати двух румбов компаса, позволит даже ленивому французскому флоту выйти через Гуле в Атлантику. В таком случае долг «Отчаянного» — немедленно предупредить Ла-Маншский флот. Если французы осмелеют настолько, что решат драться, Ла-Маншский флот построится в кильватерную колонну, чтобы им противостоять, а если (что более вероятно) французы постараются выскользнуть незамеченными, — перекроет все проходы — Ра, Ируаз, Фур.

Сегодня прилив не кончался до двух часов пополудни. Это было очень неудобно — до этого времени «Отчаянный» не решался подойти к берегу, чтобы нести свой дозор с самого близкого расстояния. Сделать это раньше было рискованно: если ветер вдруг стихнет, судно, брошенное на волю прилива, может вынести под батареи на Пти-Мину и Капуцинах — батарею Тулинге. А еще гибельнее батарей будут рифы — Поллукс и «Девочки».

Чтобы проверить положение корабля, Хорнблауэр вышел на палубу со светом (в тот день, один из самых коротких дней в году, это было не так уж рано). Проуз брал пеленг на Пти-Мину и Гран-Гуэн.

— С Рождеством вас, сэр, — сказал Буш. Чрезвычайно характерно для военной службы, что Буш козырнул, произнося эти слова.

— Спасибо, мистер Буш. И вас также.

Не менее характерно, что Хорнблауэр в точности знал, что сегодня двадцать пятое декабря, и совершенно забыл, что это Рождество; в таблицах приливов церковные праздники не упоминались.

— Есть ли новости от вашей супруги, сэр? — спросил Буш.

— Нет еще, — ответил Хорнблауэр с улыбкой, которая лишь наполовину была вымученной. — Письмо, которое я получил вчера, датировано восемнадцатым, и в нем еще ничего нет.

Письмо от Марии дошло за шесть дней потому лишь, что провиантское судно доставило его с попутным ветром. Это означало также, что ответ доберется до Марии недель за шесть, а за шесть недель — за неделю — все переменится, ребенок родится. Флотский офицер, пишущий письмо жене, равно как и лорды Адмиралтейства, планирующие перемещения флотов, должны внимательно смотреть на флюгер. Мария и повитуха сошлись, что ребенок родится под Новый год. В это время Мария будет читать письма, которые Хорнблауэр написал месяц назад. Он хотел бы, чтобы письма были подушевней, но никакими силами нельзя ни вернуть их, ни изменить, ни дополнить.

Оставалось одно: провести часть утра за сочинением письма, которое восполнило бы, пусть с опозданием, недостатки предыдущих (Хорнблауэр со стыдом вспомнил, что не первый раз принимает такое решение). Это письмо писать было еще труднее — приходилось учитывать все возможные повороты событий. Все возможные повороты событий… Хорнблауэр тревожился сейчас точно так же, как любой будущий отец.

Он промучился с литературными упражнениями почти до одиннадцати часов, ничего толком не написал и, поднимаясь на шканцы, чтобы подвести корабль ближе к берегу, испытывал виноватое облегчение. Хорошо знакомые берега приближались с обеих сторон. Погода была ясная; не искрящееся морозом Рождество, конечно, но тумана почти не было, и Хорнблауэр приказал положить шлюп в дрейф так близко к рифу Поллукс, как мог решиться. Его приказы сопровождал глухой рев пушек Пти-Мину. Заново отстроенная батарея, как обычно, палила с большого расстояния в надежде, что в этот-то раз «Отчаянный» подойдет достаточно близко. Узнали ли они корабль, причинивший им столько вреда? Очень вероятно.

— Утренний салют, сэр, — сказал Буш.

— Да.

Хорнблауэр взял подзорную трубу замерзшими (перчатки не помогали) руками и, как всегда, направил на Гуле. Нередко за ним можно было увидеть что-нибудь интересное. Сегодня интересного было много.

— Четыре новых корабля на якоре, сэр, — сказал Буш.

— Я насчитал пять. Разве это не новый — фрегат на одной линии с колокольней?

— Не думаю, сэр. Он просто поменял стоянку. Я насчитал только четыре новых.

— Вы правы, мистер Буш.

— Реи подняты, сэр. И… сэр, вы не взглянете на марса-реи?

Хорнблауэр уже смотрел.

— Не могу разглядеть точно.

— Я думаю, марсели свернуты вдоль реев.

Парус, свернутый вдоль рея, гораздо тоньше и менее заметен, чем когда его рубашка собрана у мачты, как обычно делают на стоянке.

— Я сам поднимусь на мачту, сэр. А у молодого Формана зоркие глаза. Я возьму его с собой.

— Очень хорошо. Нет, подождите, мистер Буш. Я поднимусь сам. Посмотрите за кораблем, пожалуйста. Но Формана можете мне прислать.

Решение Хорнблауэра самому подняться на мачту свидетельствовало, что новые корабли сильно его заинтересовали. Он знал, что медлителен и неловок, и не любил обнаруживать это перед смелым и проворным подчиненным. И все же что-то в этих кораблях было такое…

Хорнблауэр, тяжело дыша, добрался до топа фор-стеньги. Несколько секунд ушло на то, чтобы отдышаться и поймать корабли в поле зрения подзорной трубы.

Во всяком случае, он согрелся. Форман был уже здесь. Постоянный впередсмотрящий сжался при виде начальства.

Ни Форман, ни впередсмотрящий не могли ничего определенного сказать о марселях, свернутых вдоль реев.

Они считали, что это возможно, но определенно высказаться не решались.

— Вы что-нибудь еще видите необычное в этих кораблях, мистер Форман?

— Ну… нет, сэр. Не могу сказать, сэр.

— Вам не кажется, что у них очень неглубокая осадка?

Два из четырех новых кораблей были двухпалубные шестидесятичетырехпушечные, — вероятно, и нижний ярус орудийных портов располагался выше над водой, чем можно было ожидать. Измерить было невозможно, но Хорнблауэр чувствовал это интуитивно. Что-то не так, хотя Форман, при всем желании угодить, ничего особенного не видел.

Хорнблауэр повел подзорной трубой вдоль якорной стоянки, ища дополнительных сведений. Он видел ряды времянок, в которых жили солдаты. Французские солдаты были знамениты умением о себе позаботиться, построить себе подходящее убежище от ветра и снега. Ясно видны были дымки костров — сегодня они, конечно, готовят себе рождественский обед. Здесь стоял тот самый батальон, который преследовал Хорнблауэра до шлюпок в день штурма батареи. Хорнблауэр повел трубой дальше, потом вернулся. Он не мог точно видеть из-за ветра, но ему показалось, что возле двух рядов времянок дымков не видно. Все это было очень неопределенно — он не мог даже оценить, сколько солдат живет во времянках — две тысячи, пять тысяч. И что дымков нет, он тоже не был твердо уверен.

— Капитан, сэр! — закричал Буш с палубы. — Отлив кончается.

— Очень хорошо. Я спускаюсь.

На палубу Хорнблауэр спустился задумчивый и рассеянный.

— Мистер Буш. Скоро я захочу на обед рыбы. Прикажите впередсмотрящему искать «Дукс фрирс».

Ему пришлось произнести так, чтобы Буш его понял. Через два дня он в своей каюте пил ром — притворялся, будто пьет ром, — с капитаном «Deux Freres». Он купил себе полдюжины каких-то непонятных рыбин. Капитан называл их «carrelets» и утверждал, что они очень вкусны. Хорнблауэр предполагал, что это камбала. Во всяком случае, он заплатил за них золотую монету, которую капитан, ни слова не говоря, сунул в карман перепачканных рыбьей чешуей саржевых штанов.

Разговор неизбежно перешел на то, что можно увидеть за Гуле, а потом, от общего к частному, на новые корабли. Капитан отмахнулся, показывая, что они не имеют никакого значения.

— Arme’s en flute, — небрежно сказал он.

En flute! Как флейта! Это объясняло все. Отдельные куски головоломки сложились наконец вместе. Хорнблауэр неосторожно глотнул рома и закашлялся, чтобы скрыть интерес. Военный корабль со снятыми пушками при открытых орудийных портах становится похож на флейту — у него получается ряд пустых отверстий по бортам.

— Не для боя, — объяснил капитан. — Только для припасов, или войск, или для чего хотите.

Особенно для войск. Для припасов куда лучше торговые суда, специально оснащенные для перевозки грузов, зато военные корабли вмещают больше людей — там есть где готовить им пищу, где разместить большое количество пресной воды — собственно, с расчетом на это они и строятся. Если взять минимум матросов — только чтобы управлять судном, — останется место для солдат. Тогда пушки будут не нужны, а в Бресте их употребят для вооружения новых кораблей. С другой стороны, чем больше солдат, тем больше нагрузка на камбуз, тем больше надо пресной воды, но если путешествие будет коротким, это не так важно. Короткое путешествие. Не Вест-Индия, не мыс Доброй Надежды и, конечно, не Индия. Сорокапушечный фрегат, вооруженный en flute, может вместить до тысячи солдат. Всего три тысячи плюс еще несколько сотен на вооруженном эскорте. Небольшая численность исключала Англию. Как ни мало ценит солдатские жизни Бонапарт, он не станет бросать столь малочисленное войско на Англию, где есть по крайней мере небольшая армия и сильное народное ополчение. Остается одно: Ирландия, где население недовольно правительством и, стало быть, народное ополчение ненадежное.

— Значит, мне они не опасны, — сказал Хорнблауэр, надеясь, что пауза, в течение которой он все это обдумывал, не слишком затянулась.

— Даже такому маленькому кораблю, — усмехнулся бретонский капитан.

Хорнблауэру пришлось напрячь всю волю, чтобы в продолжение разговора не выдать охватившее его волнение. Он рвался действовать немедленно, но не решался обнаружить беспокойство; бретонский капитан хотел еще рому и не догадывался, что Хорнблауэр спешит. К счастью, Хорнблауэр вспомнил, что Доути советовал ему вместе с рыбой купить и сидра, и перевел разговор на эту тему. Да, подтвердил капитан, бочонок с сидром на «Двух братьях» есть, но сказать, сколько в нем, невозможно — сегодня уже почали. Он продаст, что осталось.

Хорнблауэр заставил себя поторговаться — он хотел скрыть от бретонского капитана, что сведения, которые тот сообщил, стоят еще золота. Он сказал, чтобы сидр, в неизвестном количестве, передали ему в придачу к рыбе без дополнительной платы. Крестьянские глаза капитана алчно блеснули. Он с возмущением отказался. Спор продолжался несколько минут. Стакан капитана пустел.

— Один франк, — предложил Хорнблауэр наконец. — Двадцать су.

— Двадцать су и стакан рома, — сказал капитан.

Хорнблауэру пришлось смириться с новой задержкой, но она была оправданна — позволяла сохранить уважение капитана и развеять его подозрения.

Наконец с кружащейся от рома головой — он ненавидел это ощущение — Хорнблауэр проводил гостя и сел писать срочную депешу. Ни один сигнал не передаст всего, что он хотел сказать, и ни один сигнал не сможет оставаться в тайне. Слова приходилось выбирать настолько осторожно, насколько позволяло опьянение. Он изложил подозрения, что французы замышляют вторгнуться в Ирландию, и обосновал свои соображения. Наконец, удовлетворенный результатом, он подписался «Горацио Хорнблауэр, капитан-лейтенант», перевернул лист и написал адрес: «Контр-адмиралу Уильяму Паркеру, главнокомандующему Прибрежной эскадрой», сложил и запечатал письмо. Паркер принадлежал к обширному клану Паркеров. Бесчисленное множество капитанов и адмиралов с такой фамилией служило в английском флоте с незапамятных времен. Никто из них особенно не отличился, — может быть, письмо изменит эту традицию.

Хорнблауэр отослал письмо — долгий и утомительный путь для шлюпки — и стал с нетерпением ждать ответа.

Сэр!

Ваше письмо от сегодняшнего числа получил и отнесусь к нему со всем вниманием.

Ваш покорный слуга

У. Паркер

Хорнблауэр одним взглядом пробежал две короткие строчки — он открыл письмо прямо на шканцах, даже не дойдя до каюты, и теперь сунул его в карман, надеясь, что разочарование не слишком ясно написано у него на лице.

— Мистер Буш, — сказал он, — нам придется наблюдать за Гуле внимательней, чем обычно, особенно ночью и в тумане.

— Есть, сэр.

Возможно, Паркеру нужно время, чтобы переварить сообщение, а план он составит позже — до тех пор долг Хорнблауэра действовать на свой страх и риск.

— Я буду подводить корабль к «Девочкам» всякий раз, как смогу сделать это незаметно.

— К «Девочкам»? Есть, сэр.

Буш пристально поглядел на Хорнблауэра. Никто в здравом рассудке — по крайней мере, без сильного принуждения — не станет рисковать кораблем, подходя так близко к навигационной опасности в условиях плохой видимости. Верно; но принуждение существует. Если три тысячи хорошо обученных французских солдат высадятся в Ирландии, эту многострадальную страну от края до края охватит пламя, еще более губительное, чем в 1798-м[68].

— Мы попробуем сделать это сегодняшней ночью, — сказал Хорнблауэр.

— Есть, сэр.

«Девочки» лежали прямо в середине Гуле. По обе стороны от них проходили фарватеры примерно по четверти мили шириной, и по обоим фарватерам набегал прилив и откатывал отлив. Французы смогут выйти только с отливом. Нет, не совсем так — при попутном ветре они смогут преодолеть прилив, если будет дуть этот студеный восточный ветер. За Гуле нужно следить всякий раз, как снижается видимость, и делать это придется «Отчаянному».

XVI

— Простите меня, сэр. — Буш задержался после вечернего доклада. Он колебался, не решаясь произнести слова, очевидно приготовленные заранее.

— Да, мистер Буш.

— Знаете, сэр, вы очень плохо выглядите.

— Неужели?

— Вы слишком много трудитесь. Днем и ночью.

— Мне странно слышать такое от моряка и королевского офицера, мистер Буш.

— И все-таки это правда. Вы уже несколько суток не смыкали глаз. Вы похудели. Я никогда вас таким не видел.

— Боюсь, как бы то ни было, мне и дальше придется продолжать в том же роде, мистер Буш.

— Я могу только сказать, сэр, что лучше бы вам так не утомляться.

— Спасибо, мистер Буш. Кстати, я как раз собирался лечь спать.

— Я рад, сэр.

— Проследите, чтобы меня позвали, как только видимость начнет ухудшаться.

— Есть, сэр.

— Могу я доверять вам, мистер Буш?

Это внесло немного юмора в слишком серьезный разговор.

— Можете, сэр.

— Спасибо, мистер Буш.

После того как Буш ушел, Хорнблауэр с интересом взглянул в щербатое зеркальце, разглядывая осунувшееся лицо, впалые щеки, заострившийся нос и выступающий подбородок. Но это не настоящий Хорнблауэр. Настоящий был внутри, нервное напряжение и тяготы на нем не сказались, по крайней мере пока. Настоящий Хорнблауэр глядел из ввалившихся глаз, подмигивая если не злорадно, то с неким циничным удовольствием Хорнблауэру, искавшему в своем отражении признаки телесной слабости. Но нельзя терять драгоценное время — слабое тело, которое настоящий Хорнблауэр вынужден был влачить, требовало отдыха. С какой радостью слабое тело прижало к себе грелку, которую Доути предусмотрительно положил в постель, ощутило тепло и расслабилось, хотя простыни были сырые, а каюту наполнял пронизывающий холод.

— Сэр, — сказал Доути. Казалось, Хорнблауэр проспал всего минуту, но по часам выходило, что прошло более двух часов. — Меня послал мистер Проуз. Идет снег, сэр.

— Очень хорошо. Иду.

Сколько раз произносил он эти слова? Всякий раз, как снижалась видимость, Хорнблауэр подводил шлюп к Гуле, выдерживал нервное напряжение, вызванное опасностью, необходимостью следить за ветром, приливом и отливом, постоянно считать, постоянно быть наготове, чтобы броситься прочь, лишь немного прояснится — мало не попасть под огонь батарей, надо еще, чтобы французы не узнали про его неусыпный дозор.

С помощью Доути Хорнблауэр машинально напялил на себя одежду, не замечая, что делает. Он вышел в изменившийся мир, ступая по тонкому снежному ковру. Белый снег, покрывавший дождевик Проуза, мерцал в темноте.

— Ветер норд-тень-ост, умеренный. Прилив будет прибывать еще час.

— Спасибо. Поднимите матросов и пошлите их на посты, пожалуйста. Они смогут поспать у пушек.

— Есть, сэр.

— Через пять минут с этого момента я не хочу слышать ни звука.

— Есть, сэр.

То была обычная рутина. Чем меньше видимость, тем меньше должно быть время, за которое корабль сможет открыть огонь по неожиданно возникшему рядом противнику. Но обязанности Хорнблауэра были отнюдь не рутинные — каждый раз он подводил корабль к Гуле в новых условиях, при разном направлении ветра, на разных стадиях прилива или отлива. Сегодня ветер впервые был настолько северным. Придется обходить отмели Пти-Мину до опасного близко, а затем, круто к ветру, с последними остатками прилива «Отчаянный» войдет в северный фарватер, оставив «Девочек» по правому борту.

Дух команды еще не упал — высыпав на заснеженную палубу из душной теплоты твиндека, матросы шутками и возгласами выражали свое изумление, но резкие выкрики унтер-офицеров заставили их смолкнуть. Реи были обрасоплены, команды рулевым отданы, и на «Отчаянном» воцарилась мертвая тишина. Словно корабль-призрак, двинулся он в непроницаемой ночи, наполненной бесшумно падающими снежными хлопьями.

На гакаборте горел прикрытый створками фонарь, чтобы читать показания лота, хотя при быстро меняющейся скорости эти показания не так и важны — куда больше значат опыт и интуиция. Лот бросали двое матросов на грот-руслене правого борта. Хорнблауэр, стоя с наветренной стороны шканцев, слышал тихий крик лотового, хотя специальный матрос был поставлен передавать ему глубину, если понадобится. Пять саженей. Четыре сажени. Если он ошибется, они сядут на мель еще до следующего броска. На мели под пушками Пти-Мину. Хорнблауэр непроизвольно стиснул руки в перчатках и напряг мускулы. Шесть с половиной саженей. Так и должно было быть по его расчетам, и все же Хорнблауэр вздохнул с облегчением и тут же устыдился, усмотрев в этом неверие в свои силы.

— Круто к ветру, — приказал он.

Ближе к Пти-Мину подходить нельзя. Сейчас они в четверти мили от хорошо знакомых холмов, однако ничего не видно. Казалось, Хорнблауэра окружает черная непроницаемая стена. Одиннадцать саженей — они в самом фарватере. Кончается прилив, два дня после квадратуры[69], ветер норд-тень-ост, скорость течения должна быть меньше узла, мэнгамское завихрение еще не сказывается.

— Дна нет!

Больше двадцати саженей. Все верно.

— Хорошая ночь для лягушатников, сэр, — пробормотал Буш. Он ждал этого момента.

Именно так: если французы хотят незаметно выскользнуть из Бреста, ночь самая подходящая. Они знают таблицы приливов не хуже Хорнблауэра. Они видят снег. Удобное время, чтобы сняться с якоря и с попутным ветром и течением пройти Гуль. При таком направлении ветра Фур непроходим.

Ируаза охраняется — он надеялся — Прибрежной эскадрой, но такой темной ночью французы предпочтут его опасному Ра-дю-Сен.

Девятнадцать саженей. «Девочек» они миновали, и Хорнблауэр знал, что сможет пройти на ветре Мэнгам. Девятнадцать саженей…

— Сейчас приливное течение прекратится, сэр, — сказал Проуз. Он только что посмотрел на свои часы в свете прикрытого шторками нактоуза.

Миновали Мэнгам; следующие несколько секунд лот будет показывать девятнадцать саженей. Время продумать следующий шаг. Хорнблауэр мысленно представил себе карту.

— Слушайте! — Буш ткнул его локтем в бок — сейчас было не до церемоний.

— Отставить на лоте! — приказал Хорнблауэр достаточно громко, чтобы его услышали: при таком направлении ветра его слова не могли разнестись далеко в ту сторону, куда он вглядывался.

Вот снова тот же звук, потом другие. Ветер донес протяжный крик «Seize» — шестнадцать по-французски. Французские лоцманы по-прежнему измеряли глубину в старинных туазах, а туаз чуть больше морской сажени.

— Огни! — прошептал Буш, снова толкая капитана в бок.

Над водой виднелся отблеск — французы, в отличие от Хорнблауэра, не закрыли как следует свои огни. Корабль-призрак скользил по воде так близко, что до него можно было бы докинуть сухарем. Отчетливо видны были марсели, покрытые тонким слоем снега. И вот…

— Три красных огня в ряд на крюйс-марса-рее, — прошептал Буш.

Сейчас они стали видны; видимо, спереди их закрыли, а сзади — нет, чтобы свет был виден идущим позади кораблям. Хорнблауэра осенило. Внезапное решение, план на ближайшие пять минут, дальнейшие планы — все пришло одновременно.

— Бегите! — приказал он Бушу. — Пусть подвесят три огня, в точности так же, и закроют, но так, чтобы можно было быстро открыть.

При последних словах Буш исчез, но думать надо было еще быстрее. Хорнблауэр не решался повернуть оверштаг — надо было поворачивать через фордевинд.

— Поворот через фордевинд, — выпалил он Проузу. Сейчас было не время для его обычной вежливости.

Когда «Отчаянный» поворачивался, три огня слились в один, и тут же вспыхнул голубой свет — французский корабль менял галс, чтобы пройти Гуле, и зажег фальшфейер, приказывая идущим за ним кораблям повторить маневр. В свете фальшфейера Хорнблауэр увидел и второй французский корабль — второй бледный призрак.

Когда Хорнблауэр был пленником в Ферроле, Пелью на «Неустанном» обманул вышедшую из Бреста эскадру, имитируя их сигналы, но это было в Ируазе, где места относительно много. Хорнблауэр поначалу намеревался применить ту же тактику, но здесь, в узком Гуле, можно было действовать решительнее.

— Приведите судно к ветру на правом галсе, — приказал он Проузу.

Невидимые руки выбрали невидимые галсы, и корабль повернулся еще чуть-чуть.

Второй французский корабль только что закончил поворот, и нос «Отчаянного» указывал прямо на него.

— Немного право руля. — Нос шлюпа чуть-чуть повернулся. — Одерживай.

Хорнблауэр хотел подойти к французскому кораблю, но так, чтобы тот не закрыл ему ветер.

— Я послал на крюйс-марса-рей надежного матроса с фонарями, — доложил Буш. — Через две минуты все будет готово.

— Спускайтесь к пушкам! — приказал ему Хорнблауэр.

Больше не надо было сохранять тишину, и он потянулся к рупору:

— Главная палуба! К пушкам правого борта! Выдвигай!

Как может быть построена французская эскадра? Ее должен сопровождать вооруженный эскорт не для того, чтобы сразиться с Ла-Маншским флотом, но чтобы защитить транспортные суда от случайных британских фрегатов. Значит, два больших фрегата, один в авангарде, другой в арьергарде беззащитных транспортных судов, вооруженных en flute.

— Право руля! Прямо!

Теперь они сошлись рей к рею со вторым кораблем колонны, с кораблем-призраком, идущим к Гуле сквозь снегопад. Грохот пушечных катков стих.

— Пли!

Десять рук рванули шнуры десяти пушек. Борт «Отчаянного» взорвался пламенем, ярко озарившим паруса и корпус француза. В мгновенной вспышке света видны стали снежинки, как бы застывшие в воздухе.

— Пли!

С французского корабля раздались крики. Чуть не у самого уха Хорнблауэр услышал голос, говоривший по-французски, — это капитан транспортного судна окликал с тридцати ярдов, направив рупор прямо на него, — видимо, пенял, как он думал, своему соотечественнику, обстрелявшему его в Гуле, где британских кораблей быть не может. Грохот и вспышка первой пушки второго бортового залпа оборвали его слова. Другие выстрелы следовали с той скоростью, с какой матросы успевали заряжать и стрелять. Каждая вспышка на мгновение озаряла палубу француза. Десятифунтовые ядра решетили наполненное людьми судно. В это самое время, когда Хорнблауэр в застывшей позе стоял на палубе, всего в тридцати ярдах от него десятки людей умирали мучительной смертью из-за того лишь, что их принудили служить европейскому тирану. Ясно, французы этого не выдержат. Ясно, они попробуют уклониться от неожиданного и необъяснимого нападения. А! Вот они поворачивают, хотя здесь, между мелями с одной стороны и береговым обрывом с другой, поворачивать было некуда. Вот три красных огня на крюйс-марса-рее. Случайно или нарочно, французский капитан положил руль под ветер. Хорнблауэр должен довести начатое до конца:

— Немного лево руля.

«Отчаянный» повернулся, пушки громыхнули. Довольно.

— Немного право руля. Прямо руль.

Теперь в рупор:

— Прекратить огонь.

Наступившую тишину разорвал треск налетевшего на мель французского судна, грохот падающих мачт, крики отчаяния. В темноте, после пушечных вспышек, Хорнблауэр ослеп, но действовать он должен был так, как если бы видел. Времени терять нельзя.

— Обстенить грот-марсель! Приготовиться у брасов!

Волей-неволей остальные французские суда пойдут за первыми. Больше им деться некуда — ветер у них на раковине, внизу течение, по обеим сторонам скалы. Хорнблауэр должен думать быстрее, чем они, — французский капитан на следующем корабле наверняка не успел еще собраться с мыслями.

«Девочки» под ветром — больше нельзя терять ни секунды.

— Брасы!

Вот француз — ближе, ближе, с полубака слышны отчаянные крики.

— Руль право на борт!

Скорости едва хватало, чтобы «Отчаянный» послушался руля; носы двух кораблей разошлись, едва не столкнувшись.

— Пли!

Паруса французского судна заполаскивали — оно не вполне управляемо, и команде не удастся быстро взять его под контроль, пока на палубу сыплется град девятифунтовых ядер. «Отчаянный» не должен пойти у него под носом. Оставалось еще немного времени и места.

— Обстенить грот-марсель!

Вот что значит хорошо обученная команда — корабль работал как машина. Даже подносчики пороха, «пороховые мартышки», бегавшие по трапам вверх и вниз в кромешной тьме, исправно выполняли свой долг, постоянно снабжая пушки порохом, ибо те не смолкали ни на минуту. Они оглушительно ревели, озаряя оранжевым светом французское судно. Дым тяжелыми клубами плыл к левому борту.

Нельзя больше оставаться под обстененным марселем. Надо наполнить парус и продвинуться вперед, даже если придется прекратить стрельбу.

— Брасы!

До этого мгновения Хорнблауэр не замечал адского рева шканцевых каронад; они стреляли без перерыва, осыпая неприятельскую палубу картечью. В их свете он увидел, как удаляются мачты француза. В следующей вспышке возникла еще одна мгновенная картина — над палубой французского корабля двигался бушприт. Треск, крики: следующее французское судно налетело на идущее впереди. Треск не стихал. Хорнблауэр заспешил на корму, чтобы поглядеть, но темнота уже сомкнулась перед его ослепшими от света глазами. Он мог только слышать, но и этого было довольно, чтобы понять: судно, действующее как таран, разворачивалось ветром, его бушприт крушил ванты, фалы, штаги и, наконец, налетел на грот-мачту. Потом упадет фок-мачта, упадут реи. Два корабля сцеплены вместе и беспомощны, а с подветренной стороны у них «Девочки». Хорнблауэр увидел, как они зажигают фальшфейеры, пытаясь разобраться в безнадежной ситуации. Корабли поворачивались, голубые огни фальшфейеров и красные огни фонарей вращались, как некая планетная система. Им не спастись — ветер и течение понесли их, и Хорнблауэру показалось, что он услышал треск, с которым корабли налетели на «Девочек». Он не мог быть твердо в этом уверен, да и времени гадать не было. На этой стадии отлива вокруг рифа Поллукс возникает вихревое течение, и это надо учитывать. Потом он должен войти в Ируаз, чьи воды считал такими опасными, пока не сунулся в Гуле. Неизвестно, сколько еще кораблей идет из Бреста. По стрельбе и замешательству они уже поняли, что среди них враг.

Хорнблауэр бросил быстрый взгляд на нактоуз, прикинул силу ветра на щеке. Неприятельская колонна (вернее, ее остатки) при таком ветре наверняка возьмет курс на Ра-дю-Сен и постарается подальше обойти мели Трепье. Он должен пойти им наперерез — следующее судно в колонне наверняка уже близко, но через несколько секунд оно выйдет из узкого фарватера Гуле. И где же первый фрегат, тот самый, который он пропустил без боя?

— Эй, на грот-руслене! Бросать лот!

Надо держаться как можно дальше с наветренной стороны.

— Нет дна! Двадцать саженей пронесло!

Значит, они достаточно далеко от Поллукса.

— Оставить на лоте!

Они продолжали идти правым галсом. В непроницаемой тьме Хорнблауэр слышал совсем близко тяжелое дыхание Проуза. Все остальное было тихо. Скоро снова придется бросать лот. Что это? Ветер донес до слуха отчетливый звук — звук тяжелого предмета, упавшего в воду. Бросают лот. Следом, после соответствующей паузы, раздался пронзительный крик лотового. С наветренной стороны еще одно судно. Расстояние все уменьшалось, и Хорнблауэр вскоре разобрал голоса и скрип реев. Перегнувшись через ограждение, он тихо сказал:

— Приготовиться у пушек.

Вот и оно, неясно вырисовывается по правому борту.

— Два румба вправо. Одерживай.

Тут французы их увидели. Из темноты раздался усиленный рупором окрик, но Хорнблауэр, не дослушав, скомандовал:

— Пли!

Пушки выстрелили почти одновременно, «Отчаянный» содрогнулся от отдачи. И вновь чужой корабль озарился светом бортового залпа. Нет надежды посадить его на мель — пролив здесь слишком широк. Хорнблауэр поднес к губам рупор:

— Поднять пушки! Цельте по мачтам!

Он может покалечить неприятеля. Первая пушка следующего залпа выстрелила сразу после его слов — какой-то дурак не обратил внимания на приказ. Но остальные выстрелили после паузы, необходимой, чтобы вынуть клинья. Вспышка за вспышкой. Бах, бах, бах, снова, и снова, и снова. Вдруг вспышка осветила крюйсель неприятельского корабля, который в этот самый миг начал медленно разворачиваться. В отчаянной попытке уйти от мучителя француз обстенил паруса, рискуя попасть под продольный огонь, — он решил пройти под кормой у «Отчаянного», чтобы встать носом по ветру. Сейчас Хорнблауэр повернет через фордевинд, направит на неприятеля пушки левого борта и загонит его на Трепье. Он успел поднести к губам рупор, когда темнота перед ним взорвалась огненным вулканом.

Хаос. Из темной ночи, из снегопада обрушился на «Отчаянного» бортовой залп, накрывший его с носа до кормы. Вместе с грохотом пушек и вспышкой раздался треск разлетающейся в щепки древесины, звон ядра, ударившего в казенную часть пушки, крик раненого, прорезавший вновь наступившую тишину.

Один из вооруженных фрегатов — вероятно, тот, что шел в авангарде, — увидел стрельбу и подоспел на помощь товарищам. Сейчас он пересекал курс «Отчаянного», чтобы еще раз накрыть его продольным бортовым залпом.

— Руль право на борт!

Хорнблауэр не мог поворачивать оверштаг. Хотя он и готов был пойти на риск, что «Отчаянный» с такелажем, поврежденным бортовым залпом, откажется привестись к ветру, транспортное судно было еще слишком близко. Он должен поворачивать через фордевинд, хотя это и означало вновь оказаться под продольным огнем.

— Поворот через фордевинд!

«Отчаянный» поворачивался, продолжая стрелять по транспортному судну. Еще один бортовой залп вспорол темноту перед ним. Ядра с секундными интервалами ударяли в нос корабля. Хорнблауэр стоял, стараясь не дергаться от испуга, и думал, что делать дальше. Последний ли это выстрел? Спереди раздался громкий треск и крики. Упала фок-мачта. Фор-марса-рей рухнул на палубу.

— Руль не слушается, сэр! — крикнули от штурвала.

Без фок-мачты «Отчаянный» будет рыскать к ветру, даже если обломки мачты не сработают как плавучий якорь.

Хорнблауэр чувствовал на щеке, как меняется ветер. Теперь «Отчаянный» беспомощен. Теперь его может разнести в щепки враг, в два раза превосходящий по размеру и в четыре — весом ядер, с мощной обшивкой, непробиваемой для легких ядер шлюпа. Остается отчаянно драться до конца. Разве что… Сейчас враг, должно быть, кладет руль право на борт, чтобы накрыть их продольным огнем, — или сделает это сразу, как поймет в темноте, что произошло. Время бежало быстро, ветер, слава богу, все еще дул, транспортное судно все еще было близко к правому борту. Хорнблауэр громко заговорил в рупор:

— Тихо! Молчать!

Стук на баке, где матросы возились с упавшей мачтой, стих. Замолкли даже раненые. Это дисциплина, дисциплина не вбитая кошками, а осознанная. Хорнблауэр слышал грохот пушечных катков: французы выдвигали пушки, готовясь к новому бортовому залпу. Он слышал приказы, фрегат разворачивался, чтобы нанести coup de grâce[70].

Хорнблауэр направил рупор вверх, как если бы обращался к небу, и заговорил твердо и тихо. Он не хотел, чтобы его услышали на фрегате.

— На крюйс-марса-рее! Открыть огни.

Момент был ужасный: может, огни погасли, может, убит матрос, поставленный на рее. Хорнблауэр вынужден был повторить приказ:

— Открыть огни.

Дисциплина не позволила матросу ответить, но вот и огни — первый… второй… третий красный фонарь на крюйс-марса-рее. Хотя ветер дул в сторону фрегата, Хорнблауэр расслышал дикий крик французского капитана. Тот приказывал не стрелять. Может, он думал, что произошла ужасная ошибка, может, в темноте принял «Отчаянного» за его недавнюю жертву. Как бы то ни было, он приказал не стрелять. Как бы то ни было, его снесло в подветренную сторону, а сто ярдов под ветер в такой темноте — все равно что миля при нормальной видимости.

— Закройте огни!

Не стоит давать французам цель, по которой стрелять, или указание, куда лавировать, когда они поймут, что произошло. Теперь Хорнблауэр услышал голос совсем близко.

— Буш докладывает, сэр. Я, с вашего разрешения, ненадолго оставлю пушки. Фор-марсель закрыл всю батарею правого борта. Не могу стрелять.

— Очень хорошо, мистер Буш. Каков ущерб?

— Фок-мачта сломалась в шести футах от палубы. Все полетело за правый борт. Большая часть вант держит — мы тащим все это дело за собой.

— Тогда за работу — тихо, мистер Буш. Сначала уберите все паруса, потом разберете обломки.

— Есть, сэр.

Если убрать все паруса, шлюп станет еще менее заметным и, удерживаемый странным плавучим якорем, будет меньше сноситься ветром. В следующую минуту появился плотник.

— Мы очень быстро набираем воду, сэр. Два фута в трюме. Мои люди заделали одну дыру возле порохового погреба, но должна быть еще одна, где-то возле канатной кладовой. Нам нужны матросы у помп, сэр, и, если можно, еще человек шесть в канатную кладовую.

— Очень хорошо.

Так много надо было сделать в кошмарной атмосфере нереальности. Тут стало ясно, откуда идет это ощущение. Шесть дюймов снега лежало на палубе, приглушая и затрудняя каждое движение. Сугробы намелись у каждой вертикальной поверхности. Но еще в большей мере чувство нереальности шло от истощения, как нервного, так и телесного. Пока идет работа, на усталость нельзя обращать внимания, надо думать ясно в цепенящей тьме, зная, что мель Трепье близко под ветром и что идет отлив. Как только убрали обломки, пришлось ставить паруса, моряцким чутьем догадываться, как управлять «Отчаянным» без фок-мачты. Лишь ветер на щеке да дрожащая стрелка компаса говорили Хорнблауэру, куда править, а мели поджидали его, если он ошибется.

— Я попросил бы вас поставить блинд, мистер Буш.

— Есть, сэр.

Опасная работа для матросов, которым придется ставить парус под бушпритом в темноте, когда привычные ванты полетели за борт вместе с фок-мачтой. Но сделать это надо, чтобы не давать «Отчаянному» приводиться к ветру. Потом поставить громоздкий грот — грот-стеньга слишком ненадежна. Потом ползти на запад под скорбный перестук помп. Наконец серая тьма сменилась темной серостью, начало светать, снег перестал. Рассвело, виден стал беспорядок на палубе и утоптанный снег, там и сям окрашенный кровью. И вот наконец «Дорида», готовая прийти на помощь. Это можно было назвать безопасностью, если не думать о том, что еще предстоит лавировать против ветра на текущем судне с временной фок-мачтой в Плимут для починки.

Лишь когда они увидели, что «Дорида» спускает шлюпки, чтобы прислать матросов на подмогу, Буш счел возможным обратиться к Хорнблауэру с подходящей репликой. Буш и не догадывался, как он выглядит: лицо его почернело от пороха, ввалившиеся щеки покрывала густая щетина. Но даже и без этого причудливая обстановка пробудила в нем грубое чувство юмора.

— С Новым годом, сэр, — сказал Буш, ухмыляясь, как скелет.

Первое января. Оба одновременно подумали об одном и том же. Ухмылка Буша сменилась более серьезным выражением.

— Надеюсь, ваша супруга…

Хорнблауэр, застигнутый врасплох, не смог найти формального ответа:

— Спасибо, мистер Буш.

Ребенок должен родиться на Новый год. Может быть, пока они стоят тут и разговаривают, Мария рожает.

XVII

— Вы обедаете на борту, сэр? — спросил Доути.

— Нет. — Хорнблауэр засомневался, произносить ли ему пришедшую в голову фразу, но решил продолжить: — Сегодня Горацио Хорнблауэр обедает у Горацио Хорнблауэра.

— Да, сэр.

Ни одна острота не встречала такого полного непонимания. Возможно — даже наверняка, — Доути не уловил классической аллюзии[71], но он мог хотя бы улыбнуться, ведь ясно было, что его капитан снизошел до шутки.

— Вам понадобится ваш дождевик, сэр. Все еще идет сильный дождь, — продолжал Доути все так же невозмутимо.

— Спасибо.

Несколько дней, что «Отчаянный» простоял в Плимутском заливе, дождь почти не переставал. Когда Хорнблауэр вышел из дока, дождь застучал по дождевику, словно это вовсе не дождь, а град. Дождь лил всю дорогу от дока до Драйверз-аллеи. На стук дверь открыла хозяйская дочка. Уже на лестнице было слышно, как другой Горацио Хорнблауэр криком возвещает миру о своих горестях. Хорнблауэр-старший открыл дверь и вошел в тесную комнатку. Там было жарко и душно. Мария стояла с ребенком на руках, и его длинные платьица свисали ей до пояса. При виде мужа лицо ее осветилось радостью. Едва утерпев, пока он снимет мокрый дождевик, она бросилась в его объятия. Хорнблауэр поцеловал ее в горячую щеку и попытался взглянуть на маленького Горацио, но тот зарылся в материнское плечо и закричал.

— Он сегодня капризничает, дорогой, — произнесла Мария, как бы оправдываясь.

— Бедненький! А как ты, моя дорогая?

Хорнблауэр старался, чтобы всякий раз, когда он рядом с Марией, она оказывалась в центре его внимания.

— Неплохо, дорогой. Я уже бегаю по лестнице, как птичка.

— Отлично.

Мария похлопала младенца по спинке:

— Я так хотела, чтобы он был умницей. Чтобы улыбнулся отцу.

— Может, я попробую?

— О нет!

Мысль, что мужчина может взять на руки плачущего младенца, пусть даже этот младенец — его сын, повергла Марию в ужас. Однако ужас был приятным, и она с некоторым колебанием вложила ребенка в протянутые руки мужа. Хорнблауэр взял — он каждый раз заново удивлялся, какой же легкий этот фланелевый сверточек, — и посмотрел на невыразительное личико и влажный носик.

— То-то, — сказал он.

По крайней мере на минуту маленький Горацио угомонился.

Мария купалась в счастье, видя, как муж держит ее сына. Хорнблауэр испытывал смешанные чувства — в том числе удивление оттого, что ему приятно держать своего ребенка, ибо он не думал, что способен на такие переживания. Мария придвинула ему кресло, потом нерешительно поцеловала в голову.

— А как корабль? — сказала она, склоняясь к Хорнблауэру.

— Почти готов к выходу в море, — ответил он.

Дно «Отчаянного» почистили, швы заново просмолили, заделали пробоины от ядер. Поставили новую фок-мачту, и такелажники натянули новый стоячий такелаж. Оставалось только возобновить запасы.

— Ой, — выговорила Мария.

— Ветер по-прежнему западный, — сказал Хорнблауэр.

Но это не помешает ему выйти в Ла-Манш, как только он сможет выбраться из Плимутского залива, — непонятно, зачем он обнадеживает Марию.

Маленький Горацио снова заплакал.

— Бедный малыш, — сказала Мария. — Дай я его возьму.

— Я с ним справлюсь.

— Нет. Так не годится. — Мария считала недопустимым, чтобы ребенок докучал отцу своими капризами. Она придумала, чем отвлечь мужа. — Ты хотел это посмотреть, дорогой. Мама принесла сегодня из библиотеки Локхарта.

Мария взяла со стола журнал и протянула его в обмен на ребенка, которого тут же прижала к груди.

Это был свежий номер «Военно-морской хроники». Свободной рукой Мария помогала Хорнблауэру переворачивать страницы.

— Вот. — Она ткнула в абзац на одной из последних страниц. «1 января…» — начинался он. Это было сообщение о рождении маленького Горацио. — «Супругу капитана Королевского флота Горацио Хорнблауэра с рождением сына», — прочла Мария. — Это про меня и про маленького Горацио. Я… я так благодарна тебе, дорогой, что даже выразить не могу.

— Чепуха, — ответил Хорнблауэр. Именно это он и думал, но заставил себя улыбнуться, чтобы прозвучало не обидно.

— Они называют тебя «капитан». — В голосе Марии звучал вопрос.

— Да, — ответил Хорнблауэр. — Это потому что…

Он принялся объяснять глубочайшую разницу между капитан-лейтенантом (которого капитаном называют только из вежливости) и настоящим капитаном. Все это он говорил прежде, и не раз.

— По-моему, это неправильно, — объявила Мария.

— Вообще очень мало что правильно, — ответил Хорнблауэр рассеянно.

Он пролистывал «Военно-морскую хронику» с конца, откуда начал. Вот Плимутский отчет, а вот и то, что он искал.

«Вернулся шлюп Его Величества „Отчаянный“ под временной мачтой, от Ла-Маншского флота. Капитан Горацио Хорнблауэр немедленно высадился на берег с депешами». Потом шла «Юридическая информация», «Военно-морские трибуналы», «Ежемесячный регистр событий на флоте», «Флотские дебаты в имперском парламенте», а потом, между «Дебатами» и «Поэзией», — письма из «Вестника». Здесь Хорнблауэр нашел для себя интересное. Сначала шло название.

Копия письма вице-адмирала сэра Уильяма Корнваллиса сэру Эвану Непину, баронету, составленного на борту К. Е. В. «Ирландия» 2 января сего года.

Дальше письмо Корнваллиса.

Сэр!

Сим передаю их сиятельствам копии писем, полученных мною от капитанов Чамберса К. Е. В. «Наяда» и Хорнблауэра К. Е. В. «Отчаянный», извещающих меня о захвате французского фрегата «Клоринда» и отражении предпринятой французами попытки выйти из Бреста с крупным войсковым подразделением. Поведение обоих офицеров представляется мне заслуживающим всяческого одобрения. Прилагаю также копию письма, полученного мною от капитана Смита К. Е. В. «Дорида».

Честь имею, с глубочайшим уважением

Ваш покорный слуга У. Корнваллис

Потом шел отчет Чамберса. «Наяда» перехватила «Клоринду» у Молэна и за сорок минут взяла в плен. Очевидно, другой французский фрегат, вышедший вместе с транспортными судами, ускользнул через Ра-дю-Сен и пойман не был.

Вот наконец-то и его собственный отчет. Хорнблауэр почувствовал прилив волнения, которое испытывал всякий раз, видя свои слова в печати. Он по-новому изучил их и нехотя остался доволен. Просто и без прикрас излагались голые факты: как три транспортных судна сели на мель в Гуле и как, атакуя четвертый, «Отчаянный» вступил в бой с французским фрегатом и потерял фок-мачту. Ни слова о том, что он спас Ирландию от вторжения, полфразы о темноте, снеге и навигационных опасностях, но те, кто может понять, поймут.

Письмо Смита с «Дориды» тоже было лаконичным. После встречи с «Отчаянным» он взял курс на Брест и нашел французский фрегат, вооруженный en flute, на мели возле Трепье. Береговые лодки снимали с него солдат. Под огнем батарей Смит послал свои шлюпки, и они подожгли фрегат.

— В этой «Хронике» тебя еще кое-что может заинтересовать, дорогая, — сказал Хорнблауэр. Он протянул ей журнал, пальцем показывая, где читать.

— Еще одно твое письмо, дорогой! — воскликнула Мария. — Как ты должен радоваться!

Она быстро прочла письмо.

— У меня не было времени прочесть его прежде, — сказала она. — Маленький Горацио так капризничал. И… и… я никогда не понимаю этих писем, дорогой. Я надеюсь, ты гордишься тем, что ты сделал. То есть я уверена, конечно.

К счастью, тут маленький Горацио снова поднял крик, и Хорнблауэру не пришлось отвечать. Мария успокоила ребенка и продолжила:

— Все торговцы к завтрашнему дню прочтут и будут со мной об этом говорить.

Открылась дверь, и вошла миссис Мейсон, стуча башмаками на толстой деревянной подошве. На ее шали блестели капли дождя. Пока она снимала верхнюю одежду, они с Хорнблауэром обменялись приветствиями.

— Дай мне ребенка, — сказала миссис Мейсон дочери.

— У Горри еще одно письмо напечатали в «Хронике», — попробовала отвлечь ее Мария.

— Правда?

Миссис Мейсон села у огня напротив Хорнблауэра и принялась изучать страницу куда тщательнее, чем Мария, понимая, впрочем, возможно, еще меньше.

— Адмирал пишет, что ваше поведение «заслуживает всяческого одобрения», — сказала она, поднимая голову.

— Да.

— Тогда почему он не сделает вас настоящим капитаном?

— Он не вправе этого сделать, — сказал Хорнблауэр. — И я сомневаюсь, что сделал бы в любом случае.

— Разве адмирал не может назначать капитанов?

— Только не у английского побережья.

Божественным правом производить повышения свободно пользовались адмиралы вдалеке от Англии, но оно не распространялось на главнокомандующего здесь, где можно обратиться в Адмиралтейство.

— А как насчет призовых денег?

— «Отчаянному» ничего не положено.

— Но эта… как ее… «Клоринда» была захвачена?

— Да, миссис Мейсон. Но призовые деньги распределяются только между теми, кто был в пределах видимости. За исключением флаг-офицеров.

— А вы не флаг-офицер?

— Нет. Флаг-офицер значит адмирал, миссис Мейсон.

Миссис Мейсон фыркнула:

— Очень странно. Значит, никакого прока вам от этого письма не будет?

— Нет, миссис Мейсон. — По крайней мере, не в том смысле, которой имела в виду миссис Мейсон.

— Пора вам зарабатывать призовые деньги. Я только и слышу, что какие-то капитаны получают тысячи. Мария живет на восемь фунтов в месяц, а ведь у нее ребенок. — Миссис Мейсон посмотрела на дочь. — Говяжья шейка стоит три пенса за фунт! Все так дорого, что я просто отказываюсь понимать.

— Да, мама. Я уверена, Горри дает мне все, что может.

Как капитан судна ниже шестого класса, Хорнблауэр получал двенадцать фунтов в месяц, а ведь он так и не купил себе новой формы. Цены в военное время росли быстро, а Адмиралтейство, несмотря на постоянные обещания, все еще не увеличило жалованье флотским офицерам.

— Некоторые капитаны получают больше чем достаточно, — сказала миссис Мейсон.

Призовые деньги и возможность их заработать — вот что в самых невыносимых условиях удерживало флот от беспорядков. Со страшных мятежей в Спитхеде и Hope прошло менее десяти лет. Но Хорнблауэр чувствовал, что, если миссис Мейсон и дальше будет продолжать в том же роде, ему придется защищать систему призовых денег. К счастью, вошла хозяйка и стала накрывать к ужину. Разговор тут же перешел на другие темы. Ни миссис Мейсон, ни Мария не стали бы обсуждать при посторонних такую низменную материю, как деньги. Они заговорили о чем-то несущественном. Все сели за стол. Хозяйка внесла дымящуюся супницу.

— Перловка на дне, Горацио, — сказала миссис Мейсон, внимательно наблюдая, как он раскладывает еду.

— Да, миссис Мейсон.

— Эту отбивную отдайте Марии. Вам предназначена вон та.

— Да, миссис Мейсон.

Молча сносить несправедливость Хорнблауэр научился, когда служил лейтенантом на «Славе» под командованием капитана Сойера, но сейчас он уже почти забыл эти уроки и вынужден был мучительно их вспоминать. Он вступил в брак добровольно, он мог сказать «нет» у алтаря. Если он поссорится с тещей, станет только хуже. Какая жалость, что «Отчаянный» оказался в доке как раз тогда, когда миссис Мейсон приехала помогать дочке, но едва ли такие совпадения будут часто повторяться в будущем — в бесконечном будущем.

Тушеное мясо, перловка, картошка и капуста. Ужин мог бы быть приятным, если бы не тяжелая атмосфера — и в прямом, и в переносном смысле. Топили углем, и в комнате было нестерпимо жарко. Из-за дождя выстиранное белье не вешали на улице, и Хорнблауэр сомневался, можно ли вообще вешать белье в окрестностях Драйверз-аллеи. Поэтому на стойке в другом конце комнаты висели одежки маленького Горацио, а все, что маленький Горацио носил, приходилось стирать по несколько раз на дню. Там висели длинные вышитые платьица, длинные фланелевые платьица, обшитые по подолу фестонами, фланелевые распашонки, длинные фланелевые свивальники и бесчисленные подгузники, подобно арьергарду, жертвующие собой для защиты всего остального. Мокрый дождевик Хорнблауэра и мокрая шаль миссис Мейсон добавляли свое к разнообразию запахов, а Хорнблауэр подозревал, что и маленький Горацио, лежавший сейчас в колыбельке рядом с Марией, тоже внес свой вклад.

Хорнблауэр подумал о свежем атлантическом воздухе, и ему показалось, что легкие его разорвутся. Он старался есть, но это получалось у него плохо.

— Что-то вы неважно едите, Горацио, — сказала миссис Мейсон, подозрительно заглядывая ему в тарелку.

— Я не очень голоден.

— Я так понимаю, сыты по горло готовкой этого Доути, — сказала миссис Мейсон.

Хорнблауэр уже знал, хотя ни слова произнесено не было, что женщины ревнуют к Доути и его присутствие их стесняет. Доути служил знатным и богатым, Доути знает изысканные способы готовить, Доути нужны деньги, чтобы закупить припасы для капитана на свой взыскательный вкус. Доути (так, по крайней мере, считали женщины) смотрит свысока и на Драйверз-аллею, и на семью, с которой его капитан связал себя женитьбой.

— Терпеть не могу этого Доути, — сказала Мария.

Слово было произнесено.

— Он вполне безобиден, моя дорогая, — заметил Хорнблауэр.

— Безобиден! — Миссис Мейсон произнесла всего одно слово, но Демосфен не вкладывал столько яда в целую филиппику. Однако, когда хозяйка вошла убрать со стола, миссис Мейсон вновь стала сама любезность.

Хозяйка вышла. Хорнблауэр, не замечая, что делает, распахнул окно и вдохнул морозный вечерний воздух.

— Ты его убьешь! — закричала Мария.

Хорнблауэр в изумлении обернулся.

Мария выхватила маленького Горацио из колыбельки и прижала к груди, как львица, защищающая львенка.

— Извини, дорогая, — сказал Хорнблауэр. — Не представляю, о чем я думал.

Он отлично знал, что младенцев следует держать в жарких и душных комнатах, и искренне раскаивался, что мог причинить маленькому Горацио вред. Но, закрывая окно, он думал о Черных Камнях и о «Девочках», о серых тяжелых днях и опасных ночах на палубе, которую может назвать своей. Он готов был снова выйти в море.

XVIII

С приходом весны жизнь блокадной эскадры оживилась. Всю зиму во всех французских портах строили небольшие плоскодонные суденышки. Двухсоттысячная французская армия по-прежнему стояла на берегах Ла-Манша, ожидая своего часа, и, чтобы ее перевезти, когда этот час настанет, требовались тысячи канонерок. Но все побережье от Булони до Остенде не могло обеспечить и сотой доли необходимых судов; их строили везде, где была такая возможность, а потом переправляли вдоль берега.

По мнению Хорнблауэра, Бонапарт (теперь он провозгласил себя императором Наполеоном) действовал крайне неумно. Во Франции не хватало ни матросов, ни материалов для строительства судов. Нелепо тратить их на подготовку вторжения, невозможного без поддержки флота, раз достаточно сильного флота у Франции нет. Лорд Сент-Винсент заставил весь флот понимающе улыбнуться, когда сказал в палате лордов о французской армии: «Я не говорю, что они не могут прийти. Я только говорю, что они не могут прийти морем». Шутка заставила всех вообразить нелепую картину: Бонапарт пытается погрузить свою армию на воздушные шары — монгольфьеры. Собственно, так же нереально было ему построить флот, способный взять под контроль Ла-Манш хотя бы на то время, которое потребуется канонерским лодкам, чтобы пересечь на веслах пролив.

Лишь к середине лета Хорнблауэр окончательно понял, в каком затруднительном положении находится Бонапарт. Он вынужден тянуть эту нелепую затею, понапрасну тратя достояние империи на строительство плоскодонок, хотя разумный человек давно бросил бы это дело и занялся чем-нибудь более полезным. Но это значило признать, что Англия неуязвима и завоевать ее невозможно. Такое признание не только укрепило бы его потенциальных противников в Европе, но и посеяло бы смуту в самом французском народе. Он был обречен строить и строить корабли и канонерские лодки, дабы убедить весь мир, что Англия скоро падет, а Бонапарт подчинит себе весь земной шар, станет властелином человечества.

И такая возможность оставалась, хотя это был не один шанс из десяти, даже не один из ста, но один на миллион. Чрезвычайное, непредвиденное стечение обстоятельств: оплошность со стороны британцев, погода, политическая ситуация и везение могут дать Бонапарту неделю, необходимую, чтобы перевезти армию. Конечно, шансы неисчислимо малы, но и ставка несказанно велика. Уже это одно могло привлечь такого азартного игрока, как Бонапарт, даже если бы обстоятельства не принуждали его к тому же.

Так что плоскодонные суденышки строили в каждой рыбачьей деревушке, а потом они ползли от места своего рождения к большой военной базе в Булони, держась мелководья, идя на веслах чаще, чем под парусами, прячась под прикрытием береговых батарей. На каждой лодке было по пятьдесят солдат и по двое матросов. А раз Бонапарт перемещал эти лодки, Королевский флот считал своей обязанностью по возможности ему препятствовать.

Вот так и вышло, что «Отчаянный» оказался в составе небольшой эскадры под предводительством Чамберса с «Наяды» к северу от Уэссана. Эскадра пыталась не дать полудюжине канонерских лодок пройти вдоль скалистого берега Северной Бретани.

— Коммодор сигналит, сэр, — доложил Форман.

Чамберс тратил уйму времени, сигналя своей маленькой эскадре.

— Ну? — спросил Хорнблауэр.

Форман справлялся с сигнальной книгой:

— Занять позицию в пределах видимости. Направление ост-норд-ост, сэр.

День был погожий, с юго-востока дул легкий ветерок, редкие облачка проплывали по голубому небу. Море за бортом отливало зеленью, а в двух милях на траверзе виднелся белый пенистый бурун; здесь на карте стояли странные названия, Абер-Врак и Абер-Бенуа, говорящие о родстве между бретонским и валлийским языками[72]. Хорнблауэр делил свое внимание между «Наядой» и берегом. «Отчаянный» мчался на фордевинд, и Хорнблауэр чувствовал то же, что игрок, расстающийся со своим золотом. Может, и необходимо сдвинуться в наветренную сторону, но за каждый такой час придется расплачиваться сутками лавировки в обратную сторону. Важная стратегическая позиция — вблизи Бреста, где стоят на якоре французские линейные корабли, а не здесь, где совершают свой опасный путь крохотные канонерские лодки.

— Можете снова привести судно к ветру, мистер Буш.

— Есть, сэр.

Теперь они были далеко от «Наяды», и требовался зоркий глаз, чтобы прочесть сигналы.

— Мы как терьер у крысиной норы, сэр, — сказал Буш.

Он вернулся к Хорнблауэру, как только «Отчаянный» лег в дрейф под обстененным грот-марселем.

— В точности, — согласился Хорнблауэр.

— Шлюпки готовы к спуску, сэр.

— Спасибо.

Шлюпки должны будут атаковать канонерские лодки, когда те будут проползать мимо, сразу за буруном.

— Коммодор сигналит, сэр, — снова доложил Форман. — Ой, это люгеру, сэр.

— Вот он! — сказал Буш.

Маленький люгер двигался в сторону берега.

— Охотничий хорек лезет в нору, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр, невольно становясь разговорчивым.

— Да, сэр. Стреляют! Опять!

Ветер донес до них грохот пушечного выстрела, и они увидели клубы дыма.

— Там что, батарея, сэр?

— Может быть. А может, стреляют сами канонерки.

На носу каждой лодки были установлены одна-две тяжелые пушки. Но в этом был и большой недостаток: после пяти-шести выстрелов лодку разносило в куски отдачей. Теоретически канонерки должны были использоваться для очистки берега от обороняющих его войск при высадке.

— Не понимаю, что происходит, — волновался Буш.

Низкий мыс закрывал им всю картину.

— Стреляют часто, — сказал Хорнблауэр. — Там должна быть батарея.

Он злился: флот тратит жизнь и средства на абсолютно ненужную затею. Он похлопал руками в перчатках одной о другую, пытаясь согреться, — было прохладно.

— Что это? — Буш с волнением смотрел в подзорную трубу. — Посмотрите, сэр! Он потерял мачту, клянусь Богом!

Из-за мыса появилось нечто, с первого взгляда неузнаваемое. Это был люгер, он дрейфовал, потеряв мачту и управление. Все говорило о том, что он угодил в хорошо продуманную западню.

— Они все еще по нему стреляют, — заметил Проуз.

В подзорную трубу видны были всплески от ядер вокруг люгера.

— Придется нам его спасать, — сказал Хорнблауэр, пытаясь скрыть раздражение. — Брасопьте реи на фордевинд, пожалуйста, мистер Проуз.

Его злило, что приходится подвергать опасности судно из-за чужих ошибок в деле с самого начала бессмысленном.

— Мистер Буш, приготовьте на корме буксирный конец.

— Есть, сэр.

— Коммодор сигналит, сэр. — Это Форман. — Наши позывные. «Помочь поврежденному судну».

— Подтвердите.

Чамберс приказал поднять этот сигнал, не видя, что «Отчаянный» уже двинулся на помощь.

Хорнблауэр внимательно осматривал обращенный к ним берег мыса. С той стороны не было видно ни дыма, ни каких-либо других признаков батарей. Если повезет, ему придется всего-навсего отбуксировать люгер за мыс. На шкафуте слышались голоса Буша и Уайза — они подгоняли матросов, тащивших громоздкий якорный канат. Секунды бежали быстро, как всегда в критических ситуациях. Над головой просвистело ядро. Хорнблауэр потянулся за рупором:

— Эй, на «Кузнечике». Приготовьтесь принять канат.

Кто-то на искалеченном люгере размахивал платком, показывая, что готов.

— Обстенить грот-марсель. Мистер Проуз, мы подойдем к нему.

Тут раздался взрыв, и «Кузнечик» разлетелся в куски. Это случилось прямо на глазах у Хорнблауэра, когда тот с рупором в руках перегнулся через борт. Только что тут был люгер, живые люди на палубе убирали обломки мачт, и вот он превратился в летящие обломки и столб клубящегося дыма. Должно быть, суденышко поразил артиллерийский снаряд с берега, — видимо, там установлены гаубицы или мортиры. Скорее всего, полевые гаубицы, легкие и подвижные. Снаряд попал в люгер и взорвался в пороховом погребе.

Когда дым рассеялся, Хорнблауэр увидел нос и корму люгера. Залитые водой, они плавали на поверхности. Несколько человек цеплялись за обломки. Они были еще живы.

— Спустить шлюпку! Мистер Янг, подберите их.

Это было хуже, чем обычно. Артиллерийские снаряды безумно опасны для легковоспламеняющегося деревянного судна. Хорнблауэра бесила и бессмысленная опасность, и невозможность ответить. Шлюпка была уже в пути, когда еще один снаряд просвистел над головой. Хорнблауэр понял, что свист от него не такой, как от круглого ядра, — можно было заметить это и раньше. У снаряда, пущенного из гаубицы, есть ободок, который и дает тот зловещий звук, который Хорнблауэр только что услышал.

По ним стреляла французская армия. Сражаться с французским флотом — долг «Отчаянного» и самого Хорнблауэра, но подвергать свое драгоценное судно, своих матросов обстрелу со стороны солдат, не стоящих французскому правительству почти ни гроша, — глупость, а делать это без малейшей возможности ответить — чистое безумие. Пока Янг снимал с обломков люгера пострадавших, Хорнблауэр в ярости барабанил пальцами по коечной сетке. Он взглянул на берег и увидел столб белого дыма. Это гаубица — прежде чем ветер отнес дым, Хорнблауэр приметил, что столб его направлен вверх. Максимальная дальность достигается у гаубицы при угле подъема пятьдесят градусов, а в конце траектории снаряд падает под углом шестьдесят градусов. Гаубица стреляла с низкого берега или из какого-то окопа: Хорнблауэр видел в подзорную трубу, как офицер взмахами рук командует стоящему у его ног орудию.

Снова просвистел снаряд — довольно низко над головой. Даже фонтан воды он поднимал не такой, как круглое ядро. Янг подвел шлюпку к шлюпочным талям; Буш с матросами готовы были их выбирать. Хорнблауэр наблюдал, как они это делают, и его злила каждая потерянная секунда. Спасенные по большей части были ранены, некоторые смертельно. Надо будет пойти посмотреть, чтобы им оказали надлежащую помощь, нанести визит вежливости, но не раньше, чем «Отчаянный» отойдет подальше от ненужной опасности.

— Очень хорошо, мистер Проуз. Приведите судно к ветру.

Заскрипели реи. Рулевой повернул штурвал, и «Отчаянный» начал медленно набирать скорость, оставляя позади ненавистный берег. Затем один за другим раздались громкие звуки. Хотя между первым и последним прошло не более двух секунд, каждый из них был слышен отчетливо и раздельно — свист снаряда, треск ломающейся древесины, хлопок, с которым лопнул грот-стеньги-бакштаг, глухой шлепок о коечную сетку, рядом с которой стоял Хорнблауэр, удар о палубу в трех футах от его ног. Смерть, шипящая смерть катилась к нему по палубе. Корабль накренился, и смерть застучала по доскам, описывая неправильную кривую, — ободок мешал снаряду катиться. Хорнблауэр увидел тоненькую струйку дыма — она шла от горящего запала длиной в восьмую часть дюйма. Времени на раздумья не оставалось. Он прыгнул к вставшему на ободок снаряду, потерев запал, потушил его, убедился, что искра погасла, и, прежде чем выпрямиться, еще раз потер, уже без всякой надобности. Рядом стоял морской пехотинец. Хорнблауэр махнул ему рукой:

— Выбросьте эту дрянь за борт, черт побери! — Он был в такой ярости, что даже выругался.

Потом он огляделся по сторонам. Все, стоявшие на палубе, замерли в неестественных позах, словно некая горгона Медуза обратила их в камень. Когда Хорнблауэр заговорил, они вернулись к жизни, зашевелились, расслабились, — казалось, время встало для всех, кроме Хорнблауэра. Промедление еще подхлестнуло его ярость, и он обрушился на всех без разбора:

— О чем вы думаете? Рулевой, положите руль на борт! Мистер Буш! Посмотрите на крюйс-марса-рей! Сию же минуту пошлите матросов наверх! Сплеснить бакштаг! Эй, там! Вы что, еще не свернули шлюпочные тали?! Живо, разрази вас гром!

— Есть, сэр! Есть, сэр!

Машинальный хор звучал как-то странно, и посреди суматохи Хорнблауэр увидел сначала Буша в одном ракурсе, потом Проуза в другом — оба глядели на него, и лица у них были странные.

— Что с вами?! — заорал он, и тут до него дошло.

Его поступок представился им в чудовищно искаженном свете как нечто героическое, нечто великое. Они не понимали, что ничего другого просто не оставалось, не знали, что вид запала толкнул его к действиям помимо воли. Единственное, что делало ему честь, — он увидел недогоревший запал и начал действовать быстрее других. Это не смелость и уж тем более не героизм.

Хорнблауэр посмотрел на своих подчиненных и обостренными до предела чувствами понял, что в этот миг зародилась легенда и что случай обрастет самыми дикими небылицами. Это неожиданно смутило его. Он засмеялся и тут же понял, что смеется над собой, смеется бессмысленным идиотским смехом. Он еще сильнее обозлился на себя, на Чамберса с «Наяды», на весь свет. Он хотел бы оказаться подальше отсюда, на подступах к Бресту, и делать свое дело, а не участвовать в безответственной операции, ни на йоту не приближающей победу над Бонапартом.

Тут он увидел, что запал прожег на перчатке дыру. Перчатки подарила ему Мария темным утром, когда он уходил от нее, чтобы вывести «Отчаянного» в море.

XIX

В Ируазе, укрывшись от юго-восточного ветра, Хорнблауэр вновь пополнял запасы. После починки в Плимуте он второй раз проходил через эту трудоемкую процедуру. Надо было заполнить бочки из водоналивного судна, поменять пустые бочки из-под солонины на полные и выманить все мелочи, какие удастся, со странствующего корабля-склада, взятого на службу Корнваллисом. «Отчаянный» провел в море уже шесть месяцев и теперь готов был провести там еще три.

Хорнблауэр с некоторым облегчением наблюдал, как плавучий склад отошел прочь: шести месяцев в море едва хватило на то, чтобы очистить корабль от всех мерзостей, которых он набрался в Плимуте, — заразных болезней, клопов, вшей и блох. Хуже всего были клопы — их гоняли из одного укрытия в другое, выкуривали тлеющей паклей, раз за разом замазывали краской. Стоило Хорнблауэру счесть, что с заразой покончено, как какой-нибудь несчастный матрос подходил к дивизионному офицеру и, козырнув, докладывал: «Простите, сэр, мне кажется, у меня опять в койке клопы».

Пришло семь писем от Марии — сначала Хорнблауэр вскрыл последнее и убедился, что с ней и с маленьким Горацио все в порядке, — и уже дочитывал остальные шесть, когда в дверь постучался Буш. Сидя за столом, Хорнблауэр слушал, что докладывает Буш, — все это были пустяки, и Хорнблауэр никак не мог взять в толк, зачем первый лейтенант беспокоит ими капитана. Тут Буш вытащил из бокового кармана журнал, и Хорнблауэр обреченно вздохнул, поняв истинную причину визита. Это был последний номер «Военно-морской хроники», поступивший на борт вместе с почтой, — кают-компания подписывалась на него в складчину. Буш пролистал журнал, раскрыл его перед Хорнблауэром и ткнул в нужное место заскорузлым пальцем. Хорнблауэру понадобилось всего две минуты, чтобы прочитать: это был отчет Чамберса Корнваллису о безобразной стычке у Абер-Врака. Очевидно, его напечатали в «Вестнике», чтобы ознакомить читающую публику с обстоятельствами гибели «Кузнечика». Палец Буша указывал на последние четыре строчки. «Капитан Хорнблауэр сообщил мне, что на „Отчаянном“ жертв не было, хотя в шлюп и попал пятидюймовый снаряд, причинивший значительный ущерб рангоуту и такелажу, но, по счастью, не взорвавшийся».

— Ну, мистер Буш? — Хорнблауэр надеялся, что его ледяной тон остановит Буша.

— Это неправда, сэр.

Есть серьезные недостатки в том, что служишь так близко от дома. Это значит, что через каких-то два-три месяца флот прочитает отчеты в «Вестнике» или в газетах, а люди на удивление чувствительны ко всему, что о них пишется. Это может пагубно сказаться на дисциплине, и Хорнблауэр хотел в зародыше пресечь такую возможность.

— Будьте добры объясниться, мистер Буш.

Буш был непробиваем. Он упрямо повторил:

— Это неправда, сэр.

— Что неправда? Вы хотите сказать, это не был пятидюймовый снаряд?

— Нет, сэр. Это…

— Вы хотите сказать, он не причинил значительного ущерба рангоуту и такелажу?

— Конечно причинил, сэр, но…

— Может быть, вы хотите сказать, что на самом деле снаряд взорвался?

— О нет, сэр. Я…

— Тогда я решительно не понимаю, чем вы недовольны, мистер Буш.

Крайне неприятно было мучить мистера Буша резкостью и сарказмом, но сделать это было необходимо. Однако Буш не сдавался:

— Это неправда, сэр. Это нечестно. Это нечестно по отношению к вам, сэр, и по отношению к кораблю.

— Чепуха, мистер Буш. Кто мы, по вашему мнению? Актрисы? Политики? Мы королевские офицеры, мистер Буш, мы должны исполнять свой долг, не думая ни о чем другом. Прошу вас, мистер Буш, впредь никогда так со мной не говорить.

Буш смотрел на него ошалело, но с тем же упорством:

— Это нечестно, сэр.

— Вы слышали мой приказ, мистер Буш? Я не желаю больше об этом слышать. Попрошу вас немедленно покинуть мою каюту.

Ужасно было видеть, как Буш поплелся прочь, обиженный и подавленный. Вся беда в том, что у Буша нет воображения: он не может увидеть дело с другой стороны. Хорнблауэр мог — он мог вообразить слова, которые написал, если бы решил сделать, как хотел Буш. «Снаряд упал на палубу, и я собственными руками загасил запал в тот самый миг, когда снаряд должен был взорваться». Не мог он написать такой фразы. Не мог он таким образом добиваться чьего-то расположения. А главное, он сам презирал бы тех, кто потерпит человека, способного написать такую фразу. Если по случайности его дела не говорят сами за себя, он о них говорить не будет. Самовосхваление претило ему, и он сказал себе, что дело не во вкусе, что решение было взвешенное и направлено на благо службы и что в этом смысле он проявил не больше воображения, чем Буш.

И тут же поймал себя на лжи. Все это самообман, отказ смотреть правде в лицо. Он льстил себе, утверждая, будто у него не больше воображения, чем у Буша, — воображения, возможно, больше, а вот мужества гораздо меньше. Буш не подозревал о тошнотворном страхе, накатившем на Хорнблауэра в ту секунду, когда упал снаряд. Буш не знал, что его обожаемый капитан тогда представил себе, как разлетается в кровавые клочья, что сердце его почти перестало биться — сердце труса. Откуда Бушу знать, что такое страх, и он не поверит, что его капитану знакомо это чувство. А значит, Буш никогда не поймет, почему Хорнблауэр обошел в отчете инцидент со снарядом и почему так разозлился, стоило о нем заговорить. Но Хорнблауэр знал и догадался бы раньше, если бы заставил себя взглянуть правде в глаза.

На шканцах послышались громкие приказы, зашлепали по доскам босые ноги, зашуршали по древесине веревки — «Отчаянный» изменил курс. Хорнблауэр встал, желая узнать, что там такое происходит без его ведома. В дверях каюты он столкнулся с Янгом.

— Флагман сигналит, сэр. «„Отчаянному“ явиться к главнокомандующему».

— Спасибо.

На шканцах Буш отдал честь.

— Я повернул судно, как только мы прочитали приказ, сэр, — объяснил он.

— Очень хорошо, мистер Буш.

Если главнокомандующий требует к себе корабль, действовать надо немедленно, не дожидаясь даже, пока позовут капитана.

— Я подтвердил сигнал, сэр.

— Очень хорошо, мистер Буш.

«Отчаянный» повернулся к Бресту кормой и с ветром на раковине бежал по морю, прочь от Франции. Видимо, у главнокомандующего были веские причины отозвать самого дальнего своего часового. Он позвал корабль, а не только капитана. Это предвещало нечто серьезное.

Буш построил команду во фрунт, чтобы отдать честь флагману Паркера, флагману Прибрежной эскадры.

— Надеюсь, у него есть корабль не хуже нашего, чтобы нас заменить, сэр, — сказал Буш.

Видимо, он, подобно своему капитану, предчувствовал, что они надолго покидают Ируаз.

— Без сомнения, — ответил Хорнблауэр.

Его порадовало, что Буш не держит зла за недавнюю выволочку. Конечно, бодрила уже сама смена обстановки, но Хорнблауэр во внезапном озарении понял, что Буш, всю жизнь сносивший причуды ветра и погоды, сумел философски отнестись и к непредсказуемым причудам своего капитана.

Они были в открытом море, в безбрежной Атлантике. На горизонте в строгом порядке выстроились марсели — Ла-Маншский флот, чьи люди и пушки не дают Бонапарту поднять трехцветный флаг над Виндзорским замком.

— Главнокомандующий сигналит, сэр. Наши позывные. «Подойдите на расстояние окрика».

— Подтвердите. Мистер Проуз, возьмите пеленг, пожалуйста.

Приятная маленькая задачка: «Ирландия» идет в бейдевинд под малыми парусами, а «Отчаянный» — под всеми парусами в бакштаг; надо выбрать курс, чтобы потратить как можно меньше времени. С Проузом Хорнблауэр посоветовался с одной целью — сделать ему приятное. Он твердо намеревался выполнить маневр, полагаясь только на свой глазомер. По его приказу рулевые повернули штурвал, и «Отчаянный» начал сходиться с «Ирландией».

— Мистер Буш, приготовьтесь привести корабль к ветру.

— Есть, сэр.

Большой фрегат шел в кильватере «Ирландии». Хорнблауэр смотрел на него не отрываясь. Это был «Неустанный», некогда знаменитый фрегат Пелью — корабль, на котором Хорнблауэр пережил мичманом несколько увлекательных лет. Он и не подозревал, что «Неустанный» присоединился к Ла-Маншскому флоту. Три фрегата, следовавшие за «Неустанным», он узнал сразу: «Медуза», «Быстроходный», «Амфион» — все три ветераны Ла-Маншского флота. По фалам «Ирландии» побежали флажки.

— «Всем капитанам», сэр!

— Спустите шлюпку, мистер Буш.

Еще один пример, какой хороший слуга Доути, — он появился на шканцах с плащом и шпагой уже через несколько секунд после сигнала. Крайне желательно было спустить шлюпку не позже, а лучше даже быстрее, чем это сделают на фрегатах, хотя в результате Хорнблауэру дольше придется выносить качку в шлюпке, пока старшие капитаны поднимутся на борт «Ирландии». Однако мысль о явно намечающейся новой и спешной операции помогла Хорнблауэру выдержать испытание.

В каюте «Ирландии» представлять пришлось только двоих: Хорнблауэра капитану Грэму Муру с «Неустанного». Мур оказался необычайно красивым рослым шотландцем — Хорнблауэр слышал когда-то, что он брат сэра Джона Мура, одного из самых многообещающих армейских генералов[73]. Остальных Хорнблауэр знал: Гор с «Медузы», Хэммонд с «Быстроходного», Саттон с «Амфиона». Корнваллис сидел спиной к большому кормовому окну, Коллинз — слева от него, а пять капитанов — напротив.

— Не станем терять время, джентльмены, — сказал Корнваллис. — Капитан Мур привез мне депеши из Лондона, и мы должны действовать немедленно.

Как бы противореча собственным словам, он секунду или две переводил добрые голубые глаза с одного капитана на другого и лишь потом перешел к объяснениям.

— Наш посол в Мадриде… — начал он.

Все зашевелились — с самого начала войны флот ждал, что Испания вновь станет союзницей Франции. Корнваллис говорил быстро, но не пропуская ничего существенного. Британским агентам в Мадриде стало известно содержание секретных пунктов в соглашении о перемирии, заключенном Францией и Испанией в Сан-Ильдефонсо. Открытие это подтвердило давнишние опасения. В соответствии с этими пунктами Испания должна объявить войну Англии по первому требованию со стороны Франции, а до тех пор — ежемесячно выплачивать французской казне по миллиону франков.

— Миллион франков в месяц золотом и серебром, джентльмены, — сказал Корнваллис.

Бонапарту постоянно не хватало денег на военные расходы; Испания могла их ему предоставить за счет рудников в Мексике и Перу. Каждый месяц наполненные слитками фургоны шли во Францию через Пиренейские перевалы. Каждый год испанская эскадра везла сокровища из Америки в Кадис.

— Следующая flota ожидается этой осенью, джентльмены, — сказал Корнваллис. — Обычно она перевозит четыре миллиона талеров короне и почти столько же частным лицам.

Восемь миллионов талеров. Серебряный испанский талер стоил в наводненной бумажными деньгами Англии целых семь шиллингов. Почти три миллиона фунтов.

— То, что не пойдет Бонапарту, — продолжал Корнваллис, — будет направлено главным образом на переоснащение испанского флота, который может быть использован против Англии, как только захочет Бонапарт. Так что, как вы понимаете, желательно, чтобы flota не дошла в этом году до Кадиса.

— Так это война, сэр? — спросил Мур, но Корнваллис покачал головой:

— Нет. Я отправляю эскадру перехватить флотилию. Я думаю, вы уже догадались, что я посылаю ваши корабли, джентльмены. Но это не война. Капитан Мур, как старший офицер, должен будет обратиться к испанцам с просьбой изменить курс и войти в английский порт. Здесь сокровища отправят на берег, а корабли отпустят. Сокровище захвачено не будет. Оно останется у правительства его величества в качестве залога и будет возвращено его католическому величеству по заключении общего мира.

— Что там за корабли?

— Фрегаты. Военные корабли. Три фрегата, иногда четыре.

— Ими командуют испанские флотские офицеры?

— Да.

— Они никогда не согласятся, сэр. Они не нарушат приказа только из-за того, что мы им так скажем.

Корнваллис возвел глаза к палубному бимсу, потом снова опустил:

— Вы получите письменный приказ принудить их.

— Значит, мы должны с ними драться, сэр?

— Если они будут так глупы, что окажут сопротивление.

— Тогда это будет война, сэр.

— Да. Правительство его величества считает, что Испания без восьми миллионов талеров менее опасна в качестве явного врага, чем с этими деньгами в качестве врага тайного. Теперь ситуация вполне ясна вам, джентльмены?

Все стало очевидно. Понять это можно было даже быстрее, чем произвести простые арифметические выкладки. Призовые деньги: четверть от восьми миллионов фунтов пойдет капитанам — что-то около восьмисот тысяч каждому. Огромное состояние — на эти деньги капитан сможет купить поместье, и у него останется еще достаточно, чтобы вложить в государственные ценные бумаги и получать приличный доход. Хорнблауэр видел, что остальные четыре капитана заняты такими же расчетами.

— Я вижу, вы всё поняли, джентльмены. Капитан Мур отдаст вам приказы, как действовать в случае, если вы разделитесь, и разработает свои планы, как перехватить флотилию. Капитан Хорнблауэр, — (все взгляды обратились на него), — немедленно отправится в Кадис и получит последнюю информацию от консула его британского величества, а затем присоединится к вам на позиции, выбранной капитаном Муром. Капитан Хорнблауэр, не будете ли вы так любезны остаться после того, как эти джентльмены нас покинут.

Это было очень вежливое предложение остальным четырем капитанам покинуть корабль, оставив Хорнблауэра наедине с Корнваллисом. Голубые глаза адмирала, насколько знал Хорнблауэр, всегда были добрыми, но обычно выражение их было подчеркнуто бесстрастным. В виде исключения сейчас они весело прищурились.

— Вы в жизни не получили ни пенса призовых денег, так ведь, Хорнблауэр? — спросил Корнваллис.

— Да, сэр.

— Похоже, на сей раз вы несколько пенсов получите.

— Вы думаете, доны будут драться, сэр?

— А вы думаете — нет?

— Думаю, да, сэр.

— Только дурак думал бы иначе, а вы не дурак, Хорнблауэр.

Подхалим ответил бы «спасибо, сэр», но Хорнблауэр не собирался заискивать перед Корнваллисом.

— Сможем ли мы воевать и с Францией, и с Испанией, сэр?

— Думаю, сможем. Война интересует вас больше, чем призовые деньги, Хорнблауэр?

— Конечно, сэр.

Коллинз вернулся в каюту и прислушивался к разговору.

— На войне вы уже неплохо себя показали, — сказал Корнваллис. — Вы на пути к тому, чтобы сделать себе имя.

— Спасибо, сэр. — Сейчас можно было ответить так, ибо имя не значит ничего.

— Насколько мне известно, у вас нет покровителей при дворе? Друзей в кабинете министров? Или в Адмиралтействе?

— Нет, сэр.

— Путь от капитан-лейтенанта к капитану долог, Хорнблауэр.

— Да, сэр.

— И у вас на «Отчаянном» нет молодых джентльменов?

— Нет, сэр.

Почти каждый капитан брал на борт мальчиков из хороших семей. Их зачисляли волонтерами или слугами, и они готовились стать морскими офицерами. Большинство семей должны были куда-то пристраивать младших сыновей, и этот способ был не хуже других. Принять к себе такого мальчика было во многих отношениях выгодно капитану, который, оказывая услугу знатной семье, естественно, рассчитывал на благодарность. Иные капитаны даже извлекали из этого материальную выгоду, присваивая себе мизерную плату волонтера и выдавая ему взамен лишь немного денег на карманные расходы.

— А почему? — спросил Корнваллис.

— Когда мы набирали команду, мне прислали четырех волонтеров из Военно-морской академии, сэр. А с тех пор у меня не было времени.

По этой самой причине капитаны и не любили молодых джентльменов из Военно-морской академии — «королевских учеников», — они уменьшали число волонтеров, от которых капитан мог получить какие-то выгоды.

— Вам не везет, — сказал Корнваллис.

— Да, сэр.

— Простите, сэр, — вмешался Коллинз. — Вот приказы, капитан, касательно того, как вам вести себя в Кадисе. Вы, конечно, получите дополнительные приказы от капитана Мура.

— Спасибо, сэр.

У Корнваллиса еще оставалось время посудачить.

— И все-таки в тот день, когда погиб «Кузнечик», вам повезло, что снаряд не взорвался, так ведь, Хорнблауэр?

— Да, сэр.

— Просто невозможно поверить, — присоединился к разговору Коллинз, — каким рассадником слухов может быть иногда флот. Про этот снаряд рассказывают самые фантастические истории.

Он пристально посмотрел на Хорнблауэра. Тот взглянул ему прямо в глаза.

— Я тут ни при чем, сэр, — сказал он.

— Конечно, конечно, — примиряюще вмешался Корнваллис. — Ну, пусть удача всегда сопутствует вам, Хорнблауэр.

XX

Хорнблауэр вернулся на корабль в превосходном настроении. Его неминуемо ожидали сто пятьдесят тысяч фунтов. Это должно удовлетворить миссис Мейсон. Хорнблауэр не стал задерживаться на мысли о Марии в роли деревенской помещицы. Вместо этого он стал думать о том, что ему предстоит: о заходе в Кадис, о дипломатических контактах, о том, как они будут искать испанскую эскадру на просторах Атлантики. А если этого недостаточно для приятных мыслей, он мог вспомнить недавний разговор с Корнваллисом. Главнокомандующий у родных берегов не имеет права назначать капитанов, но рекомендация его будет иметь вес. Возможно…

Буш отдал честь, приветствуя капитана на борту. Он не улыбался, — напротив, лицо у него было озабоченное.

— Что случилось, мистер Буш? — спросил Хорнблауэр.

— Это огорчит вас, сэр.

Неужели все его мечты напрасны? Неужели «Отчаянный» получил пробоину, которую невозможно заделать?

— Что случилось? — Хорнблауэр еле сдержался, чтоб не прибавить «черт возьми».

— Ваш слуга под арестом за бунт, сэр.

Хорнблауэр без единого слова вытаращился на Буша, тот продолжал:

— Он ударил старшего по званию.

Хорнблауэр не выдал ни изумления, ни огорчения. Лицо его было каменным.

— Коммодор сигналит, сэр, — вмешался Форман. — Наши позывные. «Пришлите шлюпку».

— Подтвердите. Мистер Оррок! Немедленно спускайте шлюпку.

Мур на «Неустанном» уже поднял брейд-вымпел, отличавший командира эскадры. Фрегаты лежали в дрейфе, близко один от другого. Довольно капитанов, чтобы составить трибунал и повесить Доути сегодня же вечером.

— Ну, мистер Буш, расскажите мне, что вы об этом знаете.

Правая сторона шканцев мгновенно опустела, стоило Хорнблауэру и Бушу к ней приблизиться. Здесь было так же возможно поговорить наедине, как где бы то ни было на маленьком суденышке.

— Насколько я знаю, сэр, — сказал Буш, — это было так.

Принимать запасы в море приходилось авралом, то есть всей командой. Даже когда все было загружено, аврал продолжался, так как оставалось еще перераспределить припасы по судну. Доути, работавший на шкафуте, возразил боцманмату Мэйну. Мэйн размахнулся линьком — куском веревки с узлами (линьками пользовались унтер-офицеры, чтобы подгонять матросов, — на взгляд Хорнблауэра, слишком часто). И тогда Доути его ударил. Это видели двадцать человек, а если бы и этого было мало, существовало и другое свидетельство: губа у Мэйна была разбита, из нее лилась кровь.

— Мэйн всегда был несдержан, сэр, — сказал Буш. — Но это…

— Да, — ответил Хорнблауэр.

Он наизусть знал двадцать вторую статью Свода законов военного времени. Первая часть касалась нанесения удара старшему по званию, вторая — споров и неподчинения. И первая часть кончалась словами «подлежит смертной казни» без смягчающего «или меньшему наказанию». Пролилась кровь, и тому есть свидетели. Даже в таком случае некоторые унтер-офицеры, распоряжающиеся тяжелыми работами по судну, могли бы разобраться по-домашнему, но только не Мэйн.

— Где теперь Доути? — спросил Хорнблауэр.

— В кандалах, сэр.

Другого ответа быть не могло.

— Приказы от коммодора, сэр! — Оррок бежал к ним по палубе, размахивая запечатанным письмом.

Хорнблауэр взял пакет.

Доути может подождать; приказы не могут. Хорнблауэр подумал было спуститься в каюту и прочесть их в спокойной обстановке, но для капитана покой — недостижимая роскошь. Как только он сломал печать, Буш и Оррок отошли в сторону, оставляя его наедине с приказами, насколько такое возможно на палубе, где все, кому нечего было делать, таращились на Хорнблауэра.

Первое предложение было достаточно ясным и определенным.

Сэр!

Сим предписывается Вам незамедлительно проследовать на находящемся под Вашим командованием шлюпе Его Величества «Отчаянный» в Кадис.

Второй абзац предписывал Хорнблауэру выполнить в Кадисе приказы, полученные от главнокомандующего. Третий, и последний, указывал место встречи, широту, долготу, пеленг и расстояние от мыса Сан-Висенти и требовал «отбыть со всей возможной поспешностью сразу по выполнении своих приказов в Кадисе».

Хорнблауэр перечел без необходимости первый абзац. Там было слово «незамедлительно».

— Мистер Буш, поставьте все обычные паруса. Мистер Проуз! Курс, чтобы обогнуть Финистерре, побыстрее, пожалуйста. Мистер Форман, сигнальте коммодору: «Отчаянный» — «Неустанному». «Прошу разрешения отбыть».

Хорнблауэр успел всего один раз пройтись взад и вперед по шканцам, как пришел ответ:

— «Коммодор» — «Отчаянному». «Утвердительный».

— Спасибо, мистер Форман. Руль на ветер, мистер Буш. Курс зюйд-вест-тень-зюйд.

— Зюйд-вест-тень-зюйд. Есть, сэр.

«Отчаянный» повернулся. Паруса наполнились ветром. Корабль быстро набирал скорость. Вернулся запыхавшийся Проуз:

— Курс зюйд-вест-тень-вест, сэр.

— Спасибо, мистер Проуз.

Ветер был чуть позади траверза. «Отчаянный» вспенивал морскую волну, матросы у брасов обливались потом, разворачивая реи под углом, который удовлетворил бы взыскательный взгляд Буша.

— Поставьте бом-брамсели, мистер Буш. И я попрошу вас любезно выстрелить лисель-спирты.

— Есть, сэр.

«Отчаянный» накренился под ветром, не безвольно, а так, как гнется под нажимом хорошая сталь. С подветренной стороны лежала в дрейфе эскадра линейных кораблей, и «Отчаянный», поприветствовав их, промчался мимо. Хорнблауэр догадывался, как завидуют их матросы несущемуся навстречу приключениям лихому шлюпу. Но ведь они не мотались полтора года меж скал и мелей Ируаза.

— Поставить лисели, сэр? — спросил Буш.

— Да, пожалуй, мистер Буш. Мистер Янг, что у вас на лаге?

— Девять, сэр. Даже чуть больше — девять с четвертью.

Девять узлов, и это еще без лиселей. После многомесячной несвободы это было чудесно, это пьянило.

— Старичок еще не разучился бегать, сэр.

Буш улыбался во весь рот, преисполненный тех же чувств, — а ведь Буш еще не знал, что они отправляются за восемью миллионами талеров. Нет — и в этот миг вся радость улетучилась. Хорнблауэр рухнул с высоты в бездну, как человек, сорвавшийся с грот-бом-брам-рея. Он совершенно забыл про Доути. Слово «незамедлительно» в приказе Мура продлило Доути жизнь. Капитанов, чтобы составить трибунал, было предостаточно, да и главнокомандующий, чтобы скрепить приговор, под рукой. Доути осудили бы менее чем за час. Сейчас он, возможно, был бы уже мертв, самое позднее — завтра утром. Капитаны Ла-Маншского флота не пощадили бы бунтовщика.

Теперь придется разбираться самому. Спешить некуда — не надо искоренять заговор. Хорнблауэру не придется пользоваться своим правом повесить Доути. Но он представлял себе ужасное состояние Доути в кандалах и чувства команды, знающей, что на корабле — человек, обреченный виселице. Это выбьет всех из колеи. И Хорнблауэра больше других — кроме, может быть, Доути. Хорнблауэру стало нехорошо при мысли, что Доути повесят. Он понял, как сильно к нему привязался. Он был глубоко признателен Доути за преданность и заботы. Доути приобрел не меньший опыт в умении создавать капитану уют, чем иные просмоленные морские волки в изготовлении длинных сплесней.

Хорнблауэр старался побороть отчаяние. В тысячный раз говорил он себе, что королевская служба, как женщина-вампир, столь же ненавистна, сколь и притягательна. Он не знал, что ему делать. Но прежде надо больше разузнать о случившемся.

— Мистер Буш, не будете ли вы так добры приказать старшине судовой полиции, чтобы он привел Доути в мою каюту?

— Есть, сэр.

Лязг железа — вот что возвестило о приходе Доути. На запястьях у него были наручники.

— Очень хорошо, старшина судовой полиции. Вы можете подождать за дверью.

Голубые глаза Доути смотрели прямо на Хорнблауэра.

— Ну?

— Мне очень жаль, сэр. Мне очень жаль, что я вас подвел.

— Какого дьявола вы это сделали?

Как Хорнблауэр догадывался, неприязнь между Доути и Мэйном существовала уже давно. Мэйн приказывал Доути делать особенно грязную работу именно тогда, когда Доути хотел сохранить руки чистыми, чтобы подать капитану обед. Возражения Доути стали для Мэйна поводом пустить в ход линек.

— Я… я не смог снести удара, сэр. Думаю, я слишком долго был с джентльменами.

Джентльмен может смыть удар только кровью; простолюдин обязан сносить безропотно. Хорнблауэр — капитан корабля, власть его практически безгранична. Он может приказать Мэйну, чтобы тот заткнулся, чтобы с Доути сняли наручники и забыли весь этот инцидент. Забыли? Чтобы команда думала, будто можно безнаказанно бить унтер-офицера? Что у капитана есть любимчики?

— Ко всем чертям! — заорал Хорнблауэр и стукнул кулаком по столу.

— Я могу поучить кого-нибудь себе на замену, сэр, — сказал Доути, — пока… пока…

Даже Доути не мог произнести этих слов.

— Нет! Нет! Нет!

Абсолютно невозможно позволить Доути расхаживать по кораблю, возбуждая нездоровое любопытство.

— Вы можете попробовать Бэйли, сэр, кают-компанейского вестового. Он вроде потолковей других.

— Да.

Прежняя доброжелательная услужливость Доути не облегчала дело. И тут мелькнул проблеск надежды, слабый намек на возможность выбрать наименьшее из зол. Сейчас они более чем в трехстах лигах от Кадиса, но ветер попутный.

— Вы будете ждать суда. Старшина судовой полиции! Уведите его. Вам нет необходимости держать его в наручниках, и я распоряжусь касательно прогулок.

— До свидания, сэр.

Ужасно было смотреть, как Доути сохраняет бесстрастный вид образцового слуги, и знать, что за видом этим скрывается смертельный страх. Надо забыть. Надо подняться на палубу «Отчаянного», мчащего под всеми парусами, словно чистокровный жеребец с отпущенными наконец-то поводьями. Темную тень забыть невозможно, но она по крайности просветлеет под синим небом с бегущими белыми облачками, от радужных брызг, летящих из-под носа «Отчаянного» в то время, как он несется через Бискайский залив навстречу цели, тем более увлекательной для его команды, что она ей неведома.

Отвлекали — раздражали и тем отвлекали — неумелые заботы Бэйли, переведенного из кают-компании. Приятно было выйти в точности к мысу Ортегаль и лететь вдоль бискайского побережья. Хорнблауэр увидел Феррольский залив, где долгие месяцы томился в плену. Он тщетно пытался разглядеть Чертовы Зубы, где заслужил себе свободу. Потом достигли самой западной точки Европы, и Хорнблауэр задал новый курс (ветер, вот чудо, продолжал помогать), и они в бейдевинд обогнули мыс Рока.

Потом наступила ночь, когда ветер сменился на противоположный, и Хорнблауэра раз десять поднимали с постели. Он, к крайней своей досаде, вынужден был класть «Отчаянного» на левый галс и удаляться от берега, в сторону, противоположную намеченной цели. Но вот наступил удивительный рассвет, ветер задул с юго-запада легкими порывами, потом сменился сильным западным бризом. Поставили лисели. «Отчаянный» двинулся к югу, и в полдень мыс Рока уже едва различался с подветренной стороны.

В следующую ночь Хорнблауэру тоже пришлось вставать, чтобы после мыса Сан-Висенти сменить курс. Ветер дул с левой раковины, и «Отчаянный» под всеми парусами летел прямо к Кадису. После полудня скорость нередко достигала одиннадцати узлов. Вскоре впередсмотрящий различил землю прямо по курсу. Каботажные суда стали попадаться чаще. При виде британского военного корабля они поспешно поднимали флаги нейтральных государств — Испании и Португалии. Через десять минут новый крик с мачты возвестил, что они вышли в точности куда надо, а еще через десять Хорнблауэр, направив подзорную трубу вправо по курсу, различил белеющий вдалеке Кадис.

Он мог бы порадоваться своему успеху, но сейчас было не до того. Надо будет запросить у испанских властей разрешение войти в порт. Хорнблауэра волновала также предстоящая встреча с британским представителем, и — сейчас или никогда — надо было решать, что делать с Доути. Мысль о Доути мучила его все те чудесные дни, когда они мчались на всех парусах, отвлекала от приятных мечтаний о богатстве и повышении, мешала продумывать свое поведение в Кадисе, подобно побочным сюжетам в шекспировских пьесах, которые, неожиданно возникнув, вдруг приобретают равное значение с основным действием.

Да, как сказал уже себе Хорнблауэр, сейчас или никогда. Надо было решаться и действовать сию же минуту: раньше было бы преждевременно, потом — слишком поздно. Он часто рисковал жизнью на королевской службе, быть может, служба задолжала ему жизнь взамен. Довод сомнительный, и он вынужден был признать, придя к окончательному решению, что просто потворствует своим слабостям. Он сложил подзорную трубу с той же яростной решимостью, с какой недавно сошелся с врагом в Гуле.

— Позовите моего слугу, — сказал он.

Никто, слышавший эти малозначащие слова, не догадался бы, что произнесший их человек замышляет серьезный служебный проступок.

Бэйли весь состоял из локтей и коленей и, несмотря на возраст, казался подростком. Он козырнул, приветствуя капитана. Их видели и (что важнее) слышали человек двенадцать.

— Я жду сегодня к ужину консула его величества, — сказал Хорнблауэр. — Я хотел бы угостить его чем-нибудь особенным.

— Ну, сэр… — начал Бэйли.

Именно этого Хорнблауэр от него и ждал.

— Говори же, — проскрежетал Хорнблауэр.

— Точно не знаю, сэр, — сказал Бэйли.

За последние дни он достаточно часто страдал от вспышек капитанского гнева — это не было запланировано, но оказалось кстати.

— Черт побери. Придумайте что-нибудь.

— Есть кусок холодной говядины, сэр…

— Холодной говядины? Консулу его величества? Бред.

Хорнблауэр с видом глубокой задумчивости прошелся по палубе, потом повернулся на каблуках:

— Мистер Буш! Мне придется на сегодняшний вечер выпустить Доути из-под стражи. От этого дурня никакого прока. Проследите, чтоб Доути явился ко мне в каюту, как только у меня будет время.

— Есть, сэр.

— Очень хорошо, Бэйли. Ступайте вниз. Мистер Буш, будьте любезны подготовить к салюту каронаду номер один правого борта. И посмотрите — не нас ли ждет этот люгер guarda costa?

Солнце клонилось к закату, бросая на белые домики Кадиса романтический розовый отблеск. На палубу «Отчаянного» поднялись санитарные врачи, флотские и армейские офицеры. Они должны были проследить, чтобы в Кадис не занесли заразные болезни или не нарушили нейтралитет. Хорнблауэру пригодился его испанский, изрядно подзабытый (он не говорил по-испански с последней войны), но очень не лишний для этих формальностей. «Отчаянный» под марселями скользнул к входу в залив, памятный Хорнблауэру по заходу сюда на «Неустанном», хотя с той поры минуло много лет.

Вечерний бриз разнес над заливом пушечный салют: начала каронада «Отчаянного», ей ответила крепость Санта-Каталина. Пока испанский лоцман вел «Отчаянного» меж кабанов и свиней — Хорнблауэр подозревал, что свиньи — это морские свиньи, то есть дельфины, по-испански porpoises, — матросы ждали приказа убрать паруса и бросить якорь. В заливе стояли несколько военных кораблей, причем не испанские — те Хорнблауэр различал дальше, во внутренних гаванях.

— Estados Unidos[74], — сказал испанский флотский офицер, указывая на ближайший фрегат.

Хорнблауэр увидел звездно-полосатый флаг и брейд-вымпел на грот-стеньге.

— Мистер Буш, приготовьтесь приветствовать.

— «Конституция», коммодор Пребл[75], — добавил испанский офицер.

Американцы вели свою войну в Триполи, в Средиземном море, и, видимо, этот Пребл — Хорнблауэр не был уверен, что правильно расслышал фамилию, — один из новых американских главнокомандующих. «Отчаянный» под грохот барабанов прошел мимо американца; матросы выстроились вдоль борта и махали шляпами.

— Французский фрегат «Фелиситэ», — продолжал испанец, указывая на другой корабль.

Двадцать два пушечных порта в борту — один из больших французских фрегатов, но нет нужды обращать на него внимание. Враги в нейтральной гавани обязаны игнорировать друг друга, не видеть друг друга в упор, словно джентльмены, которые случайно столкнулись между вызовом и дуэлью. Хорошо, что не надо больше думать о «Фелиситэ», тем более что «Конституция» кое в чем меняла планы Хорнблауэра — тот самый побочный сюжет, вновь вторгшийся в основное действие.

— Здесь вы можете бросить якорь, капитан, — сказал испанец.

— Руль под ветер! Мистер Буш!

«Отчаянный» повернулся, матросы с похвальной быстротой убрали марсели, и якорный канат загромыхал через клюз. Хорошо, что все было проделано безупречно, ведь на них смотрели военные моряки трех других наций. Над заливом прокатился пушечный выстрел.

— Вечерняя пушка! Спустите флаг, мистер Буш.

Испанские офицеры выстроились в ряд со шпагами в руках, готовые откланяться. Хорнблауэр напустил на себя наилюбезнейшую манеру, с наивежливейшим поклоном поблагодарил их и повел к борту.

— А вот и ваш консул, — сказал флотский офицер, перед тем как спуститься за борт.

В наступивших сумерках прямо к ним шел на веслах скиф, и Хорнблауэр чуть не скомкал церемонное прощание, пытаясь вспомнить, как положено приветствовать консула, прибывающего на борт после заката. Небо на западе стало багровым, бриз улегся — после Атлантики в заливе казалось душно. Теперь надо разбираться с государственными тайнами и с Доути.

Перебирая свои тревоги, Хорнблауэр натолкнулся еще на одну. Его переписка с Марией надолго прервется. Пройдет несколько месяцев, пока она получит от него весточку, и, конечно, она начнет бояться худшего. Но думать об этом нет времени. Надо действовать.

XXI

Когда ветер утих, «Отчаянный» повернулся на якорях, и теперь из кормового окна штурманской рубки видны были огни корабля Соединенных Штатов «Конституция».

— Пожалуйста, сэр, — спросил Доути, как всегда почтительно, — скажите, что это за порт?

— Кадис, — ответил Хорнблауэр. Он лишь на мгновение удивился неведению Доути, проведшего последнее время в трюме, — вполне возможно, что и не вся команда знает. Он указал рукой на окно. — А это — американский фрегат «Конституция».

— Да, сэр.

Пока Хорнблауэр не увидел «Конституцию», он представлял для Доути жалкое будущее нищего беглеца в Кадисском порту. Поступить матросом на торговое судно тот бы не решился из опасения, что его завербуют и узнают, и ему пришлось бы влачить полуголодное существование: в худшем случае — бродяги, в лучшем — солдата нищей испанской армии. Все лучше, чем виселица. Теперь представилась возможность еще лучшая. На военных кораблях всегда не хватает матросов, даже если Преблу и не нужен хороший слуга.

Бэйли вышел из каюты с последней бутылкой кларета.

— Доути ее откупорит, — сказал Хорнблауэр. — И, Доути, протрите как следует бокалы. Я хочу, чтобы они сверкали.

— Да, сэр.

— Бэйли, идите на кухню. Пусть разожгут огонь для мозговых костей.

— Есть, сэр.

Все было очень просто, надо было только тщательно просчитывать каждый шаг. Доути принялся откупоривать кларет. Бэйли выбежал из каюты.

— Кстати, Доути, вы умеете плавать?

Доути не поднял головы.

— Да, сэр, — прошептал он. — Спасибо, сэр.

В эту минуту, как и ожидал Хорнблауэр, постучали в дверь.

— Шлюпка подошла к борту, сэр.

— Очень хорошо, иду.

Хорнблауэр поспешил на шканцы и дальше навстречу гостю. В наступившей темноте Кадисский залив был совершенно гладок, как черное зеркало.

Мистер Кэррон, не теряя времени, заспешил к корме впереди капитана. Шагал он так же широко, как Хорнблауэр, когда торопится. Сев на стул в штурманской рубке, он заполнил собой всю каюту — консул был мужчина крупный и крепко сложенный. Он платком вытер со лба пот и поправил парик.

— Бокал кларета, сэр?

— Спасибо.

Пока Хорнблауэр наполнял бокалы, мистер Кэррон без промедления приступил к делу:

— Вы из Ла-Маншского флота?

— Да, сэр, по приказу адмирала Корнваллиса.

— Тогда вы знаете ситуацию. Про флотилию вам известно. — Слово «флотилия» Кэррон произнес почти шепотом.

— Да, сэр. Я здесь, чтобы получить от вас последнюю информацию и передать ее эскадре фрегатов.

— Им придется действовать. Мадрид не собирается уступать.

— Очень хорошо, сэр.

— Годой боится Бони. Страна не хочет воевать с Англией, но Годой скорее станет воевать, чем его обидит.

— Да, сэр.

— Я уверен, что они ждут только прибытия сокровищ, а потом сразу объявят войну. Бони хочет использовать испанский флот для вторжения в Англию.

— Да, сэр.

— Однако от донов ему большого проку не будет. У них нет ни одного корабля, готового к выходу в море. Но здесь «Фелиситэ». Сорок четыре пушки. Вы ее, конечно, видели?

— Да, сэр.

— Если на ней сообразят, что затевается, они предупредят флотилию.

— Конечно, сэр.

— Мои последние новости менее чем трехдневной давности. Курьер быстро доскакал сюда из Мадрида. Тогда Годой еще не знал, что мы пронюхали о секретных пунктах Сан-Ильдефонского мира, но скоро догадается по нашему натянутому поведению.

— Да, сэр.

— Так что чем быстрее вы поднимете якорь, тем лучше. Вот депеши для вашего командующего эскадрой. Я приготовил их, как только увидел, что вы вошли в залив.

— Спасибо, сэр. Это капитан Грэм Мур с «Неустанного».

Хорнблауэр сунул депеши в карман. Уже некоторое время он слышал из соседней каюты возню и приглушенные голоса. Он догадывался об их причине. Раздался стук, и в дверь просунулась голова Буша.

— Одну минуточку. Мистер Буш, вы должны знать, что я занят. Да, мистер Кэррон?

Буш единственный на корабле мог побеспокоить капитана в такой момент, и то только по очень спешному делу.

— Вам лучше сняться с якоря в течение часа.

— Да, сэр. Я надеялся, что вы поужинаете со мной сегодня вечером.

— Благодарю вас, но долг прежде всего. Сейчас я пересеку залив и договорюсь с испанскими властями о вашем отбытии. Скоро начнется береговой бриз, он вынесет вас отсюда.

— Да, сэр.

— Приготовьте все к подъему якоря. Вы знаете о двадцатичетырехчасовом правиле?

— Да, сэр.

По правилам нейтралитета судно одного из воюющих государств не могло покинуть порт до истечения суток со времени отбытия корабля, принадлежащего государству-противнику.

— Доны могут не применить его к «Фелиситэ», а вот к вам, если вы дадите им такую возможность, применят обязательно. Сейчас две трети команды «Фелиситэ» в кадисских тавернах, и вы должны этим воспользоваться. Я буду здесь, чтобы напомнить донам о двадцатичетырехчасовом правиле, если «Фелиситэ» попробует вас преследовать. По крайней мере я ее немного задержу. Доны не захотят ссориться с нами, пока флотилия еще в море.

— Да, сэр. Я понял. Спасибо, сэр.

Кэррон уже поднялся со стула, и Хорнблауэр последовал его примеру.

— Изготовьте шлюпку консула, — приказал Хорнблауэр, как только они вышли на шканцы.

Буш по-прежнему хотел что-то сказать, и Хорнблауэр по-прежнему его не замечал.

Даже когда Кэррон покинул корабль, оставались приказы, чтобы отвлечь Буша.

— Поднимите левый становой якорь, мистер Буш, и выберите канат правого до панера.

— Есть, сэр. Пожалуйста, сэр…

— Это надо сделать тихо, мистер Буш. Никаких свистков, никаких приказов, ничего, что можно было бы расслышать с «Фелиситэ». Поставьте двух надежных матросов у шпиля и прикажите им обмотать палы старой парусиной. Чтобы ни звука не было.

— Есть, сэр. Но…

— Я попрошу вас лично заняться этим, мистер Буш.

Никто другой не отваживался подойти к капитану, пока тот теплой ночью расхаживал по шканцам. Прошло совсем немного времени, и на борт поднялся лоцман — Кэррону удалось расшевелить неповоротливых испанцев. Выбрали шкоты марселей, подняли якорь, и «Отчаянный» медленно заскользил по заливу, подгоняемый первыми легкими порывами берегового бриза. Хорнблауэр внимательно наблюдал за лоцманом. Возможно, испанцев устроило бы, если бы «Отчаянный» сел на мель, выходя в море, и дело Хорнблауэра этого не допустить. Лишь после того, как лоцман отбыл и «Отчаянный» взял курс на юго-запад, у Хорнблауэра нашлась свободная минута для Буша.

— Сэр! Доути исчез.

— Как исчез?

На шканцах было темно, и Буш не видел его лица, оставалось только говорить по возможности естественно.

— Исчез, сэр. Видимо, улизнул через кормовое окно вашей каюты, сэр, спустился к воде по рулевым крюкам, сэр, прямо под кормовым подзором, где никто его не видел, и уплыл, сэр.

— Возмутительно, мистер Буш. Кто-то за это ответит.

— Ну, сэр…

— Ну, мистер Буш?

— Похоже, вы оставили его одного в каюте, когда консул поднялся на борт, сэр. Тогда-то он и сбежал.

— Вы хотите сказать, это моя вина, мистер Буш?

— Ну, да, сэр, если хотите.

— Мм… Возможно, вы правы. — Хорнблауэр для правдоподобия помолчал. — Господи, какая возмутительная история! Я злюсь на себя. Не понимаю, как я мог так опростоволоситься.

— Я думаю, у вас было слишком много других забот.

Противно было слышать, как Буш защищает капитана от самого себя.

— Это меня не извиняет. Я никогда себе не прощу.

— Я помечу его «Б» в судовой роли.

Таинственные буковки в судовой роли означали каждая свое — «С» — списан на берег, «С. У.» — списан, убит, «Б» — бежал, то есть дезертировал.

— Но у меня есть и хорошие новости, мистер Буш. В соответствии с полученным приказом я должен сообщить вам это на случай, если со мной что-нибудь случится. Но ничего из сказанного мной не должно дойти до команды.

— Конечно, сэр.

Сокровища; призовые деньги, дублоны и талеры. Испанские сокровища. Если что-нибудь и могло отвлечь мысли Буша от сбежавшего Доути, то именно такая весть.

— Ведь это будут миллионы, сэр! — воскликнул Буш.

— Да. Миллионы.

Матросы пяти кораблей разделят между собой четвертую часть призовых денег — столько же, сколько пять капитанов, — по шестьсот фунтов на человека. Лейтенанты, штурманы и капитаны морской пехоты получат одну восьмую. По грубым подсчетам, Бушу достанется около пятнадцати тысяч фунтов.

— Состояние, сэр!

Доля Хорнблауэра составит десять таких состояний.

— Помните, сэр, когда мы в последний раз захватили флотилию с сокровищами? Кажется, в девяносто третьем, сэр. Некоторые матросы, получив призовые деньги, покупали золотые часы и швырялись ими в воду с плимутской набережной — «блинчики» пускали, — просто чтобы показать, какие они богатые.

— Ну что ж, спокойной ночи, если, конечно, вы сможете заснуть после такого сообщения. Но помните, никому ни слова.

— Нет, сэр, конечно нет, сэр.

Вся затея еще может провалиться — или флотилия проскользнет в Кадис незамеченной, или повернет обратно; может, она вообще не вышла в плавание. Тогда лучше, чтобы испанские власти — и мир в целом — не узнали, что захват вообще планировался.

Эти мысли — эти цифры — должны были бы волновать и радовать, но той ночью Хорнблауэр ничего подобного не испытывал. То был плод Мертвого моря, обращающийся во рту пеплом. Хорнблауэр наорал на Бэйли и прогнал его, потом долго сидел на койке в такой тоске, что его не радовало даже мерное покачивание койки, говорившее о том, что «Отчаянный» вновь вышел в открытое море и движется к приятному и полезному приключению. Хорнблауэр сидел, уронив голову на колени. Он потерял свою чистоту, а значит — потерял самоуважение. В жизни он совершал ошибки, воспоминания о которых и сейчас заставляли его морщиться, но на сей раз он поступил куда хуже. Он нарушил долг, стал пособником — нет, организатором побега. Он отпустил дезертира, преступника. Он нарушил присягу и сделал это по причинам сугубо личным, из чистого потворства своим желаниям. Не ради блага службы, не ради безопасности страны, но потому, что он — мягкосердечный сентименталист. Хорнблауэр стыдился себя, и стыд был тем сильнее, что, анализируя себя безжалостно, он пришел к убеждению: если бы он мог заново прожить эти часы, то повторил бы все, как было.

Ничто не может его извинить. Довод, который он использовал, — что служба должна ему жизнь после всех испытаний, через которые он прошел, — просто чушь. Смягчающее обстоятельство — что дисциплина, благодаря новому захватывающему приключению, не пострадает — не имеет веса. Он — предатель, мало того — коварный предатель, осуществивший свой план с искусством прирожденного заговорщика. То первое слово, которое пришло ему в голову, было самое верное — чистота, и он ее утратил. Хорнблауэр оплакивал утраченную чистоту, как Ниобея — своих загубленных детей.

XXII

Капитан Мур так расположил эскадру, что даже Хорнблауэр вынужден был нехотя его одобрить. Пять кораблей выстраивались в цепочку, каждый в пределах видимости от предыдущего. Получалось пятнадцать миль между кораблями плюс с самого южного и самого северного из них можно было осматривать горизонт еще на пятнадцать миль, всего около девяноста миль. Днем корабли лавировали в сторону Америки, ночью возвращались к Европе, чтобы, если, по несчастью, флотилия проскочит их в темноте, ее можно было бы быстро догнать. На рассвете позиция кораблей была на меридиане мыса Сан-Висенти — 9° западной долготы, на закате — так далеко к западу, как будут требовать обстоятельства.

Ибо поиски иголки-флотилии в стоге сена — Атлантике — были не так сложны, как может показаться с первого взгляда. Во-первых, по неизменным испанским законам флотилия должна доставить свой груз в Кадис, и никуда больше; во-вторых, по направлению ветра легко можно было определить, откуда она появится. А в-третьих, испанские капитаны после долгого плавания наверняка будут сомневаться в своей долготе, широту же по секстану будут знать более или менее точно и, скорее всего, постараются пройти заключительный отрезок пути на широте Кадиса — 36° 30′, чтобы миновать с одной стороны португальское побережье, с другой — африканское.

Так что в самой середине британской колонны, на широте 36° 30′ находился коммодор на «Неустанном», а остальные четыре корабля располагались к югу и к северу от него. Флажки днем и ракета ночью должны оповестить все корабли эскадры, что флотилия приближается. Им нетрудно будет быстро подойти к кораблю, который подаст сигнал, а в ста пятидесяти милях от Кадиса хватит времени и места, чтобы настоять на своем.

1. Дозор эскадры Мура.

2. С «Отчаянного» заметили «Фелиситэ».

3. «Отчаянный» выведен из строя.

За час до рассвета Хорнблауэр вышел на палубу (он уже дважды выходил этой ночью, как и в каждую предшествующую). Ночью было ясно; сейчас тоже.

— Ветер норд-ост-тень-норд, сэр, — доложил Проуз. — Сан-Висенти примерно в пяти лигах к северу.

Ветер умеренный; можно было бы поставить все паруса вплоть до бом-брамселей, но «Отчаянный» шел в бейдевинд на левом галсе под марселями. Хорнблауэр направил подзорную трубу на юг, туда, где должна была находиться «Медуза». «Отчаянный», как наименее значительное судно, занимал позицию дальше всех к северу, там, где вероятность встретить флотилию наименьшая. Еще не рассвело, и «Медузу» было не разглядеть.

— Мистер Форман, пожалуйста, поднимитесь на мачту с сигнальной книгой.

Конечно, все офицеры и матросы ломают себе голову, для чего изо дня в день эскадра сторожит один и тот же кусочек морского пространства. Самые сообразительные, наверное, даже угадали истинную причину. Тут ничего не попишешь.

— Вот она, сэр! — сказал Проуз. — Пеленг зюйд-тень-вест. Мы немного впереди от позиции.

— Обстените крюйсель, пожалуйста.

Они мили на две впереди позиции — не так и плохо после долгой ночи. Несложно будет занять свою позицию точно к северу от «Медузы».

— Эй, на палубе! — закричал Форман с грот-марса. — «Медуза» сигналит. «Коммодор, всем кораблям».

Медуза повторяла сигналы «Неустанного».

— «Поворот через фордевинд», — кричал Форман. — «Курс вест. Марсели».

— Мистер Чизмен, будьте добры подтвердить.

Чизмен был вторым сигнальным офицером и учился заменять Формана.

— Поставьте матросов к брасам, мистер Проуз.

Мур должен получать большое удовлетворение, управляя маневрами шестидесятимильной колонны с помощью флажков.

— Эй, на палубе! — закричал вдруг Форман совсем другим голосом. — Вижу корабль на левом траверзе, почти на ветре, сэр. Идет на фордевинд, быстро.

«Отчаянный» все еще ждал, когда «Медуза» спустит сигнал, — сразу после этого он должен был повернуться.

— Что вы видите, мистер Форман?

— Военный корабль, сэр. Фрегат. Похож на французский, сэр. Это может быть «Фелиситэ», сэр.

Очень даже может быть, что это «Фелиситэ», идущая из Кадиса. К этому времени до испанцев могли дойти слухи о британском кордоне в море. Если «Фелиситэ» обогнет британскую колонну, она успеет предупредить флотилию. Или подождет в отдалении и вмешается, когда появятся испанцы. Бонапарт сможет раздуть в «Мониторе» целую историю из того, как доблестный французский флот бросился на выручку нейтральным кораблям. А если дело дойдет до боя, присутствие «Фелиситэ» может оказаться решающим — большой французский фрегат и четыре больших испанских против большого британского, трех малых и шлюпа.

— Я поднимусь на мачту и посмотрю сам, сэр. — Буш, как всегда, оказался в нужном месте и в нужное время.

С ловкостью опытного моряка он побежал по вантам.

— Сигнал спущен, сэр! — закричал Форман.

Сейчас «Отчаянный» должен был положить руль под ветер, чтобы все пять кораблей повернулись одновременно.

— Нет, мистер Проуз. Мы подождем.

На горизонте «Медуза» повернулась. Теперь она шла на фордевинд, и расстояние между ней и идущим в противоположную сторону шлюпом быстро увеличивалось.

— «Фелиситэ», сэр! — крикнул Буш.

— Спасибо, мистер Буш! Я попрошу вас немедленно спуститься! Барабанщик. Сигнальте всем по местам. Корабль к бою. Мистер Чизмен, поднимите такой сигнал: «Вижу французский фрегат с наветренной стороны».

— Есть, сэр. «Медуза» быстро удаляется.

— Все равно поднимите.

Буш с быстротой молнии спустился вниз и, прежде чем занялся подготовкой к бою, успел обменяться с Хорнблауэром взглядами. В глазах у него читался вопрос. Буш единственный, кроме Хорнблауэра, знал, какую цель преследует британская эскадра. Если «Отчаянный» разойдется с фрегатами в то время, когда появится флотилия, он потеряет свою долю призовых денег. Но призовые деньги — всего лишь один фактор, главная же цель — флотилия. И потому «Отчаянный» не послушает сигнала с «Медузы» и повернет себе на беду — и на беду своему капитану. И Буш знал, как неравны силы «Отчаянного» и «Фелиситэ». Если дело дойдет до бортовых залпов, все кончится тем, что половина их команды будет перебита, а половина — в плену.

— «Медуза» вне пределов видимости, сэр. Она не подтвердила наш сигнал. — Это кричал Форман, все еще с мачты.

— Очень хорошо, мистер Форман. Можете спускаться.

— Ее видно с палубы, сэр, — сказал Проуз.

— Да.

Прямо на горизонте видны были марсели и брамсели французского корабля. Хорнблауэру трудно было удержать их в поле зрения подзорной трубы — он дрожал от возбуждения. Оставалось только надеяться, что тревога не написана у него на лице.

— Корабль к бою готов, сэр, — доложил Буш.

Пушки выдвинуты, взволнованная орудийная прислуга заняла свои места.

— Она привелась к ветру! — воскликнул Проуз.

— Ага!

«Фелиситэ» легла на левый галс, направляясь в сторону. Она уклонялась от боя.

— Они что, драться не хотят? — воскликнул Буш.

Напряжение Хорнблауэра немного спало, когда он увидел, что его выкладки подтверждаются. Он двинулся к «Фелиситэ» с намерением ввязаться в долгий поединок с большого расстояния. Он надеялся повредить рангоут «Фелиситэ», чтобы она не смогла предупредить испанцев. Француз, видимо, угадал его намерения. Он не хотел рисковать, пока не выполнит поручения.

— Поворот оверштаг, пожалуйста, мистер Проуз.

«Отчаянный» с точностью механизма лег на другой курс.

— Круто к ветру!

Теперь они шли наперерез. Француз, уклоняясь от боя, намеревался обогнуть британскую колонну и присоединиться к испанцам, а Хорнблауэр перекрыл ему этот путь. Марсели «Фелиситэ» повернулись.

— Он повернул прочь!

Это ему не поможет. Далеко-далеко за марселями «Фелиситэ» голубел на горизонте берег Южной Португалии.

— На этом курсе она не пройдет Сан-Висенти, — сказал Проуз.

Лагуш, Сан-Висенти, Сагриш — прославленные в морской истории имена. Эти далеко выступающие мысы не дадут «Фелиситэ» уклониться от боя. Скоро ей придется вступить в поединок. Хорнблауэр как раз продумывал, каким этот поединок будет.

— Мистер Буш!

— Сэр!

— Я хочу, чтобы две пушки стреляли прямо с кормы. Вам придется удалить транцы. Займитесь этим немедленно.

— Есть, сэр.

— Спасибо, мистер Буш.

Парусные суда практически не могут стрелять прямо назад или вперед; удовлетворительно разрешить эту проблему не удавалось еще никому. Обычно удобнее всего стрелять бортовыми залпами, поэтому на носу и на корме пушки, как правило, не ставили, и это учитывалось при строительстве кораблей. Сейчас Хорнблауэр собирался отбросить все преимущества, которые извлекали из этого обстоятельства кораблестроители всех времен и народов. Он собирался ослабить «Отчаянного» и получить взамен кратковременную выгоду в редкой ситуации. Раздался треск древесины, палуба под ногами мелко задрожала — заработали пилы.

— Пошлите на корму артиллериста. Прежде чем начнут двигать пушки, ему придется основать тали и брюки.

Голубая полоска берега стала отчетливей. Ясно видна была громада мыса Сан-Висенти. Целиком видна была «Фелиситэ» и длинный-предлинный ряд ее выдвинутых пушек. Грот-марсель заполоскал: она поворачивалась через фордевинд. Теперь она готова была драться.

— Руль на ветер, мистер Проуз. Обстените грот-марсель.

Важно было выиграть время. «Отчаянный» тоже повернулся через фордевинд. Хорнблауэр не собирался вести безнадежный бой; если француз не торопится, он тоже торопиться не будет. При легком ветре и умеренном волнении «Отчаянный» имел значительные преимущества перед большим фрегатом, и Хорнблауэр не собирался от них отказываться. «Отчаянный» и «Фелиситэ» приглядывались друг к другу, как два кулачных бойца на ринге. День был чудесный — под голубым небом расстилалось синее море. Мир, который Хорнблауэр, может быть, скоро покинет, — прекрасен. Скрип пушечных катков говорил, что по крайней мере одно орудие начали перетаскивать. И в ту же секунду Хорнблауэр подумал о Марии и о маленьком Горацио — безумие, и он немедленно выкинул эти мысли из головы.

Секунда проходила за секундой. Быть может, французский капитан держал на шканцах военный совет, может, просто колебался, не зная, что же решить в такой момент, когда на весах лежит судьба целых народов.

— Мистер Буш передает, сэр. Одна пушка готова к бою. Вторая будет готова через несколько минут.

— Спасибо, мистер Оррок. Скажите мистеру Бушу, пусть поставит к ним двух лучших наводчиков.

Грот-марсель «Фелиситэ» снова наполнился.

— К брасам!

«Отчаянный» взял курс на противника. Хорнблауэр не хотел без необходимости приближаться к берегу и на дюйм.

— Руль на ветер!

«Отчаянный» повернул через фордевинд. Теперь два корабля были на расстоянии дальнего пушечного выстрела. Нос «Фелиситэ» указывал прямо на шлюп, корма «Отчаянного» — прямо на «Фелиситэ».

— Скажите мистеру Бушу, чтоб открывал огонь!

Буш начал стрелять раньше, чем ему могли передать приказ. Громыхнули пушки, дым клубами повалил из-под кормового подзора и окутал шканцы. Как Хорнблауэр ни напрягал зрение, он ничего не мог разглядеть, только прекрасные обводы носа «Фелиситэ», ее круто поднятый бушприт, блещущие белизной паруса. Под ногами загрохотали катки — снова выдвигали пушки. Бабах! Теперь Хорнблауэр увидел. Стоя прямо над пушками, глядя по направлению выстрела, он различил как бы небрежно нарисованную карандашом на белизне парусов и синеве неба черточку. Она пошла вверх, потом повернула вниз, потом все окутал дым. Наверняка попали. Дым помешал ему увидеть второй выстрел.

Длинные британские девятифунтовки — лучшие пушки на флоте, когда дело касается точности наведения; они значительно превосходят в этом отношении любые другие орудия. И даже девятифунтовое ядро способно нанести значительный ущерб, когда летит со скоростью тысяча футов в секунду. Бабах. Несчастные французы вынуждены сносить обстрел, не имея возможности ответить тем же.

— Смотрите! — сказал Проуз.

Фока-стаксель «Фелиситэ» трепался по ветру. С первого взгляда трудно было понять, что произошло.

— Лопнул фока-штаг, сэр, — решил наконец Проуз.

Что он прав, стало видно через минуту, как только на «Фелиситэ» убрали фока-стаксель. Сама по себе утрата паруса значения не имела, но фока-штаг играет главную роль в сложной уравновешенной системе (какой была и французская Конституция, пока власть не захватил Бонапарт), удерживающей мачты.

— Мистер Оррок, бегите вниз и скажите мистеру Бушу: «Молодец».

Бабах. Когда дым рассеялся, Хорнблауэр увидел, что «Фелиситэ» повернула, увидел, как выстрелили ее пушки, и тут же облако дыма скрыло ее. С жутким воем где-то близко пронеслись ядра, и с обеих сторон от «Отчаянного» поднялось по фонтану брызг. Других результатов у этого бортового залпа не было. Взволнованная команда, стреляющая во время поворота, вряд ли могла добиться большего, даже имея двадцать две пушки.

На «Отчаянном» нестройно закричали «ура!». Хорнблауэр, обернувшись, увидел, что все незанятые матросы, высунув голову в пушечные порты, смотрят на французов. Против этого он ничего возразить не мог, но тут он снова взглянул на «Фелиситэ» и увидел нечто, побудившее его отдать приказ, по которому для каждого сразу нашлась работа. Француз отклонился от курса не просто для бортового залпа. Он лег в дрейф под обстененным крюйселем, чтобы сплеснить фока-штаг. В этом положении его пушки стрелять не смогут. Однако время не ждет — «Отчаянный» шел на фордевинд, и расстояние между кораблями быстро увеличивалось.

— Приготовиться у пушек левого борта. К брасам! Руль право на борт!

«Отчаянный» плавно лег на левый галс. Сейчас он был напротив левой раковины «Фелиситэ», под таким углом ни у одного француза пушки стрелять не будут. Буш перебежал с кормы, чтобы лично руководить орудиями левого борта. Он шагал от пушки к пушке, убеждаясь в точности наводки. «Отчаянный» палил по беспомощному врагу. Расстояние очень большое, но некоторые выстрелы должны наносить ущерб. Хорнблауэр смотрел, как меняются очертания «Фелиситэ» по мере того, как «Отчаянный» заходит ей в корму.

— Приготовиться к повороту оверштаг после следующего бортового залпа!

Девять пушек выстрелили, и дым еще клубился на шкафуте, когда «Отчаянный» вновь лег на другой галс.

— Пушки правого борта, огонь!

Возбужденные матросы перебежали с левого борта на правый, но тут крюйсель «Фелиситэ» повернулся.

— Руль на ветер!

К тому времени, как задерганные французы повернули фрегат носом к ветру, «Отчаянный» уже обратил к ним корму, и Буш снова бежал к ретирадным орудиям. Это была расплата за давний поединок с «Луарой». При умеренном ветре и слабом волнении маневренный шлюп имел все преимущества перед большим фрегатом. То, что было, — лишь образец того, что будут повторять весь этот утомительный день голодные люди под золотым солнцем, над синим морем, в едком пороховом дыму.

Наибольшее преимущество давало подветренное положение «Отчаянного». Дальше под ветром за горизонтом располагалась британская эскадра — француз не решится далеко преследовать их в этом направлении из опасения самому оказаться в ловушке. Более того, француз стремится выполнить свое поручение, то есть найти и предупредить испанскую эскадру, и, значит, ему надо отойти подальше от берега, обогнуть Сан-Висенти и стряхнуть с себя назойливого маленького врага, который вцепился мертвой хваткой, палит ему по корме, дырявит паруса, рвет бегучий такелаж.

В продолжение этого долгого дня «Фелиситэ» много раз стреляла бортовыми залпами. Метили французы в основном плохо. И весь день напролет Хорнблауэр стоял на шканцах, следил за изменениями ветра, выкрикивал приказы и управлял своим суденышком с неослабевающим вниманием и неистощимой изобретательностью. Иногда ядро с «Фелиситэ» попадало в цель: прямо на глазах у Хорнблауэра одиннадцатифунтовое ядро пролетело в открытый пушечный порт и превратило пять человек в колышущуюся кровавую массу. И все же почти до вечера серьезного ущерба «Отчаянный» избегал. Тем временем ветер задул с юга, а солнце медленно поползло к западу. Когда ветер переменился, положение стало более опасным, а к вечеру внимание Хорнблауэра от усталости притупилось.

С расстояния в три четверти мили французам удалось-таки сделать удачный выстрел, один из бортового залпа, произведенного в то время, когда они сильно отклонились от курса. Наверху послышался треск, и Хорнблауэр увидел, как грота-рей разломился пополам: ядро ударило в самую его середину. Половинки рея повисли под немыслимым углом, грозя, словно стрелы, обрушиться на палубу. Встала новая и насущная задача — изучить грозно раскачивающиеся обломки и приказать так повернуть руль, чтобы паруса заполоскали и нагрузка снизилась.

— Мистер Уайз! Возьмите сколько нужно матросов и закрепите обломки.

После этого Хорнблауэр смог поднести к ноющему от усталости глазу подзорную трубу и посмотреть, что же теперь намерена делать «Фелиситэ». Пользуясь полученным преимуществом, она могла бы навязать им ближний бой. Хорнблауэру придется сражаться до последнего вдоха. Но он увидел нечто совсем иное, и ему пришлось взглянуть дважды, прежде чем он поверил утомленным глазам. «Фелиситэ», подняв все паруса, уходила на закат. Поджав хвост, удирала она за горизонт от назойливого врага, вымотавшего ее за девять часов непрерывного боя.

Матросы это видели. Кто-то крикнул «ура!», остальные нестройно подхватили. Они улыбались, скаля зубы, неестественно белые на фоне почерневших от пороха лиц. Подошел Буш, такой же черный, как и все остальные.

— Сэр! — сказал он. — Не знаю, как вас и поздравлять.

— Спасибо, мистер Буш. Проследите за мистером Уайзом. У нас есть два запасных лисель-спирта — из них можно сделать шкалы на грота-рей.

— Есть, сэр.

Несмотря на почерневшее лицо, несмотря на усталость, которую даже ему не по силам было скрывать, Буш все так же странно смотрел на своего капитана. В этом взгляде были смешаны восхищение и удивление. Буша распирало желание поговорить. Ему потребовалось заметное усилие воли, чтобы повернуться без единого слова, и Хорнблауэр выпустил прощальный заряд в его удаляющуюся спину:

— Я хочу, чтоб корабль до заката был готов к действиям, мистер Буш.

Докладывал Гэрни-артиллерист:

— Мы израсходовали верхний ярус пороха и начали второй, сэр. Полторы тонны пороха. Пять тонн ядер, сэр. Мы использовали все картузы, сэр. Мои помощники сейчас шьют новые.

Потом плотник, потом баталер и врач. Надо накормить живых и похоронить мертвых. Мертвых, которых Хорнблауэр так хорошо знал. Когда Уоллес читал список, он испытал горячее сожаление и глубокое чувство личной утраты. Среди них были хорошие моряки и плохие моряки. Утром они были живы, а сейчас мертвы, потому что он выполнил свой долг. Нельзя так думать. Он служит трудному делу, безжалостному, как сталь, как летящее пушечное ядро.

В девять часов вечера Хорнблауэр сел поесть — впервые со вчерашнего дня — и, отдавшись неумелым заботам Бэйли, опять подумал о Доути, а от Доути — шаг вполне естественный — мысли его перешли на восемь миллионов испанских талеров. Его усталый ум очистился от сознания греха. Ему не придется причислять себя к тем мошенникам и казнокрадам, которые встречаются иногда среди капитанов. Он отпустил себе грех, нехотя, но отпустил.

XXIII

С залатанными бортами, со шкалами на грота-рее, «Отчаянный» лавировал к месту, назначенному для встречи в случае разделения. Даже на широте Южной Европы сказывалось дыхание зимы. Ночи были холодные, дул пронизывающий штормовой ветер, и «Отчаянному» приходилось бороться с ним по двадцать четыре часа в сутки. Место встречи располагалось в пятнадцати лигах к северу от мыса Сан-Висенти, но фрегатов там не оказалось. Хорнблауэр расхаживал по палубе, пытаясь принять решение. Он просчитывал, как далеко могло снести «Неустанного» и его товарищей, и спорил с собой, пытаясь определиться, что же делать дальше. Буш поглядывал на него издалека. Буш был посвящен в тайну каравана, но знал, что ему лучше не вмешиваться. Наконец с марса раздался крик:

— Вижу парус! Вижу парус на ветре! Эй, на палубе! Вот еще один! Похоже на флот, сэр!

Теперь Буш мог подойти к Хорнблауэру:

— Я думаю, это фрегаты, сэр.

— Может быть. — Хорнблауэр крикнул впередсмотрящему: — Сколько парусов вы видите сейчас?

— Восемь, сэр. Похожи на линейные корабли, некоторые из них, сэр. Да, сэр, один трехпалубный и некоторые двухпалубные.

Эскадра линейных кораблей, направляющаяся к Кадису. Вполне возможно, что это французы, каким-то образом прорвавшие блокаду. В таком случае долг Хорнблауэра — разузнать о них все, что можно, даже рискуя попасть в плен. Скорее же всего это британцы. В голове у Хорнблауэра шевелились дурные опасения. Он понимал, что означает появление здесь британцев.

— Мы двинемся к ним навстречу, мистер Буш. Мистер Форман, поднимите кодовые сигналы.

Теперь видны стали марсели. Шесть линейных кораблей кильватерной колонной, два фрегата с флангов.

— Первый корабль ответил двести шестьдесят четыре. Кодовый сигнал на эту неделю.

— Очень хорошо. Поднимите наши позывные.

Море и небо были серые, как и накатившая на Хорнблауэра тоска.

— «Неустрашимый», сэр. Адмирал Паркер.

Значит, Паркер откомандирован сюда из Ла-Маншского флота: Хорнблауэр все больше укреплялся в своей неприятной догадке.

— Флагман «Отчаянному», сэр. «Капитану явиться на борт».

— Спасибо, мистер Форман. Мистер Буш, прикажите изготовить шлюпку.

Паркер, которого Хорнблауэр увидел сразу, как его провели на шканцы «Неустрашимого», тоже был какой-то серый. Серыми были его глаза, волосы и даже лицо. Но одет он был превосходно, и Хорнблауэр рядом с ним почувствовал себя оборванцем. Он пожалел, что недостаточно тщательно выбрился сегодня утром.

— Что вы тут делаете, капитан Хорнблауэр?

— Нахожусь на месте встречи, назначенном капитаном Муром, сэр.

— Капитан Мур в Англии.

Новость Хорнблауэра не потрясла — этого он и ожидал. Но надо было что-то ответить.

— Да, сэр?

— Вы не слышали новостей?

— Я ничего не слышал уже неделю, сэр.

— Мур захватил испанский караван с сокровищами. А где были вы?

— У меня произошла стычка с французским фрегатом, сэр.

Со шканцев «Неустрашимого» были ясно видны и шкалы на грота-рее, и свежие заплаты на бортах.

— Вы упустили состояние.

— Я думаю, сэр.

— Шесть миллионов талеров. Испанцы сражались, и, прежде чем они сдались, один из их фрегатов взлетел на воздух со всей командой.

Во время боя на корабле следует соблюдать железную дисциплину. Малейшая оплошность со стороны подносчика пороха или заряжающего может привести к взрыву. Хорнблауэр, задумавшись об этом, ничего не ответил Паркеру, и тот продолжал, не дожидаясь ответа:

— Так что теперь мы воюем с Испанией. Доны объявят войну, как только узнают новости, — наверно, уже объявили. Эта эскадра откомандирована из Ла-Маншского флота для блокады Кадиса.

— Да, сэр.

— Вам лучше вернуться на север. Присоединитесь к Ла-Маншскому флоту возле Уэссана для получения дальнейших распоряжений.

— Есть, сэр.

Никаких человеческих чувств не промелькнуло в холодных серых глазах. Крестьянин с бо́льшим интересом глядит на корову, чем адмирал смотрел на капитан-лейтенанта.

— Счастливого пути, капитан.

— Спасибо, сэр.

Ветер дул с северо-запада. «Отчаянному» придется отойти дальше в море, чтобы пройти на ветре Уэссан, и еще дальше, чтобы обогнуть мыс Рока. Для Паркера и его эскадры ветер был попутный, и, хотя Хорнблауэр отдал приказ, едва ступив на палубу, к тому времени, как подняли шлюпку и «Отчаянный» лег на левый галс, эскадра уже скрылась за горизонтом. Шлюп двинулся к Уэссану. Когда он разрезал волны, набегавшие на правый борт, можно было услышать и почувствовать нечто необычное. Когда гребень волны добегал до судна, оно медленно опускало нос, при этом раздавался глухой звук, и корабль вздрагивал. То же повторялось, когда нос начинал подниматься снова. Это повторялось дважды на каждой волне. Причиной был грот-марсель, на который, как лубки, были наложены шкалы — два запасных лисель-спирта. Как ни плотно были они привязаны, оставался небольшой зазор, и тяжелые половинки рея дважды на каждой волне с утомительным грохотом качались взад и вперед.

На второй день путешествия по Атлантике Бэйли ненадолго отвлек мысли Хорнблауэра:

— Вот, лежало в кармане вашей ночной рубашки, сэр. Я нашел, когда собрался ее постирать.

Это была сложенная записка, написанная в тот вечер, когда «Отчаянный» стоял в Кадисском заливе, — Бэйли явно не считал, что ночные рубашки надо стирать слишком часто.

Сэр!

В капитанских запасах не хватает каперсов и кайенского перца.

Спасибо, сэр. Спасибо, сэр.

Ваш нижайший покорный слуга

Дж. Доути

Хорнблауэр скомкал записку. Напоминание было мучительно. Надо думать, последнее.

— Вы прочли это, Бэйли?

— Нет, сэр. Я неучен.

Стандартный ответ неграмотного в Королевском флоте, но Хорнблауэр не успокоился, пока не заглянул в судовую роль и не увидел крестик напротив фамилии Бэйли. Многие шотландцы умеют читать и писать. К счастью, Бэйли оказался исключением.

Так «Отчаянный» шел в бейдевинд, сначала на правом галсе, потом на левом, осторожно неся парус на раненом грота-рее. Он шел на север по серой Атлантике, пока не обогнул Финистерре, а потом в бакштаг двинулся к Уэссану по гипотенузе Бискайского залива. В канун Нового года шел снег, как и в прошлом году, когда они сорвали попытку Бонапарта вторгнуться в Ирландию. Когда «Отчаянный» достиг широты Уэссана, шел дождь, и густой туман ограничивал видимость. Они медленно двинулись на поиски Ла-Маншского флота. В темноте возник и прошел мимо «Громовержец», за ним «Величественный», и наконец на окрик Буша раздалось в ответ долгожданное: «Ирландия». Прошло несколько минут, пока адмиралу доложили о появлении «Отчаянного», потом послышался новый окрик — это был голос Коллинза, хорошо узнаваемый даже в рупор:

— Капитан Хорнблауэр?

— Да, сэр.

— Не будете ли вы так любезны явиться на борт?

В этот раз Хорнблауэр был готов, до блеска выбрит, одет в лучший сюртук. В кармане у него лежали два экземпляра рапорта.

Корнваллис был у себя в каюте. Он сидел в кресле, съежившись. Его бил озноб. Плечи укутывала толстая шаль, другая лежала на коленях. Очень возможно, что в ногах у него была грелка. В парике и шалях он походил на старуху, пока не поднял на Хорнблауэра ясные голубые глаза.

— Где вас черти носили, Хорнблауэр?

— Вот мой рапорт, сэр.

— Отдайте его Коллинзу. Теперь расскажите мне.

Хорнблауэр как можно короче пересказал факты.

— Мур был в бешенстве, что вы его бросили, но, думаю, когда он узнает, он вас простит. «Медуза» не подтвердила ваш сигнал?

— Нет, сэр.

— Вы были совершенно правы, что стали преследовать «Фелиситэ». Я зафиксирую это на вашем рапорте. Мур должен радоваться, что ему не придется делиться с вами призовыми деньгами.

— Я уверен, его это не огорчит, сэр.

— Полагаю, что так. Но вы, Хорнблауэр. Вы могли сделать вид, будто не видите «Фелиситэ», — такие случаи на флоте были. Тогда вы могли бы остаться с Муром и разделить призовые деньги.

— Если бы «Фелиситэ» обошла Сан-Висенти, никаких призовых денег могло бы не быть, сэр.

— Я все понимаю. — Голубой глаз сощурился. — Я направил вас на путь богатства, и вы им пренебрегли.

— Едва ли так, сэр.

Хорнблауэр вдруг осознал, что Корнваллис сознательно выбрал его в спутники Муру, чтобы он мог разделить призовые деньги. Каждый мечтал бы о таком поручении, — видимо, это была награда за долгие месяцы дозора в Гуле.

Коллинз присоединился к разговору:

— Как ваши припасы?

— Достаточно, сэр. Провианта и воды на шестьдесят дней на полном рационе.

— Как насчет пороха и ядер? — Коллинз постучал пальцами по рапорту, который только что закончил читать.

— Хватит еще на одну стычку.

— А корабль?

— Мы заделали дыры в бортах, сэр. Пока ветер не слишком сильный, мы можем нести парус на грота-рее.

Снова заговорил Корнваллис:

— Разобьется ли ваше сердце, если вам придется вернуться в Плимут?

— Конечно нет, сэр.

— Хорошо, потому что я отправляю вас на починку.

— Есть, сэр. Когда мне отплывать?

— Вы так торопитесь, что не останетесь даже обедать?

— Нет, не тороплюсь.

Корнваллис рассмеялся:

— Не буду вас испытывать.

Он взглянул на указатель флюгера под палубным бимсом. Люди, всю жизнь сражавшиеся с причудами ветров, смотрели на дело одинаково — когда дует попутный ветер, чистое безумие тратить время на развлечения.

— Лучше вам отплыть прямо сейчас, — продолжал Корнваллис. — Вы знаете, что у меня новый заместитель?

— Нет, сэр.

— Лорд Гарднер. Теперь, когда, кроме Бони, я должен воевать еще и с донами, мне понадобился вице-адмирал.

— Не удивительно, сэр.

— Если вы отплывете в таком тумане, вам не придется ему салютовать. Это сохранит королю немного пороха, который вы с таким рвением жжете. Коллинз, вручите капитану Хорнблауэру его приказы.

Итак, он возвращается в Плимут. Он снова возвращается к Марии.

XXIV

— Это было впечатляющее зрелище, — сказала Мария.

«Военно-морские хроники», которые Хорнблауэр проглядывал, разговаривая с женой, употребили то же сочетание слов: «впечатляющее зрелище».

— Я уверен, так оно и было, дорогая.

Хорнблауэр читал, как выгружали испанские сокровища с захваченных Муром фрегатов. Конечно, когда миллионы в золоте и серебре перегружают в фургоны и тащат по улицам к крепости, без войск не обойтись, но фанфары тут явно ни при чем. Верховой эскорт составил Второй драгунский гвардейский батальон, Семьдесят первый пехотный шагал рядом с фургонами, местное ополчение выстроилось на улицах, и все военные оркестры на мили кругом играли патриотическую музыку. А когда сокровища повезли в Лондон, войска двинулись с ними, с войсками двинулись оркестры, и каждый город, который они проходили, мог лицезреть все то же впечатляющее зрелище. Хорнблауэр подозревал, что правительство не прочь было продемонстрировать народу солидную прибавку к национальной казне в тот самый момент, когда Испания прибавилась к списку враждебных Англии государств.

— Говорят, капитаны получат сотни и тысячи фунтов каждый, — сказала Мария. — Я думаю, нам никогда так не повезет, дорогой?

— Это всегда возможно, — ответил Хорнблауэр.

Поразительно, но очень кстати, что Мария не догадывается о связи между недавними приключениями «Отчаянного» и захватом каравана. Мария проницательна, но все служебные подробности оставляет мужу, и ей не пришло в голову расспрашивать, как «Отчаянный», входящий в состав Ла-Маншского флота, оказался у мыса Сан-Висенти. Миссис Мейсон могла бы проявить большее любопытство, но она, слава богу, вернулась в Саутси.

— А что с Доути? — спросила Мария.

— Он дезертировал, — ответил Хорнблауэр.

Опять-таки к счастью, Марию не интересовало, как дезертируют, и она не стала расспрашивать.

— Мне не жалко, дорогой, — сказала она. — Мне он никогда не нравился. Но боюсь, тебе будет его не хватать.

— Я и без него неплохо обойдусь, — ответил Хорнблауэр.

Бессмысленно покупать каперсы и кайенский перец — Бэйли не будет знать, что с ними делать.

— Может быть, в эти дни я смогу позаботиться о тебе вместо слуг, — сказала Мария.

В голосе ее звучала нежность. Она придвинулась ближе.

— Никто не может сделать это лучше тебя, милая, — ответил Хорнблауэр.

Он должен был так сказать. Он не может ее обидеть. Он женился на ней по доброй воле. Надо и дальше играть эту роль. Он обнял ее за талию.

— Ты самый добрый муж на свете, милый, — сказала Мария. — Я так с тобой счастлива.

— А я еще счастливей, когда ты так говоришь, — ответил Хорнблауэр.

Это произнес скрытый в нем интриган, тот самый коварный негодяй, который позволил Доути избежать суда. Нет. Он должен помнить, совесть его в этом отношении чиста. Потворство своим слабостям он смыл кровью, обагрившей палубы «Фелиситэ».

— Я часто удивляюсь, почему… — продолжала Мария, и в голосе ее появились новые нотки. — Удивляюсь, почему ты так добр ко мне, когда сравниваю себя с тобой.

— Чепуха, — сказал Хорнблауэр так лицемерно, как только мог. — Ты должна верить моим чувствам к тебе, дорогая. Никогда не сомневайся во мне.

— Милый мой, — сказала Мария. Ее голос вновь изменился, вопросительные нотки исчезли, осталась одна нежность. Она таяла в его объятиях. — Я так счастлива, что ты надолго сможешь остаться в Плимуте.

— И я тоже счастлив, дорогая.

Заменить транцы, которые Буш безжалостно спилил для боя с «Фелиситэ», оказалось делом непростым — корму «Отчаянного» пришлось практически отстраивать заново.

— А малыш весь вечер спит, как ангел, — продолжала Мария.

Хорнблауэру оставалось только надеяться, что он не будет из-за этого орать всю ночь. В дверь постучали, и Мария поспешно высвободилась из его объятий.

— К вам джентльмен, — объявил голос квартирной хозяйки.

Это был Буш, в бушлате и шарфе. Он в нерешительности стоял на пороге:

— Добрый вечер, сэр. Ваш слуга, мэм. Надеюсь, я не помешал.

— Конечно нет, — сказал Хорнблауэр, дивясь, какой ветер или политические новости занесли сюда Буша. Он видел, что Буш ведет себя как-то странно. — Заходите же, заходите. Позвольте мне взять ваш бушлат — или новости такие спешные?

— Отнюдь нет, — многозначительно произнес Буш и, смущаясь, позволил забрать у себя бушлат. — Но я чувствую, вас они порадуют.

Он стоял, глядя на Хорнблауэра и Марию, глаза у него были не в фокусе, однако он видел, что Мария молчит и, может быть, ему не рада. Но Мария тут же исправилась:

— Садитесь сюда, пожалуйста, мистер Буш.

— Спасибо, мэм.

Он сел, продолжая смотреть то на Хорнблауэра, то на его жену. Сейчас Хорнблауэру стало ясно, что Буш немного пьян.

— Ну, в чем же дело? — спросил он.

Лицо Буша расплылось в восторженной улыбке.

— Права Адмиралтейства, сэр, — сказал он.

— Что вы хотите сказать?

— Мур и его фрегаты — то есть капитан Мур, конечно, прошу прощения, сэр.

— Что с ними?

— Я был в кофейной комнате «Лорда Хоука», сэр, — я часто захожу туда по вечерам, — когда из Лондона пришли газеты за среду. Там это и напечатано, сэр. Права Адмиралтейства.

Останки судов, выброшенные на берег киты, обломки кораблекрушений — права Адмиралтейства касались такого рода вещей, относя их к собственности короны, и, помимо названия, никакого отношения к лордам Адмиралтейства не имели.

— Поделом им, верно сэр? — сказал Буш.

— Вам придется объясниться подробнее.

— Все сокровища, захваченные у испанцев, сэр: вовсе это не призовые деньги. Они переходят к правительству по правам Адмиралтейства. Видите ли, сэр, дело было в мирное время.

Теперь Хорнблауэр понял. Когда начинается война с другим государством, корабли этого государства, находящиеся в английских портах, отходят к правительству по правам Адмиралтейства. Призовые деньги идут по другой статье: призы, захваченные в море во время войны, относятся к правам короны и передаются в собственность захвативших их команд по специальной декларации.

Правительство действовало на вполне законных основаниях. Как бы ни бесились команды фрегатов, весь флот будет смеяться в открытую, как смеется сейчас Буш.

— Так что мы не потеряли ничего из-за ваших благородных действий, сэр, — продолжал Буш. — Благородных — я всегда хотел сказать вам, что это было благородно, сэр.

— Но как вы могли что-нибудь потерять? — удивилась Мария.

— А вы не знаете, мэм? — спросил Буш, поворачиваясь к ней.

Пьяный или нет, но Буш сразу понял, что Марию оставили в неведении относительно упущенной возможности, и он был достаточно трезв, чтобы не пуститься в объяснения.

— Что капитан Хорнблауэр сделал такого благородного? — настаивала Мария.

— Слово серебро, а молчание золото, мэм, — объявил Буш. Он запустил руку в боковой карман и с усилием выудил оттуда маленькую бутылочку. — Я взял на себя смелость принести это с собой, мэм, чтобы мы смогли выпить за капитана Мура, «Неустанного» и права Адмиралтейства. Это ром, мэм. Если в него добавить горячей воды, сахара и лимон, мэм, получится вполне подходящий напиток для такого времени суток.

Хорнблауэр поймал взгляд Марии.

— Слишком поздно сегодня, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Мы выпьем за это завтра. Я подам вам ваш бушлат.

После того как Буш ушел (смутившись почти до немоты оттого, что капитан подал ему бушлат), Хорнблауэр повернулся к Марии.

— До корабля доберется, — сказал он.

— Так, значит, ты сделал что-то благородное, милый, — прошептала Мария.

— Буш пьян, — ответил Хорнблауэр. — Он молол чушь.

Мария подошла к нему, положила руки ему на плечи и придвинулась ближе, чтобы он смог возобновить прерванные объятия.

— Конечно, у тебя должны быть от меня секреты, — сказала она. — Я понимаю. Ты не только мой любимый муж, ты еще и королевский офицер.

Он обнял ее, и она запрокинула голову, заглядывая ему в лицо.

— Но не секрет, — продолжала она, — что я люблю тебя, мой дорогой, мой благородный. Люблю больше жизни…

Хорнблауэр знал, что это правда. Он чувствовал, как от нее исходит нежность. Но она продолжала:

— И еще кое-что не секрет. Может быть, ты уже догадался. Думаю, что догадался.

— Догадался, — сказал Хорнблауэр. — Ты даришь мне столько счастья, моя дорогая жена.

Мария улыбалась, лицо ее преобразилось.

— Может быть, на этот раз будет девочка. Маленькая прелестная дочурка.

Хорнблауэр действительно это подозревал. Он сказал, что рад, хотя и не знал, радует это его или нет. Всего через день или два он вновь поведет «Отчаянного» в море, к Бресту, к утомительным опасностям Гуле.

XXV

«Отчаянный» лежал в дрейфе в Ируазе, рядом тоже в дрейфе лежало провиантское судно. Предстоял утомительный труд по перегрузке припасов. После шестидесяти дней блокады дел было по горло, хотя ясный солнечный день и облегчал задачу. За бортом подвесили кранцы, и первая шлюпка с провиантского судна уже подошла. На ней прибыл офицер с накладными.

— Вот почта, сэр, — сказал офицер, вручая Хорнблауэру пачку писем, предназначенных для команды. — А вот письмо от главнокомандующего. Его передали мне с «Ирландии», когда я проходил Внешнюю эскадру.

— Спасибо, — сказал Хорнблауэр.

Он передал почту Бушу, чтобы тот ее разобрал. Здесь должны быть письма от Марии, но письмо от главнокомандующего идет первым. На письме было написано официально:

Горацио Хорнблауэру, эск.

Капитан-лейтенанту

шлюпа Его Величества «Отчаянный»

Письмо было запечатано неофициальной облаткой.

Мой дорогой капитан Хорнблауэр!

Надеюсь, Вы сможете посетить меня на «Ирландии», ибо у меня для Вас новости, которые я предпочел бы сообщить в личной беседе. Чтобы «Отчаянному» не удаляться с позиции, а Вам — избежать утомительного путешествия в шлюпке, Вы можете отправиться с провиантским судном, которое доставит это письмо. Уполномочиваю Вас оставить корабль на первого лейтенанта, а когда дело будет закончено, найду способ переправить Вас обратно.

С радостью жду встречи,

Ваш покорный слуга У. Корнваллис

Секунды две Хорнблауэр стоял в изумлении, потом его охватило страшное подозрение. Он вырвал у Буша остальные письма и поспешно выбрал из них те, что были от Марии.

«Предпочел бы сообщить в личной беседе» — Хорнблауэр испугался, что с Марией случилась беда и Корнваллис взял на себя ответственность сообщить ему новость. Но вот письмо от Марии, написанное всего восемь дней назад, — тогда все было в порядке и с ней, и с маленьким Горацио, и с будущим ребенком. Корнваллис не мог получить более свежих новостей.

Хорнблауэр перечитывал письмо, взвешивая каждое слово, как пылкий юноша, получивший первое в своей жизни любовное послание. В целом оно было написано очень сердечно, но, если бы его вызывали на ковер, слова были бы в точности те же. Кроме первого слова «мой» — это было отступление от официальной практики, но адмирал вполне мог поставить его по ошибке. И в письме говорится о каких-то новостях. Хорнблауэр прошелся по палубе и принужденно рассмеялся. Он действительно ведет себя как влюбленный юнец. Если за долгие годы службы он не привык терпеливо дожидаться неизбежного, значит он не усвоил первейшего урока, которому учит флот.

Припасы медленно перегружались на борт — надо было подписывать ведомости, и, конечно, люди, боящиеся ответственности, без конца лезли с торопливыми вопросами.

— Сами подумайте! — рявкнул Хорнблауэр одному, потом другому: — Мистер Буш скажет вам, что делать, и, надеюсь, вправит вам мозги!

И вот наконец он на непривычной палубе, с интересом изучает, как управляют незнакомым судном. Провиантский корабль расправил паруса и взял курс прочь от Ируаза. Капитан предложил Хорнблауэру посидеть в каюте и попробовать новую партию рома, но Хорнблауэр не смог принять ни того ни другого. Он едва заставил себя спокойно стоять у гакаборта, пока они уходили от берега, прошли Прибрежную эскадру и взяли курс на далекие марсели Ла-Маншского флота.

Перед ними возникла громада «Ирландии». Хорнблауэр машинально перелез через борт и отсалютовал караулу. Ньютон, капитан корабля, и Коллинз, капитан флота, оба оказались на палубе. Они встретили его достаточно сердечно. Хорнблауэр надеялся, что они не заметили, как он нервно сглатывает, отвечая на их «Добрый день». Коллинз собрался проводить его к адмиралу.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, сэр. Я и сам найду дорогу, — запротестовал Хорнблауэр.

— Мне лучше провести вас мимо всех церберов, охраняющих нашу преисподнюю, — сказал Коллинз.

Корнваллис сидел за одним столом, его флаг-адъютант — за другим. При виде Хорнблауэра оба встали, и флаг-адъютант незаметно проскользнул за портьеру в соседнюю каюту. Корнваллис пожал Хорнблауэру руку — явно его ожидал не выговор. И все же Хорнблауэр едва присел на край предложенного стула. Корнваллис сел куда свободней, и все равно спина его по многолетней привычке оставалась совершенно прямой.

— Ну? — сказал Корнваллис.

Хорнблауэр понял, что его собеседник пытается скрыть свое настроение, однако ясные голубые глаза немного прищурены — или это только кажется? Долгие годы службы главнокомандующим так и не превратили адмирала в законченного дипломата. Или все-таки превратили? Хорнблауэр мог только ждать: он не придумал никакого ответа на это междометие.

— Мне поступило сообщение из Департамента Военно-морского флота, — сурово произнес Корнваллис после паузы.

— Да, сэр?

Департамент Военно-морского флота имел дело с припасами и всем таким прочим. Это не могло означать ничего серьезного.

— Они обращают мое внимание на потребление запасов «Отчаянным». Вы расточительны, Хорнблауэр. Порох, ядра, парусина, тросы — вы расходуете их столько, словно «Отчаянный» — линейный корабль. Вы можете что-нибудь на это сказать?

— Нет, сэр. — В этом нечего оправдываться, тем более перед Корнваллисом.

— Я тоже. — Корнваллис вдруг улыбнулся, и все лицо его преобразилось. — Вот что я ответил Департаменту Военно-морского флота: «Долг флотского офицера — стрелять и быть обстрелянным».

— Спасибо, сэр.

— Передав им это, я сделал все, что от меня требовалось.

Улыбка Корнваллиса погасла, уступив место глубокой печали. Он вдруг показался совсем старым. Хорнблауэр приготовился встать — он решил, что Корнваллис вызвал его для того, чтобы лишить всякой силы обвинения Департамента Военно-морского флота. На службе долго ожидаемый кризис нередко оборачивается чем-то совершенно несущественным. Но Корнваллис продолжал говорить. В голосе его звучала печаль.

— Теперь мы можем оставить официальные темы, — сказал он, — и перейти к более личным. Я спускаю свой флаг, Хорнблауэр.

— Мне жаль это слышать, сэр.

Вроде бы банальные, избитые слова, но они такими не были. Жалость Хорнблауэра была искренней, и Корнваллис не мог этого не видеть.

— Для каждого из нас приходит это время, — продолжал он. — Пятьдесят один год на флоте.

— И нелегкие годы, сэр.

— Да. Два года и три месяца я не ступал на берег.

— Но никто не сделал бы того, что сделали вы, сэр.

Никто другой не смог бы поддерживать боеспособность Ла-Маншского флота в те первые годы войны, не смог бы поставить такой железный заслон на пути Бонапарта.

— Вы мне льстите, — ответил Корнваллис. — Очень любезно с вашей стороны, Хорнблауэр. Гарднер займет мое место и справится не хуже меня.

Как ни печален был момент, от внимательного Хорнблауэра не ускользнуло, что Корнваллис назвал Гарднера по фамилии, не прибавив ни «лорд», ни «адмирал». Его принял в доверительное общение адмирал, пусть и уходящий в отставку.

— Не могу выразить, как я об этом жалею, сэр, — сказал он.

— Попробуем поговорить о чем-нибудь более веселом, — сказал Корнваллис.

Голубые глаза смотрели на Хорнблауэра в упор, казалось проникая в самую душу. Похоже, увиденное доставляло им удовольствие. Лицо Корнваллиса смягчилось. В нем появилось что-то, что можно было даже назвать нежностью.

— Вам это ничего не говорит, Хорнблауэр? — спросил он.

— Нет, сэр, — удивленно ответил Хорнблауэр. — Только то, что я уже сказал. Мне очень жаль, что вы уходите, сэр.

— И больше ничего?

— Ничего, сэр.

— Я и не думал, что возможна такая незаинтересованность. Вы не помните, какая привилегия положена уходящему в отставку главнокомандующему?

— Нет, сэр. — Когда Хорнблауэр говорил, это была правда. Секундой позже он понял. — Ах да, конечно…

— Ну вот, вы начинаете догадываться. Мне позволено произвести три повышения. Мичмана в лейтенанты. Лейтенанта в капитан-лейтенанты. Капитан-лейтенанта в капитаны.

— Да, сэр, — еле выговорил Хорнблауэр. Он тяжело сглотнул.

— Хорошее правило, — продолжал Корнваллис. — В конце карьеры главнокомандующий произведет эти повышения нелицеприятно. Ему нечего больше ждать в этой жизни, и он может позаботиться о будущей, выбирая исключительно ради блага службы.

— Да, сэр.

— Надо ли мне продолжать? Я назначу вас капитаном.

— Спасибо, сэр. Я не могу… — Истинная правда. Говорить он не мог.

— Как я уже сказал, я руководствуюсь исключительно интересами службы. Лучшего выбора, чем вы, Хорнблауэр, я сделать не мог.

— Спасибо, сэр.

— Помните, это последнее, что я могу для вас сделать. Через две недели я буду никем. Вы говорили мне, у вас нет высокопоставленных друзей?

— Да, сэр.

— А места распределяются по знакомству. Надеюсь, вы его найдете, Хорнблауэр. И я надеюсь, что вам больше повезет с призовыми деньгами. Я со своей стороны сделал все возможное.

— Я лучше буду бедным капитаном, чем кем-нибудь другим и богатым, сэр.

— Разве что адмиралом, — ухмыльнулся Корнваллис.

— Да, сэр.

Корнваллис поднялся. Теперь он вновь стал главнокомандующим, и Хорнблауэр понял, что свободен. Корнваллис закричал громко, как кричат на флоте:

— Позовите капитана Коллинза!

— Я должен поблагодарить вас, сэр, от всей души.

— Не благодарите меня больше. Вы достаточно отблагодарили меня. Если вы когда-нибудь станете адмиралом с правом раздавать повышения, вы поймете почему.

Коллинз вошел и встал у двери.

— До свидания, Хорнблауэр.

— До свидания, сэр.

Они молча пожали друг другу руки, и Хорнблауэр пошел за Коллинзом на шканцы.

— Я приказал водоналивному судну подождать вас, — сказал Коллинз. — В два галса он дойдет до «Отчаянного».

— Спасибо, сэр.

— Вы будете в «Вестнике» через три недели. У вас хватит времени подготовить дела к передаче.

— Да, сэр.

Под свист дудок Хорнблауэр спустился за борт и в шлюпке добрался до водоналивного судна. Требовалось усилие, чтобы быть вежливым с капитаном. Маленькая команда успела поднять большие рейковые паруса, прежде чем Хорнблауэр понял, что за этим интересным процессом следовало бы понаблюдать повнимательнее. Паруса круто обрасопили, маленькое судно легло в бейдевинд и, вспенивая волны, двинулось к Франции.

Последние слова Коллинза все еще звучали у Хорнблауэра в ушах. Ему придется оставить «Отчаянного», распрощаться с Бушем и со всеми остальными. При этой мысли ему стало так грустно, что весь душевный подъем начисто улетучился. Конечно, придется их оставить: «Отчаянный» слишком мал, чтобы им командовал настоящий капитан. Ему придется ждать нового места. Как младший капитан в списке, он, скорее всего, получит самое маленькое и незначительное судно шестого класса. И все-таки он станет капитаном. Мария будет довольна.

Хорнблауэр и «Атропа»[76]

(Роман)

I

Пройдя шлюзы, конная баржа двигалась теперь вдоль живописных берегов Котсуолда. Хорнблауэра радовало все: и перспектива вскорости принять под командование новый корабль, и незнакомые пейзажи, и необычный способ передвижения. Вдобавок непредсказуемая английская погода решила в середине декабря порадовать ясным солнечным деньком. Несмотря на холод, путешествие было чрезвычайно приятным.

— Позвольте, мэм, — сказал Хорнблауэр.

Мария — она сидела с маленьким Горацио на руках — вздохнула, недовольная, что мужу не сидится на месте, и подвинулась, пропуская его. Он поднялся, пригибаясь под низким потолком каюты первого класса, и вышел на открытую палубу. Встав на сундук, он оглядел непривычное судно. Оно имело футов семьдесят в длину и не более пяти в ширину — те же несуразные пропорции он видел у туземных долбленок в Вест-Индии. Осадка едва ли фут — это ясно по тому, как баржа несется за скачущими галопом лошадьми со скоростью не меньше восьми узлов. Девяти миль в час, поспешно поправил себя Хорнблауэр. На речных судах скорость измеряют милями в час.

Баржа шла из Глостера в Лондон по Темзе и Севернскому каналу. Трясло меньше, чем в дилижансе, и при почти такой же скорости поездка обошлась значительно дешевле — всего пенни за милю в первом классе. Хорнблауэр с Марией и ребенком были единственными пассажирами первого класса. Когда Хорнблауэр расплачивался, рулевой многозначительно скосил глаза на Мариин живот и заявил, что по-хорошему им бы следовало заплатить не за одного, а за двух детей. Марию эта бесцеремонность возмутила, других же пассажиров позабавила.

Хорнблауэр, стоя на сундуке, разглядывал берега: серые каменные стены, разгораживающие владения, серые каменные дома. Судно плавно и почти бесшумно скользило под ритмичный топот конских копыт. Позади расходились волны — Хорнблауэр, обернувшись, видел, как далеко за кормой колышется прибрежный камыш. Рулевой резко забрасывал нос судна на гребень волны и удерживал его в таком положении. Ага, понятно — таким образом он преодолевает влияние турбуленции и сохраняет такую бешеную скорость. Лошадей меняли каждые полчаса, и они делали добрых девять миль в час. Два буксирных конца были привязаны к верхним оконечностям шпангоутов на носу и на корме. Один из двух членов команды ехал на задней лошади форейтором, подгоняя переднюю криками и щелканьем бича. Второй сидел на корме, угрюмый, с крюком вместо правой руки; левой он держал румпель и вел судно по извилистому каналу с мастерством, вызывавшим у Хорнблауэра восхищение.

Вдруг конские копыта зацокали по каменной мостовой, и Хорнблауэр лишь в последнюю секунду успел сообразить, что происходит. Лошади, не сбавляя скорости, неслись теперь под низким мостом, едва помещаясь на узком бечевнике между водой и опорой моста. Форейтор прижал голову к лошадиной гриве. Хорнблауэр едва успел соскочить с сундука и присесть. Рулевой громко рассмеялся, видя его замешательство.

— На барже нужно поворачиваться живо, капитан, — крикнул он. — «Две дюжины кошек тому, кто последний спустится с рея!» У нас в Котсуолде такие штучки не пройдут, а вот вам бы размозжило голову, если б не поторопились.

— Не позволяй ему грубить, Горацио, — послышался из каюты голос Марии. — Вели ему замолчать.

— Это не так просто, дорогая, — ответил Хорнблауэр. — Он капитан этого судна, я всего-навсего пассажир.

— Тогда иди сюда, чтобы он не мог тебе грубить.

— Да, дорогая, сейчас.

Хорнблауэр предпочитал сносить насмешки рулевого, лишь бы не упустить возможность посмотреть каналы, за последние тридцать лет преобразившие английскую экономику. А впереди Саппертонский туннель, чудо техники, величайшее достижение современной науки. Его непременно надо увидеть. Пусть рулевой хоть лопнет от смеха. Видимо, это старый матрос, списанный на берег из-за увечья, и ему приятно подтрунивать над флотским офицером.

Впереди показалось серое здание шлюза. Смотритель открыл ворота. По крику форейтора лошади сбавили скорость. Судно скользнуло вперед, резко замедлившись, как только нос его спустился с гребня волны. Оно вошло в шлюз, однорукий рулевой выпрыгнул на берег, держа трос, проворно набросил его на швартовую тумбу, ловким движением почти остановил баржу и, пробежав вперед, закрепил трос на следующей тумбе.

— Киньте-ка мне этот конец, капитан, — крикнул он, и Хорнблауэр послушно бросил ему носовой швартов.

Морские законы действительны и на канале — судно важнее, чем личное достоинство.

Смотритель уже закрывал ворота, а его жена открывала затвор верхних ворот. Вода с шумом ринулась в шлюз. Под ее напором с грохотом захлопнулись нижние ворота, и судно начало подниматься на прибывающей воде. В мгновение ока сменили лошадей, форейтор забрался в седло и, пока наполнялся шлюз, успел приложиться к маленькой черной бутылочке. Рулевой отцепил тросы — Хорнблауэр принял у него носовой швартов, жена смотрителя толкнула одну створку верхних ворот, а сам смотритель, подбежавший от нижних ворот, другую. Форейтор закричал и щелкнул бичом, баржа понеслась вперед, рулевой прыгнул на корму — ни одна секунда не пропала даром. Без сомнения, эти каналы — чудо современности, и особенно приятно путешествовать на борту самой быстроходной баржи — «Королевы Шарлотты». На носу «Королева Шарлотта» несла блестящее лезвие косы, гордый символ своего превосходства. Этим лезвием она перережет буксирный трос любой другой баржи, которая не успеет уступить ей дорогу. Полсотни крестьянок, сидящих со своими курами, утками, яйцами и маслом в каюте второго класса, едут на рынок аж за двадцать миль, твердо зная, что обернутся одним днем. Удивительно.

Шлюзы шли один за другим, и у каждого форейтор прикладывался к бутылочке, крики его становились все более хриплыми, а бич хлопал все чаще. Хорнблауэр на каждом шлюзе послушно подавал швартов, не обращая внимания на Марию, убеждавшую его этого не делать.

— Дорогая, — сказал Хорнблауэр, — это экономит нам время.

— Но это не дело, — возразила Мария. — Он же знает, что ты флотский капитан.

— Он знает это слишком хорошо, — с кривой усмешкой отвечал Хорнблауэр. — И в конце концов, мне предстоит принимать командование.

— Как будто ты не можешь подождать! — фыркнула Мария.

Трудно объяснить Марии, что для капитана его корабль — всё и что ни часа, ни минуты не хочет он терять на пути к военному шлюпу, ожидающему его в устье Темзы. Он страстно желал увидеть «Атропу», с той смесью надежды и страха, с какой восточный жених приближается к скрытой покрывалом невесте, — хотя это сравнение и не стоит упоминать при Марии.

Они достигли самых верховьев канала — врез становился все глубже и глубже, и стук копыт звонко отдавался в каменных берегах. За этим поворотом должен начаться Саппертонский туннель.

— Стой, Чарли! — заорал вдруг рулевой.

В следующую секунду он бросился к кормовому буксирному концу и попытался отцепить его от шпангоута. Все смешалось. На бечевнике слышались крики, лошади ржали и били копытами. Хорнблауэр видел, как передняя лошадь, перепуганная насмерть, бросилась вверх по крутому склону: прямо впереди виднелось сводчатое устье туннеля, и лошади больше некуда было повернуть. «Королева Шарлотта» с размаху врезалась в берег. Женщины из второго класса завизжали. Какое-то время Хорнблауэру казалось, что судно опрокинется. Однако оно выровнялось и остановилось, буксирные тросы провисли, вторая лошадь, запутавшаяся в веревках, ошалело билась и наконец высвободилась. Рулевой выскочил на бечевник и намотал кормовой швартов на тумбу.

— Влипли, — сказал он.

С берега, откуда на баржу смотрели испуганно ржавшие сменные лошади, сбежал еще один человек. Он взял под уздцы лошадей «Королевы Шарлотты». Форейтор Чарли лежал на бечевнике, лицо его было залито кровью.

— Ну-ка назад! — заорал рулевой на женщин, начавших было выползать из каюты второго класса. — Все в порядке. Назад. Только позволь им вылезти на берег, — добавил он, обращаясь к Хорнблауэру, — их труднее будет собрать, чем их же цыплят.

— Что случилось, Горацио? — спросила Мария, появляясь в дверях каюты первого класса с ребенком на руках.

— Ничего страшного, дорогая, — ответил Хорнблауэр. — Сиди спокойно. Тебе не стоит волноваться.

Он повернулся и увидел, как однорукий рулевой стальным крюком потянул Чарли за куртку, пытаясь приподнять. Голова форейтора безвольно откинулась назад, по щекам текла кровь.

— От Чарли проку не будет, — объявил рулевой, отпуская форейтора.

Тот упал. Подходя, Хорнблауэр с трех футов почуял, что из окровавленного рта разит джином. Наполовину оглушен, наполовину пьян. Точнее сказать, и то и другое больше чем наполовину.

— А нам пропихиваться через туннель, — сказал рулевой. — Кто там в сторожке?

— Никого, — ответил конюх. — Все грузовые суда прошли рано утром.

Рулевой присвистнул.

— Придется вам отправляться с нами, — сказал он.

— Вот уж нет. У меня здесь шестнадцать лошадей — восемнадцать с этими двумя. Не могу же я их бросить.

Рулевой выругался, удивив даже Хорнблауэра, слышавшего в своей жизни немало крепких выражений.

— Что значит «пропихиваться» через туннель? — спросил Хорнблауэр.

Рулевой указал крюком на черное сводчатое устье.

— Сами понимаете, капитан, бечевника в туннеле нет, — сказал он. — Так что мы оставляем лошадей тут и проталкиваемся ногами. Мы кладем на нос пару «крыльев» — что-то вроде крамболов. Чарли ложится на одно крыло, я — на другое, головой внутрь, а ногами упираемся в стенки туннеля. Мы вроде как идем ногами по стене, и судно движется, а на южном конце мы опять берем лошадей.

— Ясно, — сказал Хорнблауэр.

— Сейчас я окачу эту сволочь водичкой, — сказал рулевой. — Может, очухается.

— Может, — согласился Хорнблауэр.

Но вода не произвела ни малейшего действия на Чарли — у того явно было сотрясение мозга. Рулевой снова выругался.

— За вами идет еще одно торговое судно, — сказал конюх. — Здесь будет через пару часов.

В ответ рулевой разразился потоком брани.

— Нам нужно засветло пройти запруды на Темзе, — сказал он. — Два часа? Если мы отправимся сейчас, мы только-только успеем до темноты.

Он посмотрел на врез канала, на устье туннеля, на болтающих женщин и нескольких дряхлых стариков.

— Мы опоздаем на двенадцать часов, — мрачно заключил он.

«Я на день позже приму командование», — подумал Хорнблауэр.

— Черт возьми, — сказал он. — Я помогу вам пропихаться.

— Спасибо, сэр, — ответил рулевой, подчеркнуто сменив панибратское «капитан» на уважительное «сэр». — Думаете, справитесь?

— Думаю, да, — сказал Хорнблауэр.

— Тогда давайте приладим «крылья», — решился рулевой.

То были маленькие навесы, отходившие с обеих сторон носа.

— Горацио, — спросила Мария, — что ты там задумал?

Именно это Мария должна была спросить. Хорнблауэра подмывало ответить словами, слышанными им когда-то на «Славе»: «Страуса дою», но он сдержался.

— Помогаю рулевому, дорогая, — спокойно ответил он.

— Ты совсем не думаешь о своем достоинстве, — сказала Мария.

Хорнблауэр был женат давно и твердо для себя уяснил: надо выслушать жену и сделать то, что считаешь нужным. Приладив «крылья», они с рулевым и помогавший с берега конюх подтолкнули судно, и оно заскользило к устью туннеля.

— Толкайте, — сказал рулевой, забираясь на левое «крыло».

Ясно, что легче сохранять небольшую скорость, чем двигаться толчками. Хорнблауэр поспешно устроился на правом «крыле». Судно медленно вползало в туннель. Хорнблауэр почувствовал ногами кирпичную облицовку. Упираясь в стену и как бы идя по ней, он толкал судно вперед.

— Крепитесь, сэр, — сказал рулевой; его голова была совсем рядом с головой Хорнблауэра. — Впереди две мили.

Двухмильный туннель, прорубленный в скальных породах Котсуолда! Не зря его называют чудом эпохи. Римляне со всеми их акведуками ничего подобного не построили. Дальше и дальше продвигалось судно вглубь туннеля, темнота сгущалась и стала наконец совершенно непроницаемой — сколько Хорнблауэр ни напрягал глаза, он ничего не мог различить. При входе в туннель женщины принялись болтать, смеяться и кричать, чтобы услышать отраженное от стен эхо.

— Курицы несчастные, — процедил сквозь зубы рулевой.

Теперь все, подавленные темнотой, смолкли — все, кроме Марии.

— Надеюсь, ты не забыл, что на тебе хороший костюм, Горацио, — сказала она.

— Да, дорогая, — ответил Хорнблауэр, радуясь, что она его не видит.

Делом он занимался малодостойным и отнюдь не приятным. Уже через несколько минут он почувствовал, что навес под ним очень жесткий. Потом заболели ноги. Он попытался изменить положение и тут же понял, что делать это надо осторожно, иначе нарушается плавное движение судна. Рулевой сердито заворчал, поскольку Хорнблауэр не толкнул вовремя правой ногой и баржа немного замедлилась.

— Толкайте, сэр, — повторил он.

Так они и двигались в гипнотическом кошмаре. В кромешной тьме не слышалось ни звука — при такой скорости «Королева Шарлотта» совсем не поднимала волн. Хорнблауэр толкал и толкал. Ноги ныли. Сквозь башмаки он чувствовал, что кирпич кончился, — подошвы упирались в голую скалу, грубо обработанную кирками проходчиков. Это еще усложняло дело.

Он услышал вдалеке негромкий звук, какое-то слабое бормотание, и понял, что уже довольно давно неосознанно слушает его. Звук усиливался и постепенно перешел в громкий рев. Хорнблауэр не знал, что это, но, поскольку рулевой явно не волновался, решил не спрашивать.

— Подождите-ка, сэр, — сказал рулевой, и Хорнблауэр, не зная, что думать, перестал толкать.

Рулевой, по-прежнему ничего не говоря, завозился рядом. Потом он накрыл их обоих брезентом, так что снаружи остались только ноги. Под брезентом было не темнее, чем снаружи, но очень душно.

— Давайте дальше, сэр, — сказал рулевой, и Хорнблауэр послушно уперся в стену.

Под брезентом непонятный рев казался глуше. Струйка воды громко застучала по брезенту, потом другая, и тут Хорнблауэр понял.

— Вот и он, — сказал рулевой.

Сквозь потолок туннеля пробивался подземный ручей. С оглушительным ревом водопад обрушился на судно, грохоча по крышам кают. Крики женщин потонули в шуме. Давление воды прижимало брезент. Затем поток ослаб, сменился маленькими струйками и наконец остался позади.

— Там впереди только один такой, — раздался в душной темноте голос рулевого. — После сухого лета лучше.

— Ты не промок, Горацио? — спросила Мария.

— Нет, дорогая, — отозвался Хорнблауэр.

Простой ответ произвел желаемое действие, не давая повода к дальнейшему разговору. Ноги у Хорнблауэра, естественно, промокли, но после одиннадцати лет в море это было ему не в новинку — больше тяготила усталость. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем по брезенту вновь застучала вода и рулевой объявил: «Вот и он». Судно проползло под водопадом, и рулевой со вздохом облегчения стянул брезент. Хорнблауэр, изогнув шею, увидел что-то далеко впереди. Глаза его давно привыкли к темноте, и в этой-то темноте невероятно далеко виднелось что-то крохотное, не больше песчинки, — дальний конец туннеля. С новой силой Хорнблауэр принялся толкать ногами. Устье приближалось, из песчинки оно превратилось в горошину, приняло полукруглую форму и продолжало расти. Стало светлее. Наконец стали видны темная поверхность воды и неровности на своде туннеля. Вновь пошла кирпичная облицовка, двигаться стало легче.

— Шабаш, — сказал рулевой, толкнувшись в последний раз.

Хорнблауэр все не мог поверить, что не нужно больше толкать, что они вышли на свет, что на них не обрушатся больше подземные реки, не придется опять задыхаться под брезентом. Баржа медленно выскользнула из устья туннеля, и, хотя солнце светило по-зимнему неярко, Хорнблауэр на какое-то время ослеп. Пассажиры громко заговорили — голоса их звучали как грохот воды по брезенту. Хорнблауэр сел и, моргая, огляделся. На бечевнике стоял человек с двумя лошадьми, он поймал брошенный рулевым конец, и вместе они пришвартовали баржу к берегу. Здесь сходили многие пассажирки, они начали выбираться наружу со своими кульками и курами. Другие ждали на берегу, готовясь сесть на судно.

— Горацио, — сказала Мария, выходя из каюты первого класса.

Маленький Горацио проснулся и тихо ныл.

— Да, дорогая?

Хорнблауэр понял, что Мария заметила беспорядок в его одежде. Он понял, что сейчас она начнет журить его, чистить, опекать с той же материнской заботой, с какой опекает его сына. Только этого ему сейчас не хватало.

— Минуточку, дорогая, с твоего позволения, — сказал он и, неловко ступив на бечевник, присоединился к беседе рулевого и конюха.

— Здесь никого нет, — говорил последний. — И поверьте мне, до Оксфорда вы никого не найдете.

Рулевой ответил примерно тем же, что и предыдущему конюху.

— Ничего не поделаешь, — философски заметил конюх. — Придется вам ждать грузовое судно.

— Некому править лошадьми? — спросил Хорнблауэр.

— Некому, сэр, — ответил рулевой и, поколебавшись, спросил: — Ведь вы, небось, не согласитесь править парой лошадок?

— Нет, — поспешно отвечал Хорнблауэр. Вопрос захватил его врасплох. Мысль, что придется, подобно несчастному Чарли, править двумя лошадьми, его испугала, и он не успел этого скрыть. И тут же понял, как восстановить свое достоинство и одновременно вырваться из-под Марииной опеки. — Но я возьму руль.

— Конечно, сэр, — отвечал рулевой. — Не впервой вам. А с коняшками я управлюсь. Плевать, что у меня эта штуковина железная.

Он посмотрел на стальной крюк, заменявший отсутствующую руку.

— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр.

— Я так благодарен вам, сэр, — сказал рулевой и в подтверждение своей искренности прибавил несколько непечатных слов. — У меня на это плавание контракт — два ящика чая, первый китайский урожай. Вы спасли мне несколько фунтов, сэр, и мое доброе имя. Я вам благодарен, как…

И он добавил еще несколько ругательств, долженствующих засвидетельствовать его искренность.

— Хорошо, — сказал Хорнблауэр, — чем раньше мы тронемся, тем раньше будем на месте. Как вас зовут?

— Дженкинс, сэр. Том Дженкинс, рулевой — теперь форейтор. — Он потянул себя за вихор. — Грот-марсовый на «Превосходном», капитан Китс, сэр.

— Очень хорошо, Дженкинс. Тронулись.

Конюх принялся запрягать. Пока Дженкинс разматывал носовой швартов, Хорнблауэр отвязал кормовой и стоял наготове, оставив на тумбе лишь один оборот. Дженкинс неуклюже взобрался в седло и намотал поводья на крюк.

— Горацио! — воскликнула Мария. — О чем ты думаешь?!

— Я думаю, как нам быстрее добраться до Лондона, дорогая, — ответил Хорнблауэр.

Тут щелкнул бич, и буксирные тросы натянулись.

Хорнблауэру пришлось с тросом в руке прыгать на корму и хвататься за румпель. Если Мария и продолжала ворчать, он ее уже не слышал. Удивительно, как быстро «Королева Шарлотта» набирает скорость. Лошади перешли на рысь, под носом баржи запенился бурун. Теперь лошади скакали легким галопом, и скорость казалась просто фантастической. Разгоряченному воображению Хорнблауэра чудилось, будто теперь, когда он у руля, судно мчится гораздо быстрее, чем прежде, когда он был всего лишь беззаботным пассажиром. Берега проносились мимо. К счастью, в верховьях глубоко врезанный канал шел поначалу почти прямо. Два буксирных конца, привязанные к носу и к корме, удерживали баржу параллельно берегу. Хорнблауэру с его математическим складом ума нравилось это разумное приложение сил, однако, осторожно двинув румпель, он почувствовал, что ощущение несколько необычное. Он с тревогой глядел на приближающийся поворот, поминутно переводил взгляд с одного берега на другой, желая убедиться, что держится середины канала. А почти сразу за поворотом мост — еще один чертов мост, построенный для экономии. Бечевник исчезал под аркой, и середину быстро суживающегося канала трудно было различить. Мария явно что-то говорила, маленький Горацио отчаянно вопил, но Хорнблауэру было не до них. Он повернул руль и вписался в поворот. Копыта передней лошади уже стучали по брусчатке. Господи! Он взял слишком круто. Дернул в другую сторону. Опять слишком круто! Повернул румпель обратно и выровнял судно как раз в ту минуту, когда оно уже входило в узкое место. Баржа развернулась, даже быстрее, чем нужно, — корма с грохотом ударилась о кирпичную облицовку канала. Однако вдоль борта были положены толстые канаты — очевидно, именно на такой случай, — и они смягчили удар. Пассажиры даже не попадали со скамеек, а вот Хорнблауэр, согнувшийся под аркой моста, чуть не полетел лицом вниз. Думать некогда. Маленький Горацио, видимо, шлепнулся на палубу при ударе и теперь вопил громче прежнего, но и об этом думать некогда — канал снова изгибается. Щелк-щелк-щелк-щелк — это Дженкинс хлопает бичом, подгоняя лошадей, — неужели ему все еще мало? Из-за поворота появилась встречная баржа. Она двигалась неторопливо, влекомая одной лишь лошадью. Хорнблауэр понял, что Дженкинс четырежды щелкнул бичом, подавая сигнал, чтобы их пропустили. Оставалось надеяться, что владелец баржи подчинится сигналу. Тот сидел на лошади и, приблизившись к «Королеве Шарлотте», резко натянув поводья, свернул с бечевника. Его жена круто повернула руль, и баржа по инерции вильнула к водорослям противоположного берега. Канат, тянущийся от лошади к барже, провис на бечевнике до земли, остальная его часть довольно глубоко погрузилась в воду. Лошади Дженкинса проскакали над канатом, Хорнблауэр направил судно в узкий промежуток между баржей и бечевником. Он догадывался, что у берега мелко и что хозяйка баржи, полагаясь на опыт рулевого, оставила ему минимум свободного места. Нужно пройти почти вплотную к барже. Хорнблауэр был близок к панике.

Право руля — одерживай. Лево руля — одерживай. Он командовал себе, как командовал бы рулевому на своей шлюпке, однако в смятенном мозгу вспышкой пронеслось: он не может полагаться на свои неуклюжие руки так, как полагался бы на опытного рулевого. Судно вошло в промежуток между встречной баржей и берегом. Корма все еще поворачивалась, и Хорнблауэр в последний миг повернул руль, выравнивая ее. Встречная баржа пронеслась мимо — женщина крикнула что-то, приветствуя Хорнблауэра, и осеклась на полуслове, увидев за рулем «Королевы Шарлотты» незнакомца. До Хорнблауэра доносился звук ее голоса, но слов он не разобрал — ему некогда было вникать.

Встречная баржа осталась позади, и Хорнблауэр перевел дыхание. Теперь он улыбался — все хорошо в этом лучшем из миров, хорошо вести речное суденышко на скорости девять миль в час по Севернскому каналу. Но Дженкинс снова кричал — они приближались к шлюзу. Дженкинс замедлил скорость. Шлюзовые ворота были открыты, смотритель стоял наготове. Хорнблауэр направил баржу в шлюз. Задача облегчалась тем, что скорость «Королевы Шарлотты» резко упала, как только впереди прошла поднятая ее же носом волна. Хорнблауэр схватил кормовой швартов и спрыгнул на берег. Чудом не упал. Швартовая тумба в десяти футах впереди — он добежал до нее, накинул петлю и затянул. Теоретически надо было бы почти остановить баржу, дать ей войти в шлюз и остановить окончательно у следующей тумбы, но трудно было ожидать от Хорнблауэра, что это удастся ему с первой попытки. Он позволил тросу скользить сквозь руки, а потом потянул, но слишком резко. Трос и тумба заскрипели, «Королева Шарлотта» развернулась, ударилась о противоположный берег и застряла на полпути в шлюз. Подбежала жена смотрителя, наклонилась, выровняла нос судна, ухватила носовой швартов, перекинула его через крепкое плечо и протащила судно последние десять ярдов. Минуты две были потеряны зря. Мало того. Баржа уже миновала верховья, этот шлюз был спускной, а Хорнблауэр оказался начисто к этому не подготовлен. Совершенно неожиданно для него «Королева Шарлотта» резко ухнула вниз — это открыли передние ворота. Вода стала быстро убывать, и Хорнблауэр еле-еле успел вытравить кормовой швартов, не то судно зависло бы на нем.

— Эге, приятель, плоховато ты управляешься с баржей, — сказала жена смотрителя.

У Хорнблауэра уши вспыхнули от стыда. Он сдал экзамены по навигации и судовождению, он часто вел в непогоду огромный линейный корабль. И весь его опыт почти бесполезен в Глостершире — или, может быть, это уже Оксфордшир. В любом случае вода спустилась, ворота открыты, буксирные концы натянулись. Хорнблауэру пришлось поспешно перепрыгнуть шесть футов, отделяющие его от кормы, не забыв прихватить кормовой швартов. Ему это удалось, хотя и без особого изящества, и он услышал за спиной искренний смех смотрительши. Она что-то говорила, но он уже не слушал — надо было хвататься за румпель и править под приближающийся мост. А он-то, платя за проезд, воображал себе беспечную жизнь матросов на барже!

О небо и земля! Мария пробралась через каюту второго класса и теперь стояла рядом.

— Почему ты позволяешь этим людям грубить? — вопрошала она. — Почему не сказал им, кто ты?

— Дорогая… — начал Хорнблауэр и замолк.

Если Мария не понимает, как глупо капитану не справиться с какой-то баржей, то убеждать ее бессмысленно. Кроме того, ему некогда пререкаться.

— И вообще, все это ни к чему, дорогой, — продолжала Мария. — Зачем тебе так унижаться? Зачем вся эта спешка?

Хорнблауэр обогнул изгиб и поздравил себя с тем, что уже неплохо управляется с румпелем.

— Почему ты не отвечаешь? — говорила Мария. — Обед ждет, а маленький Горацио…

Ее голос звучал голосом совести — собственно этим он и был.

— Мария! — рявкнул Хорнблауэр. — Марш в каюту! В каюту, я говорю! Вернись в каюту.

— Но, дорогой!..

— В каюту!

Хорнблауэр уже орал — приближалась еще одна баржа, и ему некогда было деликатничать.

— Какой ты жестокий, — сказала Мария. — Ты забываешь, что я…

Жестокий, возможно, но занятой, это точно. Хорнблауэр повернул руль, Мария поднесла платок к глазам и метнулась — насколько может метнуться женщина на сносях — обратно в каюту. «Королева Шарлотта» ловко проскользнула между баржей и берегом. У Хорнблауэра даже осталось время взмахом руки ответить на приветствие хозяйки баржи. Он даже успел пожалеть о том, как обошелся с Марией, но лишь на минуту. Надо было вести баржу.

II

Было еще довольно светло, когда они вошли в долину Темзы, и Хорнблауэр, глядя направо, видел, как бежит рядом небольшая еще речушка — собственно, не такая уж небольшая, поскольку стояла зима и уровень воды был довольно высок. С каждым поворотом и с каждым шлюзом канал все ближе подходил к реке. Наконец баржа достигла Инглешома. Впереди виднелась колокольня Лечлейдской церкви. Здесь канал соединялся с рекой. У последнего шлюза Дженкинс остановил лошадей и подошел к Хорнблауэру.

— Теперь нам предстоит пройти три запруды на реке, — сказал он.

Хорнблауэр не имел ни малейшего представления, на что они похожи, и предпочел бы узнать, прежде чем придется их «проходить», но и невежество выказывать не хотел. У Дженкинса хватило такта понять эти затруднения. Во всяком случае, он объяснил:

— Это плотины на реке, сэр. Зимой вода высокая, и затворы со стороны бечевника постоянно держат открытыми. Там водопад футов пять-шесть.

— Пять-шесть? — в изумлении повторил Хорнблауэр.

— Да, сэр. Около того. Но это не настоящий водопад, если вы меня понимаете, сэр. Просто порог.

— И мы должны его пройти?

— Да, сэр. Это довольно легко — наверху, по крайней мере.

— А внизу?

— Внизу, ясное дело, водоворот, сэр. Но если вы будете держать руль прямо, коняшки вас вытянут.

— Я буду держать руль прямо, — сказал Хорнблауэр.

— Конечно, сэр.

— Но за каким дьяволом там эти запруды?

— Они поддерживают уровень воды для мельниц и для навигации, сэр.

— Почему же тогда не сделали шлюзов?

Дженкинс развел руками:

— Не знаю, сэр. Ниже Оксфорда уже шлюзы. С этими запрудами одна морока. Иной раз, чтобы втащить на них старушку «Шарлотту», приходилось запрягать аж по шесть лошадей.

Хорнблауэр, обдумывая тему запруд, не дошел еще до вопроса, как баржа преодолевает их на обратном пути, — ему было немного неприятно, что он не спросил об этом сам. Он с мудрым видом кивнул.

— Понятно, — сказал он. — Ну хорошо, сейчас нас это не касается.

— Да, сэр, — сказал Дженкинс. Он указал вперед. — Первая запруда в полумиле за Лечлейдским мостом. В ней отверстие с левой стороны. Вы его не пропустите.

Хорнблауэр горячо надеялся, что так и будет. Он занял свое место на корме, схватился за руль с твердой решимостью скрыть сомнения и помахал смотрителю шлюза — он приноровился править баржей и, даже проходя ворота, мог отвлекаться на пустяки.

Они вылетели на поверхность реки — течение было довольно сильное, и Хорнблауэр приметил водоворот у выхода из шлюза, но лошади скакали быстро, и баржа легко его проскочила.

1. Саппертонский туннель.

2. Шлюз из канала в реку.

3. Ужин в Оксфорде.

4. Конец путешествия на барже.

5. «Атропа» на якорной стоянке (в Дептфорде).

Впереди Лечлейдский мост, а в полумиле за ним, по словам Дженкинса, запруда. Несмотря на холод, ладони Хорнблауэра, сжимавшие руль, вспотели. Ему стало совершенно ясно, что проходить запруду, не имея ни малейшего опыта, — чистая авантюра. Он предпочел бы не испытывать судьбу, но вынужден был править под арку моста — лошади заплескали по воде, доходившей им до бабок, — а потом уже поздно было идти на попятную. Поперек реки темнела полоска запруды, с левой стороны отчетливо различалось отверстие. Поверхность реки за плотиной была скрыта от глаз. Вода неслась в отверстие, туда же устремлялся плывущий по реке сор, словно публика к единственному выходу из театра. Хорнблауэр направил баржу к середине отверстия. От волнения перехватило дыхание. Он почувствовал, как накренилось судно: нос пошел вниз, корма вверх. Теперь они летели вниз, вниз. Там, где кончался порог, вода с обеих сторон закручивалась в водоворот, но баржа по инерции шла быстро и потому хорошо слушалась руля. Хорнблауэр почувствовал мгновенное искушение просчитать математическую сторону дела, но у него не было на это ни времени, ни по-настоящему сильного желания. Нос рассек водоворот, поднимая фонтан брызг; баржа закачалась, но буксирные тросы вновь повлекли ее вперед. Две секунды напряженной работы рулем, и вот они уже миновали водоворот. Баржа заскользила по блестящей, покрытой клочьями пены, но ровной воде, и Хорнблауэр громко рассмеялся. Все это было просто, но так захватывающе, что он позабыл осудить себя за прежние сомнения. Дженкинс обернулся в седле и помахал рукой.

— Горацио, ты должен пообедать! — крикнула Мария. — Ты оставил меня одну на весь день.

— Мы скоро будем в Оксфорде, дорогая, — ответил Хорнблауэр.

Он старался не подать виду, что напрочь позабыл о существовании жены и ребенка.

— Горацио!..

— Совсем скоро, дорогая, — сказал Хорнблауэр.

Зимний вечер сгущался над пашней и лугом, над остриженными ивами, стоящими по колено в воде, над одинокими сельскими домиками и сараями. Хорнблауэру хотелось, чтобы это никогда не кончалось. Это было счастье. Бурная радость сменилась умиротворением, как гладкая поверхность воды сменила водоворот. Вскоре он вернется в иную жизнь, вновь окунется в мир войны и жестокости — мир, который он оставил в устье Северна и вновь встретит в устье Темзы. Как символично, что именно здесь, в сердце Англии, на середине пути, он на мгновение достиг вершины счастья. Неужели и коровы на лугу, и бегущие меж деревьев ручейки — тоже кусочек его счастья? Возможно, но не обязательно. Счастье исходило из него самого и зависело от еще более неуловимых причин. Хорнблауэр как божественную поэзию впитывал вечерний воздух. Тут он заметил, что Дженкинс, обернувшись, указывает вперед бичом. Мгновенное ощущение ушло.

Дженкинс указывал на следующую запруду. Нисколько не волнуясь, Хорнблауэр взял курс на нее, провел судно в отверстие, почувствовал, как оно накренилось, как убыстрилось его движение, блаженно оскалился, летя вниз, достиг водоворота и уверенно провел баржу через него. Дальше, дальше в сгущающейся темноте. Мосты; еще плотина — к радости Хорнблауэра, последняя (Дженкинс не зря говорил, что проходить их надо засветло), — деревни, церкви. Совсем стемнело, он замерз и устал. Мария опять вышла на корму, и он поговорил с ней сочувственно, даже посетовал, что до Оксфорда так далеко. Дженкинс зажег фонари — один на хомуте передней лошади, другой на задней луке седла, в котором ехал сам. Хорнблауэр с кормы «Королевы Шарлотты» видел, как пляшут на бечевнике огоньки, — они указывали ему повороты, и все же судно дважды задевало прибрежный камыш. Оба раза у Хорнблауэра екало сердце. Было совсем темно, когда баржа вдруг замедлилась, буксирные тросы провисли. По тихому окрику Дженкинса Хорнблауэр направил ее к освещенному фонарями причалу. Умелые руки подхватили концы и пришвартовали судно. Пассажиры хлынули на причал.

— Капитан… сэр? — сказал Дженкинс.

Сейчас он произнес слово «капитан» совсем не так, как при первом знакомстве. Тогда оно звучало панибратски, теперь он обращался как матрос к своему капитану.

— Да? — сказал Хорнблауэр.

— Оксфорд, сэр, здесь смена.

В дрожащем свете фонарей Хорнблауэр увидел двух людей, на которых указывал Дженкинс.

— Значит, теперь я могу пообедать? — спросил он с легкой иронией.

— Да, сэр, прошу простить, что из-за меня вам пришлось так долго оставаться без обеда. Сэр, я у вас в долгу. Сэр…

— Все в порядке, Дженкинс, — сказал Хорнблауэр поспешно. — У меня были свои причины торопиться в Лондон.

— Спасибо, сэр, и…

— Далеко отсюда до Лондона?

— Сто миль до Брентфорда, сэр, по реке. Вы успеете туда к рассвету. Как будет прилив, Джим?

— В самом начале, — сказал сменщик. — Там вы сможете нанять лодку и через час будете на Уайтхоллской пристани, сэр.

— Спасибо, — сказал Хорнблауэр. — Тогда я прощаюсь с вами, Дженкинс.

— До свидания, сэр, и спасибо вам, вы настоящий джентльмен.

Мария стояла на носу баржи, и даже в темноте Хорнблауэр чувствовал, что она его не одобряет. Однако, когда она заговорила, по ее словам это было незаметно.

— Я раздобыла тебе горячий ужин, Горацио, — сказала она.

— Отлично, клянусь Богом! — воскликнул Хорнблауэр.

На причале девушки и мальчишки продавали путешественникам еду. Внимание Хорнблауэра привлек крепкий паренек с тележкой, на которой лежал бочонок, очевидно с пивом. Хорнблауэр ощутил, что пить хочет гораздо сильнее, чем есть.

— Вот чего мне надо, — сказал он. — Дай-ка мне кварту.

— У меня только пинты, сэр, — ответил парень.

— Тогда две пинты, бестолочь.

Хорнблауэр, не переводя дыхания, осушил деревянную кружку и принялся за вторую. Тут он вспомнил про манеры. Ему так хотелось пить, что он совсем о них позабыл.

— Хочешь пива, дорогая? — спросил он Марию.

— Наверно, я не отказалась бы от полпинты, — ответила Мария.

Хорнблауэр мог бы заранее угадать, что Мария сочтет уместным для леди пить пиво полпинтами.

— У меня только пинты, сэр, — упрямо повторил паренек.

— Хорошо, дай леди пинту, а я допью, — сказал Хорнблауэр. Он почти опорожнил вторую кружку.

— Все на борт! — закричал новый рулевой. — Все на борт!

— С вас шиллинг, сэр, — сказал парень.

— Восемь пенсов за кварту пива! — возмутилась Мария.

— Недорого, — сказал Хорнблауэр. — На, держи!

С беспечной веселостью он дал мальчику полкроны[77], и тот, прежде чем сунуть монету в карман, радостно подкинул ее в воздух. Хорнблауэр взял из рук Марии кружку, опорожнил ее и отдал мальчику.

— Все на борт!

Хорнблауэр шагнул на баржу и аккуратно помог спуститься Марии. Неожиданно для себя он обнаружил, что на борту «Королевы Шарлотты» появилось еще несколько пассажиров первого класса. Двое или трое мужчин и шесть женщин сидели в освещенной лампой каюте, маленький Горацио спал в уголке. Мария смутилась — она хотела поговорить о семейных делах, но стеснялась посторонних. Она зашептала, указывая на сидящих с каменными лицами незнакомцев, давая понять, что, если б не они, сказала бы куда больше.

— Ты дал этому мальчику два шиллинга шесть пенсов, дорогой, — говорила она. — Зачем?

— Это было чистое безумие, дорогая, — легкомысленно ответил Хорнблауэр. Он был очень близок к правде.

Мария вздохнула, глядя на своего необъяснимого мужа, который сначала швыряется деньгами, а затем во всеуслышание заявляет, что безумен.

— А вот и ужин, — сказала она. — Я его купила, пока ты разговаривал с теми людьми. Надеюсь, он еще горячий. Ты весь день ничего не ел, а хлеб и мясо, которые я взяла с собой, уже наверняка зачерствели.

— Я готов съесть все, что у тебя есть, и даже больше, — сказал Хорнблауэр.

Если не считать кварты с лишком пива, желудок его был совершенно пуст.

Мария указала на деревянные тарелки, стоящие на скамейке рядом с маленьким Горацио.

— Ложки и вилки я достала наши, — объяснила она. — А тарелки мы оставим на барже.

— Отлично, — сказал Хорнблауэр.

На каждой тарелке лежало по две колбаски и гороховый пудинг. От пудинга еще шел пар. Хорнблауэр сел, поставил тарелку на колени и принялся за еду. Колбаски, естественно, оказались говяжьи, если вообще не бараньи, или даже козьи, или конские, и сделаны были, похоже, из одних хрящей. Хорнблауэр искоса взглянул на Марию, с явным удовольствием поглощавшую свою порцию. За сегодняшний день он доставил ей столько огорчений и просто не мог огорчить ее еще раз, иначе он просто выбросил бы колбаски за борт, может, рыбы с ними справятся. Но раз это невозможно, он мужественно попытался их съесть. К тому времени, как он принялся за вторую колбаску, стало ясно, что это уже свыше его сил. Левой рукой он вытащил носовой платок.

— Сейчас мы будем проходить первый шлюз, — сказал он Марии, правой рукой указывая в окно.

Мария выглянула, Хорнблауэр схватил колбаску носовым платком и сунул в карман. Он поймал взгляд пожилого джентльмена напротив. Тот был в теплом плаще, закутан шарфом, шляпу низко надвинул на глаза и из-под бровей неодобрительно следил за каждым движением Хорнблауэра. Видя, как недоброжелательное любопытство сменилось на лице пожилого джентльмена полным изумлением, Хорнблауэр подмигнул ему — не заговорщицки, нет, он и не пытался сделать вид, будто каждый день набивает карманы жирными горячими колбасками. Он просто хотел отбить у пожилого джентльмена охоту обсуждать или даже обдумывать это из ряда вон выходящее деяние. После этого Хорнблауэр принялся доканчивать гороховый пудинг.

— Ты так быстро ешь, — сказала Мария. — Ты испортишь себе желудок.

Сама она отчаянно сражалась со своими колбасками.

— Я так голоден, что съел бы лошадь, — объявил Хорнблауэр. — Сейчас я примусь за обед, независимо от того, черствый он или нет.

— Я очень рада, — сказала Мария. — Дай я…

— Нет, дорогая. Сиди спокойно. Я сам о себе позабочусь.

Хорнблауэр достал сверток.

— Превосходно, — сказал он с набитым ртом.

Он всячески старался загладить свою вину. Чем больше он съест, чем больший проявит аппетит, тем ей будет приятнее. Даже такой пустяк, что он сам достал себе еду, порадовал ее сверх всякой меры. Так легко сделать ее счастливой, так легко обидеть.

— Мне очень жаль, что мы сегодня мало общались, дорогая, — сказал он. — Я чувствую, как много потерял. Но если б я не помог вести баржу, мы бы до сих пор сидели перед Саппертонским туннелем.

— Да, дорогой.

— Я так хотел, чтобы мы вместе любовались красотами природы, — сказал Хорнблауэр, внутренне содрогаясь от собственного лицемерия. — Надеюсь, тебе и отсюда было хорошо видно.

— Видно, но с тобой мне было бы куда интереснее, — ответила Мария, бесконечно растроганная его вниманием.

Она обвела взглядом сидящих в каюте женщин, надеясь прочесть в их глазах зависть.

— Малыш хорошо себя вел? — спросил Хорнблауэр. — Он съел свою кашку?

— Всю, — гордо отвечала Мария, глядя на спящего ребенка. — Он иногда начинал капризничать, но сейчас спит как ангел.

— Будь он года на два постарше, — сказал Хорнблауэр, — как бы ему было интересно! Он бы помогал с тросами, и я поучил бы его держать руль.

Говоря это, Хорнблауэр не лицемерил.

— Он и сейчас всем интересовался, — сказала Мария.

— А как его сестренка? — спросил Хорнблауэр. — Хорошо себя вела?

— Горацио! — Мария была немного шокирована.

— Надеюсь, дорогая, она не безобразничала? — сказал Хорнблауэр, улыбаясь ее смущению.

— Нет, конечно, — согласилась Мария.

Баржа проскользнула в шлюз. Хорнблауэр услышал сзади скрип закрываемых ворот.

— Ты явно не справляешься с колбасками, дорогая, — сказал он. — Давай я их выкину, а ты поешь лучше хлеба с мясом, оно действительно очень вкусное.

— Но, дорогой…

— Я настаиваю.

Хорнблауэр взял обе тарелки и вышел в темноту. В одну секунду он ополоснул обе тарелки за бортом, в следующую — выкинул колбаску из кармана. С мокрыми тарелками он вернулся к Марии — она была одновременно восхищена и сконфужена, что ее муж снизошел до столь низменного занятия.

— Темно, ничего не увидишь, — сказал он (баржа уже вышла из шлюза). — Мария, дорогая, когда ты поужинаешь, я постараюсь устроить тебя на ночь как можно удобнее.

Он склонился над спящим ребенком, Мария убирала остатки ужина.

— Ну, дорогая.

— Не надо, Горацио. Пожалуйста, Горацио. Я тебя прошу…

— Ночью шляпка тебе ни к чему. Сними ее. На скамейке хватит для тебя места. Ноги положи сюда. И туфли ни к чему. Молчи, пожалуйста. Теперь надо придумать подушку. Подойдет этот мешок. Так удобно? Укройся плащом, тебе будет теплее. Ну вот, спи спокойно, дорогая.

Хорнблауэр действовал ласково, но настойчиво, не давая Марии возражать. Она пролежала целых две минуты, прежде чем открыла глаза и спросила мужа, как устроится он сам.

— Мне будет очень удобно, дорогая, я ведь старый путешественник. Закрой глаза и спи, дорогая.

Хорнблауэру было вовсе не удобно, хотя он помнил и худшие ночи, в открытых шлюпках, например. Поскольку Мария с мальчиком занимали почти всю скамейку, ему пришлось сидеть, как и всем остальным пассажирам. В тесной каюте было душно от чадящей лампы и дыхания нескольких человек. Ноги затекли, поясница болела, сидеть не шевелясь было тесно и неудобно. Но в конце концов это всего лишь одна ночь. Он сунул руки в карманы. Баржа шла вниз по реке сквозь темноту, останавливалась в шлюзах, мягко стукалась о стенки и вновь трогалась в путь. Реку между Оксфордом и Лондоном Хорнблауэр совсем не знал и потому не догадывался, где они сейчас. Но они идут вниз по реке, приближаются к его новому кораблю.

Какая удача, что он получил это назначение! Не фрегат, конечно, но все же большой — двадцать две пушки — шлюп, такой, каким командует капитан, а не капитан-лейтенант. Это — лучшее, на что может надеяться человек, еще месяц назад числившийся шестьсот первым из шестисот двух капитанов в списке. Колдекотт, прежний капитан «Атропы», подорвал свое здоровье, снаряжая ее в Дептфорде, и Хорнблауэра спешно вызвали на замену. Приказы пришли в тот самый день, когда Англия узнала о победе Нельсона при Трафальгаре. С этого момента никто ни о чем, кроме Нельсона и Трафальгара, не думал. Вся страна праздновала победу над Вильневом и скорбела о гибели Нельсона. Нельсон — Трафальгар — Нельсон — Трафальгар — без них не обходилась ни одна колонка в газете, ни один случайный разговор на улице. Отличия и награды лились рекой. Объявили, что Нельсона будут хоронить с почестями. Флоту раздавали титулы и повышения. Восстановили чин адмирала Красного флага, и двадцать капитанов, старших в списке, произвели в это звание. Два капитана погибли при Трафальгаре, еще двое умерли — теперь Хорнблауэр стал пятьсот семьдесят седьмым. В то же время щедро повышали лейтенантов и капитан-лейтенантов. В списке прибавился сорок один новый капитан — отрадно сознавать, что ты старше сорока двух капитанов. Однако это значит, что шестьсот девятнадцать капитанов претендуют на места, а столько не способен предоставить даже огромный Королевский флот. По крайней мере сто (а то и все сто пятьдесят) капитанов останутся на половинном жалованье, в запасе. Это разумно. Во-первых, среди капитанов есть старые и больные; во-вторых, в запасе остаются те, кто доказал свою негодность к службе.

Если только у них нет высокопоставленных друзей. Если такие друзья найдутся, на половинном жалованье останется не имеющий покровителей неудачник. Влиятельных друзей у Хорнблауэра не было, и хотя он только что поздравлял себя с удачей, прежде то и дело убеждался в своей невезучести. Вот и сейчас: он готовится принять под командование судно, которое снарядил другой; он не знает никого из офицеров и матросов — этого было вполне довольно, чтобы возбудить обычные его мрачные опасения.

Мария вздохнула и повернулась на другой бок. Хорнблауэр наклонился и поправил на ней плащ.

III

Ранним зимним утром в Брентфорде было холодно, сыро и неуютно. Маленький Горацио беспрерывно скулил. Мария, усталая и измученная, стояла рядом с Хорнблауэром, глядя, как ее чемодан и два его сундучка выгружают с баржи.

— Далеко до Дептфорда, дорогой? — спросила она.

— Порядком, — ответил Хорнблауэр.

Между Брентфордом и Дептфордом лежит весь Лондон, а река, по которой им предстоит путешествовать, постоянно изгибается туда и сюда. Они запоздали, и приливное течение будет им навстречу.

Лодочники наперебой предлагали свои услуги:

— Лодку, сэр? Парные весла, сэр? Обычные весла, сэр?

— Обычные, — сказал Хорнблауэр.

За лодку с двумя гребцами придется заплатить вдвое больше, чем за услуги одного гребца с парными веслами, но, памятуя о приливном течении, стоит пойти на такую трату. Хорнблауэр помог Марии с ребенком забраться на кормовое сиденье и проследил, как грузят багаж.

— Давай, Билл. Весла на воду, — сказал загребной, и лодка заскользила по серой воде.

— Ох, — выговорила Мария, немного испуганная.

Весла скрипели в уключинах, лодка плясала на волнах.

— Говорят, наш старый король, когда убили Нельсона, немного повредился в уме, — сказал загребной, указывая в сторону Кью. — Вот здесь он живет, сэр. Там дворец.

— Да, — кивнул Хорнблауэр, не в настроении обсуждать короля, Нельсона и вообще кого-либо.

Ветер дул с запада — при восточном ветре волны были бы больше и лодка двигалась бы еще медленнее, так что есть свои плюсы даже у этой серой погоды.

— Суши весла, Гарри, — сказал баковый, и лодка начала огибать поворот.

— Ш-ш, миленький. Тебе не нравится гадкая лодка? — сказала Мария маленькому Горацио, который явно выказывал недовольство.

— Наверно, мальчуган замерз, — предположил загребной.

— Наверно, — согласилась Мария.

Лодочник и Мария, к радости Хорнблауэра, ушли в разговор. Он смог отдаться своим мыслям, надеждам и опасениям — последние преобладали, — связанным с ожидавшим его в устье реки кораблем. Через час-два он сможет подняться на борт. Незнакомый корабль, незнакомые офицеры, незнакомые матросы.

— А здесь живет герцог, мэм. — Лодочник старался перекричать маленького Горацио. — А там, за деревьями, дворец епископа.

Мария впервые в Лондоне — удачно, что им попался разговорчивый лодочник.

— Смотри, какие хорошенькие домики, — говорила Мария, покачивая ребенка на коленях. — Смотри, какие хорошенькие лодочки.

Дома стояли все плотнее, лодка проходила мост за мостом, движение на реке становилось оживленней. Хорнблауэр вдруг понял, что они на окраине Лондона.

— Вестминстер, мэм, — сказал лодочник. — Я когда-то работал тут на перевозе, пока не построили мост. Теперь с каждого проходящего берут по полпенса, а честных лодочников оставили без заработка.

— Да уж, — сочувственно сказала Мария. Она успела позабыть, что должна вести себя как жена капитана.

— Уайтхоллская пристань мэм, а это Стренд.

В те горькие дни, когда Хорнблауэр остался не у дел и ходил в Адмиралтейство просить места, он часто брал лодку до Уайтхоллской пристани.

— Собор Святого Павла, мэм.

Теперь они в лондонском Сити. Хорнблауэр чувствовал запах угольного дыма.

— Суши весла, Гарри, — вновь сказал баковый, оглядываясь через плечо.

Лодки, лихтеры и баржи шли по реке густым потоком. Впереди виднелся Лондонский мост.

— Греби, — сказал баковый, и оба гребца налегли на весла, пробираясь под мост между другими лодками.

Под низкой аркой река, зажатая опорами, текла быстро и вновь замедлялась, выходя на свободу.

— Господи! — воскликнула Мария.

Им открылся вид на величайший порт мира. Одни корабли стояли на якоре, другие разгружались, и лишь посредине оставался узкий проход. Угольные бриги из северных графств, рамсгейтские траулеры, каботажные суда, корабли с зерном, и над всем этим — серая громада Тауэра.

— Темзу за Лондонским мостом стоит посмотреть, — сказал загребной. — Даже сейчас, когда война.

Обилие торговых судов лучше чего-либо иного свидетельствует о неуспехе Бонапарта в его войне с Англией. Англию не завоевать, пока ее флот господствует на море, удушая Европу и обеспечивая процветание британской торговли.

За купеческими судами стоял на якоре военный корабль без стеньг. Матросы в люльках красили снаружи борта. На носу корабля высилась грубая деревянная фигура — женщина в тунике, покрашенная алой и белой краской. В коряво вырезанных руках она держала большие позолоченные ножницы, и по ним-то Хорнблауэр угадал свой корабль раньше даже, чем насчитал в борту одиннадцать пушечных портов, раньше, чем лодка прошла под кормой и он прочел название — «Атропа».

Он смотрел на нее, силясь побороть волнение, и примечал дифферент, обводы, унтер-офицера на вахте — все, что можно было приметить за эти недолгие минуты.

— «Атропа», двадцать два, — сказал рулевой, заметив интерес Хорнблауэра.

— Мой муж — ее капитан, — гордо произнесла Мария.

— Вот как, сэр? — Загребной взглянул на Хорнблауэра с уважением, польстившим Марии.

Лодка поворачивала — вот Дептфордская бухта и Дептфордский пирс.

— Суши весла! — сказал баковый. — Греби! Шабаш!

Лодка заскрежетала о причал. Путешествие из Глостера кончилось. Нет, не совсем, решил Хорнблауэр, выбираясь из лодки. Еще столько хлопот впереди: найти жилье, перевезти туда багаж, устроить Марию, — и лишь потом он сможет отправиться на корабль. Жизнь — сплошная череда неприятных обязанностей. Под пристальным взглядом Марии Хорнблауэр расплатился с лодочником. К счастью, к ним сразу подошел отиравшийся у пристани паренек и предложил свои услуги. Он раздобыл тележку и погрузил на нее багаж. Хорнблауэр, поддерживая под локоть Марию с ребенком на руках, повел ее по пирсу.

— Поскорее бы снять туфли, — сказала Мария. — И переодеть маленького Горацио. Сейчас-сейчас, мой хороший.

К счастью, до «Георга» оказалось недалеко. Толстуха-хозяйка, встретившая их на пороге, сочувственно оглядела Марию, провела их в комнату и тут же послала служанку за горячей водой и полотенцами.

— Сейчас, мой сладенький, — успокаивала хозяйка маленького Горацио.

— Ох, — сказала Мария, садясь на кровать и стаскивая туфли.

Хорнблауэр стоял у двери, ожидая, пока внесут сундуки.

— Скоро вам рожать, мэм? — спросила хозяйка.

В следующую секунду они с Марией уже беседовали о повитухах и всеобщей дороговизне — последнюю тему затронула Мария, желавшая поменьше заплатить за комнату. Слуга с парнишкой принесли багаж и поставили в комнате, прервав разговор двух женщин. Хорнблауэр торопливо вытащил из кармана ключи и встал на колени у сундука.

— Горацио, дорогой, — сказала Мария, — мы обращаемся к тебе.

— А… что? — рассеянно спросил Хорнблауэр через плечо.

— Хотите чего-нибудь горяченького, сэр, пока готовится завтрак? — предложила хозяйка. — Пунша? Чашечку чая?

— Нет, спасибо, — ответил Хорнблауэр.

Он уже открыл сундук и лихорадочно распаковывал вещи.

— Неужели ты не можешь подождать до завтрака, дорогой? — спросила Мария. — Тогда я все разберу сама.

— Боюсь, что нет, мэм, — ответил Хорнблауэр, не поднимая головы.

— Твои лучшие рубашки! Ты их помнешь! — возмутилась Мария.

Хорнблауэр вытаскивал из-под них мундир. Положив его в другой сундучок, он принялся искать эполет.

— Ты собираешься на корабль! — воскликнула Мария.

— Конечно, дорогая, — сказал Хорнблауэр.

Хозяйка уже вышла, и разговаривать можно было свободно.

— Но ты должен сначала позавтракать! — убеждала Мария.

Хорнблауэр заставил себя согласиться:

— Ладно, пять минут на завтрак, после того как я побреюсь.

Он разложил мундир на кровати, хмурясь, что тот помялся, развязал лакированную коробку, вынул треуголку, потом скинул сюртук, лихорадочно развязал шейный платок и снял чулки. Маленький Горацио вновь принялся жаловаться на свою горькую жизнь.

Пока Мария успокаивала ребенка, Хорнблауэр развязал мешочек с туалетными принадлежностями и вытащил бритву.

— Я снесу Горацио вниз и дам ему хлеба с молоком, дорогой, — сказала Мария.

— Да, дорогая, — ответил Хорнблауэр сквозь пену.

В зеркало он поймал отражение Марии, и оно мигом вернуло его к действительности. Мария жалобно смотрела ему в затылок. Он отложил бритву и стер полотенцем пену.

— Ни одного поцелуя со вчерашнего дня! — сказал он. — Мария, милая, тебе не кажется, что ты мной пренебрегаешь?

Она упала в его объятия, глаза ее увлажнились, но нежность в его голосе побудила ее улыбнуться.

— Я считала, что это ты мной пренебрегаешь, — прошептала она.

Она положила руки ему на плечо, прижала его к своему отяжелевшему телу и пылко поцеловала.

— Я думал о своих обязанностях в ущерб всему остальному, — сказал Хорнблауэр. — Ты меня простишь?

— Простить тебя! — Она улыбалась сквозь слезы. — Не говори так, милый. Делай что знаешь. Я твоя, я твоя.

Целуя ее, Хорнблауэр чувствовал, как в душе волной поднимается искренняя нежность, — счастье, целая жизнь человеческого существа зависит от его терпения и такта. Он не до конца вытерся — на лице у Марии была пена.

— Любимая, — сказал он, — ты лучшее, что у меня есть.

Он целовал ее, чувствуя себя неверным мужем и лицемером, и думал о качающейся на якорях «Атропе». Однако он не зря сдерживал нетерпение — маленький Горацио снова закричал, и Мария первая разорвала объятия.

— Бедный зайчик! — Склонившись над ребенком, она обернулась и улыбнулась мужу. — Я должна позаботиться, чтобы обоих моих мужчин покормили.

Хорнблауэр кое-что должен был ей сказать, но сказать тактично, и некоторое время подбирал слова.

— Милая, — начал он, — я не против, пусть весь свет видит, что мы целовались, но, боюсь, ты засмущаешься.

— Господи! — воскликнула Мария, когда до нее дошел смысл его слов. Она заспешила к зеркалу и стерла с лица пену. Потом подхватила ребенка и сказала: — Пойду спущусь, прослежу, чтобы побыстрей приготовили завтрак.

Она улыбнулась бесконечно счастливой улыбкой и, выходя из комнаты, послала воздушный поцелуй. Хорнблауэр вновь намазал лицо пеной. Его переполняли мысли об «Атропе», о жене, о сыне и ребенке, которому еще предстоит родиться. Вчерашнее мимолетное счастье было позабыто. Возможно, не имея причин печалиться, он мог бы и сегодня чувствовать себя счастливым, но это, увы, не было ему дано. Позавтракав, он нанял наконец лодку и отправился на корабль.

Сидя на корме, Хорнблауэр поправил треуголку и приспустил с правого плеча плащ, чтобы виден был эполет — отличительный знак капитана с менее чем трехлетним стажем. Похлопав по карману, убедился, что приказы на месте, и выпрямился, стараясь изобразить достоинство. Он легко мог вообразить, что творится сейчас на «Атропе»: вахтенный подштурман заприметил треуголку и эполет, посыльные побежали к первому лейтенанту, фалрепных и боцманматов срочно вызвали наверх и при вести о том, что капитан скоро поднимется на борт, всех охватило беспокойное любопытство.

— Эй, на лодке! — окрикнули с корабля.

Лодочник вопросительно взглянул на Хорнблауэра и, получив утвердительный кивок, заорал во всю луженую глотку:

— «Атропа»!

Теперь на корабле окончательно убедились, что прибыл их капитан.

— Подведите лодку к борту, — сказал Хорнблауэр.

«Атропа» имела ровную, без надстроек, палубу и низкую осадку — нетрудно было дотянуться до бизань-русленя.

Лодочник деликатно кашлянул.

— Вы не забудете расплатиться, сэр? — спросил он, и Хорнблауэру пришлось искать в кармане монетку.

Он шагнул на руслень, стараясь не злиться из-за своей забывчивости. Поднимаясь на палубу в свисте дудок, он приветственно поднес руку к полям треуголки, но, как ни старался подавить волнение, видел лишь расплывчатые пятна вместо лиц.

— Джон Джонс, первый лейтенант, — послышался голос. — Добро пожаловать, сэр.

Новые имена, новые лица. Хорнблауэр не различал лиц, не слышал имен. Он подавил желание сглотнуть и не без труда обрел голос:

— Пожалуйста, соберите команду, мистер Джонс.

— Свистать всех наверх! Свистать всех наверх!

Крик разнесся по всему кораблю, засвистели и завыли дудки. Зашлепали босые ступни, послышались приглушенные голоса. Шкафут заполнило людское море, но Хорнблауэр от волнения не различал лиц.

— Команда собралась, сэр.

Хорнблауэр поднес руку к полям шляпы — он догадывался, что Джонс козырнул, хотя не видел этого, — вынул приказы и принялся читать:

Приказы членов Адмиралтейского совета во исполнение указаний верховного адмирала Великобритании и Ирландии, флота Его Величества капитану Горацио Хорнблауэру. Сим предписывается…

Он прочел приказы, сложил их и убрал в карман. Теперь он законный капитан «Атропы», и лишь трибунал — или парламент — могут его сместить. С этого момента ему идет полное жалованье капитана шестого класса. И, как ни странно, с этого же момента туман перед глазами начал понемногу рассеиваться. Хорнблауэр взглянул на скуластое, гладковыбритое лицо Джонса:

— Прикажите команде разойтись, мистер Джонс.

— Есть, сэр.

Сейчас уместно было бы произнести речь; собственно, этого от него ждут. Но речи он не приготовил и решил воздержаться, рассчитывая, что произведет таким образом впечатление человека холодного, жесткого и практичного. Хорнблауэр повернулся к ожидавшим его лейтенантам — теперь он различал их лица, лица людей, на которых ему придется опираться ближайшие несколько лет, — но имен напрочь вспомнить не мог. Он их действительно не слышал.

— Спасибо, джентльмены. Я не сомневаюсь, вскорости мы познакомимся поближе.

Офицеры откозыряли и пошли прочь, все, кроме Джонса.

— Вас ждет адмиралтейское письмо, сэр, — сказал тот.

Адмиралтейское письмо! Приказы! Ключ к будущему — сейчас Хорнблауэр узнает, какая его ожидает судьба. Письмо может направить «Атропу» в Китай, в Гренландию или в Бразилию. Волнение, не успев схлынуть, разгорелось по новой. Он опять подавил желание сглотнуть.

— Спасибо, мистер Джонс. Я прочту его как можно скорей.

— Желаете спуститься в каюту?

— Спасибо.

Капитану на «Атропе» отводилось, как Хорнблауэр и ожидал, совсем немного места: две малюсенькие каюты, одна для работы, другая для сна. Они были такие крохотные, что даже не разделялись переборкой — между ними предполагался занавес, но занавеса тоже не было. Вообще ничего не было — ни койки, ни стола, ни стула. Колдекотт, покидая судно, все забрал с собой. Это неудивительно, но крайне неудобно. В каюте было темно и душно, зато корабль недавно из сухого дока, не успел еще пропитаться разнообразными запахами — все впереди.

— Где приказы? — спросил Хорнблауэр. От сдерживаемого волнения он говорил резко.

— У меня в столе. Сейчас принесу.

Хорнблауэр, стоя под небольшим световым люком, нетерпеливо ждал, пока вернется Джонс. Получив приказы, он минуту помедлил. Наступил переломный момент. Вчерашнее путешествие длилось дольше, но по сути это было то же: промежуток времени между двумя периодами жизни. В следующие несколько секунд «Атропа» неизбежно начнет преображаться из бездействующего корабля на Темзе в боевой корабль на море — впередсмотрящие на марсах, пушки готовы к бою, опасности, приключения и смерть за горизонтом, если не ближе. Хорнблауэр сломал печать — «нечистый», запутавшийся в канате адмиралтейский якорь, самая неподобающая эмблема для правящей морями нации. Подняв глаза, он встретил взгляд Джонса — первый лейтенант с волнением ожидал услышать, что им предстоит. Хорнблауэр подумал, что следовало отослать Джонса прежде, чем он сломает печать, но было уже поздно. Он прочел вступительные строчки — первые несколько слов можно было угадать, не глядя.

Сим предписывается, сразу по получении нижеследующих приказов…

Сейчас. Хорнблауэр помедлил еще полсекунды.

…явиться в Геральдическую коллегию к Генри Паллендеру, эсквайру, помощнику герольда и носителю голубой мантии…

— Силы небесные! — воскликнул Хорнблауэр.

— Что такое, сэр? — спросил Джонс.

— Еще не знаю, — отвечал Хорнблауэр.

…для обсуждения с ним порядка проведения подготовки к погребальной процессии по Темзе с телом покойного вице-адмирала лорда виконта Нельсона.

— Вот оно что, — сказал Хорнблауэр.

— Что, сэр? — спросил Джонс, но Хорнблауэру было не до него.

Сим уполномочиваем Вас принять под свое командование всех офицеров, матросов и королевских морских пехотинцев, задействованных в вышеупомянутой процессии, а равно все суда, шлюпки и барки, принадлежащие лондонским магистратам, Вестминстеру и городским гильдиям. Вы уполномочены издавать приказы, кои для должного проведения процессии необходимы будут. Вам предписывается, по согласованию с вышеупомянутым Генри Паллендером, эск., соблюсти выполнение требований, сим церемониалом предусмотренных. Купно же на Вас возлагается строжайшая обязанность тщательнейшим образом учесть приливно-отливные движения и погодные условия, дабы не только церемониал был соблюден, но и никоего ущерба вышеупомянутым шлюпкам, баркам и судам, а также их командам и пассажирам не приключилось.

— Пожалуйста, сэр.

Мысли Хорнблауэра вернулись в каюту.

— Приказы адресованы лично мне, — сказал он. — Впрочем, ладно, читайте, если хотите.

Джонс, двигая губами, прочел приказы и поднял на Хорнблауэра удивленный взгляд.

— Так судно остается здесь, сэр? — спросил он.

— Естественно. С этого момента оно — флагман погребальной процессии, — сказал Хорнблауэр. — Мне немедленно потребуется шлюпка. Да, еще перо и бумага, чтобы написать записку жене.

— Есть, сэр.

— Проследите, чтобы в шлюпке был надежный унтер-офицер. Она долго пробудет у берега.

— Есть, сэр. У нас каждый день бегут.

Понятно, что матросы бегут: корабль стоит на реке, мимо шныряют бесчисленные лодки, да и вплавь до берега добраться нетрудно, а там уже рукой подать до Сити, где беглеца не сыщешь. А с лодок украдкой продают спиртное. Хорнблауэр пробыл на борту целых десять минут и еще ничего не разузнал о том, что живо его волновало: насколько «Атропа» укомплектована офицерами и матросами, чего недостает из снаряжения, каково состояние судна. Все эти вопросы придется отложить на потом и заниматься ими в промежутках между новыми странными обязанностями. Даже на то, чтобы обставить каюту, потребуется время, а времени сейчас нет. Вчера Хорнблауэр узнал из газет, что тело Нельсона в Hope и ждут попутного ветра, чтобы перевезти его в Гринвич. Время поджимает.

Итак, переходный период закончился. Если б Хорнблауэру предложили с тысячного раза угадать содержание приказов, он бы не угадал. Можно было бы посмеяться, но ему было не до шуток. И все же он рассмеялся. Мистер Джонс, растерянно посмотрев на него, счел своим долгом последовать примеру капитана и подобострастно захихикал.

IV

— Черные панталоны? — изумленно переспросил Хорнблауэр.

— Естественно. Черные панталоны, черные чулки и траурные повязки, — торжественно произнес мистер Паллендер.

Он был немолод. Седые волосы, обрамляющие внушительных размеров лысину, были собраны на затылке в хвостик и перевязаны черной лентой, бледно-голубые старческие глаза слезились, а кончик длинного носа не то покраснел от холода, не то всегда был такой.

Хорнблауэр записал, что понадобятся черные панталоны, чулки и повязки, про себя же отметил, что все это — неизвестно, на какие деньги, — придется раздобыть и для себя.

— Предпочтительно было бы, — продолжал мистер Паллендер, — чтобы процессия прошла через Сити в полдень. Тогда у населения будет довольно времени собраться, а подмастерья успеют поработать с утра.

— Этого я обещать не могу, — сказал Хорнблауэр. — Все будет зависеть от приливно-отливных течений.

— От течений, капитан Хорнблауэр? Не забывайте, речь идет о церемонии, к которой глубокий интерес проявляют двор и лично его величество.

— И все же она будет зависеть от приливно-отливных течений, — сказал Хорнблауэр. — И от ветра тоже.

— Вот как? Его величество будет крайне недоволен, если к его идее отнесутся без должного внимания.

— Понимаю, — сказал Хорнблауэр.

Он хотел было заметить: хоть его величество и правит волнами, приливы и отливы столь же неподвластны его воле, как неподвластны были его знаменитому предшественнику, королю Кануту[78], но решил воздержаться. Мистер Паллендер вряд ли захочет смеяться над ограниченностью королевской власти. Хорнблауэр счел за лучшее принять торжественный тон мистера Паллендера.

— Поскольку дата церемонии еще не назначена, — сказал он, — можно будет выбрать наиболее благоприятный в отношении прилива день.

— Думаю, да, — неохотно согласился мистер Паллендер.

Хорнблауэр отметил на листке, что надо будет как можно скорее справиться с таблицей приливов.

— Лорд-мэр, — продолжал мистер Паллендер, — лично присутствовать не будет. Он пришлет представителя.

— Ясно.

Хорошо хоть, что не придется отвечать за особу лорд-мэра, но утешение слабое — на церемонию прибудут восемь старших адмиралов, и за них отвечать придется.

— Вы категорически отказываетесь от бренди? — спросил мистер Паллендер, легонько подталкивая графин.

— Да, спасибо.

Хорнблауэр не имел ни малейшего желания пить бренди в первой половине дня, зато теперь он узнал, отчего у мистера Паллендера красный нос. Мистер Паллендер отхлебнул, потом продолжал:

— Теперь касательно пушечных салютов… По пути следования процессии в пятнадцати пунктах будут установлены пушки, и они должны будут салютовать с минутными интервалами — его величество лично будет слушать, чтобы салют был точно выверен во времени.

Хорнблауэр записывал. В процессии примут участие тридцать восемь шлюпок и барок. Их надо собрать в коварном устье Темзы у Гринвича, выстроить по порядку, провести к Уайтхоллской пристани и распустить, передав тело почетному караулу, который будет сопровождать его к Адмиралтейству — там оно пролежит ночь перед заключительным шествием к собору Святого Павла.

— Не могли бы вы сказать мне, сэр, — спросил Хорнблауэр, — что представляют собой эти церемониальные барки?

И тут же пожалел о своем вопросе. Мистер Паллендер изумился, как это можно не знать церемониальных барок, но напрасно Хорнблауэр пытался разузнать у него, как они ведут себя в неспокойных водах или хотя бы сколько у них весел. Хорнблауэр понял, что чем раньше он испытает одну из этих барок в сходных с требуемыми условиях, засекая время на каждом участке пути, тем лучше. Он исписывал лист за листом, а мистер Паллендер излагал самое важное — порядок следования шлюпок, состав участников (вся Геральдическая коллегия, включая герольдмейстера и самого мистера Паллендера, герцоги королевской крови и адмиралы, главный плакальщик и сопровождающий его паж, специальные служители, идущие за гробом и поддерживающие концы покрова, семья усопшего). Посадка в шлюпки и высадка на берег перечисленных особ должны сопровождаться почестями, соответствующими их сану.

— Спасибо, сэр, — сказал Хорнблауэр наконец, собирая записи. — Я немедленно начну приготовления.

— Премного вам обязан, сэр, — сказал мистер Паллендер.

Хорнблауэр удалился.

Предстоящая операция требовала не меньшей тщательности, чем высадка Аберкромби на египетское побережье[79], — только тому не осложняли дело приливы. Тридцать восемь шлюпок с командой и гребцами, почетные караулы, плакальщики и официальные лица — под командованием Хорнблауэра окажется не менее тысячи офицеров и матросов. А когда он получил наконец церемониальную барку из рук рабочих, прилаживавших к ней гербы, то вовсе приуныл. Это оказалась большая неуклюжая посудина, не намного меньше и ничуть не маневреннее грузового лихтера. Сиденья для двенадцати гребцов располагались на открытом баке, а все пространство от середины судна до кормы занимал огромный, закрытый балдахином помост. Барка, предназначенная для перевозки Тела (мистер Паллендер явно поизносил это слово с большой буквы), и вовсе сверху донизу убрана плюмажами — она подхватит ветер, как грот фрегата. На эту барку надо будет определить самых сильных гребцов, а под балдахином на всякий случай спрятать замену. Но поскольку барка будет возглавлять процессию, важно не перестараться. Нужно точно рассчитать время: вверх по реке с приливом, чтобы прибыть к Уайтхоллской пристани в точности ко времени стояния прилива и отлива, — тогда требуемые маневры можно будет провести с наименьшим риском и двинуться обратно с отливом, отпуская по дороге барки и команду.

— Дорогой, — сказала ему Мария (разговор происходил в спальне), — мне кажется, ты меня не слушаешь.

— Извини, дорогая.

Хорнблауэр оторвался от разложенных перед ним бумаг. Он продумывал, как обеспечить основательный завтрак для тысячи людей, которые в течение всего последующего дня вряд ли смогут подкрепиться.

— Я рассказывала тебе, что сегодня поговорила с повитухой. Она произвела на меня хорошее впечатление. С завтрашнего дня она свободна. Живет она на соседней улице, так что не придется поселять ее у нас. Это очень кстати — ты ведь знаешь, как у нас мало денег, Горацио.

— Да, дорогая, — сказал Хорнблауэр. — Черные панталоны еще не приносили?

Переход от ожидаемых родов к черным панталонам был для Хорнблауэра совершенно естественным — через деньги, — но Мария увидела в этом только его бесчувственность.

— Неужели тебе панталоны важнее, чем твой ребенок? — воскликнула она. — Или чем я?

— Любимая, — сказал Хорнблауэр. Чтобы успокоить ее, пришлось положить перо и встать. — Мне о стольком приходится думать. Не могу выразить, как меня это огорчает.

Он ничуть не кривил душой. Не только весь Лондон — вся Англия будет наблюдать за процессией. Оплошности ему не простят. Но пришлось взять Марию за руки и утешить.

— Дорогая, — сказал он, с улыбкой глядя ей в глаза, — ты для меня — всё. Для меня нет в мире ничего важнее тебя.

— Хотела бы я в это верить, — сказала Мария.

Он крепче сжал ее руки и поцеловал их.

— Что мне сказать, чтобы ты поверила? — спросил он. — Что я люблю тебя?

— Мне было бы приятно это услышать, — ответила Мария.

— Я люблю тебя, дорогая, — сказал он, но, поскольку она так и не улыбнулась, добавил: — Я люблю тебя даже сильнее, чем новые черные панталоны.

— Ох! — сказала Мария.

Ему пришлось продолжать, чтобы наверняка донести до нее свою шутливую нежность.

— Сильнее, чем тысячу черных панталон, — сказал он. — Можно ли требовать большего?

Она улыбнулась, высвободила руки и положила их ему на плечи.

— Этот комплимент я должна буду хранить вечно? — спросила она.

— Это всегда будет так, дорогая, — ответил он.

— Ты самый добрый муж на свете. — Говорила она искренне — голос ее дрогнул.

— А ты — самая нежная жена, — сказал он. — Можно мне теперь вернуться к работе?

— Конечно, милый. Конечно. Я такая эгоистка. Но… но, милый, я так тебя люблю. Я так тебя люблю!

— Ну-ну, — сказал Хорнблауэр, похлопывая ее по плечу.

Быть может, он переживал не меньше ее, но у него были и другие поводы переживать. Если он что-нибудь упустит, готовя церемонию, то останется на половинном жалованье до конца жизни, и будущему ребенку придется жить в бедности. А тело Нельсона уже в Гринвиче. Процессия назначена на послезавтра, когда прилив начнется в одиннадцать, и дел еще невпроворот. Хорнблауэр с облегчением вернулся к недописанным приказам. Еще с большим облегчением отправился он на «Атропу», где тут же с головой окунулся в дела.

— Мистер Джонс, вы меня обяжете, прислав сюда мичманов и подштурманов. Мне нужно человек шесть с хорошим почерком.

Каюта стала похожа на школьный класс: мичманы расселись на принесенных из кают-компании табуретках за импровизированными столами с чернильницами и перьями и принялись переписывать составленные Хорнблауэром черновики приказов. Сам Хорнблауэр метался между ними как белка в колесе, отвечая на вопросы.

— Простите, сэр, я не могу прочесть это слово.

— Простите, сэр, мне начать с красной строки?

Это тоже способ кое-что разузнать о своих подчиненных, различить отдельных людей в том, что прежде представлялось безликой массой. Одним постоянно требовалась помощь, другие схватывали на лету. Один особенно тупой мичман написал несусветную чепуху.

— Черт возьми, — сказал Хорнблауэр, — неужели хоть один сумасшедший мог бы сказать такое, а тем более написать?

— Я так понял, сэр, — упорствовал мичман.

— Господи помилуй! — в отчаянии воскликнул Хорнблауэр.

Но у этого мичмана оказался самый красивый почерк, и Хорнблауэр поручил ему писать начало приказов:

Корабль его величества «Атропа», в Дептфорде

6 января 1806 г.

Сэр!

Властью, данной мне Адмиралтейским советом…

Другие продолжали с этого места, и так выходило быстрее. Наконец было написано девяносто приказов и их копии, к полуночи всё разослали. На каждую шлюпку и барку кое-как наскребли матросов и унтер-офицеров, а также питание для них. Всем отправили инструкции: «Вы проследуете семнадцатыми непосредственно за баркой главнокомандующего военно-морскими силами в Hope и непосредственно перед баркой Благочестивой гильдии рыботорговцев».

В два часа пополуночи Хорнблауэр в последний раз увиделся с мистером Паллендером. Выйдя от него, он зевнул и решил, что сделал все. Нет, впрочем, надо произвести одну замену.

— Мистер Хоррокс, вы со мной и с телом отправитесь на первой барке. Мистер Смайли, вы будете командовать второй баркой, предназначенной для главного плакальщика.

Хоррокс был самым тупым мичманом, Смайли — самым толковым. Вполне естественно, что Хорнблауэр поначалу решил взять с собой Смайли, но, воочию оценив тупость Хоррокса, предпочел приглядывать за ним лично.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр догадался, что Смайли рад вырваться из-под непосредственного надзора, и поспешил его огорчить.

— Вашими пассажирами будут четыре капитана и восемь адмиралов, мистер Смайли, — сказал он, — включая адмирала флота сэра Питера Паркера и лорда Сент-Винсента.

Радость Смайли мигом улетучилась.

— Мистер Джонс, я попрошу вас к шести часам утра прислать баркас с матросами к Гринвичскому причалу.

— Есть, сэр.

— А сейчас спустите, пожалуйста, мою гичку.

— Есть, сэр.

— До пяти я буду в «Георге». Посыльных отправляйте туда.

У Хорнблауэра оставались и семейные дела: Марии совсем скоро рожать.

Резкий западный ветер свистел в такелаже. Порывистый, отметил про себя Хорнблауэр, выходя на палубу. Если ветер не стихнет, барками нелегко будет управлять. Хорнблауэр спустился в гичку.

— К Дептфордскому пирсу, — приказал он рулевому и поплотнее закутался в плащ — после жаркой от свечей, ламп и множества людей каюты ему стало холодно.

Он прошел по пирсу и постучался в гостиницу. Окошко рядом с дверью слегка светилось, в его комнате наверху тоже горел свет. Дверь открыла хозяйка:

— А, это вы, сэр. Я думала, повитуха. Я только что послала Дэви за ней. Ваша супруга…

— Дайте пройти, — сказал Хорнблауэр.

Мария в халате ходила по комнате. Горели две свечи, и тени от балдахина над кроватью зловеще двигались по стене. Хорнблауэр вошел.

— Милый! — воскликнула Мария.

Хорнблауэр обнял ее.

— С тобой все в порядке, дорогая? — спросил он.

— Да, н-надеюсь… Это только что началось, — сказала Мария.

Они поцеловались.

— Милый, — сказала Мария, — какой ты добрый, что пришел. Я… я так хотела видеть тебя, пока… пока не пришло время.

— Доброта тут ни при чем, — ответил Хорнблауэр. — Я пришел просто потому, что хотел прийти. Я хотел тебя видеть.

— Но ты так занят. Ведь процессия сегодня?

— Да, — сказал Хорнблауэр.

— И сегодня же родится наш ребенок. Девочка, дорогой? Или еще один мальчик?

1. Якорная стоянка «Атропы».

2. Отсюда тронулась процессия; здесь же погребальная

барка получила пробоину.

3. Хоррокс начал вычерпывать воду.

4. Место, где выгрузили гроб.

5. Причал, возле которого чинили погребальную барку.

— Скоро узнаем, — сказал Хорнблауэр. Он знал, кого хочет Мария. — Кто бы это ни был, мы будем любить ее — или его.

— Будем, — сказала Мария.

Это слово она выговорила с заметным усилием, лицо ее напряглось.

— Как ты, дорогая? — озабоченно спросил Хорнблауэр.

— Всего лишь схватка. — Мария улыбнулась, но Хорнблауэр отлично знал, что улыбка ее вымученная. — Пока они еще идут редко.

— Как бы я хотел тебе помочь! — сказал Хорнблауэр, повторяя то, что говорили до него бесчисленные миллионы отцов.

— Ты помог мне уже тем, что пришел, милый, — ответила Мария.

В дверь постучали, и вошла хозяйка с повитухой.

— Ну-ну, — сказала повитуха. — Значит, началось?

Хорнблауэр внимательно оглядел ее. Она была не особенно опрятна, но по крайней мере трезва, и щербатая улыбка казалась доброй.

— Мне надо осмотреть вас, мэм, — сказала повитуха и прибавила: — Джентльмену придется выйти.

Мария взглянула на мужа, изо всех сил стараясь держаться бодро.

— Мы скоро увидимся, — сказал Хорнблауэр с таким же усилием.

Он вышел из спальни, и хозяйка тут же принялась хлопотать:

— Может, выпьете бренди, сэр? Или стаканчик рому, горяченького?

— Нет, спасибо.

— Молодой джентльмен спит. С ним одна из служанок, — объяснила хозяйка. — Он не плакал, совсем не плакал, когда мы сносили его вниз. Такой хорошенький мальчуган, сэр.

— Да, — кивнул Хорнблауэр. Вспомнив о сыне, он улыбнулся.

— Вам лучше пройти в гостиную, сэр, — сказала хозяйка. — Огонь в очаге еще не погас.

— Спасибо, — ответил Хорнблауэр и взглянул на часы. — Господи, как время бежит.

— С вашей супругой все будет хорошо, — сказала хозяйка с материнской нежностью. — Ручаюсь, это будет мальчик. Я сразу определила — по форме живота.

— Может быть, вы правы, — ответил Хорнблауэр и опять взглянул на часы.

Пора одеваться.

— Теперь я вот о чем попрошу вас, — сказал он и замолчал, пытаясь отвлечься от мыслей о Марии и от одолевшей его усталости.

Потом начал, загибая пальцы, перечислять, что нужно принести из спальни. Черные панталоны и чулки, эполет, парадную треуголку, шпагу и траурную повязку.

— Я все принесу, сэр. Можете переодеться здесь — в такое время никто вас не побеспокоит.

Хозяйка ушла и вернулась с охапкой одежды.

— Надо же, совсем вылетело из головы, что сегодня похороны, сэр, — сказала она. — Всю прошлую неделю только о них и говорили. Вот ваши вещи, сэр.

Она внимательно посмотрела на Хорнблауэра:

— Вам стоит побриться, сэр. Если ваша бритва на корабле, можете взять у моего мужа.

Кажется, стоит упомянуть о детях, как в каждой женщине просыпается мать.

— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр.

Он переоделся и снова поглядел на часы:

— Мне пора уходить. Не могли бы вы узнать, можно мне зайти к жене?

— Я и так вам скажу, что нельзя, — ответила хозяйка. — Сами разве не слышите?

Видимо, чувства Хорнблауэра ясно отразились на его лице, потому что хозяйка поспешно добавила:

— Через час все кончится, сэр. Не могли бы вы подождать?

— Подождать? — повторил Хорнблауэр, снова глядя на часы. — Нет, не могу. Я должен идти.

Хозяйка от свечи на камине зажгла его фонарь.

— Боже милостивый, — сказала она. — Вы прямо как картинка. Но на улице холодно.

Она застегнула верхнюю пуговицу его плаща:

— Не хватало вам простудиться. Ну вот. Главное, не волнуйтесь.

Хороший совет, думал Хорнблауэр, шагая к реке, но самому лучшему совету иногда нелегко последовать. Он увидел свет на шлюпке у причала и какое-то шевеление в ней. Видимо, команда гички поручила кому-то одному поджидать капитана, остальные же примостились вздремнуть где придется. Им, конечно, тесно и неудобно, но все равно лучше, чем ему. Хорнблауэр, дай ему такую возможность, заснул бы на ватерштаге «Атропы». Он шагнул в гичку.

— Вниз по реке, — приказал он рулевому.

На Гринвичской набережной было совершенно темно, январский рассвет еще не думал начинаться. Устойчивый ветер дул с запада. Днем он, вероятно, усилится. На набережной Хорнблауэра остановил громкий окрик.

— Свой, — сказал Хорнблауэр, распахивая плащ, чтобы фонарь осветил его мундир.

— Приблизьтесь и назовите пароль!

— Вечная память, — сказал Хорнблауэр. Он сам выбрал этот пароль — одна из тысячи мелочей, которые надо было предусмотреть вчера.

— Проходите. Все в порядке, — сказал часовой.

Это был ополченец — на время, пока тело лежит в Гринвиче, пришлось повсюду расставить часовых, чтобы публика не забредала куда не положено. Госпиталь был освещен, и оттуда уже слышался шум.

— Губернатор одевается, сэр, — сказал одноногий лейтенант. — Мы ждем, что официальные лица начнут прибывать в восемь.

— Да, — сказал Хорнблауэр. — Я знаю.

Он сам составил расписание. Государственные сановники и высшие флотские офицеры прибудут по дороге из Лондона, чтобы сопровождать тело по воде. А вот и само тело, в гробу, помост, на котором стоит гроб, укрыт флагами, трофеями и геральдическими значками. А вот и губернатор, хромающий от ревматизма, его лысина сияет в свете ламп.

— Доброе утро, Хорнблауэр.

— Доброе утро, сэр.

— Все готово?

— Да, сэр. Но ветер с запада, и свежий. Он будет сдерживать нас.

— Боюсь, что так.

— Он, конечно, замедлит продвижение процессии, сэр.

— Конечно.

— Раз так, сэр, вы бы премного меня обязали, проследив по возможности, чтобы плакальщики отправились вовремя. Задерживаться нельзя никак.

— Постараюсь, Хорнблауэр. Но я не могу торопить адмирала флота. Я не могу торопить лорда Сент-Винсента. Я не могу торопить лорд-мэра — ни даже его представителя.

— Понимаю, это будет очень трудно, сэр.

— Я постараюсь, Хорнблауэр. Но все равно они должны будут позавтракать.

Губернатор указал на соседнюю комнату, где матросы с траурными повязками накрывали на стол под присмотром одноногого лейтенанта. На буфете уже стояли пироги, ветчина, запеченное мясо, на ослепительно-белой скатерти — серебряные приборы. На маленьком буфете надежный унтер-офицер расставлял графины и бутылки.

— Хотите подкрепиться? — спросил губернатор.

Хорнблауэр взглянул на часы — это уже вошло у него в привычку.

— Спасибо, сэр. У меня есть три минуты.

Приятно было поесть, тем более что он на это совсем не рассчитывал. Приятно было проглотить несколько кусочков ветчины, которые иначе отправились бы в желудок адмирала Паркера. На глазах у изумленного унтер-офицера Хорнблауэр запил ветчину стаканом воды.

— Спасибо, сэр, — сказал он губернатору, — теперь мне пора идти.

— До свидания, Хорнблауэр. Удачи вам.

На набережной уже начинало светать — достаточно, чтобы, по определению Магомета, отличить черную нитку от белой[80]. Река кишела разнообразными мелкими судами. Ветер доносил плеск весел и отрывистые морские команды. Вот шлюпка с «Атропы», на корме Смайли и Хоррокс, здесь же дежурные шлюпки. Прибыл еще один отряд матросов.

Начинался горячий денек. Да, горячий. Надо было распределить команду по тридцати восьми шлюпкам, расставить их по порядку, растянув на целую милю. Нашлись дураки, неправильно понявшие приказы, и дураки, вовсе их не понявшие. Хорнблауэр носился на гичке туда-сюда, поминутно вынимая часы, в довершение ко всему торговцы грогом уже шныряли в своих лодчонках между шлюпками и, очевидно, заключили из-под полы не одну сделку — то там, то сям Хорнблауэр замечал красные носы и дурацкие усмешки. Хоррокс на погребальной барке не рассчитал, подходя к причалу, — неуклюжее судно, подгоняемое ветром и течением, с громким треском врезалось правой раковиной в причал. Хорнблауэр открыл было рот, чтобы выругаться, но сдержался. Если орать по всякому поводу, скоро потеряешь голос. Достаточно было метнуть на несчастного Хоррокса гневный взгляд. Здоровенный детина сник под этим взглядом и тут же принялся орать на гребцов.

Надо признать, что церемониальные барки представляли собой, на взгляд моряка, удручающее зрелище. Двенадцати весел с трудом хватало, чтобы удерживать на курсе более чем сорокафутовую посудину, а громадные кормовые каюты действовали как хорошие паруса. Хорнблауэр оставил Хоррокса мучиться с баркой и опять шагнул в гичку. Они прошли вниз по течению, потом вверх. Вроде все в порядке.

Хорнблауэр опять вышел на набережную и, глядя на воду, убедился, что отлив кончился. Поздновато, конечно, но все равно хорошо. Из госпиталя долетел высокий и чистый звук трубы. Немузыкальному уху Хорнблауэра эти звуки не говорили ничего, но достаточно было их услышать. Ополченцы выстроились вдоль дороги от госпиталя до набережной, и из госпиталя выступили сановники попарно, впереди наименее важные. Шлюпки и барки начали подходить к причалу в обратном порядке номеров — какого труда стоило Хорнблауэру втолковать это унтер-офицерам, командующим шлюпками. Взяв пассажиров, они выстраивались на реке, восстанавливая прежний порядок. Одна или две шлюпки все-таки подошли не в очередь, но сейчас это некогда было исправлять. Сановников, не давая им возразить, теснили в чужие шлюпки. Все более важные лица прибывали на причал — герольды и помощники герольдов, среди них мистер Паллендер. А вот наконец и главный плакальщик — адмирал флота сэр Питер Паркер, за ним Блэквуд в качестве пажа несет край мантии, за ним восемь адмиралов с печальными — как предписывает устав — выражениями лиц. Может быть, лица их печальны и не только по уставу. Хорнблауэр смотрел, как все они сели в свои шлюпки. Прилив начался, течение стало уже заметным. Дорога каждая минута.

Оглушительно громыхнула пушка, и Хорнблауэр от неожиданности вздрогнул. Это начался салют — теперь он не смолкнет, пока тело не положат на временный отдых в Адмиралтействе. Для Хорнблауэра это означало, что тело вынесли из госпиталя. Он помог сэру Питеру Паркеру спуститься в барку. Полковник выкрикнул приказ, солдаты перевернули ружья прикладами вверх и замерли — в течение последних двух дней Хорнблауэр наблюдал, как они отрабатывают это движение. Он тоже перевернул шпагу эфесом вверх, стараясь сделать это по-военному четко. Дня два назад Мария, зайдя в спальню, застала его за этим упражнением и от души посмеялась. Барка плакальщиков отвалила, и Хоррокс поспешно подвел к причалу свою. Подошел военный оркестр — Хорнблауэру любая музыка казалась невыносимой, но эта, решил он, невыносимей всех. У причала оркестранты свернули направо, открывая дорогу матросам, которые медленным шагом, с низко склоненной головой, тащили орудийный лафет. Монотонно громыхала пушка — уходили бесценные минуты. Лафет придвинули к краю причала. Перегрузить гроб с лафета на барку было непросто. До слуха Хорнблауэра донеслись ругательства руководившего погрузкой унтер-офицера, и он еле сдержал улыбку — так мало грубые слова вязались с торжественной обстановкой. Но гроб благополучно перегрузили и быстро принайтовили. Пока укладывали венки и флаги, Хорнблауэр подошел к барке. Он заставлял себя идти медленно, склонив голову и сохраняя печальное выражение лица. Шпагу он держал под мышкой эфесом вверх. С тем же печальным лицом Хорнблауэр прыгнул на корму, позади навеса.

— Отваливай! — приказал он.

Салют гремел не смолкая. Барка отошла от причала. Хоррокс повернул румпель, и она вышла на середину реки. Хорнблауэр, не поднимая головы, искоса взглянул на остальную процессию. Всё вроде в порядке. Шлюпки местами растянулись, местами сгрудились — естественно при таком ветре, — но, когда они выйдут на середину реки, станет легче.

— Не торопитесь пока, — приказал Хорнблауэр Хорроксу, тот передал приказ гребцам.

Надо было дать остальным шлюпкам время занять свою позицию.

Хорнблауэру хотелось посмотреть на часы. Мало того, он понял, что придется смотреть на них постоянно и что он не сможет ежеминутно вытаскивать их из кармана. Основание гроба было совсем близко. Быстрым движением он вытащил часы вместе с цепочкой и привесил на гроб — здесь они и раскачивались, прямо перед его носом. Все хорошо — они задержались на четыре минуты, но в запасе еще одиннадцать.

— Шире гресть, — приказал он Хорроксу.

Теперь они огибали поворот. Стоящие на якоре корабли были полны любопытными. Народ толпился и по берегам, несмотря на удаленность от Лондона. Команда «Атропы», как и приказывал Хорнблауэр, выстроилась на реях. Когда процессия приблизилась к «Атропе», громыхнула ближайшая к корме девятифунтовка — она приняла эстафету салюта от пушки в Гринвиче. Пока всё по плану. Из всех неблагодарных обязанностей, которые могут выпасть на долю флотского офицера, эта представлялась Хорнблауэру худшей. Как бы безупречно он ее ни исполнил, получит ли он хоть какую-нибудь благодарность? Нет, конечно. Никто — даже в Адмиралтействе — не задумается, сколько труда и хлопот ушло на подготовку самой грандиозной в истории Лондона водной процессии в наименее благоприятных погодных условиях. А вот если что-нибудь пойдет не так, это увидят сотни тысяч глаз и сотни тысяч уст осудят виновного.

— Сэр! Сэр!

Занавески с задней стороны каюты разошлись, из-за них выглянул озабоченный матрос, один из сменных гребцов. Он так старался привлечь внимание, что даже потянул Хорнблауэра за черные панталоны.

— Что такое?

— Сэр! Мы получили пробоину!

Дьявол! Стоило подумать о неприятностях, как они начали происходить!

— Насколько серьезно?

— Не знаю, сэр. Но вода выше настила. Потому-то мы и узнали. Быстро прибывает.

Значит, это случилось, когда Хоррокс врезался в причал. Отлетела доска. Уже выше настила? Они не доберутся вовремя до Уайтхоллской пристани. Господи, они могут затонуть посреди реки! Никогда, никогда, никогда Англия не простит человека, без всяких церемоний затопившего тело Нельсона в грязи у Собачьего острова. Выгрузить его на берег и заделать пробоину? Господи, какой это будет позор! Процессия смешается. Без всякого сомнения, они пропустят прилив и разочаруют тысячи зрителей, не говоря уже о его величестве. А на завтрашний день назначена заключительная церемония — перенесение тела из Адмиралтейства в собор Святого Павла. Герцоги, пэры, королевская семья, многотысячные войска, сотни тысяч жителей должны участвовать в церемонии и наблюдать ее. Затонуть будет полным крахом. Остановиться будет полным крахом. Нет, он может подойти к берегу и заняться ремонтом, сорвав сегодняшнюю церемонию, зато завтрашнее погребение состоится. Карьера Хорнблауэра будет загублена, однако это самая надежная полумера. Нет, нет, нет! Ко всем чертям полумеры!

— Мистер Хоррокс!

— Сэр!

— Я возьму руль. Ступайте вниз. Подождите, болван. Выслушайте меня прежде. Оторвите настил и разберитесь с пробоиной. Вычерпывайте воду — шляпами или чем хотите. Найдите пробоину и заткните чем сумеете — рубашку возьмите у кого-нибудь из матросов. Подождите. Пусть никто не видит, как вы вычерпываете. Выплескивайте вот сюда, между моими ногами. Ясно?

— Э… да, сэр.

— Тогда давайте руль. Спускайтесь. И если вы не справитесь, я спущу с вас шкуру, хотя бы это было последним, что я успею в жизни. Идите.

Хоррокс нырнул за занавески. Хорнблауэр взялся за руль и встал так, чтобы гроб не закрывал ему обзор. Шпагу пришлось выпустить, и, конечно, не удалось сохранить печальное выражение лица, но это было не важно. Западный ветер дул прямо в лоб, навстречу приливу, поднимая волны. Из-под носа барки летели брызги, то одно, то другое весло поднимало фонтан. Быть может, так и пристало возвращаться домой герою, чье тело лежало всего в нескольких ярдах от Хорнблауэра. Они обогнули изгиб реки, свежий ветер с силой ударил в кормовую надстройку, и баржа начала дрейфовать.

— Налегай, что есть мочи! — заорал Хорнблауэр, позабыв про всякую торжественность.

Гребцы сжали зубы и, скалясь от напряжения, налегли на весла, выталкивая упрямую барку вперед. Ветер, дувший прямо навстречу приливу, поднимал вполне солидные волны, и барка подпрыгивала на них, то ныряя носом, то круто идя вверх, кренясь из стороны в сторону, словно рыбачий баркас в штормовом море. Трудно было устоять на корме, трудно было держать курс. И… Когда барка наклонилась носом, Хорнблауэр услышал, как вода шумно переливается вперед.

— Вы до сих пор не оторвали настил, мистер Хоррокс? — Хорнблауэр старался говорить под навес и вместе с тем не нагибаться на глазах у толпы.

В эту самую минуту раздался треск, и Хоррокс выглянул из-за занавески.

— Он был прочно прибит, — сказал мичман. — Мне пришлось выворачивать его рычагом. Мы здорово осели, и нам в любом случае пришлось бы вычерпывать воду.

С гробом и запасными гребцами они неизбежно должны были осесть глубоко.

— Сколько воды?

— Пожалуй, больше фута, сэр.

— Вычерпывайте!

Не успел Хоррокс исчезнуть за занавеской, как оттуда выплеснули шапку воды, потом еще и еще. Немалая часть ее попала на новые черные панталоны Хорнблауэра. Он ругался про себя, но жаловаться не приходилось. Они подошли к Бермондси. Хорнблауэр взглянул на часы. Они немного задерживаются, но пока ничего страшного. Риск пропустить прилив был гораздо меньше, чем риск затонуть посреди реки. Хорнблауэр в мокрых штанах переступил с ноги на ногу и оглянулся. Процессия не отставала — он видел примерно половину, остальная часть еще огибала поворот. Еще один поворот впереди, на сей раз направо. Опять придется идти прямо против ветра.

Так и вышло. Барка вновь запрыгала на волнах. В какой-то миг она зарылась носом и по палубе прокатилась масса воды — внутрь налилось не меньше, чем Хоррокс успел вычерпать. Хорнблауэр снова ругнулся, окончательно позабыв про печальный вид. Он слышал, как вода переливается по дну барки. Но из-за занавески по-прежнему выплескивали воду и между ног, и на ноги Хорнблауэра. Его уже не беспокоило, что подумает толпа, видя, как из погребальной барки вычерпывают воду, — любой моряк, а они в толпе наверняка найдутся, объяснит, что при таких волнах приходится вычерпывать без всякой пробоины. Они обогнули изгиб реки — в какую-то минуту показалось, что барка вообще не движется. Затем ветер ненадолго стих, и изгиб они обогнули.

— Вы что, не можете заделать пробоину, мистер Хоррокс?

— Это не просто, сэр, — сказал Хоррокс, снова выглядывая из-за занавески. — Доску вдавило внутрь. Нагели еле держат, сэр. Если я нажму слишком сильно…

— Ладно, очень хорошо. Вычерпывайте дальше.

Подойти к берегу? Здесь, за Тауэром, было бы самое подходящее место. Нет, ко всем чертям! Никогда. Вычерпывать, вычерпывать. Выбрать такой курс, чтобы наилучшим образом использовать течение и ту небольшую защиту от ветра, которую дают стоящие на якоре корабли, — Хорнблауэр с головой ушел в расчеты. Если б у него было время оглядеться, он бы увидел по берегам тысячи зрителей. Если…

Господи, он забыл про Марию! Он ушел, когда она рожала. Может быть — скорее всего, — ребенок уже родился. Может быть… может быть… нет, лучше об этом не думать.

Лондонский мост с его низкими арками и коварными водоворотами. Хорнблауэр уже два дня назад убедился, что весла под аркой не помещаются. Нужно точно рассчитать время; к счастью, мост заслоняет от ветра. Хорнблауэр выровнял судно, направил его прямо под арку.

— Налегай! — крикнул он. Барка, подгоняемая течением и усилиями гребцов, понеслась вперед. — Убрать весла!

К счастью, все прошло хорошо. Они проскочили под арку. Ветер налетел, свистя, но они продолжали двигаться вперед. Хорнблауэр на глаз оценивал расстояние. Нос суденышка, попав в водоворот, начал разворачиваться, но главное, он уже вышел из-под арки, хотя сам Хорнблауэр оставался под мостом.

— Налегай! — заорал он — здесь, под мостом, можно было не думать, какое впечатление он производит на зрителей.

Весла заскрежетали в уключинах. Течение разворачивало барку, весла тянули ее вперед — наконец руль начал забирать. Водоворот остался позади. Вода по-прежнему лилась из-за занавески. Панталоны давно промокли до нитки. Хотя вычерпывали быстро, Хорнблауэру не нравилось, как ведет себя барка. Она какая-то ленивая, неповоротливая. Видимо, вода прибывает быстрее, чем ее вычерпывают, и скоро достигнет критической отметки.

— Гребите! — крикнул он и, оглянувшись, увидел, как барка с главным плакальщиком выскальзывает из-под моста.

За поворотом виднелись церкви Стренда — ни один потерпевший крушение моряк не испытывал такой радости, видя парус.

— Воды почти до банок, сэр, — сказал Хоррокс.

— Вычерпывайте, черт вас раздери!

Сомерсет-хауз, еще один поворот — тут мель — и Уайтхоллская пристань. Хорнблауэр помнил приказы, которые сам и составил после обсуждения с мистером Паллендером. Погребальная барка должна была дойти до Суррея, чтобы следующие шесть подошли к пристани и выгрузили своих пассажиров. Те должны были выстроиться и лишь после того погребальная барка подошла бы к пристани и выгрузили гроб. Но не с водой по самые банки! Не на барке, которая вот-вот затонет прямо под ногами! Хорнблауэр обернулся. Смайли стоял на корме второй барки, склонив голову, как и было ему предписано. Но, к счастью, рулевой заметил и привлек внимание Смайли. Хорнблауэр жестами приказал остановиться. Ему пришлось повторить свой жест, лишь после этого Смайли понял и кивнул. Хорнблауэр повернул румпель влево, и барка нехотя двинулась к берегу. Надо ее развернуть — нет, при таком ветре и почти полном стоянии прилива лучше подойти к пристани носом против течения реки. Хорнблауэр выровнял руль, оценивая расстояние, и барка подошла к пристани.

— Суши весла!

Слава богу, они у причала! Вот и герольд в плаще и при регалиях, рядом с ним флотский офицер, начальник эскорта.

— Сэр! — запротестовал герольд так страстно, как только дозволял ему печальный вид. — Вы нарушили приказ. Вы…

— Заткнитесь! — прорычал Хорнблауэр, потом флотскому офицеру: — Быстро выносите гроб на берег.

Гроб снесли настолько быстро, насколько позволяла торжественность обстановки. Хорнблауэр встал рядом с ним, склонив голову, шпагу держа эфесом вверх. Он облегченно вздохнул, увидев из-под опущенных бровей, как барка, освободившись от груза, заметно приподнялась над водой. Не поднимая головы, он быстро выговорил:

— Мистер Хоррокс! Отведите барку вон к тому причалу. Быстро! Найдите брезент, заделайте течь снаружи. Вычерпайте воду. Ну, давайте.

Барка отошла от пристани. Хоррокс не преувеличивал, говоря, что вода дошла до банок. Смайли, не дожидаясь приказа, подвел к причалу барку главного плакальщика, и Хорнблауэр, не забывая ступать медленно, отошел с дороги. Один за другим высаживались сэр Питер Паркер с Блэквудом, Корнваллис, Сент-Винсент. Сент-Винсент, на раздутых подагрой ногах, ссутуленный, со склоненной головой, еле дождался, пока выйдет на пристань, и сразу начал браниться, почти не разжимая губ.

— Какого дьявола, Хорнблауэр? — прошипел он. — Вы что, собственных приказов не читали?

Хорнблауэр прошел с ним несколько шагов — ступая медленно и торжественно.

— Мы получили пробоину, сэр, простите, милорд, — сказал он, тоже почти не разжимая губ. — Мы чуть не затонули. Надо было торопиться.

— Ха! — сказал Сент-Винсент. — Ладно, очень хорошо. Напишите рапорт.

— Спасибо, милорд, — ответил Хорнблауэр.

Он остановился и стоял, склонив голову, с перевернутой шпагой, пока другие плакальщики проходили мимо. Церемония шла не вполне по намеченному плану, но она шла. Хорнблауэр пытался стоять как статуя, хотя ни одной статуе еще не приходилось стоять в мокрых до нитки штанах. Он едва не вздрогнул, вспомнив про Марию. Если бы только знать! И снова чуть не вздрогнул. Часы! Они все еще висели на гробе, который уже поставили на катафалк. Ладно, сейчас никак до них не добраться. И никак не узнать про Марию. В мокрых штанах стоять ему было холодно.

V

Часовой у входа в Адмиралтейство был смущен, но непреклонен:

— Простите, сэр, но приказано никого не пущать, будь он хошь адмирал, сэр.

— Где дежурный унтер-офицер? — спросил Хорнблауэр.

Унтер-офицер, по крайней мере, согласился выслушать.

— У нас приказ, сэр, — тем не менее сказал он. — Никак не могу, поймите меня, сэр.

Ни один флотский унтер-офицер не откажет по своей воле капитану, пусть и с менее чем тремя годами выслуги.

Хорнблауэр узнал лейтенанта, проходившего невдалеке.

— Брейсгедл! — окликнул он.

Брейсгедл тоже когда-то был мичманом на «Неустанном», и они с Хорнблауэром пережили вместе немало отчаянных приключений. Теперь он носил лейтенантский мундир с аксельбантами, означавшими его принадлежность к штабу.

— Здравствуйте, сэр, — сказал он, подходя.

Они обменялись рукопожатиями и оглядели друг друга, как люди, встретившиеся после долгих лет на войне. Хорнблауэр рассказал про часы и спросил разрешения сходить за ними. Брейсгедл сочувственно присвистнул.

— Плохо дело, — сказал он. — Если б не старик Джерви, я бы рискнул. Но это его личный приказ. У меня нет ни малейшего желания до конца своих дней просить милостыню на паперти.

Под «Джерви» Брейсгедл разумел адмирала лорда Сент-Винсента — тот недавно снова стал первым лордом Адмиралтейства. Когда-то он был сэром Джоном Джервисом, чья строгость наводила ужас на весь флот.

— Вы его флаг-адъютант? — спросил Хорнблауэр.

— Именно, — ответил Брейсгедл. — Бывают должности и полегче. Я лично предпочел бы командовать пороховой баржей в аду. Впрочем, это от меня не уйдет. Когда я отслужу срок своего рабства у Джервиса, мне предложат именно эту должность.

— Значит, я должен распрощаться со своими часами, — сказал Хорнблауэр.

— Даже не поцеловавшись с ними на прощание, — подхватил Брейсгедл. — Зато в будущие годы, посещая склеп в соборе Святого Павла, вы сможете взирать на могилу героя с удовлетворением, зная, что часы ваши покоятся вместе с ним.

Это окончательно вывело Хорнблауэра из себя.

— Ваш юмор часто неуместен, мистер Брейсгедл, — сказал он. — Вы, по-видимому, забыли, что между нами существует разница в чине, обязывающая вас, как младшего по званию, к большей почтительности.

Не успел Хорнблауэр договорить, как уже пожалел о сказанном. Он любил Брейсгедла, их по-прежнему связывали воспоминания о пережитых опасностях и о том, как весело балагурили они мичманами. Да, по счастливой случайности он обогнал Брейсгедла по службе. Тем более некрасиво пользоваться этим, чтобы обидеть старого друга — а он несомненно его обидел, — единственно из желания сорвать на ком-нибудь свою злость.

Брейсгедл вытянулся во фрунт.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Я забылся. Надеюсь, вы не сочтете это за обиду, сэр.

Оба офицера некоторое время смотрели друг на друга, потом Брейсгедл встал посвободнее.

— Я еще не сказал, как я сожалею о ваших часах, сэр, — произнес он. — Я искренне вам сочувствую. Честное слово, сэр.

Хорнблауэр хотел было произнести что-нибудь примиряющее, когда за спиной Брейсгедла выросла еще одна фигура — массивная, нескладная, в парадном мундире с золотым шитьем. Из-под густых белых бровей адмирал Сент-Винсент смотрел на двух офицеров. Хорнблауэр козырнул, и Брейсгедл догадался, что начальник — у него за спиной.

— О чем сожалеет этот молодой человек, а, Хорнблауэр? — спросил Сент-Винсент.

Хорнблауэр вкратце объяснил, почти не спотыкаясь в этот раз на слове «милорд».

— Я рад, что мистер Брейсгедл исполняет мой приказ, — сказал Сент-Винсент. — Не то сюда мигом набились бы зеваки. Но вам, капитан Хорнблауэр, я даю персональное разрешение войти.

— Спасибо, милорд. Премного благодарен.

Сент-Винсент заковылял было прочь, но остановился и посмотрел на Хорнблауэра пристальнее, чем прежде:

— Вас представляли его величеству, молодой Хорнблауэр?

— Нет, сэр… милорд.

— А следовало бы. Каждый офицер должен засвидетельствовать почтение своему монарху. Я сам вас представлю.

Хорнблауэр подумал о жене, о новорожденном, о корабле в Дептфорде. Подумал про мокрый мундир, который придется отутюжить до неимоверной гладкости, прежде чем в нем можно будет показаться при дворе. Подумал о богатых, знатных и могущественных завсегдатаях королевских приемов и понял, что окажется там не к месту, будет все время сознавать это и потому мучиться. Можно найти предлог и отказаться. Но… но это новое приключение. Препятствия, о которых он только что думал, бросали вызов, уклониться от которого не позволяло самолюбие.

— Спасибо, милорд, — сказал он, судорожно ища в памяти подходящие слова. — Большая честь для меня. Буду премного вам обязан.

— Ладно, договорились. Завтра у нас понедельник? Приемы по средам. Я отвезу вас в своем экипаже. Будьте здесь в девять.

— Есть, сэр… милорд.

— Проводите мистера Хорнблауэра внутрь, мистер Брейсгедл, — сказал Сент-Винсент и заковылял прочь.

Брейсгедл провел Хорнблауэра в Адмиралтейство. Часы по-прежнему висели на гробе, там, куда он их повесил. Он с облегчением отцепил их и пошел обратно. У входа он остановился и протянул Брейсгедлу руку. Пока длилось рукопожатие, Брейсгедл смотрел на него, как бы что-то обдумывая.

— Значит, до двух склянок дополуденной вахты послезавтра, сэр, — сказал он, с легким ударением на слове «дополуденной».

— Да, тогда и увидимся, — сказал Хорнблауэр.

Он пошел к Уайтхоллской пристани, думая о более неотложных делах. Но, начав по привычке продумывать планы на ближайшие два дня, он вспомнил это слово — «дополуденной». Брейсгедл избавил Хорнблауэра от одного лишнего беспокойства — не позднее завтрашнего утра тот начал бы мучиться сомнениями, на утро или на вечер назначил ему Сент-Винсент.

Отлив уже шел: по обе стороны реки виднелись темные полосы грязи. Возле Ламбетской пристани стояла погребальная барка, Хоррокс и матросы протаскивали под днище брезент. Остальные суденышки, принимавшие участие в процессии, были разбросаны повсюду. Хорнблауэр с радостью увидел у пристани свою гичку. Он шагнул в нее, взял рупор и приступил к следующему делу — распустить суда в соответствии с приказами, которые сам вчера и составил. По-прежнему дул порывистый ветер, но, поскольку шел отлив, сильных волн не было. Единственную новую сложность создавали многочисленные лодочки, заполнившие реку, — это любопытные торопились поближе рассмотреть церемониальные барки.

Олдермены и представители гильдий, герольдмейстеры и адмиралы давно разошлись обедать, и январские сумерки начали сгущаться, прежде чем Хорнблауэр отпустил в Гринвиче последних подопечных и приказал грести к Дептфордскому пирсу. Усталый, голодный и замерзший, добрался он до «Георга». День показался бы ему целой неделей, если б он не помнил, что только сегодня утром расстался с Марией, у которой начинались родовые схватки.

Первым, кого он встретил в «Георге», был хозяин. Хорнблауэр прежде видел его мельком раз или два — он был совершенно незаметен в доме, где всем заправляла хозяйка.

— Как моя жена? — спросил Хорнблауэр.

Хозяин моргнул.

— Не знаю, сэр, — сказал он.

Хорнблауэр нетерпеливо повернулся и взбежал по лестнице. Взявшись за ручку двери, он замер. Сердце его отчаянно колотилось. Потом он услышал внутри голоса и открыл дверь. Мария лежала, откинувшись на подушки, повитуха что-то делала у окна. Свеча слабо озаряла лицо Марии.

— Горри! — воскликнула Мария. В голосе ее звучало радостное изумление.

Хорнблауэр взял ее за руку.

— Все в порядке, дорогая? — спросил он.

— Да, — ответила Мария.

Она подставила губы и тут же — не успел он ее поцеловать — повела глазами к плетеной корзине, помещавшейся на столике у кровати.

— Девочка, милый, — сказала она, — наша девочка.

— И прелестная притом крошка, — добавила повитуха.

Хорнблауэр обошел кровать и заглянул в корзину. Он увидел крошечную фигурку в одеяле — он совсем забыл, до чего же малы новорожденные, — и красное сморщенное личико, карикатуру на человеческое лицо. Он внимательно всмотрелся в это личико. Крохотные губки раскрылись и испустили слабый писк — в сравнении с ним крики маленького Горацио, которые Хорнблауэр прекрасно помнил, показались бы басистым ревом.

— Она красавица, — галантно сказал Хорнблауэр.

Писк не смолкал, и над краем корзины появились крохотные сжатые кулачки.

— Наша маленькая Мария, — сказала жена. — Я уверена, волосики у нее будут виться.

— Ну-ну, — сердито вмешалась повитуха.

Это относилось не к смелому предсказанию, а к тому, что Мария, желая взглянуть на ребенка, начала приподниматься на локте.

— Если она вырастет такой, как ее мать, — сказал Хорнблауэр, — то станет лучшей из всех дочерей.

Мария улыбнулась ему и опустилась на подушки.

— Маленький Горацио внизу, — сказала она. — Он видел свою сестренку.

— И как она ему — понравилась?

— Он заплакал, когда заплакала она, — ответила Мария.

— Пойду посмотрю, как он, — предложил Хорнблауэр.

— Сходи, пожалуйста, — сказала Мария, однако удержала его рукой.

Он, наклонившись, поцеловал ее в тыльную сторону ладони.

— Я безмерно счастлив, что у тебя все хорошо, дорогая, — сказал Хорнблауэр, уходя.

Он спустился в гостиную и стоял, не зная, куда идти. Из кухни высунулась хозяйка.

— Маленький джентльмен здесь, сэр, — сказала она. — Заходите, пожалуйста.

Маленький Горацио сидел на высоком стуле. При виде отца он расцвел — ничего более лестного Хорнблауэр в жизни не испытывал — и запрыгал на стуле, размахивая зажатой в кулаке коркой.

— Ах ты! Как заулыбался, что папочка пришел! — сказала хозяйка и неуверенно замолчала, прежде чем предложить почти немыслимое: — Ему скоро ложиться, сэр. Хотите пока поиграть с ним, сэр?

— Да, — сказал Хорнблауэр.

— Ну, малыш! — воскликнула хозяйка. — Папочка сейчас с тобой поиграет. Пошли на ручки. Маленькая гостиная сейчас свободна, сэр. Сюда, сэр. Эмили, принеси капитану свечу.

Очутившись на полу, маленький Горацио задумался, выбирая, какой способ передвижения более пристал почти годовалому человеку. На четвереньках, конечно, быстрее. С другой стороны, держась за ножку стула, можно встать. Это он наконец и выбрал, и улыбка, осветившая его лицо, показывала, какое удовольствие доставил ему процесс. С неимоверным трудом он повернулся спиной к стулу, выпустил ножку и шагнул к отцу. Закончив шажок, закачался на широко расставленных ногах и шагнул снова. До сих пор ему редко удавалось сделать шаг, не шлепнувшись на пол. Этот слог, который он все время повторяет, — похоже на «па»… неужели он пытается сказать «папа»?

Это вновь было счастье, мимолетное, неуловимое, — смотреть, как маленький сын с лучистой улыбкой идет к тебе неуверенными шажками.

— Иди к папе, — сказал Хорнблауэр, протягивая руки.

Улыбка сменилась хитрой гримаской; маленький Горацио плюхнулся на четвереньки и галопом понесся по комнате. Хорнблауэр побежал за ним, подхватил, поднял в воздух. Малыш зашелся от смеха. Простое, чудесное удовольствие — и тут Хорнблауэр, держа брыкающегося ребенка на вытянутых руках, вспомнил, как висел на вантах «Неустанного», когда упала бизань-мачта, а он был на марсе. Его сын тоже узнает опасность и… и страх — позже, когда вырастет. Нет, пусть эта мысль не омрачает теперешнее счастье. Хорнблауэр опустил ребенка на пол, потом вновь поднял на вытянутых руках — успех, судя по счастливому хохоту, был сногсшибательный.

Постучавшись, вошла хозяйка.

— Какие мы большие! — сказала она.

Хорнблауэр постарался не смутиться, что его поймали за тем, как он явно наслаждается игрой с собственным ребенком.

— Не знаю, что на меня нашло, — сказала хозяйка. — Совсем позабыла спросить, хотите ли вы ужинать.

— Ужинать? — переспросил Хорнблауэр. Последний раз он ел в Гринвиче.

— Яичницу с ветчиной? — предложила хозяйка. — Вареного мяса?

— И того и другого, пожалуйста, — ответил Хорнблауэр.

— Я мигом, — сказала хозяйка. — Позанимайтесь пока с молодым джентльменом.

— Я должен подняться к миссис Хорнблауэр.

— Еще десять минут она без вас проживет, — весело сказала хозяйка.

Яичница с ветчиной божественно благоухала. Эмили понесла маленького Горацио в постель, Хорнблауэр с аппетитом принялся за еду. Яичница, потом холодное мясо с маринованным луком и кружка пива. Еще одно простое удовольствие — наесться вволю и даже немного больше. Обычно он строго следил за собой, к обжорству же относился с презрением, и потому мысль, что он ест слишком много, придавала еде особый аромат. Успешно выполнив сегодня свой долг, он, что редко с ним случалось, мог не волноваться о завтрашнем дне, даже зная, что послезавтра идти на прием к королю. С Марией все в порядке, и теперь у него есть дочь — дочь, которая станет такой же прелестной, как и сын. Тут он чихнул три раза подряд.

VI

— Уайтхоллская пристань, — сказал Хорнблауэр, садясь в гичку у Дептфордского пирса.

Хорошо, когда есть своя гичка, — матросы гребут быстрее лодочников, и к тому же им не надо платить.

— Весла на воду! — крикнул рулевой.

Конечно, шел дождь, и по-прежнему дул западный ветер. Ливень стучал по воде, молотил по дождевикам несчастных матросов и громко барабанил по зюйдвестке, которую Хорнблауэр надел, предусмотрительно спрятав треуголку под плащ. Он постоянно шмыгал носом — такого насморка у него не было еще никогда. Хорошо бы высморкаться, но для этого надо лезть под плащ за носовым платком, что нежелательно. Сидя в плаще, как в палатке, накрытый сверху зюйдвесткой, Хорнблауэр мог надеяться, что, если не будет шевелиться, доберется до Уайтхолла сухим. Он продолжал шмыгать.

Вверх по реке, сквозь дождь. Под Лондонский мост, вдоль изгибов реки, которые Хорнблауэр так хорошо изучил за последние дни. Дрожа, он съежился под плащом. Он точно знал, что ни разу в жизни ему не было так плохо. Надо было лежать в постели, прикладывать к пяткам нагретые кирпичи и пить горячий разведенный ром. Однако нельзя сослаться на болезнь, когда первый лорд Адмиралтейства собирается представить тебя ко двору, даже если бьет озноб и ноги как ватные.

Ступени были скользкими после прилива, и Хорнблауэр, поднимаясь по ним, едва держался на ногах. На верхней ступеньке он свернул и сунул в карман зюйдвестку, надел треуголку и, пригнувшись, заспешил под дождем к Адмиралтейству. Хотя дотуда было всего сто пятьдесят ярдов, он успел забрызгать чулки, а в треуголку налилась вода. Войдя, он с удовольствием погрелся у камина в капитанской комнате, пока не пришел Брейсгедл и не сказал, что его сиятельство ждет.

Сент-Винсент стоял под портиком.

— Доброе утро, Хорнблауэр, — сказал он.

— Доброе утро, милорд.

— Затишья все равно не дождешься, — сказал Сент-Винсент, глядя на дождь и прикидывая на глаз расстояние до экипажа. — Идемте.

Он мужественно заковылял вперед, Хорнблауэр и Брейсгедл за ним. Они были без плащей — Хорнблауэр оставил свой в Адмиралтействе. Им пришлось ждать, пока Сент-Винсент заберется в экипаж. Потом влез Хорнблауэр, Брейсгедл втиснулся последним и сел на откидное переднее сиденье. Экипаж загромыхал по мостовой, дрожание окованных железом колес сливалось с бившим Хорнблауэра ознобом.

— Глупости, конечно, ездить от Адмиралтейства до Сент-Джеймского дворца в экипаже, — ворчал Сент-Винсент. — Я по три мили проходил по шканцам на «Орионе».

Хорнблауэр снова шмыгнул носом. Он не мог даже поздравить себя с тем, что из-за вызванных болезнью мучений не испытывает обычного своего волнения, — он так отупел, что утратил способность к самоанализу.

— Вчера я прочел ваш рапорт, Хорнблауэр, — продолжал Сент-Винсент. — Удовлетворительно.

— Спасибо, милорд. — Хорнблауэр собрал все силы. — Хорошо прошли вчера похороны в соборе Святого Павла?

— Неплохо.

Экипаж громыхал по дворцовой аллее.

— Приехали, — объявил Сент-Винсент. — Я думаю, обратно вы поедете со мной, Хорнблауэр? Я не собираюсь задерживаться надолго. Девять часов утра, а я не сделал и трети дневной работы.

— Спасибо, милорд.

Дверца экипажа открылась, Брейсгедл выскочил, чтобы помочь выбраться адмиралу. У Хорнблауэра забилось сердце. Повсюду виднелись красные, синие и золотые мундиры, пудреные парики. Один из париков — темные глаза его обладателя резко контрастировали с белизной убора — отделился от прочих и подошел к Сент-Винсенту. Мундир на обладателе парика был черный с серебром, рукоять шпаги вспыхивала мириадами граней.

— Доброе утро, милорд.

— Доброе утро, Каттерик. Это мой протеже, капитан Горацио Хорнблауэр.

Каттерик окинул Хорнблауэра быстрым взглядом, схватывая все подробности: сюртук, панталоны, чулки, шпагу, — но лицо его не изменилось. Можно подумать, ему не в диковинку проводить к королю потрепанных флотских офицеров.

— Как я понял, капитан, вас представляет его сиятельство. Пройдите вместе с ним в приемный покой.

Хорнблауэр кивнул. Он гадал про себя, какой смысл Сент-Винсент вкладывает в слово «протеже». Шляпу Хорнблауэр держал в руке и сейчас торопливо сунул ее под мышку, следуя примеру остальных.

— Идите за мной, — сказал Сент-Винсент.

Вверх по ступеням, внизу караул, наверху еще один черный с золотом мундир, опять краткий обмен фразами. Лакеи в пудреных париках толпились у дверей. Прибывающих объявлял хорошо поставленный голос, сдержанный, но отчетливый:

— Адмирал досточтимый граф Сент-Винсент. Капитан Горацио Хорнблауэр. Лейтенант Энтони Брейсгедл.

Приемный покой пестрел яркими красками. Здесь были представлены все мыслимые мундиры. Пехотинцы в красном, легкие кавалеристы в мундирах всех цветов радуги, обшитых тесьмой, галуном и мехом, в плащах, сабли едва не волокутся по полу, тяжелые кавалеристы в высоких ботфортах, иностранцы в белых и зеленых мундирах. Грузный Сент-Винсент плыл среди них, словно боевой корабль среди яхт. Король сидел на стуле с низкой спинкой, похожем на трон, в маленьком парике, перевязанном сзади лентой, и до удивления походил на свои портреты. За ним полукругом стояли люди в орденских лентах со звездами. Ленты были синие, красные, зеленые, через левое плечо и через правое — это кавалеры орденов Подвязки, Бани, Святого Патрика — великие люди страны. Сент-Винсент с трудом склонился в низком поклоне.

— Рад вас видеть, милорд, рад вас видеть, — сказал король. — С понедельника не было ни минуты свободной. Рад, что все прошло хорошо.

— Спасибо, сэр. Позвольте представить вам офицера, отвечавшего за водную процессию.

— Пожалуйста.

Король посмотрел на Хорнблауэра. Глаза у него были голубые, навыкате, но добрые.

— Капитан Горацио Хорнблауэр, — сказал Сент-Винсент.

Хорнблауэр попытался изобразить поклон, какой ему десять лет назад показывал французский учитель танцев, — левая нога вперед, правая рука прижата к сердцу. Он не знал, как низко надо кланяться и как долго оставаться в согнутом положении. Наконец он выпрямился, чувствуя себя так, словно вынырнул из-под воды.

— Какого корабля, сэр? Какого корабля? — спросил король.

— «Атропа», двадцать два орудия, ваше величество.

Лежа без сна всю предыдущую ночь, Хорнблауэр продумывал, о чем его могут спросить. Этот вопрос он предвидел и потому ответил почти без колебаний.

— Где она сейчас?

— В Дептфорде, ваше величество.

— Но вы скоро выходите в море?

— Э… — Этого Хорнблауэр не знал, но за него ответил Сент-Винсент.

— Очень скоро, сир, — сказал он.

— Ясно, — протянул король, — ясно.

Он поднял руку и, прежде чем произнести следующую фразу, потер лоб, демонстрируя безмерную усталость.

— Мой внучатый племянник, — сказал он. — Князь Эрнест — я не говорил вам о нем, милорд?

— Говорили, сир, — ответил Сент-Винсент.

— Как вы полагаете, капитан Хорнблауэр подойдет для того, что я задумал?

— Да, сир. Вполне.

— Выслуга меньше трех лет, — задумчиво сказал король, разглядывая эполет у Хорнблауэра на плече. — Впрочем, ладно. Хармонд!

— Ваше величество!

Из полукруга выскользнул человек с лентой и при звезде.

— Представьте капитана Хорнблауэра его княжеской светлости.

— Да, ваше величество.

Голубые глаза короля ласково улыбались.

— Спасибо, капитан, — сказал король. — Исполняйте свой долг, как вы его исполняли, и ваша совесть всегда будет чиста.

— Да, ваше величество, — сказал Хорнблауэр.

Сент-Винсент снова поклонился, поклонился и Хорнблауэр. Он знал, что не должен поворачиваться спиной к королю — почти единственное, что он знал о придворном этикете. Это оказалось не так уж трудно. Довольно много людей ожидали своей очереди подойти к королю, и Хорнблауэр, вслед за Сент-Винсентом, бочком пробрался мимо них.

— Сюда, пожалуйста, — сказал Хармонд, ведя их в дальний конец покоя. — Подождите немного.

— С кем только не поведешься на королевской службе, — заметил Сент-Винсент, пока они ждали. — Не думал, что это навьючат на вас, Хорнблауэр.

— Я… я не совсем понял, — сказал Хорнблауэр.

— Этот князь…

— Сюда, пожалуйста, — сказал Хармонд, появляясь снова.

Он подвел их к терпеливо ожидавшему юноше — нет, даже мальчику — в чужеземном зеленом с золотом мундире, с короткой шпагой на боку, в орденах — несколько орденов висели на груди, два на шее. За ним возвышался грузный господин в таком же, но более скромном мундире, смуглый, с толстыми отвислыми щеками. Сам мальчик был красив, его белокурые волосы ниспадали локонами, глаза были честные, голубые, нос немного вздернутый. Грузный господин выступил вперед, не подпуская их к мальчику. Хармонд посмотрел на него в упор.

— Сначала их следует представить мне, — объявил грузный господин. Говорил он басом, с немецким, как решил Хорнблауэр, акцентом.

— Почему, сэр? — спросил Хармонд.

— По законам Зейц-Бюнау лишь обер-гофмейстер вправе представлять кого-либо его княжеской светлости.

— И?

— А я, сэр, обер-гофмейстер. Как вам известно.

— Очень хорошо, сэр, — покорился Хармонд. — Имею честь представить: адмирал досточтимый граф Сент-Винсент, капитан Горацио Хорнблауэр, лейтенант Энтони Брейсгедл.

Хорнблауэр собирался уже поклониться, когда заметил краем глаза, что Сент-Винсент по-прежнему стоит прямо.

— Кому имею честь быть представленным? — холодно спросил Сент-Винсент. Похоже, он не жаловал немцев.

— Доктор Эйзенбейс, — сказал Хармонд.

— Его превосходительство барон фон Эйзенбейс, обер-гофмейстер и статс-секретарь его светлости князя Зейц-Бюнауского, — пояснил грузный господин. — Очень рад знакомству.

Он некоторое время выдерживал взгляд Сент-Винсента, затем поклонился. Сент-Винсент поклонился не раньше, чем начал кланяться Эйзенбейс. Хорнблауэр и Брейсгедл последовали его примеру. Все четверо выпрямились одновременно.

— А теперь, — сказал Эйзенбейс, — честь имею представить…

Он повернулся к князю и заговорил по-немецки, видимо повторяя сказанное, затем назвал имена. Маленький князь при каждом имени наклонял голову, но Сент-Винсент склонился низко, почти как перед королем. Хорнблауэр поступил так же. Потом князь заговорил по-немецки.

— Его княжеская светлость говорит, — переводил Эйзенбейс, — что счастлив познакомиться с офицерами флота его величества, поскольку его светлость желал бы вместе с ними воевать против французского тирана.

— Скажите его княжеской светлости, — сказал Сент-Винсент, — что мы тоже счастливы.

Эйзенбейс перевел, и князь каждому по очереди улыбнулся. Наступила неловкая пауза. Все смотрели друг на друга. Наконец Эйзенбейс что-то сказал князю и, получив ответ, повернулся к остальным.

— Его княжеская светлость, — объявил он, — говорит, что больше не будет вас задерживать.

— Хм, — буркнул Сент-Винсент, снова складываясь пополам.

Остальные сделали то же, и все отступили назад и вбок.

— Чертов выскочка! — проворчал Сент-Винсент себе под нос, потом добавил: — По крайней мере, дело сделано. Можно уходить. Идите за мной.

Они вышли во двор. Лакей подозвал графский экипаж, они забрались внутрь. Хорнблауэр ничего не соображал от насморка и пережитого волнения. После странного инцидента с молодым князем он окончательно перестал понимать, что к чему.

— Итак, Хорнблауэр, это ваш мичман, — сказал Сент-Винсент.

Голос его так походил на грохот колес по мостовой, что Хорнблауэр не знал, правильно ли он расслышал, тем более адмирал сказал что-то очень странное.

— Простите, милорд?

— Вы меня прекрасно слышали. Я сказал, что это ваш мичман — князь Зейц-Бюнауский.

— Но кто он?

— Один из немецких князей. В прошлом году Бони по дороге к Аустерлицу выгнал его из княжества. Страна кишит немецкими князьями, которых Бони повыгонял из их княжеств. Но этот, как вы слышали, приходится королю внучатым племянником.

— И он будет моим мичманом?

— Именно. В отличие от прочих он молод и еще может чему-нибудь научиться. По большей части они поступают в армию. В штаб. Бедный штаб. Но теперь в моде флот — впервые с немецких войн. Видит бог, мы выигрываем битвы, а солдаты — нет. Так что всякие недоделанные аристократы, вместо того чтобы идти в драгуны, поступают теперь на флот. Его величество сам выбрал карьеру для своего племянника.

— Я понял, милорд.

— Ему это будет не вредно. «Атропа», конечно, не дворец.

— Я как раз подумал об этом, милорд. Мичманская каюта на «Атропе»…

— И все-таки туда вы его и поместите. Места на шлюпе мало. На линейном корабле ему еще можно было бы выделить отдельную каюту, но на «Атропе» пусть довольствуется тем, что есть. Икры и дичи тоже не будет. Я пришлю на сей счет приказы, конечно.

— Есть, милорд.

Заскрежетали тормоза. Экипаж остановился возле Адмиралтейства. Кто-то открыл дверцу, и Сент-Винсент начал приподниматься с сиденья. Хорнблауэр прошел с ним до портика.

— Желаю вам всего хорошего, Хорнблауэр, — сказал Сент-Винсент, протягивая руку.

— До свидания, милорд.

Сент-Винсент глянул на него из-под бровей.

— У флота есть две обязанности, Хорнблауэр, — сказал он. — В чем состоит одна, мы все знаем, — сражаться с французами.

— Да, милорд?

— О другой мы думаем реже. Мы обязаны оставить по себе флот не худший, чем тот, на котором служили. Сейчас у вас выслуга меньше трех лет, Хорнблауэр, но со временем вы станете старше. Не успеете вы оглянуться, как окажется, что у вас сорок три года выслуги, как сейчас у меня. Поверьте, время идет быстро. Возможно, тогда вы повезете ко двору другого молодого человека.

— Э… да, милорд.

— Если это с вами случится, Хорнблауэр, выбирайте тщательно. Человек может ошибаться, но пусть он ошибается честно.

— Да, милорд.

— Это все.

Ничего не говоря, старик пошел прочь, оставив Хорнблауэра с Брейсгедлом под портиком.

— Джерви расчувствовался, — сказал Брейсгедл.

— Похоже.

— Я думаю, он хотел сказать, что вы ему приглянулись, сэр.

— Но якорь с наветренной стороны он себе тоже оставил, — заметил Хорнблауэр, вспоминая слова Сент-Винсента, что человек может ошибаться.

— Джерви никогда не прощает, сэр, — серьезно сказал Брейсгедл.

— Что ж… — Хорнблауэр пожал плечами.

Служба на флоте приучила его к фатализму. Не следует забивать себе голову неприятностями, которые только могут произойти.

— Я заберу свой плащ, если позволите, — сказал он, — поблагодарю вас и распрощаюсь.

— Может, выпьете чего-нибудь? Чашку чая? Может, хотите поесть, сэр?

— Нет, спасибо, мне пора.

Мария ждет в Дептфорде, изнывая от желания услышать про двор и про короля. Она страшно взволновалась, когда Хорнблауэр рассказал ей, куда собирается. Мысль, что ее муж встретится лицом к лицу с помазанником Божиим, поразила ее — пришлось повитухе предупредить, что от излишних волнений у нее может сделаться горячка. А его не только представили королю. Король еще и говорил с ним, обсуждал его дела. Мало того, определил к нему на корабль мичманом настоящего князя — низложенного, правда, но зато своего внучатого племянника, связанного с королевской семьей узами крови. Марию это приведет в такой же восторг, как и то, что Хорнблауэра представили ко двору.

Она захочет узнать о приеме все: и кто на нем был (Хорнблауэр пожалел, что не узнал никого из стоявших за троном), и кто был во что одет. На это ответить будет легче, поскольку женщины на утренний прием не допускаются, а мужчины по большей части были в мундирах. Рассказывать придется осторожно, чтобы не задеть ее чувства. Сам Хорнблауэр сражался за свою страну, точнее сказать — за идеалы свободы и приличий против беспринципного тирана по ту сторону Ла-Манша. Банальный штамп «за короля и отечество» отнюдь не выражал его чувств. Его готовность положить жизнь за своего короля не имела никакого отношения к доброму пучеглазому старичку, с которым он разговаривал утром. Это означало, что он готов умереть за систему свободы и порядка, которую этот старичок олицетворяет. Но для Марии король олицетворяет нечто большее, чем свободу и порядок. Он помазанник Божий, и говорить о нем надо не иначе как с благоговейным страхом. Повернуться к королю спиной было бы для Хорнблауэра нарушением некоего соглашения, сплачивающего страну перед лицом опасности, для Марии — почти святотатством. Надо следить за собой, чтобы не отозваться о старичке легкомысленно.

И при этом, думал Хорнблауэр, пока гичка везла его мимо Тауэра, к его службе на флоте Мария подобного пиетета не испытывает. Для нее это достойный джентльмена род занятий, он дает ей общественное положение, иначе недостижимое, способ прокормить ее обожаемого ребенка — детей, теперь, когда родилась маленькая Мария. Но самопожертвование, честь, слава — такие категории мало волновали Марию. Скорее всего, она полагала их чисто мужскими выдумками, изобретенными сильным полом для того, чтобы самоутверждаться над слабым, в то время как женские уверенность в себе и сознание превосходства не нуждаются в искусственных подпорках.

С удивлением Хорнблауэр обнаружил, что гичка приближается к «Атропе». Ему следовало смотреть во все глаза: все ли там в порядке и достаточно ли быстро вахтенный офицер приметил идущую по реке гичку. Теперь он едва успел ответить на приветствия лейтенанта Джонса. Вот Дептфордский док, за ним Провиантский двор. Несколько человек перегоняли с баржи на причал стадо свиней, предназначенных на убой и засолку.

— По сторонам не глазеть! — рявкнул рулевой.

Видимо, кто-то из гребцов шепотом отпустил шуточку по поводу свиней. Трудно было поверить, что твердые как камень куски вещества, извлекаемые из бочек с рассолом, ведут свое происхождение от таких достойных, таких приличных животных. Хорнблауэр полностью разделял чувства своих матросов.

Рулевой подвел гичку к Дептфордскому пирсу, Хорнблауэр вышел на причал и зашагал к «Георгу», где ждала семья. Сейчас он сядет рядом с Марией и расскажет ей о великолепии Сент-Джеймского дворца. Подержит на руках дочку, поиграет с сынишкой. Может быть, в последний раз — в любую минуту могут прийти приказы, и тогда он поведет «Атропу» в море. Битва, шторм, кораблекрушение, болезнь — какова вероятность, что он не вернется? А если вернется, орущий младенец, которого он оставил, превратится в нарядную маленькую барышню, играющую в куклы. Маленький Горацио начнет писать на грифельной доске цифры и буквы, а то и склонять латинские слова или учить греческий алфавит. А сам он? Он надеялся, что сможет сказать: «Я выполнял свой долг», что слабости, о которых он так хорошо знал, не помешают ему достичь чего-нибудь, чем его дети будут гордиться.

VII

Итак, Средиземное море. Хорнблауэр сидел на парусиновом стуле в каюте «Атропы», перечитывая приказы.

Сэр!

Лорды члены Адмиралтейского совета поручили мне…

Он должен со всей возможной поспешностью подготовиться к плаванию и проследовать в Гибралтар. Там его будут ожидать приказы вице-адмирала, командующего Средиземноморским флотом. Если приказы задержатся, Хорнблауэру надлежит узнать вероятное местоположение вице-адмирала, с той же поспешностью его разыскать и поступить под его командование.

Это должен быть Катберт Коллингвуд[81] — лорд Коллингвуд, он стал пэром после Трафальгара. Корабли, выигравшие битву, — по крайней мере те из них, что еще держались на плаву, — отправили в Средиземное море. Французский и испанский флот разбиты, и власть британцев над Атлантикой укрепилась. Теперь флот перенес свой вес в Средиземное море. Здесь он готов отразить любое нападение Бонапарта, после Аустерлица завладевшего всей континентальной Европой. Аустерлиц — Трафальгар. Французская армия — британский флот. Одно уравновешивает другое. В Европе не осталось преград для французских войск — доколе есть хоть узкая полоска суши, по которой можно шагать. На море не осталось преград для британских судов — доколе есть хоть узкая полоска воды, по которой можно плыть. В Средиземном море с его полуостровами и заливами военно-морские силы лучше всего могли противостоять сухопутным. Хорнблауэр примет в этом участие. Секретарь Адмиралтейского совета подписался «Ваш покорный слуга», но прежде выразил уверенность, что «Атропа» готова к выходу в море и отбудет незамедлительно по получении последних приказов и депеш. Иными словами, Хорнблауэр и его корабль предупредили о состоянии минутной готовности.

Хорнблауэр почувствовал, как по спине его побежали мурашки. Он сомневался, что его корабль готов отбыть незамедлительно.

Он крикнул часовому:

— Позовите мистера Джонса!

Крик подхватили в твиндеке. Через несколько минут торопливо вошел мистер Джонс, и только тогда Хорнблауэр сообразил, что не знает, какие приказы отдавать и о чем спрашивать. Он вынужден был молча смотреть на первого лейтенанта. Поглощенный своими мыслями, он ничего не видел перед собой, но его пристальный взгляд смутил несчастного Джонса. Тот нервно коснулся рукой лица. Хорнблауэр увидел засохшую пену под левым ухом Джонса, потом заметил и кое-что еще: одна щека у того была гладко выбрита, другая — покрыта густой черной щетиной.

— Простите, сэр, — сказал Джонс, — я брился, когда вы за мной послали, и решил пойти сразу.

— Очень хорошо, мистер Джонс, — ответил Хорнблауэр.

Вот и прекрасно, что Джонсу пришлось оправдываться, — сам он успеет за это время продумать конкретные приказы, достойные хорошего офицера.

Под его пристальным взглядом Джонс вынужден был заговорить снова:

— Я вам нужен, сэр?

— Да, — сказал Хорнблауэр. — Мы получили приказы в Средиземное море.

— Вот как, сэр?

Замечания мистера Джонса не очень-то продвигали разговор.

— Я попрошу вас доложить, как скоро мы сможем выйти в море.

— Э, сэр…

Джонс вновь коснулся рукой лица, — может быть, оно было такое длинное из-за привычки тянуть себя за подбородок.

— Провиант и вода загружены?

— Видите ли, сэр…

— Вы хотите сказать, нет?

— Н-нет, сэр. Не совсем.

Хорнблауэр хотел было потребовать объяснений, но передумал:

— Сейчас я не буду спрашивать почему. Чего не хватает?

— Ну, сэр…

Несчастный Джонс принялся перечислять. Не хватало двадцати тонн воды. Сухари, ром, мясо.

— Вы хотите сказать, что, стоя на якоре напротив Провиантского двора, вы не загружали припасы?

— Ну, сэр… — Джонс попытался объяснить, что не считал нужным делать это каждый день. — У матросов было много работы, сэр, они занимались починкой.

— Вахтенные расписания? Боевые расписания?

Хорнблауэр имел в виду списки, в которых указывались обязанности матросов и их боевые посты.

— У нас не хватает двадцати марсовых, сэр, — жалобно сказал Джонс.

— Тем больше оснований выжимать все из тех, кто есть.

— Да, сэр, конечно, сэр. — Джонс лихорадочно искал оправданий. — Часть говядины, сэр… она… ее нельзя есть.

— Хуже обычного?

— Да, сэр. Наверно, из какой-то старой партии. Совсем испорченная.

— В каком ярусе?

— Я спрошу у баталера?

— То есть вы не знаете?

— Нет, сэр, то есть да, сэр.

Хорнблауэр глубоко задумался, но глаз с Джонса не сводил, и несчастный лейтенант никак не мог вернуть самообладание. На самом деле Хорнблауэр ругал себя. Вначале он был слишком занят похоронами Нельсона, потом с головой ушел в семейные дела, но это не оправдание. Капитан обязан постоянно знать, в каком состоянии его судно. Он злился на себя сверх всякой меры. Он почти не знает своих офицеров, даже по именам, он не знает, как «Атропа» поведет себя в бою, — и вместе с тем, не успеет он спуститься по реке, возможно, вынужден будет сражаться.

— Как артиллерийские припасы? — спросил он. — Порох? Ядра? Пыжи? Картузы?

— Мне послать за артиллеристом, сэр? — спросил Джонс.

Принужденный постоянно обнаруживать свою неосведомленность, он все больше впадал в отчаяние.

— Пусть все соберутся немедленно, — сказал Хорнблауэр. — Баталер, артиллерист, боцман, купор, подштурман.

Это были начальники подразделений, подчиненные первому лейтенанту и отвечающие перед капитаном за работу судна.

— Есть, сэр.

— Что там за шум? — спросил Хорнблауэр раздраженно.

Уже несколько минут на шканцах что-то происходило. Сквозь световой люк доносились неясные голоса.

— Я пойду узнаю, сэр? — с жаром предложил Джонс, радуясь случаю на время прервать разговор, но тут в дверь постучали.

— Сейчас нам скажут, — ответил Хорнблауэр. — Войдите!

Дверь открыл мичман Хоррокс:

— Мистер Стил свидетельствует свое почтение, сэр, и сообщает, что на борт прибыли джентльмены с адмиралтейским письмом для вас.

— Попросите их пройти сюда.

Какие-то новые сложности, решил про себя Хорнблауэр. Опять его отвлекают как раз тогда, когда он по горло занят.

Хоррокс пропустил в каюту двоих. Один был маленький, другой крупный, оба в зеленом с золотом мундирах. Последний раз Хорнблауэр видел их вчера в Сент-Джеймском дворце — немецкий князек и его поводырь. Хорнблауэр встал. Эйзенбейс выступил вперед и церемонно поклонился. Хорнблауэр коротко кивнул:

— Да, сэр.

Эйзенбейс торжественно вручил письмо. Хорнблауэр аккуратно вскрыл его и прочел:

Сим предписывается Вам принять на свое судно его княжескую светлость Эрнеста, князя Зейц-Бюнауского, зачисленного во флот его величества мичманом. Вам следует всемерно наставлять его княжескую светлость в морских науках, а также способствовать образованию его княжеской светлости в ожидании счастливого дня, когда он, по милости Божией, вновь утвердится в наследственных владениях. Вы должны также принять на свое судно его превосходительство барона Отто фон Эйзенбейса, его княжеской светлости гофмейстера и статс-секретаря. Его превосходительство в недавнем прошлом был практикующим врачом, ныне же от Морского министерства выдан ему патент судового врача. Его превосходительство будет служить на Вашем судне по врачебной части, купно же исполнять обязанности гофмейстера при его княжеской светлости, насколько последнее флотской дисциплине и Своду законов военного времени противоречить не будет.

— Ясно, — сказал Хорнблауэр и посмотрел на странную парочку в сверкающих мундирах. — Добро пожаловать, ваша светлость.

Князь кивнул и улыбнулся, явно ничего не понимая. Хорнблауэр сел, и Эйзенбейс сразу заговорил. Сильный немецкий акцент подчеркивал его возмущение.

— Я заявляю протест, сэр, — сказал он.

— Ну? — В тоне Хорнблауэра явственно слышалось предупреждение.

— К его княжеской светлости отнеслись без должного почтения. Когда мы подошли к вашему судну, я послал лакея известить, чтобы его светлость встретили с королевскими почестями. Мне категорически отказали, сэр. Человек на палубе — полагаю, офицер — сказал, что не получил на сей счет указаний. Он вообще не пускал нас на борт, пока я не показал ему письмо.

— Совершенно верно. Он не получил указаний.

— Надеюсь, в таком случае вы принесете извинения. Позвольте напомнить вам также, что вы сидите в присутствии царственной особы.

— Называйте меня «сэр», — рявкнул Хорнблауэр, — и обращайтесь ко мне, как следует подчиненному.

Эйзенбейс от возмущения резко выпрямился и с громким треском ударился головой о палубный бимс — это прервало поток его красноречия и дало Хорнблауэру возможность продолжать.

— Как офицер королевской службы, вы должны носить королевский мундир. Ваш дэннаж с вами?

Эйзенбейс еще не пришел в себя, даже если и понял вопрос, и Хоррокс ответил за него:

— Простите, сэр, он в шлюпке. Целая гора сундуков.

— Спасибо, мистер Хоррокс. Итак, доктор, насколько я понял, вы можете работать судовым врачом. Это так?

Эйзенбейс все еще пытался сохранить достоинство.

— Как к статс-секретарю, ко мне следует обращаться «ваше превосходительство», — сказал он.

— А как к судовому врачу, к вам будут обращаться «доктор». И это последний раз, когда я смотрю сквозь пальцы на отсутствие слова «сэр». Итак. Ваша специальность?

— Я врач… сэр.

Последнее слово он торопливо прибавил после того, как Хорнблауэр поднял брови.

— Вы практиковали недавно?

— Два месяца назад… сэр. Я был лейб-медиком в Зейц-Бюнау. Но теперь я…

— Теперь вы врач на корабле его величества «Атропа» и бросьте ломать комедию, будто вы статс-секретарь.

— Сэр!

— Помолчите, пожалуйста, доктор. Мистер Хоррокс!

— Сэр!

— Мои приветствия мистеру Стилу. Пусть поднимет на борт багаж этих двух джентльменов. Пусть они немедленно выберут самое нужное, по рундуку на каждого. Вы можете им посоветовать, что лучше взять. Все остальное через десять минут должно быть отправлено назад с той же шлюпкой, которая их доставила. Вам все ясно, мистер Хоррокс?

— Есть, сэр. Простите, но с багажом еще двое лакеев.

— Лакеев?

— Да, сэр, в таких же мундирах. — Хоррокс указал на немцев.

— Еще двое матросов. Внесите их в списки и пошлите на бак.

Флоту постоянно нужны люди, и двое откормленных лакеев могут со временем стать дельными матросами.

— Но, сэр… — начал Эйзенбейс.

— Говорите, когда к вам обращаются, доктор. Затем, мистер Хоррокс, вы отведете князя в мичманскую каюту и устроите его там. Я вас представлю. Мистер мичман Хоррокс… э… мистер мичман князь.

Хоррокс машинально протянул руку, и князь так же машинально ее пожал. Не заметно было, чтобы он как-то сразу изменился от прикосновения человеческой плоти. Он робко улыбнулся, ничего не понимая.

— Также передайте мои приветствия подштурману, мистер Хоррокс. Попросите, пусть покажет доктору его койку.

— Есть, сэр.

— Итак, доктор, чтобы через полчаса вы оба были в королевских мундирах. Затем вы приступите к своим обязанностям. К тому времени соберется следственная комиссия, состоящая из первого лейтенанта, баталера и вас. Задача комиссии — установить, пригодно ли для употребления в пищу содержимое некоторых бочек с солониной. Вы будете секретарем комиссии и к полудню представите мне письменный рапорт. Теперь идите с мистером Хорроксом.

Эйзенбейс заколебался под твердым взглядом Хорнблауэра, затем повернулся и пошел к выходу, но у занавеса его возмущение вновь прорвалось наружу.

— Я напишу премьер-министру, сэр… он узнает, как обошлись с союзником его величества.

— Да, доктор. Если вы нарушите закон о мятеже, вас повесят на ноке рея. Итак, мистер Джонс, мы говорили с вами о вахтенных и боевых расписаниях.

Хорнблауэр повернулся к Джонсу, собираясь вновь заняться делами, и тут же испытал острое презрение к себе. Да, он напустил страху на глупого немецкого доктора. Он радовался, что разобрался с пустяковой ситуацией, которая тем не менее могла доставить определенные сложности. Но гордиться тут нечем — за своими прямыми обязанностями он недоглядел. Он потратил зазря уйму времени. В течение последних двух дней он дважды играл с сыном, сидел у кровати жены и держал на руках дочурку, когда ему надлежало быть на судне и заниматься делами. Не извиняет его и то, что всем этим обязан был заниматься Джонс, — Джонса следовало проконтролировать. Флотскому офицеру нельзя иметь жену и детей — он еще раз убедился в истинности этого расхожего высказывания. До темноты оставалось еще восемь часов. Что-то придется делать самому — в частности, обратиться к суперинтенданту дока, что-то можно будет поручить подчиненным. Что-то можно будет делать на одной половине судна, оставляя другую свободной. Для чего-то понадобятся опытные моряки, для чего-то сгодятся и неопытные. Некоторые работы нельзя будет начать, пока не закончатся другие. Если он не продумает все как следует, кому-то из офицеров придется разрываться на части, произойдет неразбериха, задержки, глупые накладки. Но все удастся, если продумать как следует.

В каюту по очереди заходили баталер и артиллерист, боцман и купор. Каждому Хорнблауэр поручил свои задачи, каждому выделил людей. Вскоре по всему судну свистели дудки.

— Команду в баркас!

Вскоре баркас уже двигался по реке, наполненный пустыми бочками, — надо было загрузить недостающие двадцать тонн воды. Матросы побежали по вантам и по реям, подгоняемые боцманом, — надо было основать ноковые тали и сей-тали для погрузки.

— Мистер Джонс! Я оставляю судно. Подготовьте рапорт о солонине к моему возвращению.

Хорнблауэр заметил, что на шканцах двое пытаются привлечь его внимание. Это были доктор и князь. Он оглядел их обмундирование — мичманский сюртук с нашитым белым воротничком на князе и простой сюртук на докторе.

— Годится, — сказал он. — Вас ждут ваши обязанности, доктор. Мистер Хоррокс! Пусть сегодня князь держится рядом с вами. Спустите мою гичку.

Капитан-суперинтендант дока выслушал Хорнблауэра с безразличием, приобретенным за долгие годы общения с вечно спешащими офицерами.

— Мои люди готовы прибыть за ядрами, сэр. Левая сторона свободна, и пороховая баржа может подойти к ней. Стояние прилива и отлива через полчаса, сэр. Если надо, я могу послать на баржу своих людей. Мне нужно всего четыре тонны. Пороховая баржа на полчаса.

— Вы говорите, что готовы?

— Да, сэр.

Капитан-суперинтендант взглянул на «Атропу»:

— Очень хорошо. Надеюсь, так оно и есть — это в ваших интересах, капитан. Можете верповать баржу — предупреждаю, через час она должна быть на своем месте.

— Спасибо, сэр.

Обратно на «Атропу».

— На шпиль! Шкафутные! Парусные мастера! Санитар!

Недра корабля очистили от людей, чтобы поставить их на шпиль, — для этого сгодится любая пара рук. Барабан гремел не смолкая.

— Погасить огни!

Кок и его помощники выбросили горевшие на камбузе уголья за борт и нехотя двинулись к талям. Пороховая баржа подползла к «Атропе». У нее были толстые, круто изогнутые борта и широкие люки, удобные для быстрой выгрузки взрывчатых веществ. Четыре тонны пороха, восемь бочонков по английскому центнеру каждый, предстояло вытащить из трюма баржи и опустить в люки «Атропы». Внизу артиллерист, его помощники и запыхавшиеся матросы работали почти в полной тьме, босые, чтобы из-за трения не возникла искра. Они расставляли бочки в пороховом погребе. Когда «Атропа» вступит в бой, ее жизнь будет зависеть от того, правильно ли расставлены бочонки, достаточно ли быстро будут подавать порох.

На палубу поднялись члены следственной комиссии.

— Мистер Джонс, покажите доктору, как правильно составить рапорт. — Потом баталеру: — Мистер Карслейк, к тому времени, когда будет готов рапорт, подготовьте мне на подпись ордера.

Последний раз оглядев палубу, Хорнблауэр спустился в каюту, взял перо, бумагу, чернила и стал продумывать сопроводительное письмо в Провиантский двор. Надо было изложить свою просьбу настойчиво и смиренно разом, добиться от администрации двора желаемого и не раздражать слишком твердой уверенностью в их непременном согласии. «Сэр, честь имею приложить к сему…» и до слов «для блага службы его величества, Ваш покорный слуга…».

Потом Хорнблауэр снова поднялся на палубу, посмотрел, как идут дела, и некоторое время с нетерпением ждал Джонса и Карслейка с бумагами. Посреди гама и беготни ему пришлось сосредоточиться и прочитать документы, прежде чем подписаться размашисто «Г. Хорнблауэр, капитан».

— Мистер Карслейк, можете отправляться в Провиантский двор на моей гичке. Мистер Джонс, я полагаю, Провиантскому двору понадобятся матросы, чтобы вести лихтер. Позаботьтесь об этом, пожалуйста.

Теперь оставалось немного времени, чтобы понаблюдать, как работают матросы, поправить на голове треуголку, сжать руки за спиной и пройтись с видом невозмутимым и хладнокровным, словно вся эта суета — явление совершенно нормальное.

— Стой тянуть сей-тали! Стой!

Пороховой бочонок завис над палубой. Хорнблауэр принуждал себя говорить спокойно, будто он вовсе и не волнуется. Одна планка у бочонка отошла. По палубе пробежала узенькая пороховая дорожка, и из бочонка продолжало сыпаться.

— Опустите бочонок обратно в баржу. Боцманмат, возьмите мокрую швабру и уберите с палубы порох.

Любая случайность — и порох воспламенится, огонь быстро побежит по судну. Четыре тонны пороха на «Атропе», сорок, может быть, на барже — что сталось бы с тесно стоящими на реке кораблями? Матросы смотрели на Хорнблауэра — сейчас неплохо бы их подбодрить.

— Гринвичский госпиталь совсем близко, ребята. — Хорнблауэр указал рукой на прекрасное здание, построенное Кристофером Реном. — Может, некоторые из нас и закончат там свой жизненный путь, но никому неохота перелететь туда по воздуху прямо сейчас.

Немудреная шутка заставила кое-кого из матросов улыбнуться.

— Продолжайте.

Хорнблауэр пошел дальше — невозмутимый капитан, однако и он человек, может изредка отпустить шутку. Подобным же образом он иногда притворялся перед Марией, когда ей случалось быть не в настроении.

К правому борту подошел лихтер с ядрами. Хорнблауэр заглянул в него. Девятифунтовые ядра для четырех длинных пушек (две располагались возле носа, две — возле кормы), двенадцатифунтовые — для восемнадцати каронад, составляющих основное вооружение шлюпа. Двадцать тонн железа, лежавшие на дне лихтера, казались жалкой кучкой человеку, служившему на линейном корабле. На «Славе» они расстреливали двадцать тонн за два часа боя. Однако для «Атропы» это немалый груз. Половину надо будет равномерно распределить по судну в «гирляндах». От того, как он разместит остальные десять тонн, зависит, увеличится ли скорость «Атропы» на узел или уменьшится, будет ли она прямо идти по курсу или рыскать, хорошо ли будет слушаться руля. Хорнблауэр не мог решить окончательно, пока не загрузят все припасы и он не посмотрит на судно со стороны. Он внимательно оглядел сетки, в которых предстояло поднимать ядра, принялся вспоминать, какова же прочность манильской пеньки на разрыв. Эти сетки, судя по виду, прослужили уже несколько лет.

— Шестнадцать ядер зараз, — крикнул он в лихтер. — Не больше.

— Есть, сэр.

Характерная для Хорнблауэра черта: минуту или две он представлял себе, что будет, если не выдержит сетка, — ядра посыплются в лихтер с высоты рея, пробьют его днище, тяжело нагруженный лихтер камнем пойдет на дно и будет лежать там, вблизи фарватера, доставляя бесконечные неудобства судам, пока ныряльщики не вытащат все ядра, после чего можно будет убрать лихтер с фарватера. Небольшой недосмотр может серьезно нарушить движение судов в лондонском порту.

Торопливо подошел Джонс и козырнул:

— Порох загружен, сэр.

— Спасибо, мистер Джонс. Прикажите отверповать баржу обратно. Как только подносчики пороха вернутся на судно, пусть мистер Оуэн пошлет их укладывать ядра в «гирлянды».

— Есть, сэр.

Вернулась гичка с Карслейком.

— Ну, мистер Карслейк, как Провиантский двор отреагировал на ваши ордера?

— Принял, сэр. Завтра утром припасы будут на берегу.

— Завтра? Вы что, не слышали моих приказов, мистер Карслейк? Мне не хотелось бы ставить против вашей фамилии отметку о плохом поведении. Мистер Джонс! Я отправляюсь в Провиантский двор. Вы поедете со мной, мистер Карслейк.

Провиантский двор подчиняется не Адмиралтейству, а Морскому министерству, и к его служащим нужен совершенно иной подход. Можно подумать, что два учреждения соперничают, а не общими усилиями стремятся к победе над смертельным врагом.

— Я могу привезти своих людей, — сказал Хорнблауэр. — Вашим грузчикам ничего не придется делать.

— Мм… — протянул провиантский суперинтендант.

— Я все сам перевезу на берег и погружу на лихтер.

— Мм… — повторил суперинтендант чуть более заинтересованно.

— Я был бы глубоко вам обязан, — продолжал Хорнблауэр. — Вам нужно всего-навсего поручить одному из ваших клерков, чтобы он показал припасы моему офицеру. Все остальное мы сделаем сами. Убедительнейше вас прошу, сэр.

Приятно служащему Морского министерства видеть, как флотский капитан молит его чуть ли не на коленях. Еще приятней сознавать, что флот все сделает сам, не требуя от Провиантского двора ни малейших затрат. Хорнблауэр видел удовлетворение на жирном лице суперинтенданта. Ему очень хотелось стереть эту улыбку кулаком, но он продолжал держаться униженным просителем. Его от этого не убудет, и таким способом он подчинит суперинтенданта своей воле лучше, чем любыми угрозами.

— Теперь о тех припасах, что вы сочли непригодными… — начал суперинтендант.

— Моя следственная комиссия была проведена в полном соответствии с правилами, — заметил Хорнблауэр.

— Да, — задумчиво произнес суперинтендант.

— Я могу вернуть вам бочонки, — предложил Хорнблауэр. — Я собирался сделать это сразу, как опорожню их в реку.

— Пожалуйста, не затрудняйтесь. Верните полные бочки.

Простому смертному не понять, что творится в голове у чиновника. Хорнблауэру трудно было поверить — хотя, возможно, так оно и было, — что в деле об испорченной солонине у суперинтенданта есть свой корыстный интерес. Однако то, что провиант признали негодным, может повредить его репутации или репутации двора. Если Хорнблауэр вернет бочонки, это можно будет не фиксировать официально, а солонину всучить на какое-нибудь другое судно — на судно, которое выходит в море немедленно. Пусть голодают моряки, сражающиеся за свое отечество, лишь бы отчеты Провиантского двора оставались безупречными.

— Я с радостью верну вам полные бочонки, сэр, — сказал Хорнблауэр. — Я пришлю их с тем же лихтером, который доставит припасы.

— Это было бы очень удобно, — согласился суперинтендант.

— Я чрезвычайно рад и, как уже говорил, глубоко признателен вам, сэр. Через десять минут я пришлю баркас с матросами.

Хорнблауэр поклонился как мог подобострастно — не стоит портить все в последний момент — и еще раз поклонился, чтобы помешать продолжению разговора. Но последними словами суперинтенданта было:

— Не забудьте вернуть бочонки, капитан.

Пороховую баржу отверповали на место. Загрузить остальные артиллерийские припасы было в сравнении с порохом парой пустяков. На корабль поднимали тюки с пыжами, стопки пустых саржевых картузов, связки гибких прибойников, запасные пушечные катки, бухты огнепроводного шнура — разнообразное снаряжение для двадцати двух пушек. Хорнблауэр отослал мичмана Смайли с матросами в Провиантский двор.

— Теперь давайте вытащим бочки с испорченной солониной, мистер Карслейк. Я должен сдержать обещание и вернуть их.

— Есть, сэр, — сказал Карслейк.

Это был довольно молодой человек с бычьей головой и невыразительными голубыми глазами. Сейчас они были еще невыразительней, чем обычно. Он присутствовал при разговоре Хорнблауэра с суперинтендантом и никак не проявил своих чувств. Хорнблауэр не знал, то ли Карслейк, как баталер, одобряет желание суперинтенданта сплавить испорченную солонину на другое судно, то ли, как моряк, испытавший в море немало лишений, презирает Хорнблауэра за малодушие.

— Я помечу их, прежде чем вернуть, — сказал Хорнблауэр.

Когда он так легко согласился с суперинтендантом, он думал о краске, но это не вполне его удовлетворяло — краску можно смыть скипидаром. И тут его осенило более удачное решение.

— Прикажите коку снова развести огонь, — приказал он. — Раскалите… раскалите пару шомполов. Возьмите их у оружейника, пожалуйста.

— Есть, сэр. Простите, сэр, но обеденное время для матросов давно прошло.

— Когда у меня будет время поесть, смогут пообедать и матросы, — сказал Хорнблауэр.

Очень удачно, что на людной палубе многие услышали эти слова. Сам Хорнблауэр уже некоторое время думал об обеде для матросов и все никак не мог решить, стоит ли тратить на это время.

Поскрипывая, из трюма вылез первый бочонок, покачался и опустился на палубу. Хорнблауэр посмотрел по сторонам и увидел Хоррокса с юным князем, обалдевшим от беспрестанной суеты.

— Мистер Хоррокс, идите сюда, — сказал Хорнблауэр, взял лежавший возле доски и нактоуза кусочек мела и написал на бочонке «ИСПОРЧЕНО». — На камбузе греются два шомпола. Вы с мистером князем можете провести время, выжигая на бочках клейма. Сделаете такую же надпись на всех бочонках. Ясно?

— Э… да, сэр.

— Выжигайте как следует, поглубже, чтобы нельзя было состругать.

— Есть, сэр.

Следующий лихтер из дока подошел к левому борту, освободившемуся после ухода пороховой баржи. Он привез шкиперское имущество, тросы, парусину, краску. Усталые матросы цепляли к талям тюки. Казалось, «Атропа» никогда не будет готова к плаванию. Хорнблауэр чувствовал себя загнанной лошадью. Он напрягся, превозмогая усталость, и увидел, что провиантский лихтер уже отошел от берега. Чтобы провести громоздкое судно поперек отливного течения, Смайли вынужден был постоянно подгонять гребцов. Со шканцев Хорнблауэр видел, что лихтер загружен бочками с солониной, с ромом, мешками сухарей. Вскоре запасы «Атропы» будут укомплектованы. Ноздрей коснулся едкий запах — это прижигали каленым железом пропитанные рассолом бочки. Теперь их не примут ни на одно судно. Странное занятие для его княжеской светлости. Как там говорится в приказах: «Вам следует всемерно наставлять его княжескую светлость в морских науках». Что ж, неплохое введение в науку побеждать государственных служащих.

Прошло довольно много времени, прежде чем на шканцах появился мистер Джонс и козырнул.

— Все припасы загружены, — сказал он. — Мистер Смайли повел провиантский лихтер обратно.

— Спасибо, мистер Джонс. Спустите, пожалуйста, мою гичку.

Хорнблауэр шагнул в шлюпку, чувствуя на себе множество любопытных взглядов. Начало смеркаться, пошел моросящий дождик. Хорнблауэр приказал грести в обход судна. Он оглядел его спереди, с боков, с кормы, мысленно представляя себе обводы днища. Он смотрел на нижние реи — сюда будет приложено давление ветра на паруса, и надо просчитать баланс сил: ветер против продольного сопротивления, руль против передних парусов. Надо оценить не только скорость, но и маневренность. Наконец Хорнблауэр поднялся на палубу, где ждал его Джонс.

— Надо усилить дифферент на нос, — объявил он. — Бочки с солониной поставьте ближе к баку, ядра — спереди от порохового погреба.

Снова засвистели дудки, матросы принялись перетаскивать по палубе припасы. Когда все было закончено, Хорнблауэр вновь спустился в гичку. На корабле с волнением ждали, когда он вернется.

— Пока хорошо, — объявил Хорнблауэр.

То, что он только что сказал, было очень важно. Как только «Атропа» отойдет от берега, она будет в опасности, возможно, ей сразу придется вступить в бой. Она такая маленькая — даже хорошо вооруженный капер может оказаться для нее серьезным противником. Догнать, если понадобится; уйти от погони, быстро слушаться руля; когда надо занять позицию в бою, идти круто к ветру вблизи подветренного берега — все это «Атропа» должна уметь, причем сегодня же, завтра может оказаться поздно. Жизнь его команды, его собственная, его репутация зависят от того, правильно ли он сейчас решил.

— Можете всё спускать в трюм, мистер Джонс.

Постепенно заставленная палуба начала освобождаться. Дождь усилился, ночь сгущалась вокруг маленького корабля. Огромные бочки спускали и устанавливали впритык. Содержимое трюма должно представлять собой монолит, чтобы при качке ничто не ерзало, ничто не смещалось, не то судно может повредиться либо даже, увлекаемое катящимся грузом, опрокинуться. Флот не забыл сэра Эдварда Бэрри, офицера, командовавшего нельсоновским «Авангардом», — у того сломало мачты умеренным шквалом вблизи Сардинии.

Хорнблауэр стоял у гакаборта, дождевые капли стекали по его лицу. Он не ушел вниз — возможно, наказывал себя за то, что не проследил вовремя за подготовкой судна.

— Палубы очищены, сэр, — сказал Джонс, возникая из темноты.

— Очень хорошо, мистер Джонс. После того как матросы вымоют палубы, они смогут пообедать.

В маленькой каюте было темно и неуютно. В рабочей половине стоял стол на козлах и два парусиновых стула, в спальне не было ровным счетом ничего. Масляная лампа тускло освещала голые доски под ногами. Хорнблауэр мог приказать, чтобы спустили гичку, она быстро доставила бы его к Дептфордскому пирсу, где в «Георге» ждут его жена и дети. Там жарко горит в камине уголь, шипит на тарелке бифштекс с гарниром из капусты, а простыни на пуховой кровати так поглажены грелкой, что до них горячо дотронуться. Замерзшее тело и усталые ноги невыразимо жаждали заботы и тепла. Но Хорнблауэр упрямо себе в этом отказывал. Дрожа от холода, он съел корабельный обед, приказал повесить гамак, забрался в него и закутался сырым одеялом. В гамаке он не спал с тех пор, как был мичманом, и позвоночник отвык от нужного изгиба. Он слишком замерз, слишком устал, чтобы наслаждаться сознанием хорошо выполненного долга.

VIII

Над морем стоял туман — густой, холодный, непроглядный. Ветра не было совсем. Хорнблауэр с трудом различал черное, как бы стеклянное море вокруг корабля. Лишь у самого борта плескались крохотные волны, говорившие ему, что идет отлив. Сгущаясь в такелаже наверху, туман печально висел над палубой, и на треуголку изредка падали случайные капли. Тяжелый бушлат, пропитанный сыростью, казалось, смерзся. Однако настоящего мороза не было, хотя Хорнблауэр и продрог до костей под многочисленными слоями одежды. Он оторвался от мрачного созерцания и вернулся к делам.

— Ну, мистер Джонс, — сказал он, — начнем сначала. Мы спустим стеньги и реи — весь верхний рангоут и такелаж. Приступайте, пожалуйста.

— Есть, сэр.

Все утро шли парусные учения — Хорнблауэр воспользовался туманным штилем, чтобы потренировать команду. На корабле множество новичков, офицеры не знают своих дивизионов, и туман пришелся кстати. Можно до выхода в Ла-Манш подтянуть умение и дисциплину. Хорнблауэр замерзшей рукой вытащил из-за отворота сюртука часы. Тут же, словно вызванный этим движением, послышался звон судового колокола — пять склянок. Из тумана откликнулись другие колокола — в Даунсе стояло на якоре множество застигнутых штилем судов. Последний удар смолк лишь несколько минут спустя — песочные часы на разных кораблях явно шли неодинаково.

Колокола еще звенели, когда Хорнблауэр заметил положение минутной стрелки на своих часах и кивнул Джонсу. Тут же послышались выкрики унтер-офицеров, матросы, уже вставшие по местам после короткой передышки, принялись за работу. Хорнблауэр стоял у гакаборта с часами в руках. Он видел лишь нижнюю часть такелажа грот-мачты, фок-мачту полностью скрывал туман. Матросы бежали по вантам, Хорнблауэр примечал, многие ли неуверенно знают свои обязанности и посты. Он жалел, что не видит всего, но если не туман, не было бы и парусных учений, а «Атропа» спешила бы сейчас по Ла-Маншу. Хорнблауэр увидел князя, Хоррокс торопил его, подталкивая рукой в плечо.

— Давай, — сказал Хоррокс, прыгая на выбленки.

Князь прыгнул следом. Хорнблауэр видел его растерянное лицо. Мальчик вряд ли понимал, что делает. И все же, без сомнения, он будет учиться. Главное, он узнал: царственную особу, королевского внучатого племянника может подталкивать своей плебейской рукой обыкновенный мичман.

Хорнблауэр отошел, чтобы не мешать спуску крюйселя.

Подбежал орущий подштурман с кучкой шкафутных — они ухватили громоздкий сверток и поволокли его в сторону. На бизань-мачте матросы работали быстрее, чем на грот-мачте: грот-марсель еще не спустили. Джонс, задрав голову и выпятив кадык, выкрикивал следующий приказ. С мачты отвечали. Матросы сбежали по вантам вниз.

— Отдавай! Осади! Спускай!

Крюйс-рей плавно повернулся и начал медленно спускаться с мачты. Тягостная задержка произошла, пока прилаживали грот-сей-тали — это было слабое место, — но наконец рей спустили и уложили на ростры. Потом долго и мучительно спускали стеньги.

— Час пятнадцать, мистер Джонс, ближе даже к часу двадцати. Никуда не годится. Полчаса плюс пять минут максимум — все, что вы можете себе позволить.

— Есть, сэр, — сказал Джонс. Ничего другого ему не оставалось.

Пока Хорнблауэр смотрел на Джонса, готовясь отдать следующий приказ, до слуха донесся глухой хлопок. Ружейный выстрел? Пистолетный? Похоже именно на это, но туман искажает звуки. Даже если стреляли на одном из бесчисленных кораблей, скрытых в тумане, можно найти тысячи невинных объяснений; а может, это и не выстрел. Может, уронили крышку люка, может, что еще.

Матросы собрались на палубе, бесцельно вглядываясь в туман и ожидая следующего приказа. Хорнблауэр догадывался, что они, несмотря на холод, обливаются потом. Так из них быстрее выветрится лондонское пиво, но и загонять их совсем не стоит.

— Пять минут отдыха, — сказал Хорнблауэр. — Да, мистер Джонс, вам стоит поставить надежного офицера у фок-сей-талей.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр отвернулся, чтобы не мешать Джонсу, заходил по палубе, пытаясь согреться. Часы он по-прежнему держал в руке, просто потому, что забыл их убрать. Он остановился у борта и взглянул на черную воду. Что там плывет рядом с судном? Что-то длинное и темное. Пока Хорнблауэр смотрел, оно ударилось о борт под грот-русленем и медленно повернулось, увлекаемое отливом. Это было весло. Хорнблауэром овладело любопытство. Конечно, на тесной якорной стоянке неудивительно встретить плывущее весло, и все же…

— Старшина-рулевой, — сказал Хорнблауэр, — встаньте на бизань-руслень с тросом и выловите это весло.

Весло оказалось самое обычное. Кожаная манжета потерта — оно явно неновое. С другой стороны, кожа не совсем намокла, значит весло недолго пробыло в воде — минуты, а не дни. На вальке была выжжена цифра 27, и это заставило Хорнблауэра вглядеться попристальнее. Нижняя палочка у семерки перечеркнута. Ни один англичанин не напишет так цифру семь. А вот на континенте так пишут все: датчане, шведы и норвежцы, русские и пруссаки — жители нейтральных или союзных Англии государств. Но французы и голландцы, враги Англии, пишут семерку так же.

И он действительно слышал что-то, похожее на выстрел. Весло и выстрел составляли труднообъяснимую комбинацию — если они, конечно, связаны между собой. Хорнблауэр по-прежнему держал в руке часы. Выстрел — если это был выстрел — прозвучал как раз перед тем, как он скомандовал отдыхать, семь или восемь минут назад. Скорость отлива два узла. Если выстрел заставил кого-то выронить весло, это произошло примерно в четверти мили — в двух кабельтовых — по направлению отлива. Старшина-рулевой, по-прежнему держа весло, удивленно смотрел на Хорнблауэра, Джонс ожидал следующего приказа. Хорнблауэру захотелось оставить непонятное происшествие без внимания.

Однако он королевский офицер и обязан разобраться с любым необъяснимым явлением на море. Он заколебался. Туман очень густой. Если отправить шлюпку, она непременно заблудится. Хорнблауэру приходилось в шлюпке искать в тумане путь на якорной стоянке. Значит, отправляться должен он. Ему чуть не стало дурно, когда он представил, как блуждает в тумане, он запросто может опозориться перед всей командой. С другой стороны, шагать в нетерпении по палубе, ожидая, когда вернется шлюпка, было бы еще мучительней.

— Мистер Джонс, — сказал он, — спустите мою гичку.

— Есть, сэр, — с нескрываемым изумлением отозвался Джонс.

Хорнблауэр подошел к нактоузу и посмотрел, куда указывает нос корабля. Он снял отсчет как можно тщательнее, заботясь не только о собственном спокойствии и безопасности, но и о своей репутации. Норд-тень-ост и полрумба к осту. Поскольку корабль стоит на якоре, носом к отливу, можно точно сказать, что оттуда и приплыло весло.

— Будьте любезны, мистер Джонс, мне понадобится в гичку хороший компас.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр медлил. Надо было отдать последний решительный приказ, после которого всем станет ясно, что он ожидает встретить в тумане нечто серьезное. Но не отдать этот приказ значило бы отцепить комара и проглотить верблюда. Если он действительно слышал выстрел, значит где-то произошла стычка, и, возможно, придется хотя бы припугнуть их.

— Пистолеты и абордажные сабли для команды гички, пожалуйста, мистер Джонс.

— Есть, сэр, — сказал мистер Джонс таким тоном, словно ничто уже не способно его удивить.

Спускаясь в шлюпку, Хорнблауэр обернулся:

— Я засек время, мистер Джонс. Постарайтесь подвесить марса-рей за полчаса — я вернусь раньше.

— Есть, сэр.

Матросы снова забегали, а Хорнблауэр уселся на кормовое сиденье шлюпки.

— Я возьму руль, — сказал он рулевому. — Весла на воду.

Он провел шлюпку вдоль «Атропы», последний раз взглянул на ее нос, бушприт и ватерштаг, затем их поглотил туман. Гичка оказалась в крохотном мирке, ограниченном стенами тумана. Шум ведущихся на корабле работ быстро стих.

— Гребите ровно! — приказал Хорнблауэр.

Если шлюпка не будет идти совершенно прямо, через десять секунд компас покажет в противоположную сторону. Курс норд-тень-ост и полрумба к осту.

— Семнадцать, — считал Хорнблауэр. — Восемнадцать. Девятнадцать.

Он считал гребки — так можно приблизительно оценить пройденное расстояние. Семнадцать футов гребок, четверть мили — чуть меньше двух сотен гребков. Но надо учитывать скорость отлива. Значит, около пятисот гребков. Все это очень приблизительно, но в таком дурацком предприятии ни одна предосторожность не будет излишней.

— Семьдесят четыре, семьдесят пять, — считал Хорнблауэр, не отрывая взгляда от компаса.

Несмотря на сильное отливное течение, вода была гладкой, как стекло, — весла, поднимаясь, оставляли на ее поверхности водовороты.

— Двести, — сказал Хорнблауэр и вдруг испугался, что сбился со счета и уже триста.

Весла монотонно скрипели в уключинах.

— Смотрите по сторонам, — велел Хорнблауэр рулевому — Если что-нибудь увидите, скажите мне. Двести шестьдесят четыре.

Кажется, только вчера он вел ялик с матросами «Неустанного» устьем Жиронды на операцию по захвату «Папийона». Но с тех пор прошло более десяти лет. Триста. Триста пятьдесят.

— Сэр, — позвал рулевой.

Хорнблауэр посмотрел. Впереди и немного слева туман как бы сгущался, что-то неясно вырисовывалось.

— Суши весла, — сказал Хорнблауэр, и шлюпка заскользила по инерции.

Он немного повернул румпель, правя на сгусток тумана. Шлюпка остановилась раньше, чем они успели что-либо разглядеть, и гребцы по приказу Хорнблауэра вновь налегли на весла. Из тумана послышался окрик, — видимо, там расслышали плеск весел.

— Эй, на шлюпке!

Во всяком случае, окликали по-английски. Теперь можно было различить большой бриг — судя по форме рангоута и обводам, вест-индский пакетбот.

— Что за бриг? — крикнул Хорнблауэр.

— «Амелия Джейн» из Лондона, тридцать семь дней из Барбадоса.

Это подтверждало первые впечатления Хорнблауэра. Но вот голос? Что-то он не совсем английский. В британском торговом флоте служит немало иностранцев, но вряд ли они командуют вест-индскими пакетботами.

— Суши весла, — приказал Хорнблауэр.

Гичка плавно заскользила по воде. Пока он не видел ничего подозрительного.

— Держитесь на расстоянии, — сказали с брига.

В этих словах тоже не было ничего странного. Корабль, стоящий на якоре в двадцати милях от французского побережья, подвергается немалой опасности, и его капитан, естественно, не захочет подпускать к себе в тумане незнакомую шлюпку. Но «р» было какое-то странное. Хорнблауэр повернул румпель, чтобы пройти под кормой у брига. Там было написано название: «„Амелия Джейн“, Лондон». Тут Хорнблауэр заметил кое-что еще — возле грот-русленя брига болталась большая шлюпка. Можно найти сотню невинных объяснений, и все же это подозрительно.

— Эй, на бриге! — крикнул Хорнблауэр. — Я поднимусь на борт.

— Не приближайтесь! — крикнули с брига.

Над бортом поднялись головы, и на гичку направились три или четыре ружейных ствола.

— Я — королевский офицер, — сказал Хорнблауэр.

Он встал на кормовую банку и распахнул бушлат, показывая мундир.

Тот, кто говорил с ним, некоторое время молчал, потом в отчаянии развел руками.

— Да, — сказал он.

Хорнблауэр влез на борт брига так быстро, как позволяли застывшие руки и ноги. Уже на палубе он вдруг сообразил, что безоружен, а на него враждебно смотрят человек пятнадцать, некоторые с ружьями в руках. Но команда гички уже взобралась на палубу и встала позади него, сжимая пистолеты и тесаки.

— Капитан, сэр! — кричал один из двух оставленных в гичке матросов. — Простите, сэр, в этой шлюпке убитый.

Хорнблауэр посмотрел вниз. В шлюпке действительно лежал, согнувшись пополам, мертвец. Теперь ясно, откуда взялось весло. Этого человека убили выстрелом с брига, когда шлюпка подходила к борту, — бриг взяли на абордаж. Хорнблауэр вновь посмотрел на людей, толпившихся на палубе.

— Французы? — спросил он.

— Да, сэр.

Этот человек понимает, что к чему. Он не пытается оказать сопротивление. Хотя у него пятнадцать человек, а у Хорнблауэра всего восемь, ясно, что где-то поблизости королевское судно и капитулировать все равно придется.

— Где команда? — спросил Хорнблауэр.

Француз указал вперед, и по знаку Хорнблауэра один из его матросов поспешно освободил команду брига, запертую на полубаке, — человек шесть негров и двух офицеров.

— Премного обязан вам, мистер, — сказал капитан, выходя вперед.

— Я капитан Хорнблауэр корабля его величества «Атропа», — сказал Хорнблауэр.

— Прошу прощения, капитан. — Это был пожилой человек, его белые волосы и голубые глаза резко контрастировали с темно-коричневым загаром. — Вы спасли мой корабль.

— Да, — сказал Хорнблауэр. — Разоружите, пожалуйста, этих людей.

— С удовольствием, сэр. Займись этим, Джек.

Другой офицер — помощник, вероятно, — забрал у французов ружья и шпаги.

— Они вышли из тумана и взяли нас на абордаж раньше, чем мы успели их заметить. Королевское судно забрало у меня четырех лучших матросов, как только мы прошли Старт, не то я встретил бы их по-иному. Я успел выстрелить только один раз.

— Ваш выстрел и привел меня сюда, — коротко заметил Хорнблауэр. — Откуда они взялись?

— Я и сам себя об этом спрашиваю, — сказал капитан. — Из Франции они бы в этой шлюпке не добрались.

Оба с интересом посмотрели на удрученных французов. Вопрос был чрезвычайно важный. Французы с какого-то судна, и судно это стоит на якоре среди английских кораблей. Если так, значит оно замаскировано под английское или нейтральное и подошло еще до того, как спустился туман. Что ж, такое случалось нередко — это довольно простой способ захватить приз. Значит, где-то совсем близко затаился волк в овечьей шкуре, французский капер, вероятно битком набитый людьми, — он мог взять и не один приз. Когда поднимется ветер, начнется суматоха, все будут торопливо сниматься с якорей, и капер, прихватив призы, ускользнет незамеченным.

— Когда спустился туман, — сказал капитан, — ближе всех к нам был рамсгейтский траулер. Он встал на якорь одновременно с нами. Как бы это не был он.

Вопрос был так важен, что Хорнблауэр не мог спокойно стоять на месте. Он заходил по палубе, лихорадочно соображая. Он еще не додумал окончательно, как уже повернулся и отдал приказ, необходимый для осуществления его плана. Он не знал, хватит ли у него твердости довести этот план до конца.

— Лидбитер!

— Сэр.

— Свяжите им руки за спиной.

— Сэр?

— Вы меня слышали.

Связать пленных было почти что против законов войны. Когда Лидбитер подошел к французам, чтобы исполнить приказ, те явно возмутились. Послышались возбужденные голоса.

— Вы не можете этого сделать, — сказал тот, кто говорил по-английски.

— Заткнитесь! — рявкнул Хорнблауэр.

Он разозлился уже оттого, что отдал этот приказ, и злился еще сильнее из-за своей неуверенности. Безоружные французы не могли оказать англичанам никакого сопротивления. Громко повозмущавшись, они вынуждены были подчиниться, и Лидбитер, переходя от одного к другому, связал им запястья за спиной. Хорнблауэру отвратительна была роль, которую он избрал, хотя игра стоит свеч. Надо разыграть кровожадного злодея, одержимого манией убийства. Хорнблауэр знал, что такие люди есть. Изверги встречались и среди королевских офицеров. За последние десять лет войны на море то одна, то другая сторона изредка учиняла зверские расправы. Французы не знают Хорнблауэра, команда пакетбота тоже. Кстати, не знают его и собственные матросы. Они недолго служат под его началом и не имеют причин усомниться в его человекоубийственных устремлениях. Значит, они не выдадут его своим поведением. Хорнблауэр повернулся к одному из матросов с «Атропы».

— Бегом наверх, — приказал он. — Пропустите гордень через блок на ноке грота-рея.

Это значило сделать виселицу. Матрос смотрел на него, не веря своим ушам, но Хорнблауэр страшно оскалился, и тот быстро побежал по вантам. Хорнблауэр подошел к связанным французам. Они смотрели то на матроса, то на искаженное лицо Хорнблауэра. Их перешептывание смолкло.

— Вы — пираты, — медленно и отчетливо сказал Хорнблауэр. — Я вас повешу.

На случай, если говорящий по-английски француз не знает слова «повесить», он указал на нок рея. Это поняли все. Секунду или две пленные молчали и вдруг разом заговорили на французском так быстро, что Хорнблауэр не разбирал слов. Потом тот, кто говорил по-английски, возмущенно заявил:

— Мы не пираты!

— А я уверен, что вы пираты, — ответил Хорнблауэр.

— Мы каперы, — сказал француз.

— Пираты, — повторил Хорнблауэр.

Французы вновь заговорили все разом. Хорнблауэр понял, что главарь переводит товарищам его слова, а они убеждают его объясниться полнее. Хорнблауэр холодно посмотрел на них и, не обращая больше внимания, отдал следующий приказ:

— Лидбитер, завяжите на конце удавку.

Потом опять повернулся к французам.

— Так кто вы, значит? — нарочито бесстрастно спросил он.

— Мы с капера «Ванжанс» из Дюнкерка, сэр. Я — Жак Лебон, призмастер.

Выходя в море, каперы обычно имеют на борту несколько лишних офицеров, которые поведут трофеи во французский порт, пока остальная команда продолжит плавание. Как правило, на эту роль выбирают офицеров, знающих английский язык и обычаи Королевского флота, и они называются «призмастерами». Хорнблауэр повернулся и посмотрел на удавку — она выразительно раскачивалась на ноке рея — потом опять обратился к призмастеру.

— У вас нет документов, — сказал он, кривя губы в презрительной усмешке.

Несчастным, не сводившим глаз с его лица, усмешка эта показалась неестественной — такой она и была. Хорнблауэр блефовал. Если б призмастер показал какую-нибудь бумагу, пришлось бы менять всю линию атаки, но риск был невелик. Будь документы у Лебона в кармане, он бы уже упомянул о них, попросил бы кого-нибудь их достать. Это — первое движение француза, в чьей личности усомнились.

— Нет, — упавшим голосом подтвердил Лебон.

Мало кто берет с собой документы, собираясь на абордаж.

— Тогда я вас повешу, — сказал Хорнблауэр. — Всех до единого. Одного за другим.

Он заставил себя рассмеяться, и смех получился нечеловеческий, ужасный. Каждый подумал бы, что смех этот вызван предвкушением приятного зрелища — мучительной смерти пятнадцати человек. Седовласый капитан «Амелии», не вынеся этого, вмешался в разговор.

— Сэр, — сказал он, — что вы собираетесь делать?

— Заниматься своим делом, сэр, — сказал Хорнблауэр, подражая тем заносчивым офицерам, которых ему приходилось встречать по службе. — Могу я попросить и вас заниматься своим?

— Но вы же не станете вешать этих бедолаг, — продолжал капитан.

— Именно это я и сделаю.

— Но не на моем корабле, сэр. Не сейчас. Без суда и следствия…

— Именно на вашем корабле, сэр, который был захвачен ими по вашему упущению. И немедленно. Пиратов, пойманных на месте преступления, вешают без суда, и вы это знаете, сэр. И я это сделаю.

Какая удача, что капитан вмешался в разговор. Его отчаяние, тон его возражений были совершенно искренни — если бы Хорнблауэр посвятил его в свой план, он говорил бы иначе. Хорнблауэр обошелся с ним жестоко, но так было нужно.

— Сэр, — настаивал капитан, — я уверен, что они каперы.

— Попрошу вас не мешать королевскому офицеру исполнять его долг. Вы двое, подойдите.

Двое матросов, на которых он указал, покорно приблизились. Возможно, им случалось видеть повешение, как и другие жестокости корабельной службы, но перспектива лично принять участие в казни их откровенно смущала. Нежелание было явственно написано на их лицах, однако они дисциплинированны и послушаются одного-единственного безоружного человека, поскольку он их капитан.

Хорнблауэр смотрел на французов. Он вдруг почувствовал тошнотворную тяжесть в желудке, представив, будто и впрямь выбирает жертву.

— Этого первым, — скомандовал он.

Смуглый человек с бычьей шеей, на которого он указал, вздрогнул и побледнел, потом отступил, прячась за спинами товарищей. Все заговорили разом, лихорадочно дергая связанными за спиной руками.

— Сэр! — воскликнул Лебон. — Я прошу вас… Я умоляю…

Хорнблауэр неохотно взглянул на него. Лебон заговорил, страдая от недостаточного знания языка и невозможности жестикулировать.

— Мы — каперы. Мы сражаемся за империю, за Францию. — Он упал на колени. Из-за того что руки его были связаны, он ткнулся лицом в по́лу Хорнблауэрова бушлата. — Мы сдались. Мы не оказали сопротивления. Мы никого не убили.

— Оттащите его, — сказал Хорнблауэр, отступая.

Но Лебон пополз на коленях, снова тычась в бушлат и моля.

— Сэр, — опять вмешался капитан-англичанин, — не могли бы вы, по крайней мере, отвезти их на берег для суда? Если они пираты, это выяснится достаточно быстро.

— Я хочу видеть, как они запляшут на pee, — сказал Хорнблауэр, лихорадочно подыскивая самое впечатляющее слово.

Двое матросов, воспользовавшись разговором, приостановили исполнение приказа. Хорнблауэр посмотрел на удавку — она неясно, но зловеще вырисовывалась в тумане.

— Я и на секунду не поверил, — сказал он, — что вы те, за кого себя выдаете. Вы шайка воров, пиратов. Лидбитер, поставьте к веревке четырех матросов. Я прикажу, когда тянуть.

— Сэр! — вскричал Лебон. — Уверяю вас, даю слово чести, мы с капера «Ванжанс».

— Ба! — ответил Хорнблауэр. — Где же он?

— Там.

Лебон не мог показать рукой и показал подбородком по направлению левой раковины «Амелии Джейн». Это было не очень точно, но уже что-то давало.

— Видели вы там какое-нибудь судно до того, как спустился туман? — спросил Хорнблауэр, поворачиваясь к английскому капитану.

— Только рамсгейтский траулер, — неохотно ответил тот.

— Это наш корабль! — воскликнул Лебон. — «Ванжанс». Это дюнкеркский траулер — мы замаскировали его.

Вот, значит, что. Дюнкеркский траулер. Трюм для рыбы битком набит вооруженными людьми. Немного изменить оснастку, нарисовать на гроте «R», написать на корме подходящее название — судно может, не вызывая подозрений, приближаться к английскому побережью и захватывать призы.

— Так где он, значит? — спросил Хорнблауэр.

— Там… ой!

Лебон осекся, поняв, как много уже выболтал.

— Я могу довольно точно сказать, где он находится, — вмешался английский капитан. — Я видел… ой!

Он осекся в точности как Лебон, но уже от изумления, и воззрился на Хорнблауэра. Это походило на немую сцену в глупом фарсе. Пропавший наследник наконец объявился. Хорнблауэру стало противно: он представил, как скромно признается, что он никакое не кровожадное чудовище, и выслушивает восторги невольных участников спектакля. Это было банально, это претило тому, что он назвал бы хорошим вкусом. Все, что требовалось, он узнал — теперь можно и поразвлечься, насколько это не помешает ему действовать немедленно. Прежняя усмешка теперь, когда Хорнблауэр своего добился, стала вполне естественной.

— Жалко, не придется смотреть повешение, — сказал он как бы про себя, переводя взгляд с удавки на дрожащих французов: те еще не поняли, что произошло. — Если эту толстую шею немного сдавить…

Он не докончил фразы и под взорами всех собравшихся несколько раз прошелся по палубе.

— Очень хорошо, — сказал он, останавливаясь. — Как ни жаль, повешение придется отложить. Где примерно был этот траулер, капитан?

— Было стояние прилива и отлива, — начал просчитывать капитан. — Мы еще не поворачивались. Приблизительно…

Капитан явно был наблюдателен и быстро соображал.

— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр, выслушав его.

— Лидбитер, оставляю вас здесь с двумя матросами. Смотрите за пленными, чтобы они не захватили бриг. Я возвращаюсь на корабль. Ждите дальнейших приказов.

Он спустился в гичку. Провожавший его капитан явно недоумевал, и это было приятно. Он не мог до конца поверить, что Хорнблауэр — адское чудовище, каким притворяется, и его жестокость лишь по счастливой случайности заставила пленного проговориться. С другой стороны, трудно поверить, что Хорнблауэр, применив хитрую уловку для достижения желаемого, пренебрег затем возможностью сорвать аплодисменты и насладиться восторженным изумлением зрителей. И то и другое сбивало с толку. Это хорошо. Пусть себе гадает. Пусть все гадают, впрочем посерьезневшие гребцы явно ни в чем не сомневались. Не зная, как велика была ставка в игре, они твердо уверились, что их капитан показал свою истинную сущность: его хлебом не корми, дай посмотреть жестокую казнь. Пусть так и думают. Вреда не будет. Хорнблауэру было не до того — все его внимание сосредоточилось на картушке компаса. Смешно было бы — ужасно комично, — если б после всего он на обратном пути проскочил мимо «Атропы» и потом несколько часов блуждал в тумане. Направление на «Амелию Джейн» было норд-тень-ост и полрумба к осту. Противоположное — зюйд-тень-вест и полрумба к весту, и Хорнблауэр твердо держал гичку на этом курсе. Поскольку отлив еще не кончился, через несколько секунд они должны увидеть «Атропу». Какое облегчение он испытал, когда она и впрямь выросла впереди!

Мистер Джонс встретил Хорнблауэра у борта. Он видел, что в гичке не хватает двух матросов и рулевого. Объяснить это было нелегко, и мистер Джонс сгорал от любопытства. Он мог только гадать, что делал в тумане его капитан. Любопытство пересилило даже испуг при виде оскала, по-прежнему искажавшего лицо Хорнблауэра, — вновь оказавшись на корабле, тот начал с неприятным страхом гадать, как члены Адмиралтейского совета расценят его отлучку с «Атропы». Вопросы Джонса он оставил без внимания.

— Я вижу, вы подвесили реи, мистер Джонс.

— Да, сэр. Поскольку вы не вернулись, я послал матросов обедать. Я думал…

— У них есть пять минут, чтобы докончить обед, не больше. Мистер Джонс, если бы вам пришлось отправлять две шлюпки для захвата вражеского судна, стоящего на якоре в таком тумане, как бы вы это устроили? Какие бы отдали приказы?

— Ну, сэр, я бы… я бы…

Мистер Джонс явно не отличался ни сообразительностью, ни умением быстро приноравливаться к обстоятельствам. Он мямлил и запинался. Но на флоте крайне мало офицеров, которым не довелось участвовать хотя бы в одной операции по захвату вражеского судна. Как это делается, Джонс отлично знал, и постепенно это стало ясно.

— Очень хорошо, мистер Джонс. Вы спустите баркас и тендер. Проследите, чтобы команда была полностью вооружена. Вы проследуете курсом норд-тень-ост и полрумба к осту — запомните, мистер Джонс, норд-тень-ост и полрумба к осту — четверть мили. Здесь вы увидите вест-индский бриг «Амелия Джейн». Он только что отбит у французской призовой команды, и на его борту мой рулевой с двумя матросами. Оттуда вы двинетесь дальше к французскому каперу «Ванжанс». Это дюнкеркский траулер, замаскированный под рамсгейтский траулер. Вероятно, на нем большая команда — не меньше пятидесяти человек. Он стоит на якоре примерно в трех кабельтовых к норд-весту от «Амелии Джейн». Вы захватите его, желательно врасплох. Мистер Стил будет командовать второй шлюпкой. Я выслушаю, как вы будете его инструктировать. Тогда вам не придется повторяться. Мистер Стил!

Депеша, которую Хорнблауэр написал вечером и отправил на «Амелию Джейн» для передачи в Адмиралтейство, была выдержана в обычных казенных выражениях.

Сэр!

Честь имею доложить Вам для сведения их сиятельств, что сегодня, стоя на якоре в густом тумане на Даунсском рейде, я получил основания заподозрить, что неподалеку произошла стычка. В ходе расследования обстоятельств мне посчастливилось отбить у французской призовой команды бриг «Амелия Джейн», возвращающийся в Англию с Барбадоса. Используя сведения, полученные мной от пленных, я отправил мистера Джонса на шлюпках корабля его величества, находящегося под моим командованием, атаковать французский капер «Ванжанс» из Дюнкерка. Операция была успешно проведена мистером Джонсом, его офицерами и матросами, включая мистера Стила, второго лейтенанта, господ Хоррокса и Смайли, а также его княжескую светлость князя Зейц-Бюнауского, мичманов. В ходе небольшой стычки двое наших матросов получили легкие ранения. Французский капитан мсье Дюко был тяжело ранен при попытке организовать сопротивление. «Ванжанс» оказался французским траулером, замаскированным под английское рыбачье судно. Включая призовую команду, оно несло семьдесят одного офицера и матроса и было вооружено четырехфунтовой каронадой, скрытой под сетью.

Честь имею оставаться,

Ваш покорный слуга Горацио Хорнблауэр, капитан

1. Позиция «Атропы».

2. Позиция «Амелии Джейн».

3. Позиция «Ванжанса».

4. Позиции остальных судов.

Прежде чем запечатать письмо, он с кривой усмешкой пробежал его глазами. Интересно, что можно прочесть между строк этого сухого послания, о чем догадаться, что вытекает логически? Туман, холод, омерзительная сцена на борту «Амелии Джейн», игра чувств — угадает ли кто-нибудь правду? И можно не сомневаться, что команда гички уже разнесла по судну леденящий душу рассказ о кровожадности капитана. Из этого Хорнблауэр тоже извлекал мрачное удовольствие. В дверь постучали. Неужели его никогда не оставят в покое?

— Войдите, — сказал он.

Это был Джонс. Он заметил перо в руках Хорнблауэра, чернильницу и бумагу на столе.

— Простите, сэр, — сказал он. — Надеюсь, я не опоздал.

— В чем дело? — спросил Хорнблауэр. Джонс со своей нерешительностью его раздражал.

— Если вы собираетесь отправлять рапорт в Адмиралтейство, сэр, а я думаю, вы собираетесь, сэр…

— Да, конечно.

— Не знаю, собирались ли вы упоминать мое имя, сэр… Я не хотел бы спрашивать, собирались ли вы… Я не хотел бы…

Если Джонс выпрашивает, чтобы его специально упомянули в рапорте, Хорнблауэр вовсе его не упомянет.

— К чему вы все это говорите, мистер Джонс?

— Дело в том, что у меня очень распространенные имя и фамилия, Джон Джонс, сэр. В лейтенантском списке двенадцать Джонов Джонсов. Не знаю, известно ли вам, сэр, но я Джон Джонс девятый, сэр. Так меня знают в Адмиралтействе, сэр. Если вы этого не напишете, возможно…

— Очень хорошо, мистер Джонс. Я понял. Я прослежу, чтобы все было по справедливости.

— Спасибо, сэр.

Джонс ретировался, Хорнблауэр вздохнул, посмотрел на рапорт и придвинул чистый лист бумаги. Вставить «девятый» после фамилии Джонс было совершенно невозможно. Оставалось только переписать все снова. Странное занятие для кровожадного тирана.

IX

«Атропа» скользила по Гибралтарскому заливу, и Хорнблауэр внимательно наблюдал за тем, как матросы убирают парус. Он мог уверенно назвать их хорошо вышколенной командой. Долгая лавировка по Ла-Маншу, борьба с бискайскими штормами сплотили их воедино. Никаких заминок, только самые необходимые приказы. Матросы сбегали с реев. Хорнблауэр видел, как двое, презирая ванты, соскользнули по грот-стень-фордунам. Они одновременно коснулись палубы и обменялись счастливыми улыбками, — очевидно, они соревновались, кто быстрее. Один был Смайли, грот-марсовый мичман. Другой — его княжеская светлость князь Зейц-Бюнауский. Мальчик преображается на глазах. Если он когда-нибудь воссядет на престол в столице своего немецкого княжества, ему будет о чем вспомнить. Но капитану сейчас не время отвлекаться.

— Отдайте якорь, мистер Джонс, — крикнул он.

Якорь потащил перлинь в клюз. Хорнблауэр наблюдал, как «Атропа» натянула канат и встала на намеченное место. Он смотрел на башни Гибралтара и дальше на испанский берег. Ничто, казалось, не изменилось здесь с тех пор, как — много лет назад — он бывал в Гибралтарском заливе. Солнечные лучи падали почти отвесно — так приятно было чувствовать на лице средиземноморское солнце, пусть зимнее, почти не греющее.

— Спустите мою гичку, пожалуйста, мистер Джонс.

Хорнблауэр сбежал вниз, чтобы нацепить шпагу и вытащить из жестяной коробки лучшую из двух треуголок. Он хотел, отправляясь на берег с официальным визитом, выглядеть как можно представительнее. Его била нервная дрожь: подумать только, скоро он увидит приказы, открывающие новую страницу в его приключениях — если бы приключениях! Скорее же всего, впереди бесконечная тоска блокадной службы.

Но когда Хорнблауэр прочел наконец приказы Коллингвуда, то обнаружил в них абзац, повергший его в недоумение.

Вы примете на свое судно мистера Маккулума, служащего досточтимой Ост-Индской компании, а также его подручных-туземцев в качестве пассажиров, а затем Вы, в соответствии с первым параграфом настоящих приказов, проследуете к месту встречи со мной.

Мистер Маккулум ожидал в приемной губернатора. Это был ладный коренастый мужчина лет тридцати с лишком, голубоглазый, с курчавыми черными волосами.

— Капитан Горацио Хорнблауэр? — Раскатистое «р» выдавало его шотландское происхождение.

— Мистер Маккулум?

— Служащий компании.

Оба внимательно посмотрели друг на друга.

— Вы будете пассажиром на моем судне?

— Да.

Маккулум держался независимо, почти вызывающе, однако, судя по жидкому серебряному позументу и по тому, что шпаги он не носил, положение в компании занимал невысокое.

— Кто такие ваши подручные-туземцы?

— Трое сингальских ныряльщиков.

— Сингальских?

Хорнблауэр произнес это слово осторожно. Он не слышал его прежде, по крайней мере, в таком произношении. Он подозревал, что оно как-то связано с Цейлоном, но не собирался признаваться в своем неведении.

— Ловцы жемчуга с Цейлона.

Значит, Хорнблауэр угадал. Но зачем Коллингвуду, смертельной хваткой сцепившемуся с французами в Средиземном море, ловцы жемчуга?

— И какова ваша должность, мистер Маккулум?

— Я руководитель аварийно-спасательных работ на Коромандельском берегу.

Этим вполне объяснялась нарочитая самоуверенность Маккулума. Видимо, он из тех специалистов, кого ценят за опыт и знания. Вероятно, он попал в Индию юнгой или подмастерьем, в юности занимался черной работой, теперь же достиг такого умения, что сделался незаменим и может вознаградить себя за пережитые унижения. Чем больше золотого позумента видит он на своем собеседнике, тем резче с ним говорит.

— Очень хорошо, мистер Маккулум. Я отплываю немедленно, поэтому крайне желательно, чтобы вы с вашими подручными поднялись на борт по возможности быстрее. В течение часа. Нужно ли вам грузить какое-нибудь снаряжение?

— Очень мало. Мой сундук и узелки ныряльщиков. Они готовы, готова и пища для них.

— Пища?

— Бедняги, — начал Маккулум, — отсталые язычники, поклонники Будды. По дороге сюда они чуть не померли — они и прежде не знали, что такое набить полное брюхо. Горстка овощей, капля масла, чуток рыбы. На этом они привыкли жить.

— Масло? Овощи? Откуда все это возьмется на военном корабле?

— У меня есть для них бочка испанского оливкового масла, — пояснил Маккулум. — Его они соглашаются есть, хотя оно и не похоже на их буйволиное масло. Чечевица, лук и морковь. Если дать им солонины, они умрут, что было бы очень досадно, раз уж мы доставили их сюда вокруг мыса Доброй Надежды.

Маккулум сказал это грубо, но Хорнблауэр заподозрил, что за нарочитой черствостью скрывается жалость к несчастным подчиненным, оторванным от родимого дома. Мистер Маккулум начал ему нравиться чуть больше.

— Я прикажу, чтобы о них хорошо заботились, — сказал Хорнблауэр.

— Спасибо. — Это был первый намек на вежливость в речи Маккулума. — В Гибралтаре бедняги ужасно маялись от холода. Из-за этого и тоскуют, да и впрямь они далеко от дома.

— Зачем же их сюда послали? — спросил Хорнблауэр.

Вопрос этот мучил его уже довольно давно, но он не спрашивал, опасаясь нарваться на издевку.

— Потому что они могут нырять на шестнадцать с половиной морских саженей, — ответил Маккулум, глядя ему прямо в глаза.

Это была не вполне издевка. Хорнблауэр понял, что Маккулум заметно изменился к нему после обещания хорошо обходиться с туземцами. Несмотря на жгучее любопытство, он не рискнул спрашивать дальше, хотя по-прежнему не знал, зачем Средиземноморскому флоту ловцы жемчуга, ныряющие на сотню футов. Он ограничился тем, что пообещал прислать шлюпку за Маккулумом и его подручными.

Сингальцы, вступившие на палубу «Атропы», вид имели прежалкий. Они кутались в белые хлопковые одежды, дрожа на пронизывающем ветру, налетавшем со снежных испанских гор. Они были хрупкого, даже хилого сложения, и в их умных глазах не мелькнуло ни тени любопытства, одна обреченность. Кожа у них была темно-коричневая, и это заинтересовало матросов — они столпились и глазели на туземцев. Те не смотрели на европейцев, но коротко переговаривались между собой высокими музыкальными голосами.

— Поместите их в самой теплой части твиндека, мистер Джонс, — сказал Хорнблауэр. — Проследите, чтобы им было удобно. Касательно всего, что им понадобится, советуйтесь с мистером Маккулумом. Позвольте представить: мистер Маккулум — мистер Джонс. Вы бы глубоко меня обязали, мистер Джонс, если бы распространили на мистера Маккулума гостеприимство кают-компании.

Хорнблауэру пришлось выразиться так. Теоретически кают-компания — добровольное объединение офицеров, и те сами выбирают, кого им принимать, а кого — нет. Но только очень смелые офицеры не допустили бы в свое общество гостя, рекомендованного капитаном, и Хорнблауэр с Джонсом прекрасно это знали.

— Вам надо также выделить мистеру Маккулуму койку, мистер Джонс. Вы сами решите, куда ее поместить.

Как хорошо, что можно так сказать. Хорнблауэр отлично знал — знал и Джонс, судя по его легкому смятению, — что на двадцатидвухпушечном шлюпе нет ни фута свободного места. Теснота и без того невыносимая, а с появлением Маккулума станет еще хуже. Но это уже трудности мистера Джонса.

— Есть, сэр, — сказал тот не сразу, он явно прокручивал в голове, куда же Маккулума поместить.

— Превосходно. Этим можно будет заняться после того, как мы снимемся с якоря. Не тратьте больше времени, мистер Джонс.

Дорога каждая минута. Ветер всегда может стихнуть или перемениться. Потерянный час может обернуться неделей. Хорнблауэр рвался поскорее провести корабль через пролив в Средиземное море, где будет простор для лавировки, на случай если с востока задует левантер[82]. Мысленно он представлял себе карту западной части Средиземного моря — дующий сейчас северо-западный ветер быстро пронесет «Атропу» вдоль южного побережья Испании, мимо опасных мелей Альборана, а за мысом Гата испанский берег круто поворачивает к северу — здесь они будут меньше стеснены в движениях. Хорнблауэр не успокоится, пока они не минуют мыс Гата. В этом была и личная заинтересованность, Хорнблауэр не мог этого отрицать. Ему хотелось действовать, хотелось узнать наконец, что же его ждет, приблизить возможные приключения. Здесь его обязанности и его наклонности удачно совпадали, а это, сказал он себе с мрачной усмешкой, не так уж часто случалось с тех пор, как он выбрал флотскую карьеру.

По крайней мере, он вошел в Гибралтарский залив на рассвете и покидает его до заката. Его не упрекнешь в напрасной трате времени.

Обошли мол. Хорнблауэр посмотрел на нактоуз, потом на вымпел боевого судна, развевающийся на стеньге.

— Круто к ветру, — приказал он.

— Круто к ветру, сэр, — откликнулся старшина-рулевой.

Резкий порыв ветра, налетевший со Сьерра-де-Ронда, накренил «Атропу», лишь только обрасопили реи. Судно шло кренясь, на него набегали крутые короткие волны — все, что осталось от атлантических валов, прошедших через пролив. Они поднимали корму «Атропы», и она резко подпрыгивала от неестественного сочетания ветра и волн. Брызги ударяли в кормовой подзор, брызги взлетали над раковиной, когда судно зарывалось носом в волну. «Атропа» была самым маленьким трехмачтовиком во флоте, самым маленьким кораблем, на который требовался капитан. Величественные фрегаты, мощные семидесятичетырехпушечные линейные корабли могут смотреть на нее свысока. Хорнблауэр поглядел на зимнее Средиземное море, на облака, скрывшие закатное солнце. Пусть волны мотают его судно, пусть ветер кренит «Атропу» — пока Хорнблауэр стоит на шканцах, он повелевает ими. Его переполняло радостное возбуждение.

Радостное возбуждение не оставило и позже, когда он ушел с палубы и спустился в каюту. Обстановка здесь была крайне безрадостная. С тех пор как Хорнблауэр поднялся на борт, он постоянно умерщвлял свою плоть. Совесть грызла его, упрекая за недолгие часы, потраченные с женой и детьми. Поэтому он покинул корабль всего один раз — доложить о готовности к отплытию. Он не попрощался с Марией (повитуха все еще не позволяла ей вставать с постели), не взглянул напоследок на детей. И не купил ничего в каюту. Все, что его окружало, сделал судовой плотник: парусиновые стулья, сколоченный на скорую руку стол, койка из грубой рамы с натянутыми веревками, на которых лежал соломенный матрас. Под голову — парусиновая подушка, набитая соломой, грубое флотское одеяло, чтобы укрываться. На палубе под ногами не было ковра, освещал каюту чадящий судовой фонарь. Жестяной умывальный таз в раме; над ним в переборке полированное стальное зеркальце. Самыми существенными предметами обстановки были два сундука по углам — если не считать их, каюта была скудна, как монастырская келья.

Но Хорнблауэр, согнувшийся в три погибели под низким палубным бимсом, готовясь ко сну, не испытывал жалости к себе. Он мало ждал от этой жизни. Он мог уйти в себя, в свой внутренний мир, и это помогало ему стойко переносить тяготы. К тому же, не обставив каюту, он сэкономил немало денег. Эти деньги пойдут на то, чтобы рассчитаться с повитухой, оплатить счет в «Георге» и проезд в почтовой карете Марии с детьми, она отправлялась к матери в Саутси. Хорнблауэр думал о них — они, наверное, уже в дороге. Он натянул на себя сыроватое одеяло и улегся на жесткую подушку. Ему пришлось отбросить мысли о Марии, о детях и подумать о деле. В преддверии скорой встречи с флотом надо будет потренировать сигнальных мичманов и старшин. Этому придется посвятить много часов, а времени в обрез. Поскрипывание древесины, крен судна — все говорило, что ветер устойчивый.

Ветер так и не ослабел. На шестой день, вечером, впередсмотрящий крикнул:

— Вижу парус! Прямо под ветром!

— Пожалуйста, возьмите курс на него, мистер Джонс. Мистер Смайли! Поднимитесь с подзорной трубой на мачту и скажите, что видите.

Это было второе место встречи, упомянутое в приказах Коллингвуда. На первом, у мыса Карбонара, они вчера никого не застали. Вообще, после Гибралтара они не встретили ни одного корабля. Фрегаты Коллингвуда очистили море от французов и испанцев, а британский конвой с Леванта пойдет только через месяц. А что творится в Италии, известно одному Богу.

— Капитан, сэр! Это фрегат. Один из наших.

— Очень хорошо. Сигнальный мичман! Подготовьте кодовые сигналы и наши позывные.

Как хорошо, что за последние несколько дней он провел множество сигнальных учений.

— Капитан, сэр. Я вижу дальше верхушки мачт. Похоже на флот.

— Очень хорошо. Мистер Джонс, будьте любезны сказать артиллеристу, чтобы готовился салютовать флагману.

— Есть, сэр.

Вот и Средиземноморский флот, два десятка линейных кораблей двумя колоннами медленно движутся по синему морю, под синим небом.

— Фрегат «Менада», двадцать восемь, сэр.

— Очень хорошо.

Вытянувшись, словно щупальца морского чудовища, шли впереди флота четыре фрегата-разведчика, пятый дальше с наветренной стороны, откуда, скорее всего, может появиться дружественное или враждебное судно. Воздух был чист: Хорнблауэр, стоя на шканцах, видел в подзорную трубу два ряда марселей. Линейные корабли шли в бейдевинд, на строго одинаковом расстоянии друг от друга. Он видел и вице-адмиральский флаг на фок-мачте первого в наветренной колонне судна.

— Мистер Карслейк! Приготовьте мешки с почтой!

— Есть, сэр.

Пакет с депешами для Коллингвуда лежал наготове у Хорнблауэра в каюте.

— Сигнальный мичман! Вы что, не видите: флагман сигналит?!

— Вижу, сэр, но флажки относит ветром, и я не могу их прочесть.

— А для чего, по-вашему, повторяет их фрегат? Где ваши глаза?!

— Общий сигнал. Номер сорок четыре. Это значит: «Лечь на другой галс».

— Очень хорошо.

Поскольку «Атропа» официально не присоединилась к Средиземноморскому флоту, общий сигнал к ней не относился. Флажок спустили с рея — сигнал к исполнению. Реи флагмана повернулись, повернулись реи фрегатов-разведчиков и первого корабля подветренной колонны. Один за другим, через равные промежутки времени, повернулись корабли в колонне. Хорнблауэр видел, как обстенили крюйсели, — это позволяет кораблям так четко сохранять дистанцию. Важно отметить, что учения проводились под всеми обычными парусами, а не только под «боевыми». Зрелище идеального маневра восхитило и одновременно несколько обеспокоило Хорнблауэра — он засомневался, сможет ли так же безупречно управлять «Атропой», когда ей придет черед присоединиться к флоту.

Маневр закончился, и эскадра, уже на другом галсе, двинулась по синему морю. На рее флагмана вновь появились флажки.

— Общий сигнал, сэр. «Матросам обедать».

— Очень хорошо.

Хорнблауэр почувствовал, как внутри закипает волнение. Следующий сигнал будет относиться к нему.

— Наши позывные, сэр! «Флагман „Атропе“. Занять позицию в двух кабельтовых с наветренной стороны от меня».

— Очень хорошо. Подтвердите.

Все глаза устремились на Хорнблауэра. Испытание приближалось. Надо пройти между фрегатами, пересечь колонну, ставшую теперь наветренной, и привестись к ветру — в нужное время и в нужном месте. И вся эскадра будет наблюдать за маленьким шлюпом. Прежде всего надо оценить, насколько флагман сместится вправо, пока «Атропа» будет приближаться к нему. Но деваться некуда — есть слабое утешение в том, что ты флотский офицер и обязан исполнять приказ.

— Старшина-рулевой! Руль немного влево. Одерживай! Прямо руль! Мистер Джонс! Держите судно на этом курсе!

— Есть, сэр.

Последний приказ был излишним. Джонс волновался не меньше Хорнблауэра, — во всяком случае, его волнение было заметней. Он уже погнал матросов к брасам, чтобы развернуть паруса по ветру. Хорнблауэр посмотрел на вымпел боевого судна, на реи, убедился — они развернуты правильно. Шлюп уже миновал «Менаду» и сейчас проходил мимо «Амфиона». Фрегат накренился, идя круто к ветру, из-под его носа летели брызги. Хорнблауэр оглянулся на флагман, видимый уже целиком, — можно было различить два ряда пушечных портов из трех.

— Немного лево руля! Прямо руль!

Хорнблауэру неприятно было отдавать этот приказ — он хотел бы дойти до флагмана, ни разу не меняя курс. Первый корабль наветренной колонны — он нес контр-адмиральский флаг — был прямо на левом траверзе. Между двумя колоннами четыре кабельтова. «Атропа» должна оказаться с наветренной стороны флагмана, значит не на равном расстоянии между двумя кораблями. Хорнблауэр мысленно представлял себе неравносторонний треугольник, образованный «Атропой» и двумя передовыми кораблями колонн.

— Мистер Джонс! Крюйсель на гитовы!

Теперь у «Атропы» есть запас скорости, которым при необходимости можно будет воспользоваться. Хорнблауэр порадовался, что с самого Дептфорда без устали тренировал команду.

— Приготовиться у шкотов крюйселя!

За счет меньшей поверхности крюйселя «Атропа» будет медленней приводиться к ветру — это надо помнить. Они быстро приближались к намеченной позиции. Хорнблауэр переводил взгляд с кораблей наветренной колонны на корабли подветренной — одни были с правого борта, другие с левого. Можно замерить углы секстаном, но, решая такую несложную тригонометрическую задачку, Хорнблауэр предпочитал полагаться на глазомер. Пора, наверное. Нос «Атропы» указывал на утлегарь флагмана.

— Лево руля, — приказал Хорнблауэр. Возможно, он ошибается. Возможно, шлюп не сразу послушается руля. Может быть… но он должен говорить твердо. — Приведите к ветру.

Штурвал повернулся. Прошли одна-две мучительные секунды. Потом Хорнблауэр почувствовал, как судно накренилось, увидел возникший на левом траверзе «Атропы» флагман и понял, что она поворачивается.

— Прямо руль!

Реи обрасопили. Сильные матросские руки садили галсы. Минуту или две «Атропа» набирала скорость, потерянную при повороте. Несмотря на это, Хорнблауэр отчетливо видел, что флагман идет быстрее «Атропы».

— Мистер Джонс! Обтянуть шкоты на крюйселе!

Наполнив ветром крюйсель, «Атропа» нагонит флагман.

— У брасов стоять!

Обезветривая время от времени крюйсель, можно будет поддерживать ту же скорость, что и флагман. Хорнблауэр почувствовал ветер на тыльной стороне шеи. Он посмотрел на вымпел и на флагман. «Атропа» была в точности с наветренной стороны от флагмана, в двух кабельтовых от него.

— Мистер Джонс! Можете начинать салют.

Пятнадцать выстрелов вице-адмиралу, минута с четвертью. Довольно времени, чтобы прийти в себя и унять сердцебиение. Теперь «Атропа» — часть Средиземноморского флота, самая маленькая, самая незначительная его часть. Хорнблауэр глядел на огромные корабли — двух-трехпалубные, стопушечные, семидесятичетырехпушечные. Эти корабли сражались при Трафальгаре, это они ревом своей канонады не дали Бонапарту пригубить чашу с пьянящим напитком мирового господства, которую тот уже подносил к устам. На дальнем, невидимом отсюда побережье шагают армии, сажают на престол и свергают с тронов королей, но судьбу мира в конце концов решают эти корабли — пока их команды сохраняют свое умение, пока готовы переносить тяготы и опасности, пока английское правительство остается твердым и безбоязненным.

— Наши позывные, сэр. «Флагман „Атропе“. Добро пожаловать».

— Ответьте флагману: «Почтительно приветствую».

Ловкие руки быстро орудовали на сигнальных фалах.

— Сигнальте: «„Атропа“ флагману. Имею на борту депеши и письма для флота».

— Флагман подтверждает, сэр.

— Флагман опять сигналит, — объявил Стил.

Стоя с наветренной стороны, он видел в подзорную трубу шканцы флагмана и, хотя они кренились в противоположную от него сторону, различил, как сигнальный старшина привязывает к фалам новые флажки. Темные комки взлетели на нок рея и распустились пестрыми флажками.

— Общий сигнал. «Лечь в дрейф на правом галсе».

— Подтвердите, мистер Джонс! Нижние прямые паруса на гитовы!

Хорнблауэр следил за матросами у гитов-талей и бык-горденей, за матросами у галсов и шкотов.

— Сигнал спущен, сэр.

Хорнблауэр видел:

— Обстените крюйсель. Приведите к ветру.

Стоило «Атропе» прекратить борьбу с ветром, покориться, и она пошла легко, как девушка, которая, устав сопротивляться, покорилась настойчивым ласкам влюбленного юноши. Но сейчас не до сентиментальных сравнений: флагман опять сигналит.

— Общий сигнал. «Пришлите на — наши позывные — за почтой».

— Мистер Карслейк! Немедленно вытащите на палубу мешки с почтой. Сейчас с каждого корабля подойдет по шлюпке.

По крайней мере месяц — а то и два — эскадра ничего не получала из Англии. Ни газеты, ни весточки. Возможно, на многих кораблях еще не видели газет с сообщениями о победе, одержанной ими при Трафальгаре четыре месяца назад. «Атропа» внесла некоторое разнообразие в тоскливую жизнь отрезанной от всего мира эскадры. Сейчас шлюпки заспешат так быстро, как только смогут нести их весла или паруса, за жалостно-тощими мешками с почтой.

Еще сигнал.

— Наши позывные, сэр. «Флагман „Атропе“. Доложитесь».

— Спустите мою гичку.

На Хорнблауэре был более потертый из двух его сюртуков. Когда он сбежал вниз за пакетом с депешами, у него еще осталось время переменить сюртук, пригладить гребнем волосы и поправить галстук. На палубе он оказался в ту минуту, когда гичка коснулась воды. Матросы, рьяно налегавшие на весла, быстро доставили его на флагман. Сбоку от корабля, у самой воды, покачивалось подвесное сиденье-беседка. Волны почти лизали его, набегая; в следующую секунду они откатывали, и беседка оказывалась высоко над водой. Надо было точно рассчитать, когда в нее перелезть. Неприятный момент наступил, когда Хорнблауэр повис на руках, а гичка начала уходить из-под ног. Он изловчился, сел, и беседка взмыла ввысь — это матросы наверху налегли на тали. Как только голова Хорнблауэра поравнялась с главной палубой, засвистели дудки. Беседка опустилась на палубу. Хорнблауэр соскочил с нее, держа руку у полей шляпы.

Палуба была бела, как бумага, как рубахи и перчатки фалрепных. Позолота сверкала на солнце, концы тросов украшала изящнейшая турецкая оплетка. Едва ли яхта самого короля отделана лучше, чем шканцы «Океана», — так и должен выглядеть флагман победоносного адмирала. Не следовало забывать, однако, что предыдущий флагман Коллингвуда при Трафальгаре превратился в остов без единой мачты, с четырьмя сотнями убитых и раненых на борту.

Вахтенный лейтенант был в белых штанах без единого пятнышка, без единой складочки, его подзорная труба сверкала начищенной медью, а пуговицы на идеально подогнанном сюртуке вспыхивали от солнца. Хорнблауэру подумалось, что нелегко поддерживать такой образцовый вид на обычном корабле. Служа на флагмане, можно быстрее получить повышение, но в этой постели из роз немало шипов. Флаг-капитан Ротерхем — его имя упоминалось в сотнях отчетов о Трафальгаре — и флаг-адъютант выглядели так же нарядно. Они приветствовали Хорнблауэра.

— Его сиятельство ожидает вас внизу, сэр, — сказал флаг-адъютант. — Будьте любезны пройти сюда.

В большой каюте внизу Коллингвуд пожал Хорнблауэру руку. Адмирал был высок, сутул и приветлив. Он с жаром выхватил у Хорнблауэра пакеты, посмотрел, кем они подписаны, одни оставил у себя, другие отдал секретарю и уже собирался сломать печати, но вспомнил про манеры:

— Садитесь, пожалуйста, капитан. Харкнес, стакан мадеры капитану Хорнблауэру. Или марсалы, хорошая марсала, рекомендую вам, сэр. Попрошу вас ненадолго извинить меня. Вы поймете, если я скажу, что это письма моей жены.

Хорнблауэр сел в мягкое, обитое тканью кресло. Под ногами был толстый ковер, переборку украшали две картины в золоченых рамах. С палубного бимса свисали на серебряных цепях серебряные лампы. Пока Коллингвуд быстро просматривал письма, Хорнблауэр глядел по сторонам и представлял себе, как это великолепие торопливо убирают, готовя «Океан» к бою. Больше всего его заинтересовали два длинных ящика под большим кормовым окном. В них была насыпана земля и росли цветы — гиацинты и нарциссы, цветущие. Запах гиацинтов чувствовался даже там, где сидел Хорнблауэр. На корабле, в море, они выглядели особенно очаровательными.

— В этом году мне повезло с луковицами, — сказал Коллингвуд, откладывая письма и проследив взгляд гостя. Он подошел к ящику, чуткими пальцами потрогал лепестки нарцисса, заглянул в открытый цветок. — Они прекрасны, не правда ли? Скоро нарциссы расцветут и в Англии, — возможно, когда-нибудь я увижу их вновь. Уже три года я не ступал на сушу.

Главнокомандующие достигают титулов и богатства, но и у них дети растут, не зная отцов. Коллингвуд ступал по изуродованным ядрами палубам в сотнях сражений, однако Хорнблауэр, глядя на его печальную улыбку, думал о другом — о трех тысячах беспокойных матросов, в которых надо поддерживать дисциплину и сноровку, о трибуналах, чьи решения надо скреплять, о бесконечных проблемах с провиантом и водой, конвоями и блокадой.

— Вы доставите мне удовольствие, отобедав со мной, капитан? — спросил Коллингвуд.

— Сочту за честь, милорд.

Хорошо, что удалось почти без тени смущения выговорить эту фразу.

— Превосходно. Тогда вы и расскажете мне все домашние сплетни. Боюсь, другого случая не будет — «Атропа» не останется с флотом.

— Да, милорд?

Хорнблауэр волновался — скоро он узнает свое будущее. Но конечно, нельзя обнаружить волнение — лишь сдержанный интерес капитана, готового к любому поручению.

— Боюсь, что так. Да ведь вам, молодым капитанам на бойких маленьких кораблях, не больно хочется держаться за юбку мамки-флота.

Коллингвуд снова улыбнулся, но слова его навели Хорнблауэра на неожиданную мысль. Конечно, Коллингвуд внимательно наблюдал, как «Атропа» приближалась к эскадре. Хорнблауэр вдруг понял, что, если бы «Атропа» неловко добиралась до позиции или небыстро отвечала на сигналы, его ждал бы совсем иной прием. Он стоял бы сейчас навытяжку и, сжав зубы, выслушивал образцовый в своей резкости выговор. При этой мысли по спине у Хорнблауэра побежали мурашки, и вместо ответа он промычал нечто невразумительное.

— Маккулум и его туземцы у вас на борту? — спросил Коллингвуд.

— Да, милорд.

Требовалось совсем немного выдержки, чтобы не спросить, куда же его пошлют, — сейчас Коллингвуд сам все расскажет.

— Вы не знаете Левант?

— Нет, милорд.

Значит, Левант — турки, греки и сирийцы.

— Скоро узнаете, капитан. Вы доставите мои депеши на Мальту, после чего отправитесь с мистером Маккулумом в Мармарисский залив. Там вы будете помогать ему в его деятельности.

Мармарисский залив? Это побережье Малой Азии. Несколько лет назад он был местом встречи транспортных судов и флота, атаковавшего Египет. Не ближний свет от Дептфорда.

— Есть, милорд.

— Насколько я понимаю, штурмана у вас на «Атропе» нет.

— Нет, милорд. Два подштурмана.

— На Мальте к вам присоединится штурман Джордж Тернер. Он знает турецкие воды и был с флотом в Мармарисском заливе. Он делал замеры, когда затонул «Стремительный».

«Стремительный»? Хорнблауэр поворошил в памяти. Транспортное судно с таким названием перевернул на якорной стоянке в Мармарисском заливе внезапно налетевший шквал. Оно затонуло.

— Да, милорд.

— На его борту находилась казна экспедиционных войск. Не думаю, чтобы это было вам известно.

— Конечно нет, милорд.

— Весьма значительная сумма в золотых и серебряных монетах для выплаты жалованья и содержания войск — четверть миллиона фунтов стерлингов. Глубина, на которой он затонул, для наших ныряльщиков недостижима. Однако никто не знает, на что способны наши любезные союзники-турки, располагающие к тому же неограниченным временем. Поэтому решено было сохранить происшествие в тайне, и это пока удавалось.

— Да, милорд.

Действительно, не многие знают, что на дне Мармарисского залива покоится четверть миллиона стерлингов.

— Посему правительству пришлось послать в Индию за ныряльщиками, способными достичь такой глубины.

— Понятно, милорд.

— Итак, вы отправитесь в Мармарисский залив и с помощью Тернера и Маккулума поднимете эти сокровища.

— Есть, милорд.

Никакое воображение не способно охватить все невероятные обязанности, какие могут выпасть на долю флотского офицера. Но слова, которые Хорнблауэр только что произнес, — единственно возможные для флотского офицера в такой ситуации.

— Вам придется быть осторожным, имея дело с нашим другом, султаном. Ваше присутствие в Мармарисском заливе его заинтересует, и, когда он узнает причину, у него могут появиться возражения. Вам придется действовать по обстоятельствам.

— Есть, милорд.

— В приказах вы этого не прочтете, капитан. Но вам следует уяснить, что кабинет не хочет портить отношения с турками. Однако четверть миллиона фунтов стерлингов стала бы для правительства сегодня — да и когда угодно — манной небесной. Деньги очень нужны — но нельзя обидеть турок.

«Пройти между Сциллой и Харибдой», — подумал про себя Хорнблауэр.

— Я думаю, что понял, милорд.

— К счастью, побережье малонаселенное. Турки держат там совсем небольшое войско и очень мало судов. Из этого не следует, что вы можете действовать силой.

Еще бы он попробовал действовать силой на «Атропе» с ее двадцатью двумя пушечками! Впрочем, Хорнблауэр тут же осознал, что сарказм его неуместен. Он понял, что́ имел в виду Коллингвуд:

— Да, милорд.

— Очень хорошо, капитан, спасибо.

Стоявший рядом с Коллингвудом секретарь держал в руках стопку открытых депеш и ждал паузы в разговоре, чтобы вмешаться; флаг-адъютант маячил позади. Оба разом выступили вперед.

— Обед будет через полчаса, милорд, — сказал флаг-адъютант.

— Неотложные письма, милорд, — сказал секретарь.

Хорнблауэр в смущении встал.

— Быть может, капитан, вы пока прогуляетесь по шканцам? — спросил Коллингвуд. — Я уверен, что флаг-капитан и флаг-адъютант составят вам компанию.

Когда вице-адмирал предполагает, что его капитан и адъютант сделают то-то и то-то, можно не сомневаться, они это сделают. Но, расхаживая по шканцам и отвечая на вежливые расспросы, Хорнблауэр жалел о заботливости Kоллингвуда. Ему столько надо было обдумать.

Х

Мальта. С одной стороны мыс Рикасоли, с другой — форт Сент-Эльмо отвечает на салют «Атропы», между ними вход в Большую гавань и дворцы Ла-Валетты на возвышении, повсюду ярко раскрашенные маленькие суденышки. И свежий северо-восточный ветер, «грегаль», как называют лоции. Он-то и не позволял Хорнблауэру глазеть по сторонам. В закрытых водах судно, идущее на фордевинд, с дурацким упорством движется вперед, как бы ни уменьшали площадь парусов. Нужно было точно рассчитать, когда привестись к ветру, погасить скорость, взять паруса на гитовы и бросить якорь.

Похоже было, что у Хорнблауэра не будет свободного времени и в те несколько часов, которые предстояло провести на Мальте. Официальные визиты и передачу депеш удалось совместить, но время, которое он при этом выгадал, немедленно пожрали мелкие заботы — так тучных коров из фараонова сна пожрали тощие. И подобно тому, как тощие коровы не стали толще, дел у Хорнблауэра не убавилось. Пока письмо с Мальты доберется до Англии, наступит день квартальных платежей, значит можно взять часть жалованья. Немного, конечно, — надо помнить о Марии и о детях, — но достаточно, чтобы купить кое-какие деликатесы на острове, где хлеб дорог, а деликатесы дешевы. Апельсины, маслины и свежие овощи — маркитантские шлюпки уже ждали разрешения подойти к борту.

Маккулуму требовались ордера на снаряжение для подъемных работ. Миля полудюймового троса и четверть мили медленного огнепроводного шнура — фантастическое, на взгляд Хорнблауэра, требование, но Маккулуму виднее. Пятьсот футов кожаного «фитильного шланга» — о таком Хорнблауэр вовсе не слыхивал. Подписывая ордер, Хорнблауэр задумался, не взыщет ли с него Морское министерство за перерасход. Подняв голову, он обнаружил, что все его офицеры рвутся на берег, и каждый представил мистеру Джонсу неоспоримые доводы, почему ему это нужно. Если бы «Атропа» загорелась, едва ли они сильнее желали бы ее покинуть.

Еще одно затруднение — записка от его превосходительства губернатора. Не отобедает ли капитан Хорнблауэр с одним из своих офицеров сегодня вечером во дворце. Об отказе нечего и думать — его превосходительство, как и любой смертный, жаждет услышать английские сплетни и видеть новые лица. Не приходится и выбирать между офицерами. Его превосходительство не простил бы Хорнблауэру, если б узнал, что на «Атропе» находилось лицо королевской крови, а губернатора лишили счастья принять его у себя.

— Позовите мистера князя, — сказал Хорнблауэр, — и доктора.

Доктор был нужен, чтобы переводить. Хотя за месяц князь и подучился английскому, лексикон мичманской каюты довольно своеобразен, и о предстоящем приеме у вице-короля на нем не поговоришь. Князь вошел, запыхавшись, нервно оправляя одежду. Эйзенбейс тоже запыхался — ему пришлось бежать через весь корабль.

— Пожалуйста, объясните его княжеской светлости, — сказал Хорнблауэр, — что он отправится со мной обедать у губернатора.

Эйзенбейс заговорил по-немецки, мальчик величаво кивнул. Немецкая речь пробудила в нем царственную манеру, дремавшую под обличьем британского мичмана.

— Его княжеской светлости надеть придворный наряд? — спросил Эйзенбейс.

— Нет, — ответил Хорнблауэр, — мундир. И если я еще хоть раз увижу его в плохо вычищенных ботинках, то прикажу выпороть.

— Сэр!.. — Эйзенбейс от возмущения онемел, что оказалось весьма кстати. — Мне тоже быть в мундире, сэр? — спросил он, придя в себя.

— Боюсь, доктор, что вас никто не приглашал, — сказал Хорнблауэр.

— Но я гофмейстер его княжеской светлости, сэр, — взорвался Эйзенбейс. — Это будет церемониальный визит, и по основному закону Зейц-Бюнау представлять кого-либо его княжеской светлости должен я.

Хорнблауэр сдержался.

— Я — представитель его британского величества, — сказал он спокойно.

— Но его британское величество не желал бы, чтобы его союзника принимали без должной торжественности. Как статс-секретарь, я вынужден заявить официальный протест.

— Да, — сказал Хорнблауэр. Он протянул руку и нагнул князю голову. — Вы бы лучше проследили, чтобы его княжеская светлость мыл за ушами.

— Сэр! Сэр!

— Пожалуйста, через полчаса будьте готовы и одеты как следует, мистер князь.

Обед в губернаторском дворце протекал обычным скучным порядком. Хорнблауэра и князя встретил адъютант губернатора, избавив Хорнблауэра от лишней заботы: кого кому представлять — его княжескую светлость его превосходительству или наоборот. Забавно было наблюдать, как ее превосходительство засуетилась, услышав титул гостя, — ей пришлось спешно менять порядок, в котором рассаживать гостей. Хорнблауэр оказался между двумя скучными дамами — у одной были красные руки, у другой — хронический насморк. Хорнблауэр безуспешно пытался вести светскую беседу и был осторожен с вином — только отхлебывал, когда остальные пили большими глотками.

Губернатор выпил за здоровье его княжеской светлости князя Зейц-Бюнауского, а князь бодро и уверенно провозгласил тост за его величество короля Великобритании. Вероятно, это были первые английские слова, которые он узнал раньше, чем научился орать: «Стой тянуть!» или «Навались, салаги!». Когда дамы удалились, Хорнблауэр выслушал соображения его превосходительства по поводу захвата Бонапартом Южной Италии и о том, насколько вероятно удержать Сицилию. Потом все вернулись в гостиную. Выдержав приличное время, Хорнблауэр взглядом поманил князя. Странно было смотреть, как по старой привычке мальчик принимает поклоны мужчин и реверансы дам. Скоро он вновь окажется в мичманской каюте — Хорнблауэр гадал, может ли он уже постоять за себя и не получает ли одни хрящи, когда делят мясо.

Гичка проскользнула через гавань от ступеней губернаторского дворца к «Атропе». Хорнблауэр в свисте дудок поднялся на шканцы. Не успел он поднести руку к полям шляпы, как понял: что-то тут неладно. Он осмотрелся в багровом свете заката. Судя по матросам, дело не в них. Три цейлонских ныряльщика, по обыкновению, одиноко сидели у недгедсов. Но офицеры собрались на корме, и вид у них был виноватый. Хорнблауэр переводил взгляд с одного на другого: с Джонса на Стила, с Карслейка на Сильвера, вахтенного подштурмана. Джонс, как старший, выступил вперед и доложил:

— Простите, сэр.

— В чем дело, мистер Джонс?

— Простите, сэр, у нас была дуэль.

Никогда не угадаешь, что следующее обрушится на голову капитану. Это могла оказаться чума или сухая гниль корабельной древесины. Судя по поведению Джонса, не только произошла дуэль, но и кто-то пострадал.

— Кто дрался? — спросил Хорнблауэр.

— Доктор и мистер Маккулум, сэр.

Ладно, можно найти другого врача, в крайнем случае вообще без него обойтись.

— И что же?

— У мистера Маккулума прострелено легкое, сэр.

Господи! Это совсем другое дело. Пуля в легком — почти наверняка смерть, а что, скажите на милость, делать без Маккулума? Его прислали из Индии. Чтобы привезти замену, потребуется года полтора. Обычный человек с опытом аварийно-спасательных работ не подойдет — нужно, чтобы он умел обращаться с цейлонскими ныряльщиками. Хорнблауэр с тошнотворным отчаянием думал: неужели кому-нибудь когда-нибудь так не везло, как ему? Прежде чем снова заговорить, он сглотнул.

— Где он сейчас?

— Мистер Маккулум, сэр? В госпитале на берегу.

— Он жив?

Джонс развел руками:

— Да, сэр. Полчаса назад он был жив.

— Где доктор?

— У себя внизу, сэр.

— Пусть придет сюда. Нет, подождите. Я пошлю за ним позже.

Хорнблауэр хотел подумать — он хотел подумать спокойно. Ему надо пройтись по палубе — это единственный способ снять непомерное напряжение. Ритмичная ходьба помогает привести в порядок мысли. На тесной палубе толклись свободные от дел офицеры, а в крохотную каюту идти было бессмысленно. Тут Хорнблауэра снова отвлек Джонс:

— Мистер Тернер прибыл на борт, сэр.

Мистер Тернер? Тернер? Ах да, штурман, знающий турецкие воды. Он выступил вперед — старый, морщинистый с какими-то бумагами в руке: видимо это приказы, направляющие его на «Атропу».

— Добро пожаловать, мистер Тернер.

Хорнблауэр принуждал себя говорить сердечно, но про себя гадал, придется ли ему воспользоваться услугами мистера Тернера.

— Ваш покорный слуга, сэр, — со старомодной учтивостью произнес Тернер.

— Мистер Джонс, устройте мистера Тернера.

— Есть, сэр.

Ничего другого ответить Джонс не мог, как ни труден для исполнения отданный ему приказ. Но он колебался, намереваясь сказать что-то еще, — видимо, хотел обсудить, не устроить ли Тернера на место Маккулума. Хорнблауэру решительно не хотелось это выслушивать, пока он не принял окончательного решения. Закипавшее в нем раздражение побудило его действовать с самодурством, характерным для капитанов старой школы.

— Убирайтесь вниз, все! — рявкнул он. — Очистите палубу!

Офицеры смотрели на него так, будто не расслышали, хотя не слышать они не могли.

— Уйдите вниз, пожалуйста, — сказал Хорнблауэр. «Пожалуйста» ничуть не смягчило его грубое требование. — Вахтенный подштурман, проследите, чтобы на палубе никого не было, и сами не попадайтесь мне под ноги.

Офицеры ушли вниз, как приказал капитан, который (судя по тому, что рассказали матросы с гички) чуть не повесил дюжину французских пленных единственно ради своего удовольствия. Так что он остался на шканцах один и ходил взад-вперед, от гакаборта к бизань-мачте и обратно в быстро сгущающихся сумерках. Он ходил быстро, резко поворачиваясь, снедаемый раздражением и тоской.

Надо решать. Проще всего доложить Коллингвуду и ждать дальнейших распоряжений. Но когда еще с Мальты отбудет судно с депешами для Коллингвуда и скоро ли прибудет ответ? Не раньше чем через месяц. Ни один мало-мальски стоящий капитан не станет месяц держать «Атропу» без дела. Можно представить себе, как это понравится Коллингвуду. Если самому отправиться на поиски вице-адмирала, то встают те же возражения. И как он явится Коллингвуду на глаза вблизи Тулона или Ливорно, или куда там еще превратности войны забросят эскадру, когда ему надлежит быть в двух тысячах миль оттуда? Нет, ни за что. По крайней мере два варианта он исключил.

Значит, надо исполнять приказы, как если бы с Маккулумом ничего не случилось. Значит, поднимать сокровища придется самому, а он совершенно в этом не сведущ. Хорнблауэра волной захлестнул гнев. Идиот Эйзенбейс, обидчивый Маккулум. Какое право они имели из-за личных амбиций мешать Англии в ее борьбе с Бонапартом? Мирился же Хорнблауэр с занудством Эйзенбейса, почему Маккулум не мог поступать так же? А коли нет, почему Маккулум не смог держать пистолет прямее — почему не застрелил нелепого доктора вместо того, чтобы подставлять себя под пулю? Но эти риторические вопросы ни на йоту не приближали Хорнблауэра к решению собственных проблем — так незачем об этом и думать. Мало того, его начинало грызть раскаяние. Он не имел права не замечать, что у него на корабле назревает ссора. Он вспомнил, как легкомысленно переложил на Джонса заботу, куда Маккулума селить. В кают-компании доктор и Маккулум наверняка друг друга раздражали, сойдя на берег, выпили в таверне вина, окончательно переругались — и вот дуэль. Хорнблауэр должен был предвидеть такую возможность и пресечь ее в зародыше. Как он недосмотрел? Кто он вообще после этого? Может быть, он недостоин быть капитаном.

Мысль эта была невыносима, и она вызвала в Хорнблауэре новую бурю чувств. Он должен доказать себе, что это не так, или сломаться. Если надо, он сам произведет все работы по подъему сокровищ. Он должен. Должен.

Итак, он решился. И сразу чувства улеглись, теперь он мыслил быстро, но четко. Конечно, нужно сделать все для достижения успеха, не упустить даже малейшую возможность. Маккулум заказал «кожаный фитильный шланг». Исходя из этого, можно предположить, как вести подъемные работы. И Маккулум, насколько Хорнблауэру известно, пока жив. Может быть… нет, так не бывает. Никто еще не выжил с пулей в легком. И все же…

— Мистер Нэш!

— Сэр! — откликнулся вахтенный подштурман.

— Мою гичку! Я отправляюсь в госпиталь.

Небо еще не потемнело, но вода была уже совсем черной, и огни Ла-Валетты отражались в ней длинными дрожащими полосами. Весла ритмично скрипели в уключинах. Хорнблауэр сдерживался, чтобы не покрикивать на гребцов. Как ни быстро они будут грести, им не удовлетворить обуревающее его нетерпение.

Гарнизонные офицеры сидели в столовой, попивая вино. По просьбе Хорнблауэра сержант сходил за врачом. Это оказался молодой человек, по счастью еще трезвый. Он внимательно выслушал вопросы.

— Пуля вошла в правую подмышку, что естественно, учитывая, что пациент стоял боком к противнику, подняв правую руку. Рана в подмышечной впадине, ближе к спине, иными словами, на уровне пятого ребра.

Хорнблауэр знал, что на уровне пятого ребра располагается сердце, и слова врача прозвучали для него зловеще.

— Я полагаю, наружу пуля не вышла? — спросил он.

— Нет, — ответил врач. — Пистолетная пуля, задев легкое, редко выходит наружу, даже при выстреле с двенадцати шагов. Заряд пороха всего одна драхма. Пуля, скорее всего, в грудной полости.

— Так что он вряд ли выживет?

— Это очень маловероятно, сэр. Странно, что он прожил так долго. Кровохарканье, сэр, было несильное. Обычно раненные в легкое умирают от внутреннего кровоизлияния через час или два после ранения, но, видимо, легкое лишь слегка задето. Под правой скапулой — под лопаткой, сэр, — сильный ушиб. Он указывает, что пуля остановилась там.

— Близко к сердцу?

— Близко к сердцу, сэр. Как ни странно, однако, ни один из больших кровеносных сосудов не задет, не то он умер бы в первые несколько секунд после ранения.

— Тогда почему бы ему не выжить?

Доктор покачал головой:

— Коль скоро в грудной полости образовалось отверстие, шансы раненого невелики; если же пуля осталась внутри, они практически равны нулю. Пуля наверняка затащила с собой обрывки одежды. В ближайшие несколько дней разовьется гангрена и наступит неизбежная смерть.

— Вы не пытались извлечь пулю?

— Из грудной клетки? О чем вы, сэр!

— Что же вы предприняли?

— Перевязал рану и остановил кровотечение. Наложил повязку на грудь, чтобы зазубренные концы сломанных ребер не причинили дальнейшего ущерба легким. Я выпустил две унции крови из левой основной вены и дал больному опиат.

— Опиат? Значит, сейчас он спит?

— Да, конечно.

Хорнблауэр чувствовал, что практически не продвинулся вперед с тех пор, как Джонс сообщил ему новость.

— Вы сказали, он может прожить несколько дней. Сколько именно?

— Я ничего не знаю об организме пациента, сэр. Но это сильный человек в расцвете лет. Может, неделю, может, даже и больше. С другой стороны, если дела примут плохой оборот, он может умереть завтра.

— Если он проживет несколько дней, будет ли он это время в сознании?

— Весьма возможно. Когда он начнет терять сознание, это будет признаком приближающегося конца. Тогда следует ожидать жар, беспокойство, лихорадку и смерть.

Значит, возможно, что Маккулум несколько дней будет в сознании. И слабый-преслабый, крохотный шанс, что он выживет.

— Предположим, я возьму его с собой в море? Станет ему лучше? Или хуже?

— Поскольку у него сломаны ребра, вы должны будете обеспечить ему неподвижность. Но в море он может прожить даже и дольше. У нас на острове распространена малярия. Кроме того, есть местная эндемичная лихорадка. У меня в госпитале полно таких больных.

Это помогло Хорнблауэру наконец определиться.

— Спасибо, доктор, — сказал он.

Всего несколько минут ушло на то, чтобы договориться с врачом и откланяться. Гичка в темноте отвезла его по черной воде туда, где виднелись огни «Атропы».

— Немедленно передайте доктору, чтобы он явился ко мне в каюту, — сказал Хорнблауэр приветствовавшему его вахтенному офицеру.

Эйзенбейс вошел медленно. Он был явно смущен, но держался с напускной храбростью. Он приготовился защищаться от града гневных обвинений, и прием, который он встретил, оказался для него совершенно неожиданным. Эйзенбейс подошел к столу, за которым сидел Хорнблауэр, и посмотрел на капитана с виноватой дерзостью человека, только что застрелившего своего ближнего.

— Мистер Маккулум, — начал Хорнблауэр (при этом имени толстые губы доктора искривились), — сегодня ночью будет доставлен на борт. Он еще жив.

— Сюда? — переспросил застигнутый врасплох доктор.

— Обращайтесь ко мне «сэр». Да, я приказал доставить его сюда из госпиталя. Вам же я приказываю приготовить все к приему раненого.

У доктора вырвалось какое-то немецкое слово — очевидно, изумленное восклицание.

— Отвечайте мне «есть, сэр»! — рявкнул Хорнблауэр и едва не задрожал от долго сдерживаемых чувств.

Кулаки его непроизвольно сжались, и он едва устоял, чтобы не заколотить ими по столу. Чувства его были так сильны, что, видимо, передались телепатически.

— Есть, сэр, — против воли вымолвил доктор.

— Жизнь мистера Маккулума невероятно ценна, доктор. Гораздо ценнее вашей.

В ответ Эйзенбейс промычал нечто невразумительное.

— Ваша обязанность — сохранить ему жизнь.

Хорнблауэр разжал кулаки и говорил теперь отчетливо, раздельно, после каждой фразы постукивая по столу длинным указательным пальцем:

— Вы должны сделать для него все возможное. Если вам потребуется что-то особенное, сообщите мне, я приложу все усилия, чтобы это достать. Жизнь его надо спасти или, если это невозможно, продлить, насколько удастся. Я посоветовал бы вам оборудовать для него место за шестой каронадой правого борта, где меньше всего будет сказываться качка и можно натянуть тент от дождя. За этим обратитесь к мистеру Джонсу. Корабельных свиней можно переместить на бак.

Хорнблауэр замолчал и посмотрел на доктора, вынуждая его ответить «есть, сэр». Искомые слова слетели с губ доктора, словно пробка из бутылки, и Хорнблауэр продолжил:

— Мы отплываем завтра на заре. Мистер Маккулум должен жить, пока мы не доберемся до места назначения, чтобы исполнить то, ради чего был выписан из Индии. Вам ясно?

— Да, сэр, — ответил доктор, хотя, судя по изумленному лицу, не вполне уяснил приказ.

— Для вас лучше, чтобы он оставался жить, — продолжал Хорнблауэр. — Для вас лучше. Если он умрет, я буду судить вас за убийство по английским законам. Не смотрите на меня так. Я говорю правду. Закон ничего не знает о дуэлях. Я могу повесить вас, доктор.

Эйзенбейс побледнел. Его большие руки пытались выразить то, чего не мог сказать онемевший язык.

— Но просто повесить вас было бы мало, доктор, — сказал Хорнблауэр. — Я могу сделать большее, и я это сделаю. У вас толстая мясистая спина, кошка глубоко вопьется в нее. Вы видели, как секут кошками, — видели дважды на прошлой неделе. Вы слышали, как кричат наказуемые. Вы тоже будете кричать на решетчатом люке, доктор. Это я вам обещаю.

— Нет! — воскликнул Эйзенбейс. — Вы не можете…

— Обращайтесь ко мне «сэр» и не противоречьте. Вы слышали мое обещание? Я его исполню. Я могу это сделать и сделаю.

Капитан корабля, находящегося в одиночном плавании, может все, и доктор это знал. Суровое лицо Хорнблауэра, его безжалостные глаза рассеивали последние сомнения. Хорнблауэр сохранял твердое выражение лица, не показывая, о чем думает на самом деле. Если в Адмиралтействе узнают, что он приказал высечь судового доктора, возникнут бесконечные осложнения. Впрочем, в Адмиралтействе могут и не услышать о том, что случилось на далеком Леванте. Есть и другое сомнение: если Маккулум умрет, его уже не воскресишь, и Хорнблауэр наверняка не станет мучить живого человека без какой-либо практической цели. Но пока Эйзенбейс об этом не догадывается, это не важно.

— Теперь вам все ясно, доктор?

— Да, сэр.

— Тогда я приказываю вам начать приготовления.

К изумлению Хорнблауэра, Эйзенбейс медлил. Хорнблауэр хотел было вновь заговорить резко, не обращая внимания на жесты больших рук, но Эйзенбейс обрел наконец дар речи:

— Вы не забыли, сэр?

— Что я, по-вашему, забыл? — спросил Хорнблауэр.

Он тянул время вместо того, чтобы наотрез отказаться выслушивать любые возражения, — явный знак, что настойчивость Эйзенбейса немного выбила его из колеи.

— Мистер Маккулум и я… мы враги, — сказал Эйзенбейс.

Хорнблауэр и впрямь об этом позабыл. Он так глубоко ушел в шахматную комбинацию с человеческими пешками, что упустил из виду этот немаловажный фактор. Главное — не признаваться в своей оплошности.

— Ну и что с того? — спросил он холодно, надеясь, что смущение его незаметно.

— Я в него стрелял, — сказал Эйзенбейс. Правую руку он поднял, будто целясь из пистолета, и Хорнблауэр явственно представил себе дуэль. — Что он скажет, если я буду его лечить?

— Кто кого вызвал? — спросил Хорнблауэр, оттягивая время.

— Он меня, — ответил Эйзенбейс. — Он сказал… он сказал, что я не барон, а я сказал, что он не джентльмен. «Я убью вас за это», — сказал он. И мы стали стреляться.

Эйзенбейс выбрал те самые слова, которые должны были разъярить Маккулума.

— Вы убеждены, что вы барон? — спросил Хорнблауэр.

Им двигало как любопытство, так и желание выгадать время, чтобы привести в порядок свои мысли.

Барон выпрямился, насколько позволял палубный бимс над головой.

— Я знаю, что это так, сэр. Его княжеская светлость лично подписал мое дворянское свидетельство.

— Когда он это сделал?

— Как только… как только мы остались наедине. Лишь двое — я и его княжеская светлость — пересекли границу, когда французские солдаты вступили в Зейц-Бюнау. Остальные пошли на службу к тирану. Не пристало, чтобы его княжеской светлости прислуживал простой буржуа. Только дворянин может укладывать его в постель и подавать ему пищу. Ему нужен был гофмейстер для исполнения церемониала и статс-секретарь для ведения иностранных дел, посему его княжеская светлость возвел меня в дворянское достоинство, наградил титулом барона и поручил мне важные государственные посты.

— По вашему совету?

— У него не осталось других советчиков.

Все это было очень любопытно и весьма близко к тому, что Хорнблауэр предполагал, но не имело отношения к делу. Как к этому делу подступиться, Хорнблауэр уже решил.

— На дуэли, — спросил он, — вы обменялись выстрелами?

— Его пуля прошла над моим ухом, — ответил Эйзенбейс.

— Значит, честь удовлетворена с обеих сторон, — сказал Хорнблауэр как бы самому себе.

Теоретически так оно и было. Обмен выстрелами, тем более пролитие крови завершает дело чести. Принципалы могут встречаться в обществе, как если бы между ними ничего не произошло. Но встречаться как доктор и пациент… Когда возникнет это неудобство, надо будет с ним разбираться.

— Вы совершенно правы, доктор, что напомнили мне об этом обстоятельстве, — произнес Хорнблауэр, изображая судейскую беспристрастность. — Я буду его учитывать.

Эйзенбейс отупело смотрел на него. Хорнблауэр вновь сделал суровое лицо.

— Но это не отменяет моего вам обещания, — продолжал он. — Мой приказ остается в силе. Он… остается… в силе.

Прошло несколько секунд, пока доктор нехотя выговорил:

— Есть, сэр.

— Не будете ли вы любезны по дороге передать новому штурману, мистеру Тернеру, чтобы тот зашел ко мне.

— Есть, сэр.

Это была просьба, перед этим — приказ, и хотя по форме они были различны, и то и другое надлежало исполнять.

— Итак, мистер Тернер, — сказал Хорнблауэр, когда штурман вошел в каюту. — Мы направляемся в Мармарисский залив и отплываем завтра на заре. Я хотел бы знать, какие ветры мы можем ожидать в это время года. Я не хочу терять времени. Важен каждый час, можно сказать — каждая минута.

Время торопит — надо извлечь все, что удастся, из последних часов умирающего.

XI

В этих синих водах вершилась История, не единожды и не дважды решались судьбы цивилизации. Здесь греки сражались с персами, афиняне со спартанцами, крестоносцы с сарацинами, госпитальеры с турками. Эти волны бороздили византийские галеры-пентеконторы и пизанские купеческие каракки. Процветали огромные, несказанно богатые города. Прямо за горизонтом на правом траверзе лежит Родос. Тот самый Родос, где в сравнительно небольшом городке воздвигли одно из семи чудес света, так что две тысячи лет спустя прилагательное «колоссальный» вошло в лексикон людей, чьи предки носили шкуры и красили себе лица соком вайды[83], когда жители Родоса обсуждали природу бесконечности. Теперь роли поменялись. «Атропа», ведомая секстаном и компасом, под научно сбалансированными парусами, с длинными пушками и каронадами, — одним словом, чудо современной техники, детище одного из богатейших земных пределов, входила в часть мира, разоренную дурным управлением и болезнями, анархией и войнами, чьи некогда плодородные поля сменились пустынями, города — деревушками, дворцы — лачугами. Однако сейчас не время философствовать. Песок в склянках медленно пересыпался, скоро надо будет менять курс.

— Мистер Тернер!

— Сэр!

— Когда будет меняться вахта, мы повернем.

— Есть, сэр.

— Доктор!

— Сэр!

— Приготовиться к смене курса!

— Есть, сэр.

Больничное ложе Маккулума помещалось между шестой и седьмой каронадой правого борта. К нему были прикреплены тали, чтобы при смене курса сохранять горизонтальное положение ложа, как бы ни кренилось судно. Следить за этим должен был доктор.

— Идя этим галсом, мы должны будем увидеть на горизонте Семь мысов, сэр, — сказал Тернер, подходя к Хорнблауэру.

— Полагаю, так, — отвечал Хорнблауэр.

От Мальты они дошли быстро. Лишь на одну ночь штиль задержал их южнее Крита, но к утру вновь задул западный ветер. Левантер не налетал ни разу — до равноденствия было далеко, — и за день они делали не меньше сотни миль. Маккулум был еще жив.

Хорнблауэр подошел к постели больного. Над ним склонился Эйзенбейс. Он щупал пульс. Поворот закончился, три цейлонских ныряльщика вернулись к больному. Они сидели на корточках возле койки и, не отрываясь, смотрели на своего хозяина. Постоянно чувствуя на себе три пары печальных глаз, можно было, по мнению Хорнблауэра, окончательно впасть в меланхолию, но Маккулум, очевидно, не имел ничего против.

— Все в порядке, мистер Маккулум? — спросил Хорнблауэр.

— Нет… не совсем так, как мне хотелось бы.

Грустно было видеть, как медленно и мучительно повернулась голова на подушке. Густая щетина, покрывавшая лицо, не могла скрыть, что со вчерашнего дня усилились и худоба, и лихорадочный блеск в глазах. Ухудшение было заметно. В день отплытия Маккулум казался легкораненым, на второй день ему вроде бы даже стало лучше — он сердился, что его держат в постели, однако ночью больному сделалось хуже, и с тех пор его состояние постоянно ухудшалось, как и предсказывали Эйзенбейс с гарнизонным врачом.

Конечно, Маккулум сердился не только на то, что его держат в постели. Очнувшись от наркотического сна, он обнаружил, что за ним ухаживает тот самый человек, который в него стрелял. Это вызвало его бурное возмущение. Несмотря на слабость и повязки, он пытался сопротивляться. Пришлось вмешаться Хорнблауэру, — к счастью, когда Маккулум пришел в сознание, «Атропа» оставила гавань далеко позади. «Это просто низость — продолжать дело чести после обмена выстрелами, — сказал Хорнблауэр, потом: — За вами ухаживает доктор, а не барон, — и, наконец, решительное: — Не дурите же. На пятьдесят миль вокруг нет другого врача. Вы что, хотите умереть?» В конце концов Маккулум покорился и доверил свое измученное тело заботам Эйзенбейса. Возможно, он получал некоторое удовлетворение оттого, что доктору приходилось выполнять обязанности грязные и малоприятные.

Теперь его пыл угас. Маккулум был очень, очень плох. Эйзенбейс положил ему руку на лоб, и он закрыл глаза. Бледные губы шевельнулись, и Хорнблауэр услышал отрывок фразы — что-то вроде «огнепроводный шнур под водой». Маккулум думал о предстоящих работах. Хорнблауэр встретил взгляд Эйзенбейса. Глаза у доктора были озабоченные. Он еле заметно покачал головой. Эйзенбейс думает, что Маккулум умрет.

— Больно… больно… — простонал Маккулум.

Он заметался. Эйзенбейс сильными руками перевернул его на левый бок, поудобнее. Хорнблауэр заметил, что Эйзенбейс одну ладонь положил Маккулуму на правую лопатку, как бы что-то исследуя, потом сдвинул ее ниже, на ребра, и Маккулум опять застонал. Лицо Эйзенбейса оставалось серьезным.

Это было ужасно. Ужасно видеть, как умирает великолепно устроенный организм. Так же ужасно было Хорнблауэру сознавать, что к его сочувствию примешиваются эгоистические соображения. Он не мог представить себе, как будет поднимать со дна сокровища, если Маккулум умрет или будет так же беспомощен. Он вернется с пустыми руками, на него обрушатся гнев и презрение Коллингвуда. Что пользы во всех его ухищрениях. Хорнблауэр вдруг вознегодовал на дуэльное уложение, отнявшее жизнь у ценного человека и поставившее под угрозу его, Хорнблауэра, профессиональную репутацию. Противоречивые чувства кипели в нем водоворотом.

— Земля! Земля! Земля справа по курсу!

Кричали с фор-марса. Этот крик невозможно слышать без волнения. Маккулум приоткрыл глаза и повернул голову, но Эйзенбейс, склонившись над ним, постарался его успокоить. Хорнблауэру полагалось быть сейчас на шканцах, и он пошел туда, стараясь не показывать слишком очевидно, что торопится. Тернер был уже там, и у подветренного фальшборта собирались другие офицеры.

— Мы вышли в точности, куда вы намечали, сэр, — сказал Тернер.

— На час раньше, чем я ожидал, — заметил Хорнблауэр.

— Здесь из-за западных ветров течение сворачивает к северу, сэр. Вскоре мы увидим на левом траверзе Атавирос на Родосе и тогда возьмем пеленги.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

Он понимал, что отвечает не совсем вежливо, но едва ли хорошо понимал отчего, — его тревожило присутствие на борту штурмана, лучше его знакомого с местными условиями, хотя этого штурмана прикомандировали к нему специально, чтобы избавить от тревог.

«Атропа» мужественно прокладывала путь меж коротких, но крутых волн, набегавших на левую скулу. Двигалась она легко — площадь парусов в точности соответствовала ветру. Тернер вынул из кармана подзорную трубу, прошел вперед и полез на грот-ванты. Хорнблауэр стоял с наветренной стороны, ветер овевал его загорелые щеки. Тернер вернулся с довольной улыбкой.

— Семь мысов, сэр, — сказал он. — Два румба на левой скуле.

— Здесь, вы говорили, течение сворачивает к северу.

— Да, сэр.

Хорнблауэр подошел к нактоузу, посмотрел на компас, потом на разворот парусов. Северное течение поможет, ветер юго-западный, но все же не следует без надобности приближаться к подветренному берегу.

— Мистер Стил! Вы можете идти круче к ветру, чем сейчас.

Хорнблауэру не хотелось лавировать против ветра в самом конце пути, и он учитывал опасное течение у мыса Кум.

Эйзенбейс козырнул, чтобы привлечь его внимание.

— В чем дело, доктор?

Матросы садили грота-галс.

— Можно мне поговорить с вами, сэр?

Именно это он сейчас и делал, хотя время было далеко не самое удобное. Но Эйзенбейс, очевидно, хотел поговорить наедине, и не на людной палубе.

— По поводу пациента, сэр, — добавил он. — Мне кажется, это очень важно.

— Ладно, хорошо. — Хорнблауэр с трудом удержал ругательство. Он прошел впереди доктора в каюту, сел за стол и поднял голову. — Ну? Что вы хотели сказать?

Эйзенбейс явно нервничал:

— Я создал теорию, сэр.

Он все еще говорил с немецким акцентом, и слово «теория» прозвучало в его устах так странно, что Хорнблауэр не с ходу его понял.

— Что за теория? — спросил он наконец.

— Она касается местонахождения пули, сэр, — ответил Эйзенбейс — ему тоже потребовалось несколько секунд, чтобы переварить английское произношение слова «теория».

— Гарнизонный врач на Мальте сказал мне, что она в грудной полости. Вам известно что-либо еще?

Странное выражение «грудная полость», но гарнизонный врач употребил именно его. «Полость» подразумевает пустое, полое пространство, и термин явно неудачен. Легкие, сердце и кровеносные сосуды заполняют все это пространство.

— Я полагаю, она вовсе не там, сэр, — поколебавшись, выложил Эйзенбейс.

— Да? — Если это так, то новость невероятно важна. — Тогда почему же ему так плохо?

Решившись говорить, Эйзенбейс опять сделался многословен. Объяснения, сопровождаемые резкими взмахами рук, так и сыпались из него. Но понять их было почти невозможно. О медицинских материях Эйзенбейс думал на родном языке, и ему приходилось переводить, используя термины, не известные ни ему, ни тем более Хорнблауэру. Последний с трудом разобрал одну фразу и уцепился за нее.

— Вы думаете, пуля, сломав ребро, отскочила обратно? — спросил он, в последний момент заменив слово «срикошетила» на «отскочила» в надежде, что так будет понятнее.

— Да, сэр. С пулями это случается часто.

— И где, по-вашему, она теперь?

Эйзенбейс попробовал дотянуться левой рукой далеко за правую подмышку. Он был слишком тучен, чтобы показать то место, которое хотел.

— Под скапулой, сэр… под… под лопаткой.

— Земля! Земля слева по курсу!

Крик донесся через световой люк над головой Хорнблауэра. Впередсмотрящий увидел Родос. Они входят в Родосский пролив, а он сидит в каюте, беседуя о ребрах и лопатках. И все ж одно так же важно, как и другое.

— Я не смогу долго задерживаться внизу, доктор. Расскажите, на чем основано ваше предположение.

Эйзенбейс снова ударился в объяснения. Он говорил о лихорадке пациента, о том, что тот поначалу чувствовал себя относительно хорошо, о незначительном кровохарканье. В самом разгаре объяснений в дверь постучали.

— Войдите! — сказал Хорнблауэр.

Вошел его светлость князь Зейц-Бюнауский и произнес слова, которые, очевидно, старательно готовил, пока спускался в каюту:

— Мистер Стил свидетельствует свое почтение, сэр. Земля видна слева по курсу.

— Очень хорошо, мистер князь. Спасибо.

Какая жалость, что некогда похвалить мальчика за успехи в английском. Хорнблауэр повернулся к Эйзенбейсу.

— Итак, я думаю, пуля со стороны спины, сэр. Кожа, она… она жесткая, сэр, а ребра… ребра упругие.

— Да? — Хорнблауэру и прежде приходилось слышать, как пули обходят вокруг тела.

— А пациент очень мускулист. Очень.

— Значит, вы думаете, что пуля застряла в спинной мускулатуре?

— Да. Глубоко, у самых ребер. Под нижним краем скапулы, сэр.

— А лихорадка? Жар?

Судя по сбивчивым фразам Эйзенбейса, жар объяснялся присутствием в мускульной ткани инородного тела, в особенности же тем, что пуля, скорее всего, затащила с собой обрывки материи. Все звучало достаточно правдоподобно.

— Вы хотите сказать, если пуля там, а не в грудной клетке, вы сможете ее извлечь?

— Да, — с отчаянной решимостью выговорил Эйзенбейс.

— Вы думаете, вам это удастся? Вам придется использовать нож?

Еще не договорив, Хорнблауэр сообразил, что невежливо задавать сразу два вопроса человеку, которому и на один-то ответить нелегко. Эйзенбейс долго думал, прежде чем сформулировал ответы.

— Да, придется использовать нож, — сказал он наконец. — Операция будет сложная. Я не знаю, могу ли я ее сделать.

— Но вы надеетесь, что сможете?

— Надеюсь.

— И вы думаете, что добьетесь успеха?

— Не знаю. Только надеюсь.

— А если вы успеха не добьетесь?

— Он умрет.

— Но вы думаете, если операцию не сделать, он все равно умрет?

Это было самое главное. Эйзенбейс дважды открывал и закрывал рот, прежде чем ответил:

— Да.

Пока Хорнблауэр изучал выражение его лица, в световой люк еле слышно донеслось с наветренного грот-русленя:

— Дна нет! Дна нет!

Тернер и Стил весьма разумно решили бросать лот, но глубина, как и следовало ожидать, была гораздо больше длины лотлиня. Хорнблауэр оторвался от мыслей о судне и вернулся к вопросу о Маккулуме. Последний, возможно, вправе ждать, что с ним посоветуются. Но право это довольно-таки иллюзорное. Жизнь Маккулума принадлежит его стране. У матроса не спрашивают разрешения, прежде чем отправить его в бой.

— Значит, доктор, вы считаете так. В случае неуспеха вы сократите жизнь пациента на несколько часов.

— На несколько часов. На несколько дней.

Нескольких дней хватило бы на подъемные работы, но Маккулум все равно в таком состоянии, что проку от него не будет. С другой стороны, неизвестно, сможет ли он оправиться после хирургического вмешательства.

— В чем сложность операции? — спросил Хорнблауэр.

— Здесь несколько слоев мускулов, — объяснил Эйзенбейс. — Infraspinatus. Многие из них subscapularis. Мускульные волокна идут в разных направлениях. Поэтому трудно работать быстро и не причиняя большого ущерба. Здесь проходит большая субскапулярная артерия. Пациент и так уже слаб и сильного шока не вынесет.

— У вас есть все необходимое для операции?

Эйзенбейс ссутулил жирные плечи.

— Два ассистента — санитары, как вы их называете, сэр, — обладают достаточным опытом. Оба делали операции во время боев. Инструменты у меня есть. Но мне бы хотелось…

Эйзенбейсу явно требовалось что-то, по его мнению трудноосуществимое.

— Что же?

— Мне нужно, чтобы судно стояло на якоре. И хороший свет.

Это перевесило чашу весов.

— Сегодня же, — сказал Хорнблауэр, — наше судно встанет на якорь в защищенной от ветра бухте. Можете готовиться к операции.

— Да, сэр. — Помолчав, Эйзенбейс задал тревоживший его вопрос: — А ваше обещание, сэр?

Хорнблауэру не пришлось долго думать, лучше или хуже Эйзенбейс будет оперировать под угрозой кошек или виселицы. Совершенно ясно, он сделает все возможное из одной профессиональной гордости. Думая, что на карте стоит его жизнь, он может запаниковать.

— Я беру свое обещание назад, — сказал Хорнблауэр. — Что бы ни случилось, вам ничего не грозит.

— Спасибо, сэр.

— Дна нет! — крикнул лотовый на руслене.

— Что ж, очень хорошо. До вечера у вас есть время подготовиться.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Эйзенбейс вышел. Хорнблауэр просидел меньше минуты, обдумывая побудительные причины своего решения. «Атропа» сейчас входит в Родосский пролив, и ему надо быть на палубе.

— Ветер стал южнее на румб, сэр, — сказал Стил, козыряя.

Это было первое, что Хорнблауэр увидел, поднявшись по трапу, — «Атропа» по-прежнему идет так круто к ветру, как только можно. Стил и Тернер действовали точно, не беспокоя капитана.

— Очень хорошо, мистер Стил.

Хорнблауэр вынул из кармана подзорную трубу и обвел горизонт. С одной стороны дикий, скалистый берег, с другой же — низкий, песчаный. Он склонился над картой.

— Справа мыс Ангистро, сэр, — сказал рядом с ним Тернер. — Мыс Кум позади левого траверза.

— Спасибо.

Все, как и должно быть. Хорнблауэр выпрямился и направил подзорную трубу на турецкий берег. Он был крутой, обрывистый, вдалеке вздымались высокие горы.

— Лишь в это время года они зеленые, — пояснил Тернер. — Все остальное время — коричневые.

— Да.

Хорнблауэр прочитал о Восточном Средиземноморье все, что мог, и о климатических условиях кое-что узнал.

— Людей здесь немного, сэр, — продолжал Тернер. — Крестьяне. Пастухи. Кое-где в бухточках рыбачьи поселки. С Родоса иногда заходят торговые каики — теперь редко, сэр. Воды эти кишат пиратами, по причине вражды между греками и турками. Торгуют понемногу медом и лесом.

— Да.

Удачно, что ветер стал южнее, даже так ненамного. Это снимало одну из бесчисленных сложностей в непростой жизни Хорнблауэра.

— Вдоль всего берега руины, — бубнил Тернер. — Города… дворцы… просто удивительно, сэр.

Здесь некогда процветала древнегреческая цивилизация. Здесь стояла Артемизия и десяток других греческих городов, пышущих жизнью и красотой.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

— Деревни стоят преимущественно на месте древних городов, — продолжал Тернер. — Вокруг них руины. Половина домишек построена из мрамора разрушенных дворцов.

— Да.

При других обстоятельствах Хорнблауэр заинтересовался бы сильнее, но сейчас Тернер только отвлекал его. Хорнблауэру было о чем подумать. Ему предстояло провести «Атропу» в Мармарисский залив, вступить в переговоры с турецкими властями, решить, как начинать подъемные работы. Оставался вопрос, жгучий, животрепещущий вопрос — выживет ли Маккулум. Оставались рутинные обязанности, — глядя вокруг, Хорнблауэр видел, что офицеры и матросы толпятся у борта, с интересом разглядывая берег. Меж мусульманских селений попадались и греческие поселки — об этом важно помнить, чтобы не дать матросам раздобыть спиртное. Надо будет наполнить бочки водой, купить свежие овощи.

Подошел Стил с одним из рутинных вопросов. Хорнблауэр кивнул.

— Раздача рома!

Крик разнесся по маленькому судну. Матросы отвернулись от берега — сейчас никакое чарующее пение сирен не отвлекло бы их от предстоящей раздачи спиртного. Для большинства из них это главное событие дня — сейчас они вольют в разгоряченные глотки по жалкой порции разведенного водой рома. Лишить матроса выпивки — все равно что не допустить святого в рай. Матросы заключали между собой немыслимые сделки, продавая, перепродавая и покупая свои «чарки». Но Хорнблауэр подумал, что ему нечего чваниться перед человеческим стадом, свысока представлять матросов этакими цирцеиными свиньями, глохочущими пойло. Да, это действительно главное событие в их жизни, но лишь потому, что они не видят лучшего месяцами и годами, ограниченные деревянными бортами маленького корабля, частенько не получая за это время ни шиллинга, не встречая новых лиц, ни единой человеческой заботы, никакой пищи для ума. Наверное, лучше быть капитаном и иметь слишком много забот.

Матросы пошли обедать. Мыс Кум остался позади. Солнце светило все ярче, бриз усилился. Тернер продолжал монотонно вещать.

— Мыс Мармарис, сэр, — сказал он.

Здесь берег вдавался вглубь, открывая вид на невысокие горы. Пора убирать паруса. Пришло время решительных действий — сейчас «Атропа» из мирного судна, безмятежно идущего вне территориальных вод, превратится в буревестника, чье появление в иностранной гавани способно вызвать шквал дипломатических нот, тревожа должностных лиц на противоположном конце Европы. Хорнблауэр старался отдавать приказы так, словно его не тревожит сложность ситуации:

— Все наверх! Все наверх убирать паруса! Все наверх!

Подвахтенные бежали по местам. Офицеры занимали свои посты, те из них, кто дремал внизу, поспешно выбирались на палубу. Нижние прямые паруса и брамсели быстро убрали.

— Мистер Джонс! — выкрикнул Хорнблауэр.

— Сэр!

— Ослабьте этот шкот и снимите напряжение с галса. Где вы учились управлять судном?!

— Есть, сэр, — жалобно отозвался несчастный Джонс, но приказ выполнил быстро и ловко.

Выговор был вполне заслужен, но Хорнблауэр подумал, так ли резко он выразился бы, если не хотел показать команде, что груз ответственности не мешает ему следить за всем на корабле. В конце концов, решил он горько, это все равно было излишне — ни один из спешащих по палубе людей и на секунду не задумался ни о лежащей на капитане ответственности, ни о том, прелюдией к какому международному кризису может послужить исполняемый ими маневр.

— Мыс Ред-Клиф, сэр, — сказал Тернер. — Остров Пасседж. За ним мыс Сари. Восточный проход лучше, сэр, — посреди западного подводная скала.

— Да, — ответил Хорнблауэр. На карте подробностей немного, но скала там отмечена. — Мы пойдем восточным проливом. Старшина-рулевой! Лево руля! Так держать!

С попутным ветром «Атропа», словно лань, понеслась в пролив под одними марселями и передними парусами. Вход в пролив вырисовывался все отчетливее — два крутых мыса и низменный островок между ними. Понятно, откуда пошло название Ред-Клиф, — это действительно был красный обрыв, остальные же мысы и остров заросли соснами. На возвышении виднелись прямоугольные очертания фортов.

— Там никого нет, сэр, — сказал Тернер. — Обветшали и рушатся, как и все остальное.

— Вы сказали, что восточный проход совершенно свободен?

— Да, сэр.

— Очень хорошо.

«Атропа» вошла в пролив, Хорнблауэр приказывал рулевому. Ни над одним фортом не видно было флага, значит салютовать пока не надо. Расстояние между мысом и островом было с полмили или чуть меньше, дальше открывался вид на Мармарисский залив, с трех сторон окруженный высокими горами.

— Здесь город, сэр, — сказал Тернер. — Так себе городишко.

Белая башня — минарет — отражала послеполуденное солнце.

— Сейчас вы видите красный холм за городом, сэр.

— Где затонул «Стремительный»? — спросил Хорнблауэр.

— Левее от нас, сэр. Прямо на линии между красным холмом и фортом на острове Пасседж. Форт на мысе Ада по пеленгу зюйд-зюйд-ост и полрумба к зюйду от того места.

— Сделайте замеры сейчас, — приказал Хорнблауэр.

Они вошли в залив. Вода была гладкой, не настолько, впрочем, чтобы отражать синее небо. Тернер взял пеленг на форт. Другой пеленг Хорнблауэр мог взять на глаз. Не вредно будет встать ближе к месту намечающихся работ. Так они впоследствии привлекут меньше внимания, чем если сначала встанут в одном месте, а потом вынуждены будут менять стоянку. Джонс без заминки убрал фор- и грот-марсели и передние паруса. «Атропа» тихо скользила по воде.

— Руль круто направо, — сказал Хорнблауэр рулевому.

«Атропа» развернулась, Джонс взял крюйсель на гитовы, помогая маневру. Судно почти совсем остановилось, крохотные волны лизали его нос.

— Отдать якорь!

Заскрежетал канат. «Атропа» повернулась на якоре. Они в турецких водах. То, что они пересекли трехмильную границу, даже прошли пролив, еще можно было бы впоследствии оспорить. Якорь же, зарывшийся рогами в песок, — это уже нечто определенное, на это можно указать в дипломатической ноте.

— Позовите доктора, — сказал Хорнблауэр.

Дел много — надо связаться с турецкими властями, если они не свяжутся с ним раньше. Но прежде, не теряя времени, надо приготовиться к операции. Жизнь Маккулума висит на волоске, и не только его жизнь.

XII

Хорнблауэр сидел у себя в каюте. «Несколько минут» — столько, по оценке Эйзенбейса, потребуется на операцию. Хорнблауэр знал, что доктору придется работать быстро, чтобы свести к минимуму шок.

— На «Ганнибале», сэр, — сказал санитар в ответ на расспросы Хорнблауэра, — мы за полчаса отняли одиннадцать ног. Это было в Альхесирасе, сэр.

Но ампутация — дело сравнительно простое. После ампутации конечностей выживала половина раненых. Сам Нельсон лишился руки — ему ее отняли темной ночью в шторм, в море, — и жил после этого до тех пор, пока при Трафальгаре его не настигла пуля. То, что задумал Эйзенбейс, — не ампутация. Если его диагноз неверен, это хуже чем бесполезно. Даже если диагноз верен, дело все равно может кончиться плохо.

На корабле воцарилась тишина. Вся команда остро переживала за судьбу «бедного джентльмена». Они жалели Маккулума, умиравшего от пули, которую ему совершенно незачем было получать. То обстоятельство, что его будут резать, вызывало у них нездоровое любопытство, а то, что через несколько секунд он, возможно, умрет, пройдет в таинственные врата, страшившие их самих, заставляло офицеров и матросов смотреть на раненого с каким-то особым почтением. Пришлось поставить часовых, чтобы сдерживать и жалостливых, и любопытствующих, и искателей острых ощущений. По тишине на судне Хорнблауэр мог сказать, что вся команда с замиранием сердца ждет развязки, надеясь уловить стон или вскрик. Точно так же они ожидали бы повешения. Хорнблауэр слышал громкое тиканье своих часов.

Вдалеке послышался шум, но на деревянном корабле можно услышать столько разных шумов. Хорнблауэр поначалу не позволял себе думать, что этот шум связан с окончанием операции. Но вот шаги и голоса раздались у входа в каюту — сначала заговорил часовой, потом Эйзенбейс, потом в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Хорнблауэр нарочито безразличным голосом.

Увидев Эйзенбейса, он сразу понял, что все в порядке. В тяжеловесных движениях доктора чувствовалась окрыленность.

— Я нашел пулю, — сказал Эйзенбейс. — Она была там, где я и предполагал, — под нижней оконечностью лопатки.

— Вы ее извлекли? — спросил Хорнблауэр.

Эйзенбейс позабыл сказать «сэр», а Хорнблауэр его не одернул — верный признак, что он вовсе не так спокоен, как притворяется.

— Да, — ответил Эйзенбейс.

Он театральным движением выложил что-то на стол перед Хорнблауэром. Это была пуля — бесформенная, сплющенная, со свежей царапиной.

— Здесь на нее наткнулся мой скальпель, — гордо сказал Эйзенбейс. — Я сразу вошел в нужное место.

Хорнблауэр с жаром схватил пулю и осмотрел ее.

— Все было, — продолжал Эйзенбейс, — как я и говорил. Пуля ударила в ребра, сломала их и проскользнула вдоль, пройдя между костью и мускулами.

— Да, понятно, — сказал Хорнблауэр.

— И вот что еще там было.

Эйзенбейс с гордым видом ярмарочного фокусника, извлекающего кролика из шляпы, положил перед Хорнблауэром что-то маленькое.

— Это что, пыж? — спросил Хорнблауэр, не пытаясь прикоснуться к отвратительному комочку.

— Нет, — сказал Эйзенбейс. — Таким его вытащил мой пинцет. Но поглядите…

Эйзенбейс толстыми пальцами расправил комочек:

— Я просмотрел все это под лупой. Вот кусочек синего сюртука. Это — кусок шелковой сорочки. Это клочки хлопковой рубашки, а это — нитки вязаной нижней рубахи.

Эйзенбейс лучился торжеством.

— Пуля затащила все это с собой? — спросил Хорнблауэр.

— Именно так. Конечно. Зажатая между пулей и костью ткань была разрезана, как ножницами, а пуля затащила клочки с собой. Я нашел их все. Неудивительно, что рана гноилась.

— Обращайтесь ко мне «сэр». — Напряжение спало, и Хорнблауэр заметил, что Эйзенбейс не величает его как должно. — В остальном операция была так же успешна?

— Да… сэр, — сказал Эйзенбейс. — После того как были удалены чужеродные тела, а рана перевязана, пациенту сразу стало лучше.

— Он пережил сильный шок?

— Не очень. Санитарам почти не пришлось его держать. Он добровольно позволил себя оперировать, как вам и обещал. Хорошо, что он лежал спокойно. Если б он сопротивлялся, сломанное ребро могло бы повредить легкое.

— Обращайтесь ко мне «сэр», — сказал Хорнблауэр. — Я последний раз прощаю вам это упущение.

— Да… сэр.

— Сейчас пациент чувствует себя хорошо?

— Когда я уходил, он чувствовал себя хорошо… сэр. Понятно, скоро я должен буду к нему вернуться.

— Вы думаете, он выживет?

Торжествующее выражение на лице Эйзенбейса несколько поблекло. Он сосредоточился, формулируя ответ:

— Теперь он, скорее всего, выживет, сэр. Но никто не может знать наверняка. Всегда возможно, что рана вдруг воспалится и убьет пациента.

— Больше вы ничего не можете сказать?

— Нет, сэр. Рана должна оставаться открытой для оттока гноя. Накладывая швы, я вставил дренажную трубку.

— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр, чувствуя, как на него накатывает тошнота. — Я понял. Возвращайтесь к пациенту. Я глубоко признателен вам, доктор, за то, что вы сделали.

Эйзенбейс ушел, но Хорнблауэра в покое не оставили. В дверь постучали, и вошел мичман Смайли:

— Мистер Стил свидетельствует свое почтение, сэр, и сообщает, что к нам с берега движутся лодки.

— Спасибо. Я иду наверх. И если мистер Тернер не на палубе, скажите ему, что он мне нужен.

Несколько пестро раскрашенных лодочек двигались на веслах, передняя же шла очень круто к ветру под латинским парусом. Пока Хорнблауэр смотрел, матросы убрали парус, развернули лодку и вновь поставили его на другом галсе. У латинского паруса есть свои недостатки. На новом галсе лодка легко шла к «Атропе».

— Послушайте, мистер Тернер, — сказал Хорнблауэр. Решение, два последних дня подспудно зревшее, несмотря на множество других забот, оформилось окончательно. — Когда вы будете с ними говорить, скажите, что мы ищем французскую эскадру.

— Прошу прощения, сэр?

— Мы ищем французскую эскадру. Два корабля — два корабля достаточно. Линейный корабль и фрегат, прорвавшие блокаду на Корфу три недели назад. Прежде всего спросите, не заходили ли они сюда.

— Есть, сэр.

Тернер еще не совсем понял.

— Адмирал… адмирал Харви послал нас на разведку. Он ищет их с четырьмя линейными кораблями в окрестностях Крита. Четыре корабля достаточно, чтобы они отнеслись к нам с уважением.

— Я понял, сэр.

— Вы действительно поняли?

— Да, сэр.

Хорнблауэра раздражало, что приходится полагаться на Тернера. С испанскими властями или с французскими он разговаривал бы сам, но это, к сожалению, турки.

— Помните, об этом вы должны спросить прежде всего. Заходили ли сюда два французских корабля? Потом вы спросите разрешения заполнить водой бочки. Если можно, мы купим овощей и пару бычков.

— Да, сэр.

— Все время помните, что мы посланы на разведку адмиралом Харви. Не забывайте об этом ни на минуту, и все будет в порядке.

— Есть, сэр.

Лодка под латинским парусом быстро приближалась, развивая значительную скорость, несмотря на слабый вечерний бриз. Под носом у нее пенился внушительный бурун. Лодка подошла к борту и легла в дрейф. Латинский парус хлопал, пока его не подтянули наверх.

— Турки, сэр, не греки, — сказал Тернер.

Хорнблауэр мог бы обойтись и без его подсказки. Матросы были в грязных белых одеждах, их головы венчали красные фески, обмотанные грязными белыми тюрбанами. Седобородый человек, стоявший на корме, был подпоясан алым кушаком, с которого свисала кривая сабля. Высоким тонким голосом он окрикнул «Атропу». Тернер что-то крикнул в ответ на левантийском лингва франка. Хорнблауэр попытался понять, что тот говорит. В лингва франка, как он знал, смешались итальянский, французский, английский, арабский, греческий языки. Странно было услышать свое имя — Горацио Хорнблауэр — в невразумительной мешанине слов.

— Кто это? — спросил он.

— Мудир, сэр. Местный чиновник. Начальник гавани. Таможенный досмотрщик. Он спрашивает о нашем карантинном свидетельстве.

— Не забудьте спросить о французских кораблях, — сказал Хорнблауэр.

— Есть, сэр.

Разговор продолжался. Хорнблауэр не раз уловил слово «fregata». Седобородый турок развел руками и что-то сказал.

— Он говорит, французские суда не заходили сюда уже несколько лет, — перевел Тернер.

— Спросите его, не слышали ли о них на побережье или на островах?

Седобородый турок утверждал, что ни о чем таком не слышал.

— Скажите ему, — продолжал Хорнблауэр, — что я дам пять золотых за новости о французах.

Было что-то заразительное в атмосфере восточной беседы, иначе трудно объяснить, почему Хорнблауэр употребил слово «золотой», — он мог бы сказать Тернеру «гинея». Седобородый турок вновь потряс головой, но ясно было, что предложение его впечатлило. Хорнблауэр задал еще вопрос, и Тернер перевел.

— Я сообщил ему о присутствии поблизости британской эскадры, — доложил он.

— Хорошо.

Пусть турки думают, будто «Атропу» поддерживает сильная эскадра. Седобородый турок растопырил пятерню, отвечая на следующий вопрос Тернера.

— Он хочет по пять пиастров за каждую бочку, которую мы наполним водой, — сказал Тернер. — То есть по шиллингу за бочку.

— Скажите… скажите, что я дам ему половину.

Разговор продолжался. Солнце садилось, небо на западе начало краснеть. Наконец седобородый турок помахал на прощание рукой, и лодка, расправив парус, двинулась прочь.

— Они возвращаются, чтобы расстелить коврики для вечернего намаза, сэр, — сказал Тернер. — Я обещал ему десять гиней за все — включая право высадиться на пристани, заполнить бочки водой и сделать покупки на базаре, который откроется утром. Он получит свою долю и из того, что мы там заплатим, будьте уверены, сэр.

— Очень хорошо, мистер Тернер. Мистер Джонс!

— Сэр!

— Сразу как рассветет, мы начнем тралить, чтобы найти остов корабля. Трал надо приготовить сейчас.

— Э… есть, сэр.

— Сто саженей однодюймового троса, пожалуйста, мистер Джонс. Два девятифунтовых ядра. Сделайте для каждого по сетке и привяжите их на расстоянии десяти саженей друг от друга посредине троса. Ясно?

— Не… не совсем, сэр.

Поскольку Джонс ответил честно, Хорнблауэр сдержался, чтобы не упрекнуть его за непонятливость.

— Возьмите сто саженей троса и привяжите одно ядро в сорока пяти саженях от одного конца, другое — в сорока пяти саженях от другого. Теперь ясно?

— Да, сэр.

— Можете спустить на воду баркас и тендер прямо сейчас, пусть будут готовы к утру. Они будут тянуть трал между собой, чтобы ядра тащились по дну, пока не наткнутся на остов. Объясните команде шлюпок их обязанности. Как я уже говорил, работы надо начать на рассвете. Нам понадобятся кошки и буйки — отметить место находки. Ничего подозрительного — доски, к которым привязано по семнадцать саженей троса. Это вам понятно?

— Да, сэр.

— Приступайте. Мистер Тернер, я попрошу вас через пятнадцать минут явиться ко мне в каюту. Посыльный! Передайте доктору мои приветствия и попросите его немедленно зайти ко мне в каюту.

Хорнблауэр чувствовал себя ярмарочным жонглером, подкидывающим разом полдюжины шаров. Он хотел услышать от доктора, как пациент; хотел разузнать у Тернера про местных чиновников; хотел приготовить все к завтрашнему дню; хотел подумать, как будет поднимать сокровища, если Маккулум не сможет ничего посоветовать. Надо было оставить письменные распоряжения на ночь, учитывая, что они находятся в гавани весьма сомнительной нейтральности.

Лишь поздно вечером он вспомнил кое-что еще — ему напомнило внезапное ощущение пустоты в желудке. Он с утра ничего не ел. Ему принесли сухарей и холодного мяса, он торопливо прожевал жесткие куски и вышел на палубу в темноту.

Ночь была холодная, молодой месяц уже взошел. Ни малейшее дуновение ветерка не тревожило гладь воды в заливе, такую ровную, что в ней отражались звезды. Черной и непроницаемой была вода, скрывающая четверть миллиона фунтов стерлингов. Столь же непроницаемо и его будущее, подумал Хорнблауэр, наклоняясь над фальшбортом. Разумный человек, думал он, сделав все, что в его силах, лег бы в постель и уснул, выкинув из головы все тревоги. Однако ему потребовалось огромное усилие воли, чтобы заставить себя лечь в койку и, поддавшись телесному и душевному изнеможению, забыться наконец сном.

Когда его разбудили, было еще темно, темно и холодно. Он велел принести кофе и выпил его, одеваясь. Он нарочно велел разбудить себя пораньше, чтобы одеться не торопясь, но с постели встал нервный и нетерпеливый. Это было его обычное состояние перед ночным захватом вражеского судна или вылазкой на берег. Пришлось останавливать себя, чтобы не натянуть одежду как попало и не выбежать на палубу. Он заставил себя побриться, хотя делать это пришлось почти на ощупь — лампа едва освещала зеркало. Хорнблауэр натянул сыроватую рубашку и надевал штаны, когда в дверь постучал Эйзенбейс. Он явился в соответствии с оставленными вчера приказами.

— Пациент спит хорошо, сэр, — объявил он.

— Как его состояние?

— Я решил не беспокоить его, сэр. Он спит тихо, так что я не могу сказать, прошла ли лихорадка. Рану я тоже осмотреть не мог. Если вы хотите, сэр, я могу его разбудить.

— Нет, ни в коем случае. Насколько я понимаю, то, что он спит, — хороший симптом.

— Очень хороший, сэр.

— Тогда не трогайте его, доктор. Если будут какие-нибудь перемены, доложите мне.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр застегнул штаны и сунул ноги в башмаки. Нетерпение возобладало над выдержкой, и сюртук он застегнул, уже взбегая по трапу. На палубе чувствовалась атмосфера приближающейся атаки. Силуэты офицеров неясно темнели на фоне неба. Восток слабо алел, небо на четверть еле заметно побледнело, приобретя едва различимый розоватый оттенок.

— Доброе утро, — ответил Хорнблауэр на приветствия подчиненных.

На шкафуте слышались отдаваемые вполголоса приказы, как перед вылазкой.

— Команда баркаса на правую сторону, — прозвучал голос Смайли.

— Команда тендера на левую сторону. — Это был князь. Он говорил по-английски чище Эйзенбейса.

— Над водой туман, сэр, — доложил Джонс, — но очень редкий.

— Вижу, — ответил Хорнблауэр.

— Вчера мы встали в двух кабельтовых от остова, — сказал Тернер. — Ночью, когда ветер стих, мы развернулись, но незначительно.

— Скажите, когда рассветет достаточно, чтобы брать пеленги.

— Есть, сэр.

Вскоре небо на востоке изменилось. Казалось, оно даже потемнело. На самом деле просто светало, и контраст стал менее резок.

— Когда затонул «Стремительный», вы взяли третий пеленг, мистер Тернер?

— Да, сэр. Он составил…

— Не важно.

В таком простом деле можно полностью положиться на Тернера.

— Не думаю, чтобы остов сместился хотя бы на дюйм, сэр, — сказал Тернер. — Течения тут нет. Две речки, впадающие в залив, тоже никакого течения не создают.

— А песок на дне плотный?

— Плотный, сэр.

Вот это действительно радует. Глина давно засосала бы остов.

— Как вышло, что «Стремительный» перевернулся? — спросил Хорнблауэр.

— По чистому невезению, сэр. Корабль был старый, он долго находился в море. На борта под ватерлинией густо наросли водоросли и ракушки — его покрыли медью на недостаточную высоту, сэр. Поэтому его накренили и чистили левый борт. Выкатили пушки правого борта, и все тяжелое, что можно было передвинуть, тоже сместили к правому борту. День был безветренный, стояла жара. И не успел никто глазом моргнуть, как с гор налетел порыв ветра. Он ударил «Стремительный» точно с левого траверза и накренил прежде, чем его успели выровнять. Орудийные порты были открыты, и в них залилась вода. Судно накренилось еще сильнее — по крайней мере так установила следственная комиссия, сэр. Люки были открыты, вода поднялась выше комингсов и залилась внутрь.

— Он не выровнялся, пока тонул?

— Нет, сэр. Услышав крик, я посмотрел в ту сторону и увидел киль «Стремительного». Он так и ушел под воду днищем вверх. Стеньги снесло. Они вскоре всплыли наверх. Грот- и фор-стеньги держались за остов уцелевшими вантами. Это помогло мне взять пеленг.

— Понятно, — сказал Хорнблауэр.

Быстро светало.

Казалось — конечно, это был оптический обман, — что краска на глазах заливает небо.

— Достаточно светло, сэр, — сказал Тернер.

— Спасибо. Мистер Джонс, можете приступать.

Шлюпки отошли от корабля. Впереди был Тернер на гичке, с инструментами и компасом, за ним Стил на баркасе и Смайли на тендере. Между баркасом и тендером протянули трал. Хорнблауэр почувствовал, что, несмотря на выпитый недавно кофе, хочет позавтракать. И все же он медлил. Мертвый утренний штиль идеально подходил для намеченной операции — гичка легко займет нужную позицию и без особого труда будет оставаться на месте. Шлюпки, как ни медленно они шли, поднимали волны, и волны эти далеко разбегались по стеклянной поверхности залива. Хорнблауэр видел, как гичка остановилась. Над водой отчетливо раскатился голос Тернера — он переговаривался в рупор с другими шлюпками. Они неуклюже развернулись, словно связанные ниткой жуки, дали тралу провиснуть, еще некоторое время неловко маневрировали, чтобы встать точно по нужному пеленгу. Потом весла начали двигаться, медленно, ритмично, словно маятник судьбы. Сердце у Хорнблауэра забилось, он возбужденно сглотнул. Вокруг начиналась нормальная корабельная жизнь. Шлепая по доскам босыми ногами — звук этот не похож ни на какой другой звук в мире, — подвахтенные выносили гамаки и укладывали их в сетки. Швабры, куски песчаника, ведра и помпы — матросы, не занятые на шлюпках, принялись драить палубу. Не в первый раз Хорнблауэр позавидовал работающим матросам. Их заботы — самые простые, сомнения — самые ничтожные. Вычистить песчаником кусок палубы до белизны, которая удовлетворила бы унтер-офицера, пройтись по ней мокрой шваброй, вытереть насухо, весело работать рядом со старыми друзьями, шлепая босыми пятками по чистой воде, — вот и все, что от них требуется. Они делали это бесчисленное число раз и будут делать еще бесчисленное число раз. Хорнблауэр с радостью поменял бы свое одиночество, свою ответственность, клубок своих забот на их беспечный удел. Не успел он так подумать, как рассмеялся над собой. Он прекрасно знал, в какой ужас повергла бы его эта перемена, если б какой-нибудь каприз судьбы его к ней вынудил. Он решил подумать о другом — о толстом ломте жирной, хорошо прожаренной свинины. Свиная нога вымачивалась для него два дня, и снаружи она, должно быть, уже не слишком соленая. Черт возьми, если отбивная, когда ее принесут с камбуза, не будет шипеть на тарелке, кое-кто пожалеет, что родился на свет. Надо приказать, чтобы вместе с отбивной поджарили сухарные крошки. Заесть же отбивную можно будет сухарем, густо намазанным патокой. О таком завтраке и подумать приятно.

XIII

Хорнблауэр стоял с кошельком в руке. Кошелек он вынул из нижнего отделения рундучка. Он в точности знал, сколько там гиней, и старался не желать, чтобы их было больше. Будь он богат, он мог бы проявить щедрость к команде, к кают-компании и к мичманской каюте. Но коль скоро это не так… Он тряхнул головой. Не хотелось выглядеть скрягой, но и дураком себя выставлять незачем. Он подошел к дверям кают-компании и остановился. Стил заметил его:

— Пожалуйста, заходите, сэр.

Офицеры приподнялись со стульев — кают-компания была такая тесная, что всем приходилось сидеть вокруг стола.

— Не согласились бы вы, — сказал Хорнблауэр Карслейку, — любезно сделать для меня кое-какие покупки?

— Конечно, сэр. Почту за честь, — ответил Карслейк. Ничего другого ему не оставалось.

— Несколько цыплят — полдюжины, скажем, — и яйца.

— Да, сэр.

— Намеревается ли кают-компания купить себе свежего мяса?

— Ну, сэр…

Этот вопрос обсуждался перед самым приходом Хорнблауэра.

— В это время года могут продавать барашков. Я купил бы одного-двух, если они недороги. Но вот бык — что мне делать с целым быком?

Каждому в кают-компании приходилось когда-нибудь сталкиваться с подобной проблемой.

— Если кают-компания решит купить быка, я с радостью оплачу четверть, — сказал Хорнблауэр.

Это явно обрадовало кают-компанию. Капитан, покупающий тушу в складчину, наверняка получит лучшие куски, это в природе вещей. Все знали капитанов, которые оплатили бы только свою долю. Учитывая, что в кают-компании пять офицеров, Хорнблауэр проявил щедрость.

— Спасибо большое, сэр, — сказал Карслейк. — Я думаю, что смогу продать мичманской каюте несколько кусков.

— Я полагаю, на выгодных условиях? — ухмыльнулся Хорнблауэр.

Он хорошо помнил, как в бытность его мичманом кают-компания и мичманская каюта покупали тушу на паях.

— Полагаю, что так, сэр. — Карслейк сменил тему: — Мистер Тернер говорит, здесь разводят в основном коз. Как бы вы отнеслись к козлятине, сэр?

— Молодой козленок, зажаренный с репой и морковью! — воскликнул Джонс. — Вещь стоящая, сэр!

Худощавое лицо Джонса осветилось. Взрослые мужчины, месяцами потребляющие заготовленную впрок пищу, при мысли о свежем мясе становятся похожи на детей у ярмарочного лотка со сладостями.

— Покупайте что хотите, — сказал Хорнблауэр. — Я согласен на барашка или на козленка или участвую в покупке быка, смотря что есть на базаре. Вы уже решили, что будете покупать для команды?

— Да, сэр, — ответил Карслейк.

Прижимистые чиновники скаредного министерства будут дотошно изучать все записи о расходах. Особенно много для матросов не купишь.

— Не знаю, сэр, какие овощи мы найдем в это время года, сэр. Прошлогоднюю капусту, наверно.

— Прошлогодняя капуста — тоже неплохо, — вмешался Джонс.

— Репа и морковь из зимних запасов, — продолжал Карслейк. — Они будут изрядно повядшие, сэр.

— Лучше, чем ничего, — сказал Хорнблауэр. — На базаре не будет столько, сколько нам надо, по крайней мере пока слух о нашем прибытии не распространится по окрестностям. Это тоже к лучшему — мы сможем объяснить, почему мы тут задерживаемся. Вы будете переводить, мистер Тернер.

— Да, сэр.

— Держите глаза открытыми. И уши.

— Есть, сэр.

— Мистер Джонс, пожалуйста, займитесь бочками для воды.

— Есть, сэр.

Светская беседа закончилась — это были приказы.

— Приступайте.

Хорнблауэр подошел к постели Маккулума. Раненый полулежал на парусиновых подушках. Хорнблауэра порадовало, что выглядит он сравнительно хорошо. Лихорадка прошла.

— Рад видеть, что вам лучше, мистер Маккулум, — сказал Хорнблауэр.

— Да, получше, — ответил Маккулум.

Он говорил хрипло, но в общем вполне естественно.

— Превосходно проспал всю ночь, — добавил Эйзенбейс, возвышавшийся с другой стороны от больного.

Он еще раньше докладывал Хорнблауэру: рана заживляется, дренаж удовлетворительный.

— А мы утром уже поработали, — сказал Хорнблауэр. — Вы слышали, мы нашли остов?

— Нет, не слышал.

— Нашли и отметили буйками, — сказал Хорнблауэр.

— Вы уверены, что это остов? — прохрипел Маккулум. — Иногда бывают странные ошибки.

— Это в точности там, где, согласно замерам, затонуло судно, — сказал Хорнблауэр. — Оно, как показало траление, в точности нужных размеров. Кроме того, трал не встретил других препятствий. Дно песчанистое, твердое, как вам, я полагаю, известно.

— Звучит правдоподобно, — проворчал Маккулум. — И все же я предпочел бы лично руководить тралением.

— Вам придется доверять мне, мистер Маккулум, — спокойно произнес Хорнблауэр.

— Я ничего не знаю ни о вас, ни о ваших способностях, — ответил Маккулум.

Хорнблауэр с трудом подавил раздражение, про себя же подумал: странно, что Маккулуму удалось дожить до таких лет, его должны были застрелить на дуэли гораздо раньше. Но Маккулум — незаменимый специалист, и, даже не будь он так болен, ссориться с ним глупо и недостойно.

— Я полагаю, теперь надо послать ваших ныряльщиков, чтобы они обследовали остов, — сказал Хорнблауэр, стараясь говорить вежливо, но твердо.

— Без сомнения, именно это я и сделаю, как только меня выпустят из постели, — сказал Маккулум.

Хорнблауэр вспомнил все, что говорил ему Эйзенбейс о ране, о возможности гангрены и общего заражения крови. Он знал: достаточно вероятно, что Маккулум вообще не встанет.

— Мистер Маккулум, — сказал Хорнблауэр, — дело спешное. Как только турки проведают о наших намерениях, они стянут сюда силы, чтобы нам воспрепятствовать, и мы уже никогда не сможем провести подъемные работы. Мы должны начать как можно скорее. Я думал, вы проинструктируете ныряльщиков, чтобы они приступили к работе незамедлительно.

— Значит, вы так думали? — ехидно переспросил Маккулум.

Пришлось несколько минут терпеливо его увещевать. Он никак не хотел сдаваться и сразу выдвинул веское возражение.

— Вода ледяная, — сказал он.

— Боюсь, что так, — согласился Хорнблауэр, — но это мы предполагали и раньше.

— Восточное Средиземноморье в марте — это вам не Бенгальский залив летом. Мои люди долго не выдержат такого холода.

Это уже победа: Маккулум признал, что они вообще способны его выдержать.

— Если они будут работать понемногу и с перерывами? — предположил Хорнблауэр.

— Да. До остова семнадцать саженей?

— Семнадцать саженей до дна вокруг него.

— На такой глубине они все равно не смогли бы работать долго. Пять погружений в день. Иначе у них пойдет кровь из носа и ушей. Им понадобятся тросы и грузы — сойдут девятифунтовые ядра.

— Я прикажу их приготовить.

Пока Маккулум инструктировал ныряльщиков, Хорнблауэр стоял рядом. Кое о чем он смог догадаться. Очевидно, один из ныряльщиков возражал: он обхватил себя руками и затрясся, выразительно закатывая черные печальные глаза. Все трое разом заговорили на своем щебечущем языке. В голосе Маккулума появились суровые нотки. Он указал на Хорнблауэра, и туземцы посмотрели в его сторону. Все трое ухватились друг за друга и отпрянули, словно испуганные дети. Маккулум продолжал говорить напористо. Эйзенбейс наклонился над ним и уложил на одеяло его левую руку, которой Маккулум жестикулировал, — правая была примотана к груди.

— Не шевелитесь, — сказал Эйзенбейс. — Не то у нас будет воспаление.

Маккулум уже не раз морщился от боли, сделав неосторожное движение. Он больше не выглядел довольным, только усталым.

— Они начнут прямо сейчас, — сказал он, не отрывая голову от подушки. — Вот этот — я называю его Луни — будет за старшего. Я сказал им, что тут нет акул. Обычно, пока один спускается на дно, двое других молятся — они все трое заклинатели акул. Хорошо, что они видели, как секут кошками. Я пообещал им, что если они будут артачиться, то испробуют кошек.

Хорнблауэр сам видел, в какой ужас это повергло щебечущих, похожих на птиц цейлонцев.

— Забирайте их, — сказал Маккулум.

Баркас и тендер ушли за водой и провиантом, остались только гичка и ялик. В гичку набилось слишком много народу — четыре матроса на веслах, трое ныряльщиков на носу, Хорнблауэр и Лидбитер на корме. Хорнблауэр не устоял перед соблазном лично поучаствовать в первой попытке. Он составил достаточно скептическое представление о том, насколько хорошо Маккулум говорит на языке ныряльщиков. Объяснялся тот, как полагал Хорнблауэр, с помощью нескольких существительных и глаголов, а также жестов, не стремясь к правильному произношению и пренебрегая грамматикой. Маккулум владел цейлонским несравненно хуже, чем Хорнблауэр испанским и даже французским, и это Хорнблауэра огорчало. Он предавался этим мыслям, ведя гичку по легким волнам, — рассветный штиль уже сменился умеренным бризом, морщившим поверхность залива.

Добрались до первого буйка — доски с привязанной веревкой, подпрыгивающей на волнах. Хорнблауэр взглядом поискал остальные. Установив гичку в центре отмеченной буйками области, он посмотрел на ныряльщиков.

— Луни! — скомандовал он.

Начав приглядываться, он вскоре научился различать цейлонцев между собой. Прежде они казались ему чуть ли не тройняшками.

Луни встал и бросил за борт шлюпочную кошку. Она быстро пошла вниз и потащила через планширь свернутый в бухту трос. Луни медленно разделся донага, потом сел на планширь и свесил ноги в воду. Как только они коснулись ледяной воды, он вскрикнул. Двое других тоже закричали тревожно и сочувствующе.

— Подтолкнуть его, сэр? — спросил баковый гребец.

— Нет, — сказал Хорнблауэр.

Луни глубоко вдыхал, расправляя грудь, и с силой выдыхал. Хорнблауэр видел, как ходят при каждом вдохе ребра. Один из цейлонцев дал Луни ядро. Тот прижал его к голой груди, соскользнул с планширя и исчез под водой. Гичка сильно закачалась.

Хорнблауэр вынул часы. Они были без секундной стрелки — часы с секундной стрелкой были ему не по карману, — но приблизительно прикинуть время можно было и по ним. Хорнблауэр следил, как кончик минутной стрелки переполз с одного деления на другое, затем на третье. Он так сконцентрировался на стрелке, что не услышал, как вынырнул Луни. Только услышав восклицание Лидбитера, Хорнблауэр увидел в двадцати ярдах за кормой голову ныряльщика с длинной черной косой, перевязанной ленточкой.

— Табань! — торопливо приказал Хорнблауэр. — Эй, вытравите трос!

Цейлонцы то ли поняли его, то ли просто знали свое дело. Пока матросы в два сильных гребка подвели шлюпку к Луни, один из них ослабил привязанный к кошке трос. Луни ухватился за планширь, и двое товарищей втянули его в шлюпку. Они громко говорили, но Луни сидел на банке молча, уткнувшись лицом в колени. Потом он поднял голову. Вода ручьями текла с его мокрых волос. Видимо, он сказал, что ему холодно, — двое других вытерли его насухо и помогли одеться.

Хорнблауэр не знал, как заставить их работать снова, но вмешиваться ему не пришлось. Луни, как только оделся, встал на нос шлюпки и огляделся по сторонам, раздумывая, потом, повернувшись к Хорнблауэру, указал место в нескольких футах впереди.

— Гребите! — приказал Хорнблауэр.

Когда шлюпка добралась до указанного места, другой цейлонец бросил за борт кошку. Теперь был его черед раздеваться, глубоко дышать, раздувая грудь, и, взяв ядро, прыгать через борт. Ядра стоят денег, подумал Хорнблауэр, со временем они понадобятся, чтобы стрелять по врагу. Надо будет набрать на берегу камней подходящего размера. Ныряльщик выплыл, вскарабкался в шлюпку. Товарищи приняли его так же, как перед тем Луни. Они что-то обсудили, потом третий спустился в том же месте, очевидно, чтобы разрешить спорный вопрос. Потом Луни попросил передвинуть гичку, разделся и нырнул.

Цейлонцы работали усердно и, насколько Хорнблауэр мог судить, толково. Потом Луни с одним из товарищей нырнули вместе. Когда они выплыли, Хорнблауэр заметил, что ноги у Луни расцарапаны и кровоточат. Сперва он подумал об акулах и тому подобных подводных опасностях, но тут же угадал истинную причину. Луни лазил по остову. Там, глубоко под водой, подгнившие доски поросли морскими желудями и острыми как бритва ракушками. Хорнблауэр утвердился в своей догадке, когда Луни попросил отметить это место буйком. Цейлонцы привязали к кошке доску и снова нырнули неподалеку.

Ныряльщики смертельно устали. Они лежали у носовой банки, съежившись и тесно прижавшись друг к другу.

— Очень хорошо, Луни, — сказал Хорнблауэр и махнул рукой в сторону корабля.

Луни устало кивнул.

— Поднимите якорь, — приказал Хорнблауэр, и шлюпка двинулась к «Атропе».

В отдалении виднелись люгерные паруса тендера и баркаса — большие шлюпки тоже возвращались. Хорнблауэру казалось, что ему никогда не дадут сосредоточиться на одном деле — не успел он ступить на палубу, как тендер и баркас подошли к «Атропе». Пока усталые ныряльщики пошли докладывать Маккулуму, к Хорнблауэру обратились Карслейк и Тернер.

— Бочки заполнены, сэр, — сказал Карслейк. — Я набирал их из ручейка в полумиле от города. Из того, что протекает через город, я решил не брать.

— Совершенно верно, мистер Карслейк, — сказал Хорнблауэр.

Памятуя виденное в Северной Африке, он был согласен, что не стоит брать воду из ручья, текущего через турецкий город.

— Что вам удалось купить?

— К сожалению, очень немного, сэр.

— Это всего-навсего местный базар, сэр, — добавил Тернер. — Мудир только сегодня сообщил, чтобы везли продукты. Их доставят не раньше завтрашнего дня.

— Мудир? — переспросил Хорнблауэр. Он уже слышал от Тернера это слово.

— Тот бородач, сэр, местный правитель. Старик с саблей, он был здесь вчера на лодке.

— Он и есть мудир?

— Да, сэр. Мудир подчиняется каймакаму, каймакам — вали, вали — главному визирю, а тот — султану. По крайней мере так считается, на самом деле никто из них не хочет никому подчиняться.

— Понятно, — сказал Хорнблауэр.

Всякий, кто хоть немного интересовался военной и флотской историей Восточного Средиземноморья, знал об анархии, царящей в турецкой империи на протяжении последних лет. Хорнблауэра интересовало, как эта анархия сказывается здесь и сейчас. Он повернулся к Карслейку и терпеливо выслушал, что тот уже купил и что намеревается купить позже.

— Я скупил все яйца, которые там были. Две с половиной дюжины, — доложил Карслейк.

— Хорошо, — сказал Хорнблауэр без всякого пыла.

Из этого можно заключить, что он слушал вполуха, иначе мысль о вареных яйцах, яичнице или омлете его бы наверняка взволновала. Из-за трагического происшествия на Мальте он так ничего там и не купил. Он даже не запасся в Дептфорде маринованными яйцами.

Карслейк закончил наконец доклад.

— Спасибо, мистер Карслейк, — сказал Хорнблауэр. — Мистер Тернер, спуститесь, я вас выслушаю.

Тернер выполнил приказ капитана — он держал уши и глаза открытыми.

— У мудира нет практически никакого войска, — сказал Тернер. Его старческое лицо оживилось. — Едва ли он может собрать больше двадцати пяти вооруженных людей. Он появляется с двумя телохранителями, такими же старыми, как он сам.

— Вы с ним говорили?

— Да, сэр. Я дал ему — мы с мистером Карслейком дали ему десять гиней, чтобы он открыл для нас базар. Мы пообещали дать ему еще десять гиней завтра.

Разумно — с местными властями следует ладить.

— Он к нам расположен?

— Н-ну, сэр… Я бы не сказал. Он держится достаточно любезно, но это потому, что хочет получить наши деньги. Я бы не сказал, что он к нам расположен.

Мудир осторожничает, решил Хорнблауэр, не хочет действовать без указки сверху и одновременно не прочь заполучить двадцать золотых. Хорнблауэр полагал, что обычно мудиру удается разжиться такой суммой примерно за год.

— Вали увел отсюда местное войско, сэр, — продолжал Тернер. — Это я понял со слов мудира. А вот почему, я не знаю, сэр. Может быть, опять волнения среди греков. На архипелаге всегда волнения.

Греки — подданные Турции — бунтовали постоянно. Огонь и меч, кровопролитие и опустошение волнами прокатывались по островам и материку. А теперь с Семи островов[84] проникало французское влияние, Россия же воспылала подозрительной любовью к турецким подданным православного вероисповедания. И то и другое — источник волнений и беспорядков.

— Одно, по крайней мере, ясно, — сказал Хорнблауэр. — Сейчас этого вали здесь нет.

— Именно так, сэр.

Пройдет время, пока весть о прибытии британского судна доберется до вали или даже до его подчиненного — каймакама (Хорнблауэр с усилием вспомнил незнакомый титул). Политическая ситуация неимоверно сложна. Когда Бонапарт завоевал Египет, вторгся в Сирию и начал угрожать Константинополю, Турция заключила союз с Британией. Но Россия и Турция — застарелые враги, за последние полвека они воевали раз пять. А теперь Россия — союзница Англии и враг Франции, хотя после Аустерлица они и не могут друг на друга напасть. Без сомнения, французский посол в Константинополе изо всех сил убеждает Турцию воевать с Россией, а та со времен Екатерины Великой зарится на Константинополь и Дарданеллы.

Греческое восстание — несомненный факт. Так же несомненны амбиции местных властей. Шаткое правительство Турции воспользуется любым случаем, чтобы стравить возможных противников между собой. Очевидно, оно с глубочайшим подозрением отнесется к появлению у своих берегов британского корабля — тут надо учитывать и религиозный фактор. Поскольку Англия и Франция ведут смертельную войну, Турция вправе заподозрить Англию в желании подкупить Россию, пообещав ей часть турецких земель. К счастью, в подобном намерении легко заподозрить и Францию. Когда султан узнает — если, конечно, узнает — о присутствии в Мармарисском заливе британского военного судна, он предположит, что это какая-то интрига с участием вали. Если султан или вали проведает, что на дне Мармарисского залива лежит четверть миллиона в золоте и серебре, он потребует себе львиную долю поднятых сокровищ.

Из всего этого Хорнблауэр вывел только одно — то же, что вывел уже неделю назад: надо поднимать сокровища как можно скорее, а там пусть себе дипломаты обсуждают fait accompli[85]. Он подошел к Маккулуму, дабы из первых рук узнать, как этого достичь.

Маккулум только что выслушал ныряльщиков. Они сидели на корточках, не сводя внимательных глаз с его лица, закутанные в свои одежды и похожие на ульи.

— Это действительно остов, — сказал Маккулум.

Очевидно, он заранее приготовился к грандиозному недоразумению, полагая, что Хорнблауэр либо неправильно нанес место пересечения пеленгов, либо ошибся при тралении.

— Рад слышать.

Хорнблауэр изо всех сил старался не забывать, что перед ним незаменимый специалист и очень больной человек.

— Он сильно зарос, исключая медную обшивку, но корпус цел.

Деревянное судно, скрепленное деревянными же гвоздями, если на него не действуют течения или шторма, может лежать на песке бесконечно долго и не развалиться.

— Оно не выровнялось? — спросил Хорнблауэр.

— Нет. Лежит дном вверх. Мои люди умеют отличить нос от кормы.

— Это хорошо, — сказал Хорнблауэр.

— Да. — Маккулум взглянул в записки, которые держал свободной левой рукой. — Деньги были в нижней кладовой под ахтерпиком, за бизань-мачтой и прямо под главной палубой. Полторы тонны золотых монет в железных сундуках и почти четыре тонны серебряных монет в мешках.

— Н-да. — Хорнблауэр пытался показать, что это в точности соответствует его собственным расчетам.

— Перед погрузкой денег кладовую обшили дополнительным слоем дуба, — продолжал Маккулум. — Я полагаю, сокровища по-прежнему там.

— То есть?.. — Хорнблауэр был совершенно обескуражен.

— То есть они не высыпались на морское дно, — снизошел до объяснений Маккулум.

— Конечно, — торопливо сказал Хорнблауэр.

— Главный груз «Стремительного» составлял артиллерийский армейский обоз, — продолжал Маккулум. — Десять длинных восемнадцатифунтовок. Бронзовые пушки. И ядра к ним. Чугунные ядра.

— Так вот почему он так быстро затонул, — сообразил Хорнблауэр.

Пока он говорил, до него дошло, почему Маккулум подчеркнул слова «бронзовый» и «чугунный». Бронза сохраняется под водой дольше, чем железо.

— Да, — сказал Маккулум. — Как только судно накренилось, пушки и ядра и все остальное начало смещаться. Готов побиться об заклад — я достаточно насмотрелся на теперешних первых помощников. В военное время любой недоучившийся юнец становится первым помощником.

— Я сам с этим сталкивался, — печально сказал Хорнблауэр.

— Луни говорит, — продолжал Маккулум, — что большая часть остова возвышается над песком. Он смог пролезть за уступ.

По выразительному взгляду, которым Маккулум сопроводил последнюю фразу, Хорнблауэр понял, что это очень приятное сообщение, но никак не мог сообразить почему.

— Да? — спросил он неуверенно.

— Вы что думали, они будут ломать корабельную обшивку ломами? — резко спросил Маккулум. — Работая в день по пять минут каждый? Мы бы проторчали здесь год.

Хорнблауэр вдруг вспомнил про «кожаный фитильный шланг», который Маккулум выписал на Мальте. Как ни фантастична была догадка, он ее высказал:

— Вы собираетесь взорвать остов?

— Конечно. Заряд пороха, заложенный под таким углом, раскроет корпус именно в нужном месте.

— Естественно, — сказал Хорнблауэр.

Он когда-то слышал, что можно взорвать заряд под водой, но как это делается, не представлял.

— Сначала мы попробуем фитильный шланг, — объявил Маккулум. — Но при таких глубинах на него надежда плохая. Соединения не выдержат давления воды.

— Наверно, так, — согласился Хорнблауэр.

— Думаю, в конце концов придется воспользоваться быстрым запалом, — сказал Маккулум. — Мои ребята его до смерти боятся. Но я это сделаю.

Громоздкая фигура Эйзенбейса нависла над койкой. Доктор положил одну руку Маккулуму на лоб, другую — на запястье.

— Уберите руки! — взревел Маккулум. — Я занят.

— Вам нельзя переутомляться, — сказал Эйзенбейс. — Это усиливает образование дурных соков.

— Убирайтесь ко всем чертям с вашими дурными соками! — заорал Маккулум.

— Не глупите, — сказал Хорнблауэр, теряя терпение. — Вчера он спас вам жизнь. Вы не помните, как вам было плохо? «Больно, больно» — вот как вы говорили.

Хорнблауэр произнес последние слова тонким голосом и повернул голову из стороны в сторону, как Маккулум на подушке. Видимо, получилось похоже, потому что даже Маккулум немного смутился.

— Может, мне и было плохо, — буркнул он, — но сейчас я чувствую себя хорошо.

Хорнблауэр посмотрел на Эйзенбейса.

— Позвольте мистеру Маккулуму поговорить еще пять минут, — сказал он. — Ну, мистер Маккулум, вы упомянули фитильный шланг. Не объясните ли вы мне, как это делается?

XIV

Хорнблауэр пошел на бак. Там артиллерист и его помощники, сидя на корточках, изготовляли фитильный шланг согласно указаниям Маккулума.

— Я надеюсь, вы старательно заделываете стыки, мистер Клут, — сказал Хорнблауэр.

— Так точно, — ответил Клут.

Чтобы не испачкать смолой белоснежную палубу, подстелили старую парусину и сидели на ней. Здесь же стоял чугунный горшочек с расплавленной смолой.

— Быстрый огнепроводный шнур горит со скоростью пять секунд фут. Вы сказали, один фут медленного огнепроводного шнура, сэр?

— Да.

Хорнблауэр наклонился, чтобы рассмотреть работу. Кожаные шланги были разной длины, от трех до пяти футов. Такова уж своенравная природа — из шкуры животного не получишь особо длинного куска кожи. Один из помощников артиллериста длинным деревянным шилом проталкивал быстрый огнепроводный шнур в отрезок шланга. Вытащив шило с другого конца, он сдвинул шланг по огнепроводному шнуру до соединения с предыдущим отрезком.

— Поаккуратней, — сказал Клут. — Смотри шнур не переломи.

Другой помощник артиллериста двойным швом пришивал клапан, соединяющий новый отрезок шланга с предыдущим. Когда стык был готов, Клут щедро замазал его расплавленной смолой. Предстояло продеть в шланг сто двадцать футов огнепроводного шнура, сшить и просмолить все стыки.

— Я взял два крепких бочонка на пятьдесят фунтов каждый, сэр, — доложил Клут. — И приготовил мешочки с песком, чтобы заполнить их доверху.

— Очень хорошо, — ответил Хорнблауэр.

Маккулум рассчитал, что для заряда нужно взять тридцать фунтов пороха, не больше и не меньше.

— Я не хочу разнести остов в щепки, — сказал он, — только раскрыть его.

Это та область, в которой Маккулум разбирается. Хорнблауэр не догадался бы, какое количество пороха даст желаемый результат на глубине сто футов. Он знал, что, заряженные в длинную девятифунтовую пушку, три фунта пороха вытолкнут ядро на полторы мили. Но тут совсем другое дело, и вода, в отличие от воздуха, несжимаемая среда. Положив в пятидесятифунтовый бочонок тридцать фунтов пороха, надо заполнить оставшееся пространство чем-то вроде песка.

— Скажите мне, когда все будет готово, — сказал Хорнблауэр и пошел обратно на корму.

Тернер, недавно вернувшийся с берега, ждал, пока капитан обратит на него внимание.

— Да, мистер Тернер?

Судя по всему, Тернер хотел поговорить наедине. Хорнблауэр подошел поближе, и Тернер произнес тихо:

— Простите, сэр, это насчет мудира. Он хочет нанести вам визит. Он чего-то добивается, а чего, я выяснить не смог.

— Что вы ему сказали?

— Я сказал — извините, сэр, я не знал, что еще сказать, — я сказал, вы будете очень рады. Боюсь, тут что-то нечисто. Он заявил, что прибудет незамедлительно.

— Вот, значит, как?

В этих беспокойных водах все нечисто, подумал Хорнблауэр, и ему сразу же не понравилось, как он это подумал.

— Вахтенный мичман!

— Сэр!

— Что вы видите со стороны города?

Смайли направил подзорную трубу на противоположную сторону залива:

— Лодка отошла от берега, сэр, лодка с латинским парусом. Мы видели ее прежде.

— Флаг на ней есть?

— Да, сэр. Красный. Похож на турецкий.

— Очень хорошо. Мистер Джонс, у нас будет официальный посетитель. Прикажите приготовиться к приему.

— Есть, сэр.

— Значит, мистер Тернер, вы не знаете, чего хочет мудир?

— Нет, сэр. Он хотел видеть вас, и поскорее. «El capitano» — вот и все, что он сказал нам, когда мы сошли на берег. Там должен был открыться для нас базар, но никого не было. Он сказал, что хочет видеть капитана, и я сказал, что вы его примете.

— Никаких намеков с его стороны?

— Нет, сэр. Он ничего не говорил. Но я видел, что он взволнован.

— Что ж, скоро мы все узнаем, — сказал Хорнблауэр.

Мудир поднялся на борт с достоинством, хотя трудный подъем нелегко дался его старым ногам. Он внимательно огляделся. Понял ли он, что боцманматы и фалрепные его приветствуют, сказать трудно. У него было умное ястребиное лицо, обрамленное седой бородой. Живые черные глаза озирались по сторонам, и непонятно было, в новинку для него это зрелище или нет. Хорнблауэр коснулся полей шляпы, мудир вежливо поднес руку к лицу.

— Попросите его спуститься в мою каюту, — сказал Хорнблауэр. — Я покажу дорогу.

У себя в каюте Хорнблауэр с поклоном предложил мудиру стул. Тот сел, Хорнблауэр сел напротив, Тернер поместился рядом с ним. Мудир заговорил, Тернер перевел:

— Он надеется, что Бог ниспослал вам доброе здоровье сэр.

— Ответьте что полагается, — сказал Хорнблауэр.

С этими словами он посмотрел в проницательные глаза мудира и вежливо улыбнулся.

— Теперь он спрашивает, успешным ли было ваше плавание, сэр, — доложил Тернер.

— Скажите, что сочтете уместным, — ответил Хорнблауэр.

Обмен любезностями продолжался. Хорнблауэр знал, что на Леванте так принято. Неприлично и бестактно сразу переходить к сути дела.

— Надо ли предложить ему выпить? — спросил Хорнблауэр.

— Ну, сэр, при деловых беседах обычно подают кофе.

— Тогда, может быть, нам подать?

— Видите ли, сэр, наш кофе — это не вполне то, что они называют кофе.

— Тут ничего не попишешь. Прикажите, пожалуйста, чтобы принесли.

Беседа шла, так и не приближаясь к сути. Интересно отметить, что такое умное и подвижное лицо, как у мудира, может оставаться совершенно бесстрастным. Только кофе заставил его изменить выражение. Сначала он, не выказывая удивления, смотрел на толстые кружки, на облезлый оловянный кофейник; от кофе, как положено на Востоке, сначала отказался, потом согласился. Однако, отхлебнув, он не смог сдержать изумления. Впрочем, он тут же взял себя в руки, всыпал в кофе невероятное количество сахара и стал пить, не касаясь рукой чашки, а поднимая ее на блюдечке.

— Полагается подавать конфеты и печенье, сэр, — сказал Тернер. — Но мы не можем предложить ему ром с сахаром и сухари.

— Да, конечно, — согласился Хорнблауэр.

Мудир осторожно отхлебнул кофе и возобновил разговор.

— Он говорит, у нас прекрасное судно, сэр, — сказал Тернер. — Я полагаю, он скоро перейдет к делу.

— Поблагодарите его и скажите, что у него замечательная деревня, если считаете, что это подходящий ответ.

Мудир откинулся на стуле — к стульям он явно не привык, — изучая поочередно лица Тернера и Хорнблауэра. Потом он вновь заговорил, взвешенно и выразительно, как и прежде.

— Он спрашивает, надолго ли задержится здесь «Атропа», — сказал Тернер.

Этого вопроса Хорнблауэр ждал:

— Скажите, что я еще не закупил все необходимое.

Он был совершенно уверен, что предварительные операции: траление, установка буйков, первые погружения ныряльщиков — остались незамеченными либо непонятными для наблюдателей с берега. Пока Тернер переводил, а мудир отвечал, Хорнблауэр не сводил глаз с умного ястребиного лица.

— Он полагает, что вы покинете залив, как только пополните припасы, — сказал Тернер.

— Скажите, что это весьма вероятно.

— Он говорит, здесь вам было бы удобно подождать вестей о французских кораблях, сэр. Сюда часто заходят рыбачьи лодки, они привозят свежие новости.

— Скажите ему, у меня приказы.

Хорнблауэр заподозрил, что мудир не хочет расставаться с «Атропой». Может быть, он хочет задержать ее, пока не будет готова западня, пока к пушкам в фортах не поставят солдат, пока не вернется вали с войском. Это удобный способ вести дипломатическую беседу. Хорнблауэр может постоянно следить за мудиром, а если же скажет что-нибудь неосторожное, сможет впоследствии отказаться от своих слов, списав их на неправильный перевод Тернера.

— Он говорит, отсюда нам удобно будет наблюдать за Родосским проливом, сэр, — продолжал Тернер. — Им, скорее всего, пойдут французские корабли. Похоже, он хочет получить свои двадцать гиней, сэр.

— Может быть, так. — Хорнблауэр постарался тоном показать Тернеру, чтобы тот воздерживался от комментариев. — Скажите, что мои приказы оставляют мне очень мало свободы.

Раз разговор принял такой оборот, надо сделать вид, будто он не хочет задерживаться, но при некоторой настойчивости его можно переубедить. Надо надеяться, Тернер способен передать все эти оттенки на лингва франка.

Мудир отвечал с бо́льшим оживлением, чем прежде.

— Он хочет, чтобы мы остались здесь, сэр, — сказал Тернер. — Если мы останемся, привезут свежие овощи и пригонят скот.

Это, очевидно, не истинная причина.

— Нет, — сказал Хорнблауэр. — Если мы не получим припасы, мы уйдем без них.

Хорнблауэру приходилось следить за своим лицом. Он должен говорить с Тернером, не показывая, что лукавит, а то мудир сразу заметит подвох.

— Скоро он откроет карты, сэр, — сказал Тернер. — Он просит нас остаться.

— Спросите его почему.

На сей раз мудир говорил долго.

— Теперь все ясно, сэр, — сказал Тернер. — Пираты.

— Пожалуйста, мистер Тернер, повторите в точности, что он говорил.

Тернер принял замечание:

— Пираты по всему побережью, сэр. Один из них Михаил… Михаил Туркобойца, сэр. Я о нем слышал. Он орудует на этом побережье. Грек, понятно. Он был в Фетхие два дня назад, сэр. Это совсем близко.

— И мудир боится, что теперь он нападет на его поселок?

— Да, сэр, — сказал Тернер и, увидев взгляд Хорнблауэра, добавил: — Я спрошу, чтобы удостовериться, сэр.

Мудир сделался красноречив. Тернер долго слушал, затем подытожил:

— Михаил сжигает дома, сэр, угоняет женщин и скот. Он заклятый враг магометан. Вали с местным войском отправился искать Михаила, но не в ту сторону. Он пошел в Адалию, отсюда это неделю ходу.

— Ясно.

Пока «Атропа» стоит в Мармарисском заливе, ни один пират не отважится напасть на поселок, и мудир со своими людьми будет в безопасности. Теперь ясно, зачем явился мудир: он хочет убедить Хорнблауэра, чтобы тот побыл здесь, пока Михаил не обойдет деревню стороной. Это невероятное везение, сполна вознаграждающее за историю с Маккулумом. Когда воюешь или играешь в вист, удача рано или поздно приходит. Выигрыш следует за проигрышем — как ни трудно в это поверить — так же неизбежно, как за выигрышем следует проигрыш. Главное, не показывать, что обрадован.

— Нам крупно повезло, сэр, — сказал Тернер.

— Пожалуйста, держите свои соображения при себе, мистер Тернер, — резко ответил Хорнблауэр.

Тон его голоса и убитое выражение на лице Тернера удивили мудира, не сводившего с собеседников глаз. Турок терпеливо ждал, что же ответят неверные.

— Нет, — решительно заявил Хорнблауэр и отрицательно помотал головой. — Скажите ему, я не могу этого сделать.

Тернер еще не перевел, как на лице мудира отразилось отчаяние. Он погладил седую бороду и вновь заговорил, тщательно подбирая слова.

— Он предлагает нам взятку, сэр, — сказал Тернер. — Пять барашков или козлят за каждый день, что мы тут пробудем.

— Уже лучше, — ответил Хорнблауэр. — Скажите ему, что я предпочел бы деньгами.

Теперь пришла очередь мудиру трясти головой. Хорнблауэр, пристально его разглядывая, видел, что он искренен.

— Он говорит, у него нет денег, сэр. Вали, когда был здесь в последний раз, забрал все.

— У него есть наши двадцать гиней. Пусть вернет их и пусть присылает по шесть барашков — козлят я не возьму — в день. Тогда я останусь.

На том, в конце концов, и порешили. Тернер в баркасе отправился провожать мудира, Хорнблауэр пошел на бак смотреть, как работает артиллерист. Тот почти уже закончил. На палубе, аккуратно свернутый в бухту, лежал стофутовый шланг, одним концом уходивший в бочонок с порохом. Бочонок зашили в парусину, и сейчас артиллерист густо обмазывал его смолой. Хорнблауэр внимательно осмотрел самое слабое место — то, где парусиновая обшивка бочонка соединялась со шлангом.

— Я сделал что мог, сэр, — сказал артиллерист. — Но больно уж длинный шланг.

На глубине сто футов давление огромное. Мельчайшая дырочка в шланге — и в нее проникнет вода.

— Что ж, попробуем, — сказал Хорнблауэр. — Чем раньше, тем лучше.

Так всегда. Слова «чем раньше, тем лучше» въелись в сознание каждого флотского офицера, как пароль. Спустить гичку, проследить, чтобы погрузили все снаряжение, загнать туда ныряльщиков, только что выслушавших последние наставления Маккулума, и отвалить, не теряя ни секунды. Только что он пил кофе с мудиром. Теперь руководит подводными взрывными работами. Если разнообразие придает жизни пряность, подумал Хорнблауэр, то его теперешнее существование — типичное восточное кушанье.

— Суши весла! — приказал он, и гичка по инерции скользнула к буйку.

Луни свое дело знал. Перед ним стоял завернутый в парусину бочонок, обвязанный тросом. Луни взял еще кусок троса, одним концом привязал к бочонку, обмотал вокруг веревки, на которой держался буек, и снова, уже другим концом, привязал к бочонку. Проверил, что свободный конец фитильного шланга крепко привязан к пустому бочонку, призванному играть роль буйка, и что-то приказал одному из товарищей. Тот разделся. Луни взялся за пороховой бочонок, но тот был слишком тяжел для его худеньких рук.

— Помогите ему, вы двое. — Хорнблауэр указал на ближайших к Луни матросов. — Следите, чтобы не запутались трос и шланг.

Луни показал, куда подтащить бочонок.

— Отпускайте! Помалу! Помалу! — командовал Хорнблауэр.

Это был напряженный момент — еще один напряженный момент. Пороховой бочонок ушел под воду. Матрос понемногу травил привязанный к нему трос, и шланг постепенно разматывался. Благодаря петле, которой Луни обмотал якорный трос буйка, бочонок должен опуститься на нужное место.

— Дно, сэр, — сказал матрос.

Веревка у него в руке провисла. В лодке осталось несколько футов шланга.

Ныряльщик сидел на планшире с противоположного борта. На шее у него висел складной нож. Луни подал ему ядро, и он нырнул. Все ждали, пока он вынырнет, ждали, пока под воду уйдет следующий ныряльщик и пока вынырнет он, ждали, пока Луни погрузится в свой черед. Погружение следовало за погружением, — видимо, не так-то просто было поместить бочонок в намеченное место за срезом полуюта. Но наконец это, очевидно, удалось. Луни вернулся после сверхдолгого погружения — его втащили через планширь, и он некоторое время лежал на баке, судорожно глотая воздух. Наконец он сел и показал Хорнблауэру, будто высекает искру.

— Зажгите огонь, — приказал Хорнблауэр Лидбитеру. Сам он так и не научился делать этого как следует.

Лидбитер открыл трутницу, ударил раз-другой. На шестой раз трут загорелся, Лидбитер раздул огонек, поджег кусок огнепроводного шнура, раздул огонек на нем и посмотрел на Хорнблауэра.

— Я подожгу, — сказал Хорнблауэр.

Лидбитер протянул ему горящий шнур. Хорнблауэр подождал долю секунды, в последний раз проверил, все ли готово. Он дрожал от волнения.

— Приготовиться у бочки! — приказал он. — Лидбитер, держите наготове затычку.

Из фитильного шланга торчали четыре или пять дюймов быстрого огнепроводного шнура; Хорнблауэр прижал к их кончику горящий запал. Через секунду быстрый шнур загорелся. Хорнблауэр смотрел, как огонек побежал по шнуру и исчез в шланге.

— Заткните шланг! — приказал Хорнблауэр.

Лидбитер всунул деревянную пробку в шланг, ломая хрупкий сгоревший конец шнура.

Теперь огонь со скоростью одна пятая фута в секунду движется вниз, вниз по шлангу, глубоко под водой. На дальнем конце, непосредственно перед пороховым бочонком, оставался фут медленного огнепроводного шнура. Он будет гореть пять минут. Времени довольно. Торопиться незачем, как ни велико желание побыстрей броситься наутек.

— Спустите бочку за борт! — распорядился Хорнблауэр.

Лидбитер аккуратно положил на воду пустой бочонок, и тот остался лежать, поддерживая над водой заткнутый пробкой конец фитильного шланга.

— Весла на воду! — приказал Хорнблауэр. — Гребите!

Гичка двинулась прочь от бочонка. Искра все еще бежит по быстрому огнепроводному шнуру, решил Хорнблауэр, и пройдет несколько секунд, пока она доберется до медленного. Он вспомнил, что надо засечь время.

— Правьте к кораблю, — скомандовал он Лидбитеру и оглянулся на пустой бочонок, прыгавший по волнам.

Маккулум сказал: «Советую вам держаться подальше от взрыва». Бочка пороха, даже взорвавшись глубоко под водой, вызовет опасный водоворот. Корабль примерно в четверти мили — там они будут в безопасности. Когда баковый зацепил багром за грот-руслень «Атропы», Хорнблауэр вновь посмотрел на часы. Они подожгли шнур пять минут назад. В любую секунду может произойти взрыв.

Естественно, вдоль всего борта толпились любопытные. Подготовка к взрыву вызвала на корабле самый живой интерес.

Хорнблауэр решил не ждать в гичке и поднялся на борт.

— Мистер Джонс! — заорал он. — Это что, редкое зрелище?! Займите матросов работой, пожалуйста.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр и сам хотел посмотреть взрыв, но боялся проявить любопытство, несовместимое с достоинством капитана. И есть вероятность — согласно Маккулуму, довольно большая, — что никакого взрыва не будет. Хорнблауэр взглянул на часы и понял, что времени прошло уже многовато. Напустив на себя абсолютно безразличный вид, он зашагал к постели Маккулума. Тот выслушивал ныряльщиков.

— Ничего? — спросил Маккулум.

— Ничего.

— Я никогда не доверяю фитильному шлангу на глубине больше пяти саженей, — сказал Маккулум, — даже когда сам руковожу работами.

Хорнблауэр сдержал раздраженный ответ и посмотрел на арену своих недавних действий. Время от времени на волнах мелькало едва различимое белое пятнышко — пустой бочонок, к которому они привязали конец фитильного шланга. Хорнблауэр вновь посмотрел на часы.

— Время прошло, — сказал он.

— Вода попала в шланг. Придется вам все-таки использовать быстрый запал.

— Чем раньше, тем лучше, — сказал Хорнблауэр. — Как это сделать?

Он был рад, что не уронил свое драгоценное достоинство, ожидая взрыва на виду у всей команды.

XV

На сей раз Хорнблауэр приказал спустить не гичку, а баркас — так много людей требовалось для новой операции. Три цейлонских ныряльщика, по обыкновению, сидели на баке. Рядом с ними на дне шлюпки стоял железный горшок с расплавленной смолой, возле горшка на корточках примостился парусный мастер. Артиллерист мистер Клут помещался посреди баркаса с пороховым бочонком между ногами. Парусиновый чехол на бочонке был зашит не до конца. Бросили кошку, и баркас закачался на легкой зыби подле бочонка с привязанным к нему шлангом, памятника недавней неудаче.

— Действуйте, мистер Клут, — сказал Хорнблауэр.

Это было уже не просто волнующе. Это было по-настоящему опасно. Ныряльщики разделись и принялись раздувать грудные клетки. Позже у них не будет на это времени. Клут достал трутницу, высек искру, поджег трут, плечами загораживая огонек от дувшего над заливом бриза, запалил огнепроводный шнур, раздул его и посмотрел на Хорнблауэра.

— Действуйте, я сказал, — произнес Хорнблауэр.

Клут прижал горящий огнепроводный шнур к фитилю, торчавшему из порохового бочонка. Хорнблауэр слышал неравномерное шипение фитиля. Клут ждал, пока огонек доберется до отверстия. Совсем рядом с ними, посреди шлюпки, огонь подползал к тридцати фунтам пороха. Если где-нибудь просыпаны несколько зернышек пороха, если фитиль с небольшим дефектом — грандиозный взрыв разнесет их в клочья. В шлюпке не слышалось ни звука, лишь тихое шипение фитиля. Огонек подползал к отверстию. Сверху у бочонка было двойное дно, результат тщательных усилий корабельного купора. Между двумя донышками помещался свернутый фитиль, одним концом уходивший в порох. По этому свернутому фитилю и бежал сейчас невидимо для глаз огонек, обходя круг за кругом, чтобы скакнуть наконец вглубь, в порох.

Клут вытащил из кармана обшитую парусиной затычку и обмакнул ее в расплавленную смолу.

— Работайте тщательно, мистер Клут, — сказал Хорнблауэр.

Артиллерист забил затычку в отверстие верхнего донышка. Шипение стихло, но все в шлюпке знали: огонек по-прежнему ползет к пороху. Клут замазал пробку смолой и отодвинулся от бочонка, освобождая место.

— Давай, дорогой, — сказал он помощнику парусного мастера.

Того можно было и не торопить. Он быстро сел на место Клута и зашил отверстие в парусине.

— Кладите маленькие стежки, — приказал Хорнблауэр.

Помощник парусного мастера, склоненный над смертоносным бочонком, естественно, нервничал. Нервничал и Хорнблауэр, но, раздраженный недавним провалом, не желал его повторения.

Помощник парусного мастера положил последний стежок, закрепил бечевку, открыл складной нож и отрезал конец. Зашитый в парусину бочонок выглядел исключительно безобидным. Казалось, что-то тупое, безмозглое стоит посреди шлюпки. Клут уже замазывал новые швы смолой — боковые швы густо просмолили еще перед погрузкой бочонка в шлюпку.

— Трос, — приказал Хорнблауэр.

Как и в прошлый раз, трос сначала привязали к бочонку, затем пропустили вокруг якорного троса буйка и опять привязали к бочонку.

— Поднимите его, вы двое. Опускайте. Помалу.

Бочонок ушел под воду, раскачиваясь на веревке, которую матросы потихоньку травили, перехватывая руки. Напряжение спало, и все разом заговорили.

— Молчать! — рявкнул Хорнблауэр.

Бочонок, хоть и невидимый, по-прежнему смертоносен — матросам это и невдомек. Один из ныряльщиков уже сидел на планшире с ядром в руках — Хорнблауэр совершенно не ко времени вспомнил, что так и не удосужился набрать камней. Грудь ныряльщика вздымалась и опускалась. Хорнблауэр хотел бы сказать, чтобы тот поставил бочонок в точности куда нужно, но не мог, не зная языка. Он ограничился взглядом — отчасти подбадривающим, отчасти угрожающим.

— Дно, сэр, — объявил матрос, спускавший бочонок.

Ныряльщик соскользнул с планширя и исчез под водой. Внизу, рядом с пороховой бочкой и горящим фитилем, он подвергается еще большей опасности, чем наверху. «Они видели, как одного их товарища разнесло в клочья быстрым запалом неподалеку от Куддалора», — сказал Маккулум. Хорнблауэру не хотелось, чтобы такое приключилось сейчас. Если это все же произойдет, баркас окажется в самом эпицентре взрыва и водоворота. Непонятно, что за таинственная сила вечно толкает его на участие в самых опасных предприятиях. Любопытство? Нет, скорее стыд. Про чувство долга он почему-то даже не вспомнил.

Второй ныряльщик сидел на планшире, сжимая ядро, и глубоко дышал. Как только голова первого ныряльщика показалась над водой, он соскользнул с борта и исчез. «Я напустил на них страху, — сказал Маккулум. — Я убедил их: если заряд взорвется не там, где нужно, они получат по две дюжины кошек. Еще я сказал, что мы останемся тут. Не важно, сколько это займет времени, мы все равно поднимем деньги. Так что можете на них положиться — они будут работать на совесть».

Ныряльщики действительно работали на совесть. Теперь на планшире сидел Луни. Как только показался второй ныряльщик, он исчез под водой — цейлонцы не хотели терять время. В который раз Хорнблауэр смотрел на воду, тщетно пытаясь заглянуть вглубь. Она была прозрачная, изумрудно-зеленая, но рябь не позволяла видеть через нее. Хорнблауэру пришлось принять на веру, что там, в глубине, в полумраке, в цепенящем холоде Луни тащит пороховой бочонок к остову и протаскивает через срез полуюта. Бочонок под водой весит немного благодаря выталкивающей силе, открытой Архимедом двадцать столетий назад.

Луни вынырнул, и первый ныряльщик вновь исчез под водой. Для ныряльщиков это была игра со смертью, безумно опасная лотерея. Если заряд взорвется раньше времени, дело случая, кто из них окажется при этом внизу. Но не так уж долго сдвинуть бочонок на несколько ярдов по дну и дальше куда следует. А там, внизу, огонек ползет по свернутому фитилю, зажатому между двумя днищами бочонка. Ученые установили, что фитиль, в отличие от свечи, может гореть и без воздуха: огонь поддерживает селитра, которой пропитана веревка. Это открытие близко подходит к решению загадки жизни — человеческая жизнь, подобно свече, без воздуха гаснет. Можно надеяться, что скоро найдут способ поддерживать жизнь без воздуха.

Ушел под воду следующий ныряльщик. Огонек ползет по фитилю. Клут отмотал фитиля на час горения — это время должно быть не слишком коротким, но и не слишком долгим. Чем дольше бочонок подвергается давлению воды, тем больше вероятность, что вода проникнет внутрь. Кроме того, как указал Клут, по мере горения фитиля температура в тесном промежутке между донышками будет повышаться, фитиль будет гореть все быстрее и пламя может даже перекинуться с одного витка на другой. Иными словами, скорость горения непредсказуема.

Появившийся над водой ныряльщик резко крикнул следующему — Луни, — чтобы тот не спускался. Цейлонцы обменялись несколькими словами, и Луни, повернувшись к Хорнблауэру, замахал рукой.

— Втащите его в шлюпку, — приказал Хорнблауэр. — Поднять якорь!

Несколько гребков, и баркас тронулся. Цейлонцы на носу щебетали, как воробьи поутру.

— К судну, — приказал Хорнблауэр.

Он прямиком отправится на корабль и ни разу не обернется. Он не будет рисковать своим достоинством, ожидая взрыва, который может и не произойти. Румпель положили на борт, и баркас двинулся к «Атропе».

Все произошло у Хорнблауэра за спиной. Раздался приглушенный рев, словно из далекой пещеры. Хорнблауэр повернулся и успел увидеть нагоняющую их громадную волну. Корма накренилась, нос взмыл вверх. Баркас закачался, словно детская лодочка в корыте. Вода, плескавшаяся вокруг, была темной. Волнение продолжалось лишь несколько секунд и тут же улеглось.

— Взорвалось, сэр, — без всякой необходимости объявил Клут.

Матросы шумели не хуже цейлонцев.

— Молчать в шлюпке! — приказал Хорнблауэр.

Его злило, что, услышав взрыв, он подпрыгнул от неожиданности. Под его хмурым взглядом матросы быстро затихли.

— Право руля! — рявкнул Хорнблауэр. — Гребите.

Баркас развернулся и двинулся к месту взрыва, туда, где по воде расплывалось грязное пятно. Пока Хорнблауэр смотрел, на поверхность всплыли и лопнули несколько больших пузырей. Потом всплыло что-то еще — мертвая рыбина, за ней другая. Они покачивались на волнах, блестя на солнце белым пузом. Баркас прошел мимо одной рыбины — она была не совсем мертвая и слабо извивалась. Наконец она перевернулась и ушла в глубину.

Матросы вновь принялись болтать.

— Молчать! — приказал Хорнблауэр.

В тишине баркас подошел к месту взрыва. Мертвые рыбины, грязное пятно… и ничего больше. Ровным счетом ничего. Хорнблауэр почувствовал тошнотворное разочарование. Если бы взрыв сделал свое дело, по воде бы сейчас плавали обломки древесины. Раз их нет, значит дыры в остове не получилось. Хорнблауэр лихорадочно представлял, что же будет дальше. Придется сделать новый быстрый запал и застращать ныряльщиков обещанием еще более жестоких кар, чтобы они поставили пороховой бочонок куда следует. Сегодня они закончили всего за тридцать секунд до взрыва и неохотно пойдут на новый риск.

Кусок дерева! Нет, всего лишь доска, служившая буйком.

— Вытащите трос, — приказал Хорнблауэр загребному.

Тот вытянул десять фунтов веревки — она оборвалась. Вот и весь результат взрыва — оборвался буек.

— Спустите новую кошку с тросом, — приказал Хорнблауэр.

Буек не должно было отнести далеко — надо отметить хотя бы это место.

Хорнблауэр посмотрел на Луни. Тот, казалось, был не прочь нырнуть. Они сэкономят время, если сейчас же осмотрят жалкие результаты своих усилий.

— Луни. — Хорнблауэр указал за борт.

После того как он указал второй раз, Луни кивнул и начал раздеваться. Насколько Хорнблауэр помнил, он не сделал еще сегодня свои пять погружений.

Луни раздул грудную клетку и соскользнул в воду. Небольшие волны, набегавшие на баркас, были какие-то необычные. Они не соответствовали направлению ветра и шли, казалось, со всех сторон. Хорнблауэр понял, что это отголоски вызванного взрывом водоворота.

Над водой показалась голова Луни с длинной черной косичкой. Цейлонец скалил белые зубы — если б он не глотал ртом воздух, можно было бы счесть, что он улыбается. Он ухватился за планширь, что-то сказал товарищам, и те громко защебетали. Очевидно, взрыв, оторвавший буек, не отнес его далеко. Ныряльщики возбужденно переговаривались. Луни прошел на корму, шагая по банкам между матросами. Он что-то тер краем одежды. Расплывшись в улыбке, он протянул это что-то Хорнблауэру — маленький диск, потемневший, изъеденный, и все же… все же…

— Разрази меня гром! — воскликнул Хорнблауэр.

Это был английский шиллинг. Хорнблауэр вертел его в пальцах, не в силах выговорить ни слова. Все смотрели на него; догадались даже те, кто не мог рассмотреть как следует. Кто-то крикнул «ура!», остальные подхватили. Хорнблауэр смотрел на широко улыбающихся матросов. Даже Клут размахивал шляпой и орал.

— Молчать! — рявкнул Хорнблауэр. — Мистер Клут, вам должно быть стыдно.

Но шум стих не сразу — все были слишком возбуждены. Наконец матросы смолкли и замерли в ожидании. Хорнблауэр, не продумавший, что делать дальше, совершенно потерялся — неожиданный поворот событий выбил его из колеи. На этом надо пока закончить, решил он наконец. Ясно, что для подъема сокровищ понадобится новое оборудование. Цейлонцы на сегодня свое отныряли. Кроме того, надо сообщить Маккулуму о результатах взрыва и выслушать, что тот намерен делать дальше. Хорнблауэр вдруг осознал: ни из чего не следует, что дальше все будет просто. Один шиллинг — далеко не четверть миллиона стерлингов. Возможно, потребуется еще немалый труд.

— Весла! — рявкнул он ожидающим приказа матросам. Весла застучали в уключинах, и матросы наклонились вперед, готовые грести. — Весла на воду!

Лопасти погрузились в воду, баркас начал набирать скорость.

— Правьте к кораблю, — хмуро сказал Хорнблауэр рулевому.

Он продолжал хмуриться всю обратную дорогу. По его лицу можно было бы счесть, что баркас возвращается после сокрушительной неудачи. На самом деле сердился он на себя: сердился, что у него не хватило сообразительности отдать необходимые приказы сразу, как только ему положили в руку шиллинг. Вся команда баркаса видела его в растерянности. Он уронил свое драгоценное достоинство. Поднявшись на борт, Хорнблауэр хотел было проскользнуть в каюту, но здравый смысл возобладал. Он пошел к Маккулуму обсудить ситуацию.

— Водопад серебра, — сказал Маккулум. Он только что выслушал ныряльщиков. — Мешки истлели, и, когда взорвали каюту, где они хранились, серебро высыпалось. Я думаю, с ним будет просто.

— А золото? — спросил Хорнблауэр.

— О золоте Луни ничего пока сказать не смог, — ответил Маккулум. — Смею полагать, что если бы я сам был на баркасе, то разузнал бы больше.

Хорнблауэр сдержал ответную колкость. Маккулум хочет ссоры, и незачем доставлять ему это удовольствие.

— По крайней мере, взрыв свое дело сделал, — сказал Хорнблауэр миролюбиво.

— Вероятно.

— Тогда почему… — задал Хорнблауэр давно мучивший его вопрос, — почему обломки корабля не всплыли на поверхность?

— Вы действительно не знаете? — Сознание своей учености так и распирало Маккулума.

— Нет.

— Это элементарный научный факт. Древесина, длительное время пролежавшая на большой глубине, пропитывается водой.

— Да?

— Дерево плавает — это, я полагаю, вам известно — лишь благодаря содержащемуся в его порах воздуху. Под давлением воды воздух постепенно выходит, оставшийся же материал теряет свою плавучесть.

— Понятно, — сказал Хорнблауэр. — Спасибо, мистер Маккулум.

— Я уже привык, — заметил Маккулум, — восполнять пробелы в образовании королевских офицеров.

— Тогда я надеюсь, — сказал Хорнблауэр, сдерживая гнев, — что вы займетесь и моим образованием. Что нам предстоит делать дальше?

Маккулум поджал губы:

— Если б этот чертов немецкий лекарь выпустил меня из постели, я бы занялся этим сам.

— Скоро он снимет швы, — сказал Хорнблауэр. — Сейчас же нам надо торопиться.

Его бесило, что капитан вынужден терпеть такую наглость на своем же собственном корабле. Он подумал, какие меры может принять официально. Он может поссориться с Маккулумом, бросить всю затею и написать Коллингвуду рапорт: «По причине полного нежелания сотрудничать со стороны мистера Уильяма Маккулума, служащего досточтимой Ост-Индской компании, экспедиция закончилась безуспешно». Несомненно, у Маккулума будут неприятности. Но лучше добиться успеха, пусть даже никто не узнает, каких это стоило моральных страданий, чем вернуться с кучей оправданий и с пустыми руками. Если сейчас он спрячет свою гордость в карман и убедит Маккулума дать четкие указания, это будет не менее достойно похвалы, чем если бы он повел матросов на абордаж вражеского судна, — хотя в последнем случае вероятность заслужить абзац в «Вестнике» была бы гораздо больше. Хорнблауэр принудил себя задать нужные вопросы и выслушать, что Маккулум с большой неохотой отвечал.

Зато потом, за обедом, Хорнблауэру было с чем себя поздравить — он выполнил свой долг, отдал необходимые приказы, все готово. К этому приятному сознанию добавлялось воспоминание о том, что сказал Маккулум. Пока Хорнблауэр ел, в памяти постоянно всплывали слова «серебряный водопад». Не требовалось большого воображения, чтобы представить себе мерцание воды, остов, взорванную кладовую, застывший водопад серебра. Грей написал бы об этом поэму. А где-то, дальше в кладовой, еще и золото. Жизнь хороша, а он — удачливый человек. Он медленно прожевал последний кусок жареной баранины и принялся за листики салата — сочные, нежные, первые дары турецкой весны.

XVI

Турецкая весна никак не сдавала свои позиции. Не желая уступать лету, она призвала на помощь уходящую зиму. Дул холодный северо-западный ветер, с серого неба потоками низвергался дождь. Дождь молотил по палубе, ручьями стекал в шпигаты, неожиданными струями лился с такелажа. Дав матросам возможность постирать одежду в пресной воде, он не давал им ее высушить. «Атропа» беспрестанно поворачивалась на якоре под беспрестанно меняющимися порывами ветра. Поверхность залива испещрили белые барашки. И ветер и дождь пробирали до костей. Все замерзли и промокли куда сильнее, чем если бы штормило в открытой Атлантике. Палубы текли. Дух команды упал. Матросы стали ленивы и раздражительны. Вынужденное безделье, сырость и холод — все это плохо сказывалось на настроении команды.

Хорнблауэр в дождевике ходил взад и вперед по шканцам. Прогулка была для него вдвойне безрадостна. Пока ветер не стихнет, нечего и думать о подъемных работах. Где-то под пенистой водой залива лежат сундуки с золотом — Хорнблауэра бесило, что попусту уходит время, а он по-прежнему не знает, можно ли это золото поднять. Бесила мысль, что надо сбросить оцепенение и взбодрить команду, но он знал, что это необходимо.

— Посыльный! — сказал он. — Передайте мои приветствия мистеру Смайли и мистеру Хорроксу и попросите их немедленно явиться ко мне в каюту.

Спустя полчаса собрались обе вахты («Я даю вам полчаса на подготовку», — сказал Хорнблауэр). Матросы были в одних холщовых штанах, холодные капли стучали по голым плечам. Многие хмурились, но на лицах марсовых явно читалось оживление. Причиной его было появление на палубе так называемых бездельников. («Пусть соберутся все, — сказал Хорнблауэр, — шкафутные и трюмные, команда артиллериста, команда парусного мастера».) Чувствовалось обычное возбуждение перед соревнованием, кроме того, команде приятно было наблюдать, как три старших вахтенных офицера, Джонс, Стил и Тернер, карабкаются по выбленкам на салинги, — оттуда они должны были следить, чтобы участники не нарушали правил. Хорнблауэр стоял у недгедсов с рупором, чтобы ветер разносил его голос по всей палубе.

— Раз! — выкрикнул он. — Два! Три! Марш!

Это было что-то вроде эстафеты — по вантам до верха каждой мачты и вниз. Пикантность соревнованию придавало участие людей, редко или вообще не лазивших на мачты. Вскоре дивизионы, спустившиеся на палубу, уже нетерпеливо приплясывали, наблюдая, как медленно карабкается неуклюжий помощник артиллериста или капрал судовой полиции. Пока они слезут, остальные не могли бежать к следующей мачте.

— Давай, толстяк!

Легкокрылые марсовые, которым пара пустяков взбежать на мачту, прыгали по палубе, позабыв про дождь, видя, как их соперники из других дивизионов, дождавшись последних, весело устремляются к следующей мачте.

Матросы спускались и поднимались. По палубе, визжа от восторга, промчался князь Зейц-Бюнауский. Хоррокс и Смайли едва не надорвали голоса, подбадривая и направляя свои команды. Помощник кока, последний в левой вахте, был уже близко к верхушке грот-мачты, когда Хоррокс, решивший бежать последним в своей, правой вахте, начал взбираться с другой стороны. Все кричали и махали руками. Хоррокс взлетел вверх, как обезьяна, ванты дрожали под ним. Помощник кока долез до салинга и начал спускаться.

— Давай, толстяк!

Помощник кока даже не смотрел, куда ставит ноги, он спускался через выбленку, Хоррокс добрался до салинга и ухватился за стень-фордун. Он соскользнул вниз, не жалея кожу на ладонях. Помощник кока и мичман оказались на палубе одновременно, но Хорроксу было дальше бежать до своего дивизиона. Все завопили, когда оба, запыхавшись, добежали до места, но помощник кока опередил Хоррокса на целый ярд. Все повернулись к Хорнблауэру.

— Левая вахта выиграла! — объявил он. — Правая вахта дает завтра вечером представление!

Левая вахта закричала «ура!», но правая (Хорнблауэр внимательно разглядывал лица матросов) не производила впечатления обиженной. Как он догадывался, многие не прочь продемонстрировать свои таланты и уже продумывают номера. Он вновь поднес рупор к губам:

— Смирно! Мистер Хоррокс! Мистер Смайли! Прикажите своим командам разойтись!

Возвращаясь к себе, Хорнблауэр увидел у дверей кают-компании человека, которого поначалу не узнал. Он медленно двигался под наблюдением доктора.

— Рад видеть вас на ногах, мистер Маккулум, — сказал Хорнблауэр.

— Разрез полностью затянулся, сэр, — объявил Эйзенбейс гордо. — Я не только снял швы, но и счел возможным удалить дренажную трубку.

— Превосходно! — воскликнул Хорнблауэр. — Значит, скоро можно будет вынуть руку из повязки?

— Через несколько дней. Сломанные ребра срастаются хорошо.

— Вот здесь тянет, — сказал Маккулум, левой рукой щупая правую подмышку.

Его обычная раздражительность исчезла. Конечно, когда выздоравливающий делает первые шаги, тем более если при этом обсуждают его рану, он чувствует себя в центре внимания, так что благодушие шотландца вполне объяснимо.

— Что ж, — сказал Хорнблауэр, — пистолетная пуля с двенадцати шагов — малоприятный гость. Мы думали, мы вас потеряли. На Мальте сочли, что пуля у вас в легких.

— Все было бы проще, — сказал Эйзенбейс, — не будь он таким мускулистым. В этой массе мускулов невозможно было прощупать пулю.

Маккулум выудил из левого кармана штанов и протянул Хорнблауэру маленький предмет.

— Видите? — спросил он.

Это была пуля, извлеченная Эйзенбейсом, сплющенная и бесформенная. Хорнблауэр не стал говорить, что видел ее прежде. Он в подобающих словах выразил свое изумление, чем немало польстил Маккулуму.

— Я полагаю, — сказал Хорнблауэр, — это событие надо достойным образом отметить. Я приглашу кают-компанию отобедать со мной и вас, джентльмены, в первую очередь.

— Сочту за честь, — сказал Маккулум.

Эйзенбейс поклонился.

— Скажем, завтра. Мы успеем пообедать до представления, которое дает правая вахта.

В каюту Хорнблауэр вернулся вполне довольный собой. Он дал команде возможность поразмяться, нашел уместный повод пригласить на обед своих офицеров, его специалист по подъемным работам вырвался из когтей смерти и в лучшем настроении, чем обычно, а главное — сокровища «Стремительного» лежат на песчаном дне залива и ждут, пока их поднимут. Он был так доволен собой, что даже вытерпел концерт, назначенный на вечер следующего дня. Красивый молодой марсовый пел жалобные песни. Их тягучая сентиментальность досаждала Хорнблауэру невыносимо, мелодия терзала его немузыкальное ухо. «Цветы на материнской могиле» и «Пустая колыбель». Матросик выжимал всю скорбь из своей похоронной темы, а слушатели (за исключением Хорнблауэра) явно ею упивались. Пожилой боцманмат громоподобным басом исполнил несколько песен. Хорнблауэр дивился, как опытные моряки могут слушать подобную белиберду. Сумбур в морских терминах был невероятный. Если бы у него на «Атропе» «славное ветрило затрепетало на ветру», он бы сказал вахтенному офицеру пару нелестных слов. Под «могучим остовом» в песне, вероятно, разумелся корпус. Особенно раздражал Хорнблауэра «седобородый капитан» из песни. Он «не боялся непогоды», даже в ревущий шторм «не сворачивал парусов» и самолично держал штурвал, вперясь при этом в «туманную даль». Почему-то, для красоты наверное, сочинитель называл шпиль речным словом «кабестан». И вот под «печальное пение кабестана» «гордый фрегат» наконец «причалил к родимому берегу», но герой песни Том Боулинг был уже мертв, равно как и мифические мать и ребенок молодого марсового. Он «ушел в лучший мир», к вящей радости растроганных слушателей.

Пляски понравились Хорнблауэру больше. Матросы танцевали хорнпайп. Хорнблауэр восхищался легкостью и грацией танцоров и старался не замечать пронзительные звуки флейты, под которую те танцевали. На флейте играл тот самый помощник кока, который принес победу своей команде. Видимо, без него обойтись не смогли, хотя официально левая вахта была на концерте зрителями. Из всего представления Хорнблауэру интереснее всего было наблюдать эту разницу в поведении двух вахт: правая вела себя как заботливые хозяева, левая — как придирчивые гости. Вечером Хорнблауэр вновь смог поздравить себя. Он с пользой провел сегодняшний день, у него бодрая, дисциплинированная команда и удовлетворительные офицеры.

А следующее утро принесло ему настоящий триумф. Триумф этот ничуть не умаляло то обстоятельство, что сам Хорнблауэр остался на корабле, а Маккулум (рука у него по-прежнему была на перевязи) с тендером, баркасом и с новыми аппаратами, сконструированными им для подъемных работ, направился к остову. Когда шлюпки вернулись, Хорнблауэр стоял у борта, греясь на солнце. Маккулум левой рукой указал на большую груду, сваленную между центральными банками баркаса, затем повернулся и показал такую же на тендере. Серебро! Ныряльщики немало потрудились на глубине, руками сгребая монеты в спущенные под воду бадьи.

Шлюпки подошли к борту, матросы приготовились перегружать серебро. Маккулум резким окриком остановил цейлонцев, направившихся было в облюбованный ими уголок на баке. Они немного сконфуженно посмотрели на Маккулума. Тот что-то приказал на их языке, потом повторил. Они медленно начали раздеваться. Хорнблауэр так часто видел это за несколько дней — казалось, несколько недель, — прошедших с начала подъемных работ. Длинные белые одеяния одно за другим ложились на палубу.

— Держу пари, — сказал Маккулум, — фунтов пятьдесят они прикарманили.

Одно из одеяний, несмотря на все усилия его обладателя, подозрительно звякнуло.

— Старшина корабельной полиции! — приказал Хорнблауэр. — Обыщите их одежду!

Матросы с ухмылками наблюдали, как из швов и складок извлекают монету за монетой.

— Не было случая, — сказал Маккулум, — чтобы они нырнули, не выловив чего-нибудь для себя.

Хорнблауэр пытался представить, как совершенно голый ныряльщик, вылезая из моря в шлюпку, может незаметно спрятать монеты в одежде. Поистине, человеческая изобретательность не знает границ.

— Если б им удалось довезти эти деньги до Джафны, они бы стали богачами, — заметил Маккулум. Вновь перейдя на цейлонский, он отпустил ныряльщиков. Те взяли одежду и исчезли. Маккулум повернулся к Хорнблауэру. — Быстрее взвесить монеты, чем их считать. Если поднимем все, будет четыре тонны.

Тонны серебра! Парусный мастер уже шил для них мешки из новой парусины. Как и на затонувшем «Стремительном», для денег надо будет освободить нижнюю кладовую под ахтерпиком. Хорнблауэр почувствовал, что есть глубокая правда в истории Мидаса, обращавшего в золото все, до чего дотронется, не так далеко от места, где сейчас покачивалась на якоре «Атропа». Подобно тому как Мидас сделался несчастным именно тогда, когда все почитали его счастливейшим из смертных, Хорнблауэр, добившись своего, потерял душевный покой. Как только монеты сгрузили в кладовую, он начал тревожиться об их сохранности. Его матросы изобретательны и упорны. Многие в прошлом были преступниками, иных набрали на флот прямиком из Ньюгейтской тюрьмы. Матросы крадут ром всеми мыслимыми и немыслимыми способами, но человек, укравший спиртное, рано или поздно себя выдаст. Иное дело деньги, серебряные монеты. От возможных воров их отделяет лишь тонкая переборка. Пришлось, как и на «Стремительном», обшивать палубы и переборки досками. Припасы в трюме переставили так, чтобы с наружной стороны стояли самые большие бочки с солониной, которые нельзя сдвинуть без помощи талей. И все равно Хорнблауэр не спал ночей. Сперва он придумывал, как можно проникнуть в кладовую, потом — как этого не допустить. Беспокойство росло по мере того, как увеличивалась груда мешков с серебром. В тот великий день, когда ныряльщики Маккулума добрались до золота, оно выросло стократ.

Маккулум действительно знал свое дело. Однажды он сообщил Хорнблауэру, что найден один из сундуков с золотом. На следующее утро Хорнблауэр наблюдал, как от «Атропы» отошли тендер и баркас с продольными брусьями на корме. На брусьях были укреплены блоки и тали, в шлюпках лежали мили троса, свернутые в бухты, доски, бадьи, все, до чего могла дойти человеческая изобретательность. В подзорную трубу Хорнблауэр видел, как шлюпки сошлись над остовом, как раз за разом уходили под воду ныряльщики, как в воду опустили идущие от талей лини с грузами. Несколько раз матросы начинали тянуть тали и несколько раз останавливались, ждали, пока кто-нибудь из ныряльщиков спустится — видимо, распутать лини. Потом стали тянуть уже без задержек. Они тянули и тянули, сматывая в бухты трос, пока что-то не появилось над водой. До корабля донеслись радостные возгласы.

Что-то большое поставили на корму баркаса — Хорнблауэр видел, как корма просела, а нос поднялся. Он уже подсчитал, что кубический фут золота весит полтонны. А золото сейчас в цене — за унцию дают пять и больше бумажных гиней. В этом сундуке — поистине баснословная сумма. Хорнблауэр смотрел на сундук. Тот лежал на дне идущего к судну баркаса — странный, наполовину скрытый водорослями предмет.

— Видимо, он окован лучшей сассекской сталью, — говорил Хорнблауэру Маккулум, пока Джонс руководил погрузкой сундука на корабль. — Обычная сталь проржавела и рассыпалась бы год назад, а эта местами еще цела. На древесине наросли водоросли больше ярда длиной — моим ребятам пришлось их обрезать, прежде чем привязывать тали.

— Помалу! Помалу! — кричал Джонс.

— Стой тянуть на ноке рея! — закричал боцман. — Теперь пошли сей-тали!

Сундук закачался над палубой.

— Помалу! Трави, нок рея! Помалу! Трави, сей-тали! Помалу!

Сундук опустился на палубу; из него еще сочилась вода. Золота, спрятанного в сундуке, хватило бы, чтобы построить, вооружить и экипировать всю «Атропу», наполнить ее трюмы годовым запасом провианта, выдать команде жалованье на месяц вперед, и еще осталась бы приличная сумма.

— Ну ладно, это первый, — сказал Маккулум. — Я чувствую, с двумя другими будет посложнее. Мне еще ни разу не приходилось делать такую простую работу, как тут. Нам повезло. Вы при вашей неопытности и вообразить не можете, как нам повезло.

Но Хорнблауэр знал, как ему повезло. Повезло, что Маккулум выжил после ранения. Повезло, что цейлонцы выдержали путешествие из Индии вокруг Африки и дальше в Малую Азию. Повезло — неимоверно повезло, — что турки позволили ему провести подъемные работы в заливе, так ни о чем и не догадавшись. Сознание своей неимоверной удачливости отчасти уравновешивало тревогу о сокровищах в нижней кладовой. Он самый удачливый человек на земле, но в этом есть и его заслуга, притом немалая. Он очень умно поступил с мудиром. Как ловко он принял взятку, чтобы остаться в заливе, притворившись, будто не хочет делать именно того, к чему на самом деле всей душой стремился. Коллингвуд, без сомнения, будет доволен. Хорнблауэр поднял серебро; он поднял уже треть золота. Одобрение начальства ему обеспечено, даже если Маккулум и не сможет поднять остальное золото.

XVII

Прекрасно утро в Средиземном море. Приятно подняться на палубу на заре; ночной ветер обычно стихает, вода в заливе становится ровной, стеклянной, и в ней отражается синеющее небо. Солнце поднимается над горами. В воздухе чувствуется бодрящая прохлада — не такая, чтобы надо было надевать бушлат, но все же после нее особенно приятно тепло встающего солнца. Прогуливаясь по палубе и продумывая на досуге планы на сегодняшний день, Хорнблауэр впитывал свежесть и красоту. В уголке его сознания теплилась мысль — она придавала прогулке особую прелесть — мысль, что, спустившись в каюту, он позавтракает кофе и яичницей. Красота пейзажа, пробуждающийся аппетит и перспектива вскорости его удовлетворить — Хорнблауэр ощущал себя счастливцем.

Впрочем, сегодня он был счастлив менее обычного: вместо того чтобы бродить в одиночестве, приходилось выслушивать Маккулума.

— Мы попробуем еще раз, — говорил тот. — Я опять пошлю ребят вниз и послушаю, что они скажут. Но боюсь, пока сундук для нас недоступен. Я заподозрил это уже вчера.

Два дня назад подняли второй сундук, но лишь после того, как взорвали еще часть остова.

— Нелегко заставить их лезть вглубь корабля.

— Естественно, — согласился Хорнблауэр.

Невыразимо страшно, из последних сил сдерживая дыхание, ползти меж перепутанных обломков, в тусклом полумраке, на глубине, под давлением стофутовой толщи воды.

— От пролома, образованного взрывом, палуба идет вниз, — сказал Маккулум. — Полагаю, во время последнего взрыва сундук мог скатиться. В таком случае сейчас он под самым остовом.

— И что вы предполагаете делать?

— Я думаю, тут работы недели на две. Штук пять зарядов — с быстрыми запалами, разумеется, — и я разнесу остов на куски. Но должен официально вас уведомить, что и тогда результат может быть неудовлетворительный.

— Вы хотите сказать, что и тогда можете не найти золота?

— Могу не найти.

Две трети золота и почти все серебро уже лежат в нижней кладовой «Атропы». Тоже неплохой результат, но, как всякий неплохой результат, — далеко не идеальный.

— Я уверен, вы сделаете все, что будет в ваших силах, мистер Маккулум.

Уже задул утренний бриз. Первый слабый порыв развернул «Атропу», доселе недвижно стоявшую на воде, и теперь она мягко покачивалась. Ветер продувал палубу, и Хорнблауэр чувствовал его дыхание на затылке.

Последние несколько секунд Хорнблауэра что-то беспокоило. Пока он говорил последнюю фразу, он что-то неосознанно заметил — так краем глаза видишь иногда мошку. Он посмотрел на поросшие елями склоны полуострова Ада, на прямоугольные очертания форта. Недавно столь прекрасное утро, казалось, стало серым и пасмурным; довольство сменилось столь же сильным отчаянием.

— Дайте мне подзорную трубу! — крикнул Хорнблауэр вахтенному подштурману.

Собственно, подзорная труба была уже ни к чему. Мысль дорисовала то, чего не мог различить невооруженный глаз, а прибор лишь окончательно подтвердил догадку. Над фортом развевался флаг — красное турецкое знамя реяло там, где вчера никакого знамени не было. Его не было там с самого прибытия «Атропы» в Мармарисский залив. Означать это могло одно: в форте появился гарнизон. Хорнблауэр жестоко ругал себя. Он дурак, бессмысленный идиот. Он был слеп, он слишком положился на свою хитрость. Теперь, когда он все осознал, его мозг работал с лихорадочной быстротой. Седобородый мудир, искренне озабоченный, чтобы «Атропа» осталась в заливе, — мудир сыграл с Хорнблауэром ту же шутку, что Хорнблауэр намеревался сыграть с ним. Он усыпил его бдительность и получил время на то, чтобы стянуть обратно войска, пока британцы думали, будто получили время на проведение подъемных работ. С горьким презрением к себе Хорнблауэр осознал, что за каждым их шагом внимательно следили с берега. Даже у турок есть подзорные трубы. Они все-все видели. Они поняли, что сокровища подняты со дна, и теперь охраняют все входы и выходы из залива.

Отсюда с кормы Хорнблауэр не видел остров Пасседж — его загораживал мыс Ред-Клиф. Ничего не говоря изумленному подштурману, Хорнблауэр бросился к фок-мачте и полез на ванты. Он взбирался бегом, задыхаясь, словно участник недавней дурацкой эстафеты; вися спиной вниз, он пролез по путенс-вантам, затем по фор-вантам добрался до фор-салинга. Над фортом на острове Пасседж тоже реял флаг. В подзорную трубу Хорнблауэр различил две шлюпки, вытащенные на берег в небольшой бухточке, — ночью или на заре в них перевезли солдат. Пушки острова Пасседж вместе с пушками полуострова Ада перекроют огнем и весь пролив, и даже коварный проход между островом и рифом Кайя. «Атропа» заперта в ловушке.

И не одними пушками. Низкое солнце у Хорнблауэра за спиной осветило далеко, на горизонте, маленький треугольник и два прямоугольника — паруса турецкого корабля. Очевидно, это не простое совпадение — флаги над фортами и паруса на горизонте. Флаги подняли сразу, как только заметили корабль, — презираемые турки оказались способны на хорошо спланированную операцию. Через час — меньше чем через час — корабль перекроет вход в залив. Ветер дует прямо оттуда, нет ни малейшей надежды прорваться, тем более что, пока он будет лавировать против ветра, пушки Ады собьют ему мачты. Хорнблауэр с силой сжимал низкие перильца. Глубочайшее отчаяние охватило его — отчаяние человека, окруженного многократно превосходящими силами противника, и одновременно горькое презрение к себе. Его обвели вокруг пальца, обдурили. Воспоминания о недавней самонадеянной гордости, словно смех жестоких зрителей, мучили, затмевали мысли, лишали воли к действию.

Эти секунды на фор-салинге, возможно, были худшими в его жизни. Самообладание постепенно вернулось, хотя надежда ушла без следа. Глядя в подзорную трубу на приближающиеся паруса, Хорнблауэр понял, что руки у него трясутся: дрожащий окуляр задевал о ресницы, мешая смотреть. Он мог, как ни горько это было, согласиться, что он — дурак. Но согласиться, что он — трус? Нет, этого Хорнблауэр не мог. А все же стоит ли прилагать еще какие-то усилия? Что проку, коль увлекаемая смерчем пылинка сохранит свое достоинство? Преступник по дороге на Тайберн может держать себя в руках, скрывать человеческие слабости и страх, дабы не уронить себя в глазах безжалостной толпы. Но что с того — через пять минут он будет мертв. В какую-то ужасную секунду Хорнблауэр подумал о легком исходе. Надо только отпустить руки и упасть вниз, вниз, вниз, пока удар о палубу не положит всему конец. Это куда легче, чем встретить, делая вид, будто не замечаешь, жалость или презрение окружающих. То был соблазн броситься с высоты; им Сатана искушал Христа.

И тут Хорнблауэр вновь сказал себе, что он не трус. Пот, градом катящийся по лицу, холодил кожу. Он резко сложил подзорную трубу, и щелчок отчетливо прозвучал в шуме ветра. Хорнблауэр не знал, что будет делать дальше. Чтобы спуститься, чтобы переставлять ноги с выбленки на выбленку, чтобы удержаться, несмотря на слабость во всем теле, потребовалось значительное физическое усилие, и оно успокаивало. Он ступил на палубу. Что ж, это тоже хорошее упражнение: сохранять совершенно невозмутимый вид, вид пылинки, с которой даже смерч не может ничего поделать, хотя Хорнблауэр чувствовал, что щеки его побледнели, несмотря на сильный загар. Привычка тоже иногда полезная вещь — стоило откинуть голову и выкрикнуть приказ, как заработал внутренний механизм. Так иногда достаточно встряхнуть вставшие часы, как они начинают тикать и дальше уже идут сами.

— Мистер Маккулум! Отмените все приготовления, пожалуйста! Вахтенный офицер! Свистать всех наверх! Поднимите баркас. Тендер пусть пока остается.

По команде «Свистать всех наверх!» на палубу выбежал изумленный Джонс.

— Мистер Джонс! Пропустите трос через кормовой порт. Мне нужен шпринг на якорном канате.

— Шпринг, сэр? Есть, сэр!

Джонс изумленно пробормотал первые два слова, но строгий взгляд капитана заставил его выговорить и вторые два. Это, пусть в малой мере, вознаградило Хорнблауэра за собственные страдания. Люди, которые выходят в море, тем паче если они выходят в море на военном корабле, должны быть готовы в любое мгновение выполнить самый невероятный приказ — даже если им ни с того ни с сего приказывают положить шпринг на якорный канат, то есть пропустить в кормовой порт и прикрепить к якорному канату трос. Тогда, выбирая трос шпилем, корабль можно будет повернуть на месте и пушки будут стрелять в желаемом направлении. Так случилось, что это был едва ли не единственный маневр, который Хорнблауэр не отрабатывал прежде с этой командой на учениях.

— Слишком медленно, мистер Джонс! Старшина судовой полиции, запишите имена этих троих!

Мичман Смайли в баркасе принял конец троса. Джонс побежал на бак и до хрипоты выкрикивал указания Смайли, матросам на шпиле, матросам у кормового порта. Канат выбрали; канат вытравили.

— Шпринг готов, сэр.

— Очень хорошо, мистер Джонс. Поднимите тендер и приготовьте корабль к бою.

— Э… есть, сэр! Свистать всех по местам! Корабль к бою! Барабанщик! Боевая тревога!

Морских пехотинцев на крохотную «Атропу» не полагалось. Назначенный барабанщиком юнга заколотил палочками. Тревожный рокот — нет звука более воинственного, чем барабанный бой, — прокатился над заливом, бросая берегу вызов. Баркас, качаясь, опустился на киль-блоки. Возбужденные грохотом барабана матросы набросили на шлюпку лини и закрепили ее. Другие уже направили в шлюпку струи воды от помпы — необходимая предосторожность перед боем, чтобы, с одной стороны, уберечь от огня саму шлюпку, с другой — иметь достаточный запас воды на случай борьбы с пожаром. Матросы, тянувшие шлюпочные тали, побежали, чтобы заняться другими делами.

— Пожалуйста, зарядите и выдвиньте пушки, мистер Джонс.

— Есть, сэр.

Джонс опять изумился. Обычно во время учебной тревоги матросы только делали вид, будто заряжают пушки, дабы не тратить понапрасну заряды и пыжи. По приказу Джонса подносчики пороха бросились за картузами вниз к мистеру Клуту. Один из канониров что-то выкрикнул, всем телом налегая на тали, чтобы выдвинуть пушку.

— Молчать!

Матросы вели себя неплохо. Несмотря на возбуждение, они, если не считать одного этого вскрика, работали молча. Сказывались многочисленные тренировки и железная дисциплина.

— Корабль к бою готов! — доложил Джонс.

— Пожалуйста, натяните абордажные сетки.

Занятие это было сложное и муторное. Вытащить и разложить вдоль бортов сетки, закрепить за руслени их нижние края, а в верхние пропустить лини, идущие через ноки реев и конец бушприта. Выбирая ходовые концы талей, сетки поднимали до нужной высоты, чтобы они свешивались над морем и, окружая корабль с носа до кормы, служили преградой для нападающих.

— Стой! — приказал Джонс, когда лини натянулись.

— Слишком туго, мистер Джонс! Я говорил вам это прежде. Трави тали!

Втугую натянутые сетки выглядят, конечно, образцово, но пользы от них никакой. Провисшую сетку труднее перерезать, по ней гораздо труднее влезть. Хорнблауэр следил, как сетка провисла неопрятными фестонами.

— Стой.

Так-то лучше. Эти сетки предназначены не для адмиральского смотра, а для того, чтобы отразить нападение.

— Спасибо, мистер Джонс.

Хорнблауэр говорил слегка рассеянно — он смотрел не на Джонса, а вдаль. Джонс машинально посмотрел туда же.

— Господи! — выдохнул он.

Большой корабль огибал мыс Ред-Клиф. Остальные тоже заметили его. Послышались восклицания.

— Молчать!

Большой корабль, аляповато раскрашенный в алый и желтый цвета, вступил в залив под марселем. На его грот-мачте развевался брейд-вымпел, на флагштоке — знамя пророка. Огромная, неуклюжая, невероятно старомодная посудина, непропорционально широкая, с двумя рядами пушек, расположенными неестественно высоко над водой. Бушприт задран гораздо круче, чем принято сейчас в европейских флотах. Но первое, что бросалось в глаза, — латинское вооружение бизань-мачты. Последнюю латинскую бизань в Королевском флоте заменили квадратным крюйселем более тридцати лет назад. Когда Хорнблауэр в первый раз увидел в подзорную трубу треугольник бизани рядом с двумя квадратными марселями, он безошибочно определил национальную принадлежность судна. Оно походило на старинную гравюру. Если б не флаг, оно с легкостью могло бы занять место в эскадре Блейка или ван Тромпа[86]. Вероятно, это один из последних в мире малых линейных кораблей, чье место ныне заняли величавые семидесятичетырехпушечники. Да, маленькое, да, неуклюжее, но ему довольно одного бортового залпа, чтобы разнести в щепки крохотную «Атропу».

— Брейд-вымпел, мистер Джонс, — сказал Хорнблауэр. — Поприветствуйте его.

Говорил он краем рта, поскольку, не отрываясь, смотрел в подзорную трубу на турецкое судно. Пушечные порты были открыты, на низком полубаке суетились похожие на муравьев человечки, готовясь к отдаче якоря. Вообще, людей на корабле было невероятное множество. Когда убирали паруса, они побежали и по наклонному рею бизани. Хорнблауэр не думал, что ему когда-нибудь доведется такое увидеть, тем более что на матросах, перегнувшихся через рей, были длинные белые рубахи, вроде платьев, и рубахи эти с силой хлопали на ветру.

Резко громыхнула носовая девятифунтовка — кто-то из подносчиков пороха сбегал за однофунтовыми зарядами для салюта. Над бортом турецкого корабля появился клуб дыма, затем послышался звук выстрела — турки отвечали на приветствие. Грот-марсель был взят на гитовы за середину — тоже странное зрелище в этих обстоятельствах. Большой корабль медленно входил в залив.

— Мистер Тернер! Пожалуйста, подойдите ко мне. Вам придется переводить. Мистер Джонс, я попрошу вас поставить матросов к шпилю. Приготовьтесь выбирать шпринг, если понадобится направить пушки на это судно.

Турецкий корабль приближался.

— Окликните его, — сказал Хорнблауэр Тернеру.

Тернер крикнул, с большого корабля что-то крикнули в ответ.

— «Меджидие», сэр, — доложил Тернер. — Я видел его прежде.

— Скажите им, чтобы держались на расстоянии.

Тернер крикнул в рупор, но «Меджидие» по-прежнему приближался.

— Скажите им, чтобы держались на расстоянии. Мистер Джонс! Выбирайте шпринг. Приготовиться у пушек!

«Меджидие» подходил все ближе и ближе. «Атропа» поворачивалась, направляя на него пушки. Хорнблауэр схватил рупор:

— Не приближайтесь, не то открою огонь!

«Меджидие» едва уловимо изменил курс и прошел мимо «Атропы» так близко, что Хорнблауэр различил лица матросов у борта, усатые и бородатые, темные, почти шоколадные. Турки круто развернули взятый на гитовы за середину грот-марсель, несколько секунд шли в крутой бейдевинд, потом убрали парус, привели корабль к ветру и бросили якорь в четверти мили от «Атропы». Возбуждение спало, и на Хорнблауэра нахлынула прежняя безысходная тоска. Матросы у пушек, взволнованные увиденным, оживленно гудели — сейчас их замолчать не заставишь.

— К нам направляется лодка с латинским парусом, сэр, — доложил Хоррокс.

Судя по тому, с какой поспешностью лодка отвалила от берега, она ждала лишь прибытия «Меджидие». Хорнблауэр видел, как она прошла под кормой большого корабля. Те, кто в лодке, обменялись несколькими словами с теми, кто на корабле, потом лодка резво заскользила к «Атропе». На корме сидел седобородый мудир — он что-то крикнул.

— Он хочет подняться на борт, сэр, — доложил Тернер.

— Пусть поднимается, — сказал Хорнблауэр. — Отцепите сетку ровно настолько, чтобы он смог пролезть.

Мудир спустился в каюту. Он ничуть не изменился, его худое лицо было по-прежнему бесстрастным, — по крайней мере, он не обнаруживал ни малейших признаков торжества. Что ж, он умеет выигрывать как джентльмен. Хорнблауэр, у которого на руках не осталось ни единого козыря, намеревался показать, что и он умеет проигрывать как джентльмен.

— Передайте ему мое сожаление, — сказал Хорнблауэр Тернеру, — что я не могу предложить кофе. Когда корабль подготовлен к бою, на нем нельзя разводить огонь.

Мудир жестом показал, что любезно прощает отсутствие кофе. Произошел обмен вежливыми фразами, которые Тернер почти не затруднялся переводить, и наконец мудир перешел к делу.

— Он говорит, вали с войском в Мармарисе, — сообщил Тернер. — Он говорит, форты полны людей и пушки заряжены.

— Скажите ему, что мне это известно.

— Он говорит, что этот корабль — «Меджидие», сэр, на нем пятьдесят шесть пушек и тысяча человек.

— Скажите, что мне известно и это.

Прежде чем продолжать, мудир погладил бороду.

— Он говорит, вали разгневан, что мы подняли сокровища со дна залива.

— Скажите ему, это британские сокровища.

— Он говорит, они лежат в турецких водах и все затонувшие корабли принадлежат султану.

В Англии затонувшие корабли принадлежат королю.

— Скажите ему, что султан и король Георг — друзья.

На это мудир отвечал долго.

— Бесполезно, сэр, — сказал Тернер. — Он говорит, Турция в мире с Францией и потому нейтральна. Он говорит… он говорит, у нас здесь не больше прав, чем если б мы были неаполитанцами.

На Леванте трудно сильнее выразить свое презрение.

— Спросите, видел ли он неаполитанцев с заряженными пушками и горящими запалами.

Хорнблауэр знал, что игра проиграна, но не собирался бросать карты и отдавать оставшиеся взятки без борьбы, хотя и не видел возможности взять хотя бы одну. Мудир вновь погладил бороду. Он заговорил. Его бесстрастные глаза смотрели прямо на Хорнблауэра, как бы сквозь него.

— Видимо, он с берега следил за нами в подзорную трубу, — заметил Тернер, — или это рыбачьи лодки шпионили. Во всяком случае, он знает и про золото, и про серебро, сэр. По-моему, сэр, они давно знают про сокровища. Видимо, тайна хранилась не так строго, как полагают в Лондоне.

— Спасибо, мистер Тернер, но выводы я могу сделать и сам.

Пусть мудир обо всем знает или догадывается — Хорнблауэр не собирался подтверждать его догадки.

— Скажите ему, что мы получили большое удовольствие, беседуя с ним.

Когда мудиру перевели эту фразу, он на какое-то мгновение едва заметно изменился в лице, но заговорил прежним бесстрастным тоном.

— Он говорит, если мы отдадим то, что уже подняли, вали разрешит нам остаться здесь и взять себе то, что нам еще удастся поднять, — сообщил Тернер.

Штурман переводил так, будто его это не касается, но на старческом лице проступало явное любопытство. Он ни за что не отвечает, он может позволить себе роскошь — удовольствие — гадать, как его капитан примет это требование. Даже в этот ужасный момент Хорнблауэр поймал себя на том, что вспоминает циничную эпиграмму Ларошфуко — об удовольствии, которое доставляют нам беды наших друзей.

— Скажите ему, — произнес Хорнблауэр, — что мой повелитель король Георг разгневается, узнав, что подобные слова говорили мне, его слуге, и что друг короля султан разгневается, узнав, что подобные слова говорил его слуга.

Но возможные международные осложнения не тронули мудира. Много, много воды утечет, пока официальный протест доберется из Мармариса в Лондон и оттуда в Константинополь. Как догадывался Хорнблауэр, малой толики сокровищ хватит, чтобы купить поддержку визиря. Лицо мудира было неумолимо — испуганному ребенку в страшном сне может привидеться такое лицо.

— К черту! — воскликнул Хорнблауэр. — Я этого не сделаю!

Сейчас ему больше всего на свете хотелось нарушить непрошибаемое спокойствие мудира.

— Скажите ему, — продолжал Хорнблауэр, — я скорее выброшу золото в море, чем отдам его. Клянусь Богом, я это сделаю. Я выброшу его на дно, и пусть вытаскивают сами — они отлично знают, что не смогут этого сделать. Скажите ему, я готов поклясться в этом Кораном, или бородой пророка, или чем там они клянутся.

Тернер кивнул удивленно и одобрительно — ему такой ход в голову не пришел. Он пылко начал переводить. Мудир выслушал с безграничным спокойствием.

— Бесполезно, сэр, — сказал Тернер, после того как мудир ответил. — Вы его этим не напугаете. Он говорит… — Тернер перевел следующую фразу мудира. — Он говорит, после того как наш корабль будет захвачен, идолопоклонники — так он назвал цейлонских ныряльщиков, сэр, — будут работать на него так же, как работали на нас.

Хорнблауэр в отчаянии подумал о том, чтобы перерезать цейлонцам глотки, после того как выбросит за борт сокровища. Это вполне соответствовало бы восточной атмосфере. Но прежде чем он облек эту ужасную мысль в слова, мудир заговорил снова.

— Он говорит, не лучше ли вернуться назад с частью сокровищ, сэр… что нам еще удастся поднять… чем потерять все? Он говорит… он говорит… прошу прощения, сэр, но он говорит, что, если это судно будет схвачено за нарушение закона, ваше имя не будет в почете у короля Георга.

Это еще мягко сказано. Хорнблауэр легко мог вообразить, что скажут лорды Адмиралтейства. Даже в лучшем случае, то есть если он будет сражаться до последнего человека, Лондон без всякой благосклонности отнесется к капитану, заварившему международный кризис, из-за которого придется направлять на Левант эскадру и войско, чтобы восстановить британский престиж, в то время как каждый корабль и каждый солдат нужны для войны с Бонапартом. А в худшем случае… Хорнблауэр представил, как его крошечный корабль берут на абордаж тысяча турок, захватывают, забирают сокровища и с презрительным высокомерием отпускают обратно на Мальту, где ему придется рассказать о грубом произволе турецких властей, но главное — о своем поражении.

Потребовались все его моральные силы до последней капли, чтобы скрыть — как от мудира, так и от Тернера — отчаяние и безысходность. Некоторое время он сидел молча, потрясенный, словно боец на ринге, который пробует оправиться от сокрушительного удара. Как и бойцу, чтобы оправиться, ему требовалось время.

— Очень хорошо, — произнес он наконец, — скажите, я должен это обдумать. Скажите ему, это слишком важно и я не могу принять решение сразу.

— Он говорит… — перевел Тернер ответ мудира, — он говорит, что завтра утром явится принимать сокровища.

XVIII

Давным-давно, служа мичманом на «Неустанном», Хорнблауэр участвовал в стольких операциях по захвату вражеских кораблей, что и не упомнишь. Фрегат находил каботажное судно, укрытое под защитой береговых батарей, или сам загонял его в небольшую гавань. Потом ночью — иногда даже среди бела дня — спускали шлюпки. На каботажном судне делали все возможное: заряжали пушки, натягивали абордажные сетки, несли на шлюпках дозор вокруг судна — все без толку. Нападающие прорывались на палубу, раскидывали защитников, ставили паруса и уводили судно из-под носа береговой охраны. Он часто видел эти операции вблизи, участвовал в них сам и без особого сочувствия наблюдал те жалкие предосторожности, которые принимали капитаны обреченных кораблей.

Теперь он оказался в их шкуре. Даже хуже — ведь «Атропа» лежит в Мармарисском заливе, не защищенная береговыми батареями, ее окружают бесчисленные враги. Мудир сказал, что придет за сокровищами утром, но не стоит доверять туркам. Может быть, они вновь пытаются усыпить его бдительность и ночью захватить «Атропу». Капитан «Меджидие» способен посадить в шлюпки больше людей, чем вся команда «Атропы», с берега же могут доставить в рыбачьих лодках солдат. Если двадцать лодок, наполненные фанатиками-мусульманами, нападут со всех сторон одновременно, как от них защититься? Можно натянуть абордажные сетки — уже натянули. Можно зарядить пушки — уже зарядили, картечь поверх ядра, и пушки наклонены так, чтобы простреливалась вся поверхность залива вблизи корабля. Можно нести непрестанный дозор — Хорнблауэр сам обошел корабль, проверил, чтобы не дремали дозорные, чтобы не заснули слишком глубоко орудийные расчеты у пушек. Остальные матросы расположились у фальшбортов с пиками и тесаками.

Это было новое для Хорнблауэра ощущение — он мышка, а не кошка, обороняется, а не нападает, с тревогой ожидает восхода луны вместо того, чтобы поспешно атаковать, пока еще темно. Можно счесть это новым уроком, который преподносит ему война. Теперь он знает, что думает и что чувствует жертва. Когда-нибудь он сумеет использовать этот урок, перенеся на капитана корабля, который соберется атаковать, свои теперешние мысли, и заранее угадает все предосторожности будущего противника.

Еще одно доказательство его легкомыслия и непостоянства, подумал Хорнблауэр. Его вновь охватила горькая тоска. Он размышляет о будущем, а никакого будущего у него нет. Никакого будущего. Завтра — конец. Он еще точно не знал, что сделает. У него был неясный план на заре очистить корабль от команды — кто не умеет плавать, пусть сядут в шлюпки, кто умеет — пусть плывут до «Меджидие», а самому спуститься с заряженным пистолетом в пороховой погреб, взорвать сокровища, корабль и себя вместе со своими честолюбивыми надеждами и своей любовью к детям и жене. Но не лучше ли поторговаться? Не лучше ли вернуться с целой и невредимой «Атропой» и с теми сокровищами, которые Маккулуму, возможно, удастся поднять? Его долг спасти судно, если он может, а он может. Семьдесят тысяч фунтов — это далеко не четверть миллиона, но и они будут подарком для Англии, отчаянно нуждающейся в деньгах. Флотский капитан не вправе иметь личных чувств; он должен исполнять свой долг.

Пусть так, но Хорнблауэр содрогался от невыносимых мучений, не в силах превозмочь беспросветную тоску. Он посмотрел на черный силуэт «Меджидие», и к тоске прибавилась жгучая ненависть. Громада турецкого корабля уходила за раковину «Атропы» — слабый ночной ветер, как и следовало ожидать, менял направление, и корабли поворачивались на якорях. Светили звезды, там и сям закрываемые клочьями едва угадываемых облаков. За «Меджидие» небо было чуть посветлее — скоро над горами встанет луна. Прекраснейшая ночь, какую только можно себе вообразить, слабый бриз… Слабый бриз! Хорнблауэр обернулся в темноте, словно боялся, что кто-то раньше времени отгадает его мысли.

— Я на несколько минут спущусь вниз, мистер Джонс, — мягко сказал он.

— Есть, сэр.

Тернер, конечно, все рассказал. Кают-компания знает, в каком затруднительном положении оказался их капитан. Даже в двух словах Джонса отчетливо сквозило любопытство.

Хорнблауэр послал за свечами. Они осветили всю маленькую каюту, и только скудная мебель отбрасывала черные тени. Но карта, которую Хорнблауэр разложил на столе, была ярко освещена. Он склонился над ней, вглядываясь в мелкие циферки, отмечавшие замеры глубин. Он вспомнил их сразу, как только о них подумал, — можно было и не освежать память. Мыс Ред-Клиф, остров Пасседж, риф Кайя, мыс Сари за рифом Кайя. Если бриз будет дуть по-прежнему, он сможет пройти на ветре риф Кайя. Господи, надо торопиться! Хорнблауэр задул свечи и на ощупь выбрался из каюты.

— Мистер Джонс! Позовите двух надежных боцманматов, тихо, пожалуйста.

Бриз дул, немного более порывистый, чем хотелось бы. Луна еще не встала над горами.

— Слушайте меня внимательно, вы двое. Тихо обойдите судно, разбудите всех, кто спит. Ни звука — слышали? Марсовые пусть тихо соберутся у основания мачт. Тихо.

— Есть, сэр — прошептали боцманматы.

— Приступайте. Теперь, мистер Джонс…

Под тихое шлепанье босых ног — это матросы собирались у мачт — Хорнблауэр шепотом отдавал Джонсу приказы. «Меджидие» совсем близко, там тысяча пар ушей, и каждое может расслышать любой необычный звук — например, стук топора, который кладут на палубу, или вымбовок шпиля, которые аккуратно освобождают из пазов. К окружавшей Хорнблауэра группе офицеров подошел боцман и заговорил шепотом, до крайности не соответствующим его могучей фигуре:

— Палы шпиля откинуты, сэр.

— Очень хорошо. Вам начинать. Вернитесь назад, сосчитайте до ста и начинайте выбирать шпринг. Шесть оборотов, и держите так. Ясно?

— Есть, сэр.

— Тогда ступайте. Остальным тоже все ясно? Мистер Карслейк, вы с топором у якорного каната. Я с топором у шпринга. Мистер Смайли у шкотов фор-марселя. Мистер Хант у шкотов грот-марселя. По местам.

Все было тихо. Над горами возникла узенькая полоска луны и тут же расширилась, осветив «Атропу», мирно стоящую на якоре. Она казалась недвижной, неспособной к действиям. Матросы бесшумно вскарабкались на реи и ждали приказаний. Тихо-тихо заскрипел, натягиваясь, шпринг, но шпиль не щелкнул ни разу — палы сбросили с храповика. Матросы тихо обходили шпиль. Шесть кругов, и они встали, грудью упершись в вымбовки, а ногами в палубу, удерживая корабль. Сейчас он был под углом к бризу. Не придется терять время, двигаясь сперва кормой вперед, а потом спускаться под ветер. Как только поднимут паруса, они начнут набирать скорость.

Луна встала над горами; медленно шли секунды.

Динь-дон — прозвенел корабельный колокол. Две склянки — сигнал к действию.

Дружно зашлепали ноги, заскрипели шкивы в блоках, и в то же мгновение фор-марса-рей и фока-штаг расцвели парусами. На корме и на баке застучали топоры, перерубая канат и шпринг. Когда натяжение шпринга ослабло, шпиль закрутился, расшвыривая по палубе матросов. Но никто не обращал внимания на синяки и ссадины — «Атропа» набирала скорость. За пять секунд, никого не предупреждая, она ожила и теперь скользила к выходу из залива. Бортовой залп «Меджидие» ей не угрожает — у турок нет шпринга на якорном канате, чтобы развернуть судно. Им придется поднимать якорь либо перерубать якорный канат, набирать скорость, а потом уваливаться под ветер, чтобы направить пушки в нужную сторону. Даже если команда бодрствует и готова исполнять приказания, на это потребуется несколько секунд — достаточно, чтобы «Атропа» отошла на полмили и больше.

Она набирала скорость и была уже вне досягаемости для пушек «Меджидие», когда турецкий корабль обнаружил первые признаки жизни. Над водой разнесся глухой рокот барабана — не звонкая дробь, какую выбивал барабанщик «Атропы», но глухой и монотонный голос басового барабана.

— Мистер Джонс! — сказал Хорнблауэр. — Уберите абордажные сетки, пожалуйста.

Луна ярко светила, освещая море перед ними.

— Один румб вправо, — сказал Хорнблауэр рулевому.

— Один румб вправо, — машинально ответил тот.

— Вы пойдете западным проходом, сэр? — спросил Тернер.

Как штурман и навигатор, он должен был находиться на шканцах рядом с капитаном и имел полное право задать этот вопрос.

— Вряд ли, — ответил Хорнблауэр.

Барабан на «Меджидие» гремел не смолкая. Если его слышат в форте, канониры уже начеку. В ту секунду, когда Хорнблауэр принял окончательное решение, за кормой блеснула оранжевая вспышка, словно на миг приоткрылась печная дверца. Через секунду грянул выстрел: это палили с «Меджидие». Хорнблауэр не слышал, как пролетело ядро, но, даже если выстрел холостой, из форта его видели и слышали.

— Я пройду у мыса Сари, — сказал Хорнблауэр.

— У мыса Сари, сэр?!

— Да.

Тернер замолчал — не из субординации, а от изумления. Тридцать лет прослужив в торговом флоте, он уверился, что никогда не следует добровольно подвергать судно навигационным опасностям. Военная служба не особо поколебала его убеждение. Его долг — оберегать корабль от мелей и штормов, а капитан пусть себе думает о пушечных ядрах. Ему и в голову бы не пришло вести «Атропу» в узкий проход между рифом Кайя и мысом Сари даже днем, а ночью тем более. Полнейшая неожиданность такого предложения и заставила его онеметь.

Еще одна вспышка за кормой; снова грохот выстрела.

— Возьмите подзорную трубу и идите на бак, — сказал Хорнблауэр. — Смотрите за прибоем.

— Есть, сэр.

— Захватите рупор. Я должен вас слышать.

— Есть, сэр.

В фортах слышали выстрелы. Солдаты у пушек успеют окончательно проснуться, разжечь фитильные пальники и открыть перекрестный огонь. Может, турецкие канониры и не очень опытны, но восточный проход узок, они не промахнутся. Западный проход между островом и рифом Кайя может обстреливать лишь одна батарея, но здесь дистанция еще меньше. «Атропе» дважды придется поворачивать, и она будет все равно что сидящая утка. Никаких шансов проскочить. Лишенная мачт или даже с порванным такелажем, она станет легкой добычей для «Меджидие», который беспрепятственно пройдет восточным проходом. Потеряв управление, «Атропа» может сесть на мель. Она такая маленькая, ее обшивка такая тонкая — большие каменные ядра, какими стреляют турки, падая с высоты, разнесут ее в щепки, продырявят днище, потопят корабль в несколько секунд. Он должен идти у мыса Сари. Это удвоит, утроит дистанцию для пушек на острове. Шаг будет неожиданный — пушки, скорее всего, направлены на риф Кайя, чтобы перекрыть проход в самом узком месте. Канонирам придется торопливо менять угол подъема, а часть пути риф будет заслонять «Атропу» от ядер. Это — его единственная надежда.

— Один румб вправо, — сказал Хорнблауэр рулевому.

Так бывает в висте: первый круг, две карты уже положены, и ты кладешь короля, не зная, у кого туз. По теории вероятности это самое разумное решение, и потому, приняв его, надо ему следовать.

Бриз дул по-прежнему. Это им на руку: во-первых, «Атропа» будет хорошо слушаться руля, во-вторых, о подножие рифа Кайя и мыса Сари будут разбиваться волны, а значит, Тернер в подзорную трубу различит освещенный лунным светом бурун. Хорнблауэр отчетливо видел мыс Ада, а вот выход из залива под этим углом разглядеть было нельзя, — казалось, «Атропа» скользит прямо к сплошному берегу.

— Мистер Джонс, пожалуйста, поставьте матросов к брасам и шкотам передних парусов.

Канониры на Аде сейчас отчетливо видят судно, резко очерченное в лунном свете. Они будут ждать, когда оно повернет. Остров Пасседж и мыс Сари по-прежнему казались единым целым. Хорнблауэр правил прямо.

— Буруны справа по курсу!

Это кричал Тернер с бака.

— Буруны впереди! — Долгое молчание, затем пронзительный от волнения голос Тернера: — Буруны впереди!

— Мистер Джонс, скоро мы будем поворачивать через фордевинд.

Хорнблауэр хорошо все видел. Он держал карту перед мысленным взором и мог соотнести с ней туманные очертания берегов.

— Буруны впереди!

Чем ближе они подойдут, тем лучше. Берег обрывистый.

— Ну, мистер Джонс. Рулевой! Руль круто направо!

Корабль развернулся, словно танцор. Слишком быстро!

— Одерживай! Так держать!

Нужно некоторое время сохранять курс, «Атропа» успеет набрать потерянную при крутом повороте скорость.

— Буруны впереди! Буруны справа по курсу! Буруны слева по курсу!

Цепочка ярких вспышек за левой раковиной. Грохот пальбы прокатился над холмами.

— Право на борт! Обрасопьте паруса бейдевинд, мистер Джонс. Круто к ветру!

Они повернулись. Мыс Сари был рядом с ними, и не только рядом, но и впереди — берег изгибался.

— Держите так же круто!

— Сэр… сэр… — Голос рулевого хрипел от волнения: еще чуть-чуть, и корабль потеряет ветер.

Передние паруса хлопали. Корабль терял скорость, его сносило. Еще немного, и он сядет на мель.

— Немного лево руля.

Так они протянут еще какое-то время. Слева отчетливо виднелась черная громада Кайя. Мыс Сари справа и впереди, ветер прямо в лоб. Но должен — должен — быть боковой поток ветра от мыса Сари. Иначе просто не может быть — так устроен берег. Передние паруса вновь захлопали — рулевой метался между опасностью налететь на обрывы и опасностью потерять ветер.

— Не так круто!

— Сэр!

Боковой поток должен ощущаться у самого берега. А, вот и он! Хорнблауэр обостренным чутьем моряка почувствовал перемену: ветер на мгновение стих, потом коснулся другой щеки. Передние паруса вновь захлопали, но уже по-иному. Раньше, чем Хорнблауэр успел что-либо приказать, рулевой со стоном облегчения повернул штурвал. У них всего секунда-две. За это время надо набрать скорость и отойти подальше от обрывов.

— К повороту оверштаг.

Сейчас главное — набрать скорость. Грохот выстрела с острова Пасседж. Риф почти полностью скрыл вспышку, — возможно, он заслонил их от ядра. Сейчас стреляла первая из пушек, которую успели перезарядить. Опять вспышка, опять грохот, но думать о них некогда. Судя по тому, как ведет себя корабль, ветер опять встречный.

— Фока- и кливер-шкоты!

Еще секунда. Пора!

— Право руля!

«Атропа» послушалась. Она поворачивает. Она не потеряет ветер. Теперь корабль шел в бейдевинд на новом галсе.

— Буруны прямо по курсу!

Риф Кайя. Но нужно вновь набрать скорость.

— К повороту оверштаг.

Надо идти вперед, пока бушприт не окажется у самой скалы. Терпение… Ну!

— Руль на борт!

Штурвал повернулся. Корабль артачился. Да… нет… да. Фока-стаксель начал забирать ветер. Корабль поворачивал. Матросы ходом тянули подветренные брасы. Секундное колебание, и вот «Атропа» уже набирает скорость на новом галсе, скользя мимо рифа Кайя. Мыс Сари впереди, идя этим галсом, его не обогнуть.

— К повороту оверштаг!

Надо протянуть как можно дольше. Последний поворот. Что-то с ревом пронеслось над головой. Стреляют с острова Пасседж.

— Приготовиться. Руль на борт!

Корабль развернулся. Отчетливо видны были рифы у подножия мыса Сари, к которым они подошли так близко. Сильный порыв ветра — снова боковой поток. Но «Атропа» лишь на мгновение заколебалась, и тут же ее подхватил настоящий бриз. Еще немного пройти этим курсом — риф Кайя близко на траверзе. Ну вот, они в безопасности.

— Мистер Джонс! Курс зюйд-тень-вест.

— Курс зюйд-тень-вест, сэр!

Они правят в открытое море. Родос справа, Турция осталась позади, а в кладовой под ахтерпиком — неслыханное богатство. Правда, на дне залива тоже осталось сказочное богатство, но Хорнблауэр, вспоминая о нем, почти не испытывал угрызений совести.

XIX

Военный шлюп его величества «Атропа» был самым маленьким кораблем в британском флоте. Имелись бриги и меньше ее размером, совсем маленькие шхуны и тендеры, но она была самым маленьким из принадлежащих королю Георгу кораблей в техническом смысле, то есть с тремя мачтами и капитаном. Однако Хорнблауэру вполне хватало и ее. Заглядывая в капитанский список, он видел ниже своей фамилии еще пятьдесят и замечал, как постепенно убывает число старших капитанов: кто-то умирал, кто-то становился адмиралом. Ему думалось, что, если повезет, он со временем получит фрегат или даже линейный корабль. Но пока ему вполне хватало «Атропы».

Он выполнил одно поручение и приступил к следующему. В Гибралтаре они выгрузили двести тысяч фунтов стерлингов в золотой и серебряной монете, там же оставили сварливого Маккулума и цейлонских ныряльщиков. Теперь деньги ждут отправки в Лондон, где составят часть «британского золота». Того самого «британского золота», которое поддерживает упавших духом союзников и дает бонапартистской прессе пищу для беспрестанных нападок. Маккулум и его ныряльщики ждали попутного ветра, чтобы отправиться в противоположную сторону — вокруг Африки и дальше в Индию. «Атропа» же, подгоняемая штормовым западным ветром, неслась в третьем направлении, обратно в Средиземное море, чтобы встретиться с Коллингвудом и его эскадрой.

Она легко летела по бурным волнам, избавясь от бремени сокровищ, и кренилась то с боку на бок, то с носа на корму. Хорнблауэр после шести месяцев в море не пробыл на берегу и шести часов. Он не испытывал сейчас ни малейших признаков морской болезни. Отчасти поэтому на сердце у него было легко. Прежде чем отправить его с сокровищами в Гибралтар, Коллингвуд одобрил донесение о действиях в Мармарисском заливе и на возвратный путь отдал приказы, порадовавшие бы любого предприимчивого молодого капитана. Ему поручалось прочесать Средиземноморское побережье Южной Испании, расстроить каботажные торговые перевозки, пронаблюдать за гаванями и взглянуть на Корсику, прежде чем у берегов Италии присоединиться к флоту, сдерживающему там полчища Бонапарта. Неаполь пал, но Сицилия еще держится. Чудовищная власть Бонапарта кончается там, где соленая вода доходит до подпруги его скакуна. Его солдаты идут, не зная преград, но его суда заперты в портах и отваживаются лишь на краткие вылазки. В то же время крохотная «Атропа» с двадцатью двумя пушечками дважды пересекла Средиземное море от Гибралтара до Мармариса и обратно, ни разу не встретив трехцветный флаг.

Неудивительно, что Хорнблауэр, стоя на кренящейся палубе и не испытывая ни малейших признаков тошноты, был доволен собой. Он смотрел на зазубренные очертания далеких испанских гор. Он смело прошел на расстоянии пушечного выстрела от гаваней и рейдов, он видел Малагу, Мотриль и Альмерию; рыбачьи лодки и каботажные суда, завидев его, бросались врассыпную, как мелкая рыбешка при виде щуки. Он обогнул мыс Гата и лавировал обратно к берегу, чтобы посмотреть на Картахену. На Мальте и в Альмерии военных кораблей не было. Это отрицательные сведения, но и они могут пригодиться Коллингвуду, который управляет действиями огромного флота, обеспечивает безопасность британской торговли на пространстве в две тысячи миль, держит руку на пульсе десятков международных конфликтов.

Главная военно-морская база испанцев — в Картахене. Заглянув туда, можно будет узнать, удалось ли несостоятельному испанскому правительству восстановить разбитый при Трафальгаре флот. Возможно, там укрываются один-два французских корабля, намеренных атаковать британский конвой.

Хорнблауэр посмотрел на туго натянутый такелаж, почувствовал, как кренится под ногами палуба. Марсели взяли уже в два рифа. Он подумал было взять третий риф, но тут же отбросил эту мысль. «Атропа» спокойно может нести такие паруса. Мыс Копэ на левом траверзе. Хорнблауэр в подзорную трубу различил стайку каботажных судов, укрывшихся с подветренной стороны мыса. Он смотрел на них с вожделением, но их защищали батареи. В такой шторм он все равно не мог бы их атаковать — шлюпкам пришлось бы грести прямо против ветра. Он отдал приказ рулевому, и «Атропа» повернула к Картахене. Свист ветра, белый пенистый след корабля, бегущий почти из-под ног, бодрили Хорнблауэра. Он с улыбкой следил, как Тернер проводит занятия по навигации. Тернер собрал мичманов и подштурманов и обучал их искусству прибрежного судовождения. Он пытался загрузить их пустые головы основательной математикой — «крюйс-пеленг», «способ двойного угла», «метод траверзного расстояния», — но внимание учеников постоянно рассеивалось. Ветер трепал карту в руках у Тернера, мешал молодым людям держать грифельные доски.

— Мистер Тернер, — сказал Хорнблауэр, — докладывайте мне о каждом случае невнимательности, я с ним разберусь.

1. Стоянка «Атропы».

2. Положение затонувшего судна.

3. Стоянка «Меджидие».

Молодые люди заметно притихли. Смайли, собравшийся уже подмигнуть князю, сделал внимательное лицо, а князь, вместо того чтобы загоготать, виновато улыбнулся. Мальчик стал похож на человека. Как далек чопорный и душный немецкий замок, где он родился, от открытой ветрам палубы «Атропы». Если он когда-нибудь воссядет на отцовский престол, ему не придется мучиться с секстаном, но, возможно, он с сожалением вспомнит эти ветреные деньки. Внучатый племянник короля Георга. Хорнблауэр смотрел на него, делая вид, будто внимательно изучает нацарапанный на доске равнобедренный треугольник. Он улыбнулся, вспомнив, в какой ужас привел Эйзенбейса, сказав, что августейшего отрока можно подвергнуть телесному наказанию. Пока до этого дело не доходило, но вполне может дойти.

Пробило четыре склянки, перевернули песочные часы. Сменилась вахта, Тернер отпустил учеников.

— Мистер Смайли! Мистер Хоррокс!

Мичманы повернулись к капитану.

— Поднимитесь на мачты с подзорными трубами.

Зоркие молодые глаза смогут больше разглядеть в Картахене. Хорнблауэр заметил умоляющее выражение на лице князя.

— Очень хорошо, мистер князь. Вам тоже можно. На фор-стеньги-салинг с мистером Смайли.

Обычно молодых офицеров отправляли на салинг в наказание, но сейчас, когда предстояло заглянуть во вражескую гавань, это наказанием не было. Картахена быстро приближалась: за островом Эскомбрера уже виднелись дворцы и колокольни. Западный ветер помогал идти прямо на город; скоро с мачты можно будет заглянуть во внутреннюю гавань.

— Эй, на палубе! Капитан, сэр!

Это кричал с салинга Смайли. Ветер относил слова, и, чтобы расслышать, Хорнблауэру пришлось пройти на бак.

— В заливе стоит военный корабль, сэр! Похож на испанский. Один из больших фрегатов. Реи подвешены.

Вероятно, это «Кастилия», одно из немногих судов, уцелевших после Трафальгара.

— Рядом с ним на якоре семь каботажных судов, сэр.

Там они для «Атропы» недосягаемы.

— Что во внутренней гавани?

— Четыре… нет, пять кораблей, сэр. И два корпуса.

— Что вы о них скажете?

— Четыре линейных, сэр, один фрегат. Реи не подвешены. По-моему, сэр, они стоят на приколе.

В прежние времена испанское правительство строило прекрасные корабли, но продажный Годой оставил их гнить на приколе, не обеспечив ни командой, ни припасами. О четырех линейных кораблях и одном фрегате уже сообщалось. Тут никаких перемен. Тоже отрицательные, но полезные сведения для Коллингвуда.

— Он ставит паруса!

Это кричал князь пронзительным от волнения голосом. Через секунду к нему присоединились Смайли и Хоррокс:

— Фрегат, сэр! Он ставит паруса!

— Я вижу его крест, сэр!

Испанцы, готовясь к бою, обыкновенно поднимают на бизань-мачте большие деревянные кресты. Пора отступать. Большой испанский фрегат, такой как «Кастилия», несет сорок четыре пушки, в два раза больше «Атропы». Если б за горизонтом был другой британский корабль, к которому они могли бы подманить «Кастилию»! Это следует запомнить и предложить Коллингвуду. Капитан «Кастилии» энергичен, предприимчив и, вполне возможно, способен на опрометчивые поступки. Позор Трафальгара до сих пор гнетет его, он, вероятно, жаждет отмщения — можно будет выманить его из гавани и уничтожить.

— Он снялся с якоря, сэр!

— Поставили фор-марсель! Поставили грот-марсель, сэр!

Нет смысла подвергаться чрезмерной опасности, хотя ветер и позволит «Атропе» уйти от преследования.

— Спуститесь на румб, — сказал Хорнблауэр рулевому, и «Атропа» повернулась к испанцу кормой.

— Он выходит из гавани, сэр! — крикнул Хоррокс с грот-стеньги-салинга. — Марсели зарифлены. По-моему, два рифа, сэр.

Хорнблауэр направил подзорную трубу за корму. Когда «Атропа» приподнялась на волне, над горизонтом возник белый прямоугольник — зарифленный фор-марсель «Кастилии».

— Она идет прямо на нас, — доложил Смайли.

Кильватерная погоня «Атропе» не страшна — она недавно обшита медью и может идти ходко. Сильные ветер и волнение будут, конечно, играть на руку большему кораблю. «Кастилия» может удержать «Атропу» в поле зрения, хотя шансов догнать у нее никаких. Офицерам и матросам полезно будет потренироваться, выжимая из «Атропы» максимальную скорость. Хорнблауэр вновь посмотрел на паруса и такелаж. Теперь о третьем рифе не могло быть и речи. Он должен, как и «Кастилия», нести все возможные паруса. Подошел Стил с рутинным вопросом.

— Пожалуйста, мистер Стил.

— Раздача рома!

Несмотря на то что за ними гонится могучий противник, жизнь «Атропы» течет своим чередом. Матросы выпили грогу и пошли обедать, сменилась вахта, сменили рулевых. Мыс Палос исчез за левой раковиной, и «Атропа» вылетела в открытое море. Белый прямоугольник по-прежнему маячил на горизонте — заметное достижение для испанского фрегата.

— Позовите меня, если будут какие-нибудь перемены, мистер Джонс, — сказал Хорнблауэр, складывая подзорную трубу.

Джонс нервничает, — похоже, он уже вообразил себя в испанской тюрьме. Пусть остается на палубе за старшего, это ему не повредит. Впрочем, сам Хорнблауэр у себя в каюте недолго усидел за столом: вскоре он вскочил и стал смотреть в боковой иллюминатор, не нагоняет ли их «Кастилия». Он еще не закончил обед, когда в дверь постучали и вошел посыльный.

— Мистер Джонс свидетельствует вам свое почтение, сэр. Он думает, что ветер немного ослаб.

— Иду, — сказал Хорнблауэр, с облегчением откладывая нож и вилку.

При умеренном ветре «Атропа» за час-два оставит «Кастилию» вне пределов видимости, и дальнейшее ослабление ветра будет на руку «Атропе», лишь бы она несла все возможные паруса. Требовался, однако, точный расчет, чтобы отдать рифы вовремя: не рисковать рангоутом, с одной стороны, и не уменьшить разрыв между кораблями — с другой. Выйдя на палубу, Хорнблауэр с первого взгляда понял, что нужный момент подоспел.

— Вы совершенно правы, мистер Джонс. — Не вредно иногда его и похвалить. — Мы отдадим один риф.

— Команде отдавать рифы!

Хорнблауэр посмотрел назад в подзорную трубу; когда корма «Атропы» приподнималась на волне, он видел в самой середине поля зрения фор-марсель «Кастилии». Он мучительно пытался понять, ближе она или нет, но ему это не удавалось. Видимо, она остается в точности на том же расстоянии. Тут дрожащий в окуляре прямоугольник марселя превратился в квадрат. Хорнблауэр дал глазу отдохнуть и посмотрел снова. Так и есть. Капитан «Кастилии» тоже счел, что пришло время отдать один риф.

Хорнблауэр поднял глаза на грот-марса-рей «Атропы». Марсовые, перегнувшись через рей на головокружительной высоте, развязали риф-сезни. Вот они сбежали с реев. Смайли находился на правом ноке, его светлость князь Зейц-Бюнауский — на левом. Они, по обыкновению, соревновались — оба прыгнули на стень-фордуны и, очертя голову, заскользили вниз. Приятно видеть, что мальчик вполне освоился на корабле — сейчас, впрочем, его захватил азарт погони — и что Смайли так трогательно его опекает.

Отдав риф, «Атропа» пошла быстрее. Хорнблауэр чувствовал, как паруса влекут ее с новой силой, а она с новой энергией прыгает по волнам. Он внимательно посмотрел наверх. Совсем некстати будет, если что-нибудь оторвется. Джонс стоял возле штурвала. Ветер дул с правой раковины, и маленький корабль хорошо слушался руля, но присматривать за рулевым было не менее важно, чем следить, чтобы не разорвался марсель. Потребовалась некоторая решимость, чтобы вновь оставить Джонса за старшего и вернуться к прерванному обеду.

Когда постучал посыльный и сообщил, что ветер опять слабеет, Хорнблауэр испытал неприятное чувство — такое было с ним раз или два, — будто все это уже происходило.

— Мистер Джонс свидетельствует вам свое почтение, сэр. Он думает, что ветер немного ослаб.

Хорнблауэр заставил себя ответить иначе, чем в первый раз:

— Передайте мистеру Джонсу мои приветствия и скажите, что я сейчас поднимусь на палубу.

Как и тогда, он почувствовал, что корабль может идти быстрее. Как и тогда, обернулся, чтобы направить подзорную трубу на марсель «Кастилии». И в точности как прошлый раз, прежде чем он повернулся обратно, матросы начали спускаться с рея. И тут события пошли совсем в другую сторону. Как обычно, непредвиденная ситуация возникла в самый неподходящий момент.

От волнения князь совсем ошалел. Хорнблауэр, подняв голову, увидел, что мальчик стоит на левом ноке рея, даже не стоит, а приплясывает, переступает с ноги на ногу и подбивает Смайли на правом ноке сделать то же самое. Одной рукой он уперся в бок, другую поднял над головой. Хорнблауэр собирался заорать на него. Он уже открыл рот, набрал в грудь воздуха, но раньше, чем выкрикнул хоть слово, князь оступился. На глазах Хорнблауэра он закачался, пытаясь сохранить равновесие, и упал, описав в воздухе полный круг.

Позже Хорнблауэр из любопытства попробовал подсчитать. Князь упал с высоты более семидесяти футов и, если б не сопротивление воздуха, пролетел бы их примерно за две секунды. Но сопротивлением воздуха пренебрегать нельзя — воздух раздул бушлат и значительно замедлил падение. Поэтому мальчик не убился насмерть, а лишь на мгновение потерял сознание, ударившись о грот-ванты. Вероятно, прошло секунды четыре, пока он долетел до воды. Хорнблауэр просчитывал это позже, вспоминая случившееся, но он отчетливо помнил все мысли и чувства, которые пронеслись у него в голове за эти четыре секунды. Первой была злость, потом озабоченность, потом он постарался быстро представить себе ситуацию в целом. Если он ляжет в дрейф, чтобы вытащить мальчика, «Кастилия» успеет их нагнать. Если он не остановится, мальчик утонет. Если он не остановится, придется докладывать Коллингвуду, что он бросил королевского внучатого племянника на произвол судьбы. Надо думать быстро. Быстро. Он не вправе рисковать кораблем ради спасения одного-единственного человека. Но… но… Если бы мальчика убило в бою бортовым залпом, это было б другое дело. Сразу же за этой мыслью появилась следующая — начало прорастать зерно, посеянное возле Картахены. За те четыре секунды мысль не успела оформиться — Хорнблауэр начал действовать в тот миг, когда проклюнулся первый зеленый росток замысла.

К тому времени, как мальчик долетел до воды, Хорнблауэр сорвал с гакаборта спасательный буй и бросил за левую раковину. Корабль шел быстро, и в этот самый момент мальчик поравнялся с Хорнблауэром. Буй шлепнулся на воду совсем близко от него. Воздух, который Хорнблауэр набрал в грудь, чтобы обругать князя, вырвался наконец залпом громогласных приказов:

— Бизань-брасы! Обстенить крюйсель! Спустить дежурную шлюпку!

Вероятно — Хорнблауэр не мог потом в точности вспомнить, — все кричали одновременно, но, во всяком случае, приказы исполняли с молниеносной быстротой, какая дается месяцами тренировок. «Атропа» резко привелась к ветру, мгновенно погасив скорость. Смайли — бог весть как он успел за такое время скатиться с правого нока грот-марса-рея — спустил за борт ялик с четырьмя матросами и бросился на выручку другу. Крохотная шлюпка бешено запрыгала на волнах. Раньше, чем «Атропа» легла в дрейф, Хорнблауэр начал осуществлять другую часть плана:

— Мистер Хоррокс! Сигнальте: «Вижу неприятеля с наветренной стороны».

Хоррокс вытаращился на Хорнблауэра и не двинулся с места. Хорнблауэр чуть было не заорал: «Делай, что сказано, черт тебя побери!» — но сдержался. Хоррокс не отличается сообразительностью, он не может понять, зачем посылать сигналы пустому горизонту. Обругать значило бы просто повергнуть его в полную прострацию и еще задержать исполнение приказа.

— Мистер Хоррокс, будьте добры, как можно быстрее поднимите сигнал: «Вижу неприятеля с наветренной стороны». Побыстрее, пожалуйста.

К счастью, сигнальный старшина оказался сообразительнее. Это был один из немногих обитателей нижней палубы, умеющий читать и писать. Он уже подбежал к фалам и открыл ящик с флажками. Его пример вывел Хоррокса из оцепенения. Флаги побежали по ноку грот-марса-рея, яростно плеща на ветру. Хорнблауэр про себя отметил, что этот старшина, хоть и не был прежде моряком — а был он подмастерьем в Сити и завербовался в Дептфорде, чтобы избежать каких-то крупных неприятностей, — заслуживает повышения.

— Теперь еще один сигнал, мистер Хоррокс. «Неприятель — фрегат на расстоянии семи миль к весту идет курсом ост».

Разумно посылать те самые сигналы, которые он поднял, если бы и в самом деле увидел английский корабль. Быть может, с «Кастилии» смогут их прочесть или хотя бы примерно угадать смысл. Будь с подветренной стороны английский корабль (Хорнблауэр помнил, что собирался предложить Коллингвуду), он ни за что бы не лег в дрейф, но продолжал бы двигаться вперед, увлекая за собой «Кастилию». Однако испанцам это неизвестно.

— Оставьте этот сигнал. Теперь пошлите утвердительный сигнал, мистер Хоррокс. Очень хорошо. Теперь спустите его. Мистер Джонс! Положите судно на правый галс.

Капитан большого английского корабля, несомненно, приказал бы «Атропе» сблизиться с «Кастилией». Хорнблауэр должен действовать так, как если б это было на самом деле. Лишь когда Джонс, у которого, подобно Хорроксу, от изумления опустились руки, занялся наконец тем, чтобы вновь тронуть «Атропу» с места, Хорнблауэр смог глянуть в подзорную трубу. Он увидел далекий марсель «Кастилии» — не такой уж теперь и далекий. Хорнблауэр со страхом и отчаянием видел, что враг приближается. И пока он смотрел, квадратный парус сузился до вертикального прямоугольника и еще два прямоугольника появились рядом с ним. В ту же секунду впередсмотрящий закричал:

— Эй, на палубе! Неприятель привелся к ветру, сэр!

Конечно, так и должно быть. Разочарование и страх мгновенно улетучились. Капитан испанского фрегата, высунувший бушприт за пределы охраняемого порта, будет неизбежно мучиться страхом. За горизонтом всегда может оказаться британская эскадра, готовая обрушиться на него. Он пылко погнался за крохотным военным шлюпом, но, увидев, как шлюп посылает сигналы и смело идет ему навстречу, счел, что зашел слишком далеко. Он вообразил, что прямо за горизонтом военные корабли на всех парусах мчатся, чтобы отрезать его от Картахены, и, не теряя больше ни минуты, двинулся обратно. Те две минуты, что «Атропа» лежала в дрейфе, он еще колебался, но последний смелый маневр решил все. Задержись испанец еще ненадолго, он бы различил ялик на волнах и догадался, в чем дело.

Однако этого не произошло, и «Кастилия» в крутой бейдевинд неслась прочь от несуществующих врагов.

— Эй, на мачте! Вы видите шлюпку?

— Они все еще гребут, сэр, прямо против ветра.

— Вы видите мистера князя?

— Нет, сэр, не вижу.

При таких волнах даже с салинга не различишь плывущего человека на расстоянии двух миль.

— Мистер Джонс, положите судно на другой галс.

Лучше держать «Атропу» по возможности прямо по ветру от шлюпки, чтобы той проще было возвращаться. На «Кастилии» все равно не поймут, к чему этот маневр.

— Эй, на палубе! Шлюпка перестала грести, сэр. Мне кажется, они вытащили мистера князя.

Благодарение Богу. Только сейчас Хорнблауэр осознал, каким ужасом были эти десять минут.

— Эй, на палубе! Да, сэр, машут рубашкой. Теперь гребут к нам.

— Положите судно в дрейф, пожалуйста, мистер Джонс. Доктор Эйзенбейс, приготовьте все на случай, если мистеру князю понадобится медицинская помощь.

Средиземное море летом теплое, — скорее всего, с мальчиком ничего не случилось. Ялик, приплясывая на волнах, подошел к корме «Атропы», где мог укрыться от ветра. Его княжеская светлость, мокрый, но ничуть не пострадавший, поднялся на борт под пристальными взглядами всей команды. Он сконфуженно улыбался. Эйзенбейс суетливо выскочил вперед и громко затараторил по-немецки. Потом он повернулся к Хорнблауэру:

— Я приготовил теплое одеяло, сэр.

И тут у Хорнблауэра лопнуло терпение.

— Теплое одеяло! Он у меня и без одеяла живо согреется! Боцманмат! Передайте мои приветствия боцману и попросите его ненадолго одолжить вам свою трость. Доктор, я попрошу вас заткнуться. Ну, молодой человек…

Гуманисты много и веско возражали против телесных наказаний. Но, описывая вред, который экзекуция причиняет жертве, они совершенно упустили из виду удовлетворение, которое она приносит остальным. Для отпрыска королевской семьи это был случай показать заимствованную у англичан твердость, сдержать крик, который пыталась вырвать у него направляемая мощной рукой трость, а после, почти не морщась, не потирая августейший зад, выпрямиться и, моргая, героически сдержать готовые брызнуть слезы. Трудно сказать, испытал ли Хорнблауэр удовлетворение тогда, но впоследствии он немного сожалел о своем поступке.

XX

Все было за то, чтобы еще какое-то время держать «Кастилию» под наблюдением, и почти ничего против. Недавняя погоня показала, что «Атропа» идет быстрее даже под зарифленными марселями, значит при более слабом ветре она будет в безопасности — а ветер стихал. «Кастилия» была теперь в тридцати милях под ветром от Картахены. Полезно будет выяснить — Коллингвуд наверняка захочет это узнать, — намерена ли она лавировать обратно или направится в другой испанский порт. Идя в крутой бейдевинд, она может добраться до Аликанте или даже до Альмерии на юге. Сейчас она шла в бейдевинд на правом галсе, то есть двигалась на юг. А может, ее капитан вовсе не хочет возвращаться в Испанию, а намерен поискать добычу в Средиземном море. Этим курсом он может дойти до берберийского побережья и захватить парочку провиантских судов с хлебом и скотом для британского Средиземноморского флота.

Хорнблауэру приказано, заглянув в Малагу и Картахену, присоединиться к Коллингвуду вблизи Сицилии. Он не везет спешных депеш, и, видит бог, «Атропа» не прибавит эскадре особой силы. С другой стороны, долг каждого английского капитана, встретив в открытом море вражеское военное судно, как можно дольше не упускать его из виду. «Атропа» не может сразиться с «Кастилией», однако может держать ее под наблюдением, предупреждать об опасности торговые суда, а если повезет встретить большой британский корабль — настоящий, невымышленный, — указать ему на врага.

— Мистер Джонс, — сказал Хорнблауэр, — пожалуйста, снова положите судно на правый галс, круто к ветру.

— Есть, сэр.

Джонс, конечно, не смог скрыть изумление, видя, что корабли меняются ролями — преследуемый становится преследователем. Это еще раз доказывает, что Джонс не способен мыслить стратегически. Однако ему пришлось исполнить приказ, и «Атропа» двинулась на юг, параллельно «Кастилии», но на значительном удалении от нее. Хорнблауэр направил подзорную трубу на едва различимые марсели. Глядя, как меняются их пропорции, можно определить, как меняется курс «Кастилии».

— Эй, на мачте! — крикнул он. — Следите за неприятелем. Докладывайте обо всем, что увидите.

— Есть, сэр.

Сейчас «Атропа» походила на терьера, который с тявканьем бежит по полю за быком. Роль не слишком достойная, а бык в любой момент может обернуться и броситься на терьера. Капитан «Кастилии» рано или поздно осознает, что его провели, что «Атропа» сигналила несуществующим кораблям. Неизвестно, как он надумает поступить, когда убедится, что никакой поддержки у «Атропы» нет. Тем временем ветер по-прежнему слабел. Можно прибавить парусов. Лавируя против ветра, «Атропа» лучше всего ведет себя под всеми возможными парусами. Стоит держаться так близко к врагу, как только позволяет ветер.

— Пожалуйста, мистер Джонс, попробуйте поставить грот.

— Есть, сэр.

Грот — большой парус, и, когда обтянули шкоты и объединенными усилиями половины вахты вытянули галс до галс-клампов, крохотная «Атропа» словно обрела крылья. Она смело неслась сквозь летний вечер, кренясь на ветру, правой скулой рассекая голодные волны. Фонтаном вздымались брызги, лучи заходящего солнца вспыхивали в каплях воды яростно-прекрасными радугами, позади пенился белый мимолетный след. В такие минуты, несясь против ветра, чувствуешь полноту жизни. Война на море часто невыносимо скучна, томительное ожидание тянется дни и ночи, вахту за вахтой, но иногда она приносит минуты высочайшего упоения, впрочем, как и минуты беспросветного отчаяния, страха, стыда.

— Можете отпустить подвахтенных, мистер Джонс.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр оглядел палубу. Вахту нес Стил.

— Позовите меня, если будут какие-нибудь перемены, мистер Стил. Если ветер еще ослабнет, надо будет прибавить парусов.

— Есть, сэр.

Момент высочайшего восторга прошел. За весь день, с рассвета, Хорнблауэр почти не присел, ноги гудели. Если остаться на палубе, он устанет еще больше. В каюте лежали две книги, за которые он заплатил в Гибралтаре далеко не лишние гинеи, — «Обзор современного политического состояния Италии» лорда Ходжа и «Новейшие методы определения долготы с замечаниями о некоторых расхождениях в недавно составленных картах» Барбера. Хорнблауэр желал ознакомиться с обоими трудами. Лучше заняться этим сейчас, чем торчать на палубе, с каждым часом уставая все больше.

На закате он вновь поднялся на палубу. «Кастилия» шла прежним курсом. Хорнблауэр посмотрел на далекие марсели, прочел на доске отметки сегодняшнего пути и подождал, пока вновь бросят лаг. Если б «Кастилия» намеревалась вернуться в Картахену, она бы уже повернула. Она очень далеко сместилась на юг, и если ветер отойдет к северу — что в это время года весьма вероятно, — ее усилия сведутся на нет. Если она не повернет до темноты, значит она направляется не в Картахену. Хорнблауэр ждал. Небо на западе побледнело, над головой появились первые звездочки. Теперь, всматриваясь до боли в глазах, Хорнблауэр не мог различить в подзорную трубу паруса «Кастилии». Но когда он видел ее последний раз, она по-прежнему шла к югу. Тем больше поводов держать ее под наблюдением.

Кончилась вторая собачья вахта.

— Я уберу грот, мистер Тернер, — сказал Хорнблауэр.

В слабом свете нактоуза он написал приказы на ночь: идти в бейдевинд на правом галсе, позвать его, если ветер изменится больше чем на два румба, и в любом случае позвать его перед восходом луны. Темная маленькая каюта — свет лампы не проникал в ее углы — походила на звериное логовище. Он лег, не раздеваясь, и принялся гадать, что же намерены делать испанцы. Он убавил парусов — они, вероятно, сделали то же самое. Если нет, днем он постарается их нагнать. Если они повернут… что ж, он предпринял все возможное, чтобы найти их на следующий день. Глаза смежились от усталости и не открывались, пока кто-то не пришел доложить, что настала полуночная вахта.

Слабый западный ветер нанес облаков. Звезд не было видно, бледно светил тоненький лунный серп. «Атропа» по-прежнему шла круто к ветру, заигрывая с волнами, набегавшими на ее правую скулу, изящно встречая их, как красавица на сцене встречает героя-любовника. Темная вода, казалось, поддалась общему настроению и нежно нашептывала что-то соответствующее. Все было тихим и мирным, ничто не предвещало опасности. Минуты проходили в уютной праздности.

— Эй, на палубе! — крикнул впередсмотрящий. — Мне кажется, я что-то вижу. Справа по курсу.

— Поднимитесь на мачту с трубой ночного видения, юноша, — сказал подштурману Тернер, он нес вахту.

Прошла минута-две.

— Да, сэр, — послышался новый голос с мачты. — Это силуэт корабля. Три-четыре мили справа по курсу.

Тернер и Хорнблауэр направили свои трубы.

— Может быть, — сказал Тернер.

В ночи вырисовывалось что-то еще более черное — ничего более определенного Хорнблауэр сказать не мог. Он мучительно вглядывался. Похоже, пятно смещается.

— Держите ровнее! — рявкнул Хорнблауэр на рулевого.

В какую-то минуту он засомневался, уж не мерещится ли ему черное пятно, — известны случаи, когда вся команда воображала, будто что-то видит. Нет, пятно, несомненно, есть, оно движется поперек их курса. Мало того, оно смещается слишком сильно, чтобы это можно было отнести за счет небрежности рулевого, который недостаточно прямо ведет «Атропу». Это «Кастилия» — она развернулась в ночи и теперь мчится на фордевинд в надежде захватить преследователей врасплох. Если б Хорнблауэр не убавил парусов, она бы вышла прямо на них. Испанские впередсмотрящие явно зевали, потому что «Кастилия» шла прежним курсом.

— Ложитесь в дрейф, мистер Тернер, — приказал Хорнблауэр и зашагал к левому борту, чтобы видеть «Кастилию», когда «Атропа» приведется к ветру.

«Кастилия» уже почти потеряла преимущества, которые давало ей наветренное положение, через несколько минут она потеряет их окончательно. Облака, медленно плывущие над головой, разошлись, и между ними проглянула луна, скрылась на мгновение и засияла ярко. Да, это корабль. Это «Кастилия». Она далеко под ветром.

— Эй, на палубе! Я хорошо ее вижу, сэр. На левой раковине. Капитан, сэр! Она поворачивает!

«Кастилия» и впрямь поворачивала. На мгновение в лунном свете ярко блеснули ее паруса. Первая попытка захватить «Атропу» врасплох не увенчалась успехом, испанский капитан решил попробовать еще раз.

— Положите судно на левый галс, мистер Тернер.

В такую погоду «Атропа» может безнаказанно играть в кошки-мышки с любым большим фрегатом. Она развернулась кормой к преследователю и двинулась круто к ветру.

— Эй, на мачте! Какие паруса поставил неприятель?

— Бом-брамсели, сэр. Все прямые паруса до бом-брамселей.

— Свистать всех наверх, мистер Тернер. Поставьте все прямые паруса.

Ветер был сильный. «Атропа», поставив дополнительные паруса, накренилась и стрелой понеслась вперед. Хорнблауэр оглянулся на марсели и бом-брамсели «Кастилии» — теперь они ясно вырисовывались в лунном свете. Вскоре ему стало ясно, что «Атропа» движется быстрее. Он уже раздумывал, не убавить ли парусов, когда необходимость принимать решение отпала сама собой. Черные паруса на фоне неба резко сузились.

— Эй, на палубе! — крикнули с мачты. — Неприятель привелся к ветру, сэр.

— Очень хорошо. Мистер Тернер, поворот через фордевинд, пожалуйста. Направьте бушприт прямо на «Кастилию» и уберите фок.

Терьер отбежал от разъяренного быка и теперь вновь с тявканьем бежит за ним по пятам. Остаток ночи нетрудно было следовать за «Кастилией». Когда луна скрывалась, впередсмотрящий особенно пристально вглядывался в темноту, чтобы испанцы не повторили недавнюю хитрость «Атропы». Впереди забрезжила заря. Бом-брамсели и марсели «Кастилии» стали чернильно-черными; по мере того как небо голубело, они светлели и сделались наконец жемчужно-серыми. Можно вообразить, в какой злобе испанский капитан смотрит на неотступного преследователя, с наглой неуязвимостью висящего у него на хвосте. Между кораблями семь миль, но для больших восемнадцатифунтовых пушек «Кастилии» это все равно что семьдесят. Ветер, дующий прямо от «Атропы» к «Кастилии», давал шлюпу дополнительную защиту, оберегал его, словно заколдованный стеклянный щит из итальянской поэмы. «Атропа» в семи милях на ветре была, подобно сарацинскому чародею, разом видна и неуязвима.

Хорнблауэр вновь почувствовал усталость. Он пробыл на ногах с полуночи, а перед этим отдыхал меньше четырех часов. Он страстно желал вытянуть усталые ноги; столь же страстно он желал закрыть измученные глаза. Гамаки вынесли наверх, палубы вымыли, оставалось только следовать за «Кастилией», но в любую секунду может потребоваться быстрое решение, и он не смел оставить палубу. Занятно, что теперь, когда они были на ветре, в безопасности, ситуация стала еще более динамичной, чем вчера, когда они были под ветром. Но это так: «Кастилия» может в любой миг привестись к ветру, кроме того, оба корабля несутся по Средиземному морю, полному любых неожиданностей.

— Принесите мне сюда матрас, — сказал Хорнблауэр.

Матрас принесли и положили на баке у шпигата с наветренной стороны. Хорнблауэр лег, вытянул ноги, опустил голову на подушку и закрыл глаза. Корабль качался из стороны в сторону, убаюкивая; море мирно шумело под кормовым подзором «Атропы». Свет пробегал взад и вперед по лицу — это двигались вместе с кораблем тени парусов и снастей. Он уснул. Он уснул и спал, тяжело, без сновидений, пока судно неслось по Средиземному морю, пока меняли вахту, пока бросали лаг, пока брасопили реи, чтобы их разворот в точности соответствовал ставшему более северным ветру.

Он проснулся за полдень, побрился, примостив зеркальце на коечную сетку, освежился под помпой для мытья палубы, послал в каюту за чистой рубашкой и переоделся. Сидя на палубе, поел холодной говядины с последними остатками чудесного гибралтарского хлеба. Хлеб, даже черствый, был бесконечно вкуснее корабельных сухарей. Масло тоже было из Гибралтара и тоже чудесное — его хранили в холоде в глиняном горшке. Когда Хорнблауэр закончил есть, пробило семь склянок.

— Эй, на палубе! Неприятель меняет курс!

Хорнблауэр мигом оказался на ногах — тарелка покатилась в шпигат — и поднес к глазам подзорную трубу. Все это произошло без какого-либо сознательного усилия с его стороны. Так и есть. «Кастилия» сменила курс на более северный и теперь шла вполветра. Что ж, неудивительно: они отошли от Картахены на две с лишним сотни миль, и, если испанцы не намерены идти дальше в Средиземное море, им самое время брать курс на Менорку. В таком случае терьер последует за быком и в последний раз облает его у Порт-Маона. Впрочем, возможно «Кастилия» развернулась не затем, чтобы идти на Менорку. Сейчас они в тех самых краях, где проходят британские конвои с Сицилии и Мальты.

— Лево руля, пожалуйста, мистер Стил. Держитесь параллельным курсом.

Разумно будет, пока возможно, идти с наветренной стороны от «Кастилии». Приятное довольство, которое Хорнблауэр испытывал несколько минут назад, сменилось волнением. По коже побежали мурашки. Девять из десяти, что эта смена курса ничего не означает, но есть и десятая возможность…

Восемь склянок. Матросов вызвали на первую собачью вахту.

— Эй, на палубе! Вижу парус впереди неприятеля!

Вот оно что.

— Поднимитесь на мачту, мистер Смайли. Вы тоже можете подняться, мистер князь.

Это покажет его княжеской светлости, что на флоте наказание смывает вину и что ему верят: он больше не наделает глупостей. Эту мелочь надо было упомнить, несмотря на волнение, вызванное криком впередсмотрящего. Хорнблауэр не знал, что там впереди за парус, невидимый пока с палубы. Но есть шанс, что это британское судно, прямо на пути «Кастилии».

— Два паруса! Три паруса! Капитан, сэр, это похоже на караван, прямо под ветром!

Караван может быть только британским, значит где-то на пути «Кастилии» английский военный корабль.

— Руль на ветер, и правьте прямо на врага. Свистать всех наверх, пожалуйста, мистер Стил. Корабль к бою.

Пока длилась погоня, Хорнблауэр не готовил корабль к бою. Он не желал боя с огромной «Кастилией» и намерен был его избежать. Теперь он жаждал сразиться — жаждал, хотя по коже пробегал мороз, вызывая у Хорнблауэра приступ ненависти к себе, тем более острой, что высыпавшие на палубу подвахтенные по-ребячески весело скалились, предвкушая схватку. Мистер Джонс выбежал на палубу, застегивая сюртук, — видимо, он дремал у себя внизу. Если с Хорнблауэром что-нибудь случится — ядро оторвет ему ногу или разнесет его в кровавые клочья, — командование «Атропой» перейдет к Джонсу. Странно, но мысль о Джонсе во главе «Атропы» была так же неприятна, как мысль о ядре. Тем не менее Джонса надо ввести в курс дела, что Хорнблауэр и сделал тремя короткими фразами.

— Ясно, сэр, — ответил Джонс, трогая длинный подбородок.

Хорнблауэр сомневался, что Джонсу все ясно, но времени больше тратить не мог.

— Эй, на мачте! Что караван?

— Один корабль сменил галс, сэр. Он направляется к нам.

— Что за корабль?

— Похож на военный, сэр. Я вижу только его бом-брамсели, сэр.

Корабль, который направляется к «Кастилии», может быть только военным, сопровождающим конвой. Хорнблауэру оставалось надеяться, что это большой фрегат, способный на равных помериться силами с «Кастилией». Но он знал, что большинство фрегатов Коллингвуда — «Сириус», «Наяда», «Гермиона» — несут по тридцать две двенадцатифунтовые пушки. Это — не противники для «Кастилии» с ее сорока четырьмя восемнадцатифунтовками, разве что капитан проявит большое искусство, «Кастилия» же, напротив, будет сражаться плохо, и к тому же успеет вмешаться «Атропа». Хорнблауэр до боли напрягал глаза, но британского корабля не видел. «Кастилия» смело неслась на фордевинд. Корабль был почти готов к бою; отвязывали пушки.

— Сигнал, сэр.

Хоррокс листал книгу, с мачты кричали о флажках.

— Правильный ответ на кодовые сигналы, сэр. Вот его позывные. «Соловей», сэр, двадцать восемь. Капитан Форд, сэр.

Едва ли не самый маленький фрегат, вооруженный всего-навсего девятифунтовками. Дай бог, чтобы у Форда хватило ума не сближаться с «Кастилией». Ему надо маневрировать, не подпускать ее близко, пока не подоспеет «Атропа». Тогда, применив умелую тактику, они собьют «Кастилии» мачты, после чего смогут обстрелять ее продольным огнем, ослабить и, наконец, уничтожить. Капитан «Кастилии» правильно оценил ситуацию. Оказавшись между двумя враждебными судами, он решил атаковать то, которое для него доступнее. «Кастилия» по-прежнему несла все паруса — она хочет вступить в бой раньше, чем вмешается «Атропа». Испанец решил разделаться с «Соловьем», а после повернуться к «Атропе». Если ему это удастся — о, если ему это удастся! — перед Хорнблауэром встанет ужасный выбор: принимать или не принимать бой.

— Корабль к бою готов, сэр, — доложил Джонс.

— Очень хорошо.

Хорнблауэр наконец различил в подзорную трубу парус — далеко-далеко за «Кастилией». Пока он смотрел, под бом-брамселями корабля появились брамсели, бом-брамсели исчезли. «Соловей» оставил только «боевые паруса». Хорнблауэр немного слышал о Форде. У него репутация хорошего боевого капитана. Дай бог, чтобы у него хватило и рассудительности. Форд старше Хорнблауэра в капитанском списке — ему никак не прикажешь держаться в стороне. «Кастилия» по-прежнему неслась к «Соловью».

— Сигнал, сэр. Номер семьдесят два. «Сблизьтесь с неприятелем!»

— Подтвердите.

Хорнблауэр почувствовал на себе взгляды Тернера и Джонса. Возможно, в сигнале скрывается упрек, Форд намекает, что он не торопится вступить в бой. С другой стороны, сигнал может просто означать, что бой неизбежен. Над горизонтом уже появились марсели «Соловья» — фрегат в бейдевинд мчался навстречу испанцу. Если б Форд протянул еще полчаса! «Атропа» медленно, но верно нагоняла «Кастилию». Нет, он по-прежнему мчится вперед — играет на руку «Кастилии». Испанцы взяли нижние прямые паруса на гитовы и убрали бом-брамсели, готовясь к схватке. Два корабля стремительно сближались — белые паруса над синим морем под синим небом. Они были в точности на одной линии — настолько, что Хорнблауэр не мог определить расстояние между ними. Вот они повернулись — «Соловей» спустился под ветер. Зрительно казалось, будто их мачты слились. Только бы Форд держался на отдалении и постарался сбить мачту!

Внезапно корабли окутались дымом — первые бортовые залпы. Издалека казалось, что они уже сошлись борт о борт, — конечно, этого не может быть. Еще рано убирать нижние прямые паруса и бом-брамсели — чем быстрее они доберутся до места схватки, тем лучше. До «Атропы» долетел громоподобный рев первых бортовых залпов. Ветер отнес дым, и тут же корабли вновь окутались клубами: пушки перезарядили и выдвинули по новой. Мачты по-прежнему совсем близко — неужели Форд такой дурак, что сцепился ноками реев? Снова грохот. Корабли поворачивались в плотном облаке дыма. Одна из мачт над облаком наклонилась, но чья она, Хорнблауэр разглядеть не мог. Падала мачта, с парусами, с реями, — как ни страшно об этом думать, похоже, это грот-стеньга «Соловья». Мучительно тянулось время. Дым, грохот. Хорнблауэр не хотел верить своим глазам, хотя чем ближе подходила «Атропа», тем яснее он видел. Два корабля прочно сцеплены, в этом не может быть сомнений. «Соловей» лишился грот-стеньги. Он был повернут носом к «Кастилии». Ветер по-прежнему разворачивал оба корабля, уже как единое целое. «Соловей» зацепился за «Кастилию» — не то бушпритом, не то якорем за ее фор-руслень. При таком угле пушки «Кастилии» простреливают палубу «Соловья» продольным огнем, пушки же «Соловья» практически бесполезны. Неужели он не может отцепиться? Тут на «Соловье» упала фок-мачта — теперь для него все кончено.

Видя это, матросы завопили.

— Молчать! Мистер Джонс, уберите нижние прямые паруса.

Что ему делать? Надо пройти под носом или под кормой у «Кастилии», обстрелять ее продольным огнем, повернуть обратно и обстрелять снова. Трудно стрелять по носу «Кастилии», не задев «Соловья», трудно пройти у нее под кормой — при этом «Атропа» окажется под ветром и не сможет снова быстро вступить в бой. Два корабля вновь разворачивались — это не только ветер, но и отдача пушек. Предположим, он подождет, пока «Соловей» пересечет линию огня, а потом будет лавировать обратно, чтобы вступить в бой? Это будет позор, все решат, что он сознательно уклонился от огня. Предположим, он подойдет к другому борту «Кастилии» — но первый же бортовой залп напрочь искалечит «Атропу». И вместе с тем «Соловей» уже искалечен — помочь ему надо немедленно.

До двух кораблей всего миля, они быстро приближаются. Многолетний опыт подсказывал Хорнблауэру, как быстро пробегут последние секунды.

— Соберите орудийные расчеты левого борта, — сказал он. — Всех матросов и канониров. Вооружите их для абордажа. Вооружите всех незанятых. Но оставьте матросов у бизань-брасов.

— Есть, сэр.

— Пики, пистолеты и абордажные сабли, ребята, — сказал Хорнблауэр столпившимся у оружейных ящиков матросам. — Мистер Смайли, соберите своих марсовых у каронады номер один правого борта. Приготовьтесь к атаке.

Юный Смайли подойдет лучше других, лучше нервного Джонса, туповатого Стила или престарелого Тернера. Ему надо поручить другой конец корабля — здесь, на корме, командовать будет сам Хорнблауэр. Его шпага — та, что он надевал на королевский прием, — дешевая. Клинок ненадежный — он так и не выкроил денег на хороший. Хорнблауэр шагнул к оружейному ящику и выбрал себе тесак, вытащил его, бросил ненужные ножны на палубу, затянул на запястье петлю и стоял с обнаженной саблей. Солнце светило ему прямо в лицо.

Они приближались к «Кастилии». До нее всего кабельтов — кажется, уже ближе. Нужно в точности рассчитать время.

— Один румб вправо, — скомандовал Хорнблауэр рулевому.

— Один румб вправо, — последовал ответ.

Рулевой, как ему и предписывалось, занимался только своим делом, ни на что не отвлекаясь, хотя с левого борта «Кастилии» уже открылись орудийные порты, а совсем рядом выглянули пушечные жерла и в открытые порты явственно различались лица канониров. О господи, сейчас!

— Право помалу. Потихоньку поворачивайте.

Бортовой залп «Кастилии» показался концом света. Ядра обрушились на судно — крики, жуткий треск, в воздухе повисла пыль, поднятая ударяющими в древесину ядрами, полетели щепки. И тут корабль вошел в клубы дыма, плывущие из орудий. Но думать надо только об одном.

— Лево руля! Брасы! Обстенить крюйсель!

Между кораблями оставался крохотный, в несколько дюймов, разрыв. Если «Атропа» толкнется слишком сильно, она отскочит; если не погасить скорость, может проскользнуть вперед и развернуться. Пушечные порты «Кастилии» — чуть выше портов «Атропы». У шлюпа нет завала бортов. Его фальшборт коснется борта «Кастилии». На это Хорнблауэр рассчитывал.

— Правая сторона, пли!

Адский грохот бортового залпа. Над палубой заклубился дым, подсвеченный оранжевым пламенем. Ядра ударили в «Кастилию», но и об этом сейчас думать некогда.

— Вперед!

Через борт «Кастилии» в клубах прорезанного солнечными лучами дыма; через борт, с абордажной саблей в руке, обезумев от ярости. Ошалелое лицо впереди. Размахнуться тяжелой саблей, как топором, рубануть наотмашь. Вытащить лезвие, ударить снова, уже другого. Вперед. Золотой позумент, узкое смуглое лицо с полоской черных усов, тонкое лезвие шпаги, направленное прямо в грудь. Парировать удар и рубить, рубить, рубить, сколько достанет сил. Отбить еще удар и снова рубиться, не зная жалости. Обо что-то споткнуться и снова выпрямиться. Глаза рулевого — он в испуге озирается по сторонам, прежде чем броситься бежать. Солдат в белой портупее протягивает руки, моля о пощаде. Неизвестно откуда взявшаяся пика вонзается в его беззащитную грудь. Шканцы очищены, но отдыхать не приходится. С криком «Вперед!» дальше, на главную палубу.

Что-то ударило в лезвие абордажной сабли, и у Хорнблауэра от боли онемела рука, — видимо, это пистолетная пуля. Возле грот-мачты собралась кучка испанцев, но не успел Хорнблауэр добежать, как матросы с пиками раскидали ее. Контратака испанцев, пистолетные выстрелы. Вдруг пальба стихла, Хорнблауэр увидел перед собой безумные глаза и понял, что видит английскую форму, незнакомое английское лицо. Это мичман с «Соловья», он возглавил отряд, перебравшийся на «Кастилию» по бушприту своего корабля.

Теперь можно остановиться и оглядеться по сторонам. Везде разрушение, трупы. Безумие схлынуло. Пот заливал Хорнблауэру глаза. Нужно взять себя в руки и подумать.

Нужно остановить бойню, разоружить пленных и согнать их к борту. На шкафуте он увидел Смайли, покрытого копотью и кровью, и вспомнил, что надо его поблагодарить. Появился Эйзенбейс, громадный, — грудь его вздымается, абордажная сабля в руке кажется игрушечной. Это зрелище разгневало Хорнблауэра.

— Какого дьявола вы тут, доктор? Возвращайтесь на корабль и займитесь ранеными. Вы не имели права их оставлять.

Улыбка для князя, и тут внимания Хорнблауэра потребовал тонконосый человечек с длинным крысиным лицом.

— Капитан Хорнблауэр? Меня зовут Форд.

Хорнблауэр собрался пожать протянутую ладонь, но обнаружил, что прежде надо отцепить петлю, которой прикрепил к запястью абордажную саблю, и переложить оружие в другую руку.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Форд. — Вы успели, капитан, но успели едва-едва.

Не следует указывать старшему на его ошибки. Они обменялись рукопожатиями на шкафуте захваченной «Кастилии», глядя на три сцепленных вместе, разбитых ядрами корабля. Далеко с подветренной стороны над синим морем плыл шлейф порохового дыма и медленно растворялся в воздухе.

XXI

Было жаркое, дремотное утро. В Палермо звонили колокола. Перезвон плыл над заливом Конка-д’Оро, золотой раковиной, хранящей в себе жемчужину Палермо. Хорнблауэр, проводя «Атропу» в залив, слышал, как мелодичный гул эхом разносится от Монте-Пеллегрино до Дзафферано. Он вообще не любил музыки, эта же была просто невыносима. Он посмотрел на фрегат, ожидая, когда тот начнет салют и заглушит сводящий с ума перезвон. Если б не колокола, Хорнблауэр мог бы назвать эти минуты вполне счастливыми. Во всяком случае, они были исполнены подлинного драматизма. «Соловей» шел под временными мачтами, с него струями лилась вода — это работали помпы, с трудом удерживая корабль на плаву. Борта «Атропы» покрывали свежие заплаты, «Кастилия», тоже изрядно потрепанная, гордо несла английский военно-морской флаг над красным с золотом испанским. Такое зрелище должно впечатлить даже сицилийцев. Мало того — на якоре в порту стоят три английских корабля: уж их-то команды точно глазеют на гордую процессию, уж они-то поймут, что стоит за появлением этого трио в порту, они представят себе грохот и ярость битвы, стоны раненых, печальную торжественность похорон.

Палермо лениво смотрел, как корабли встали на якорь, как спустили шлюпки (даже шлюпки были разбиты ядрами и наспех починены). Предстояло перевезти в береговой госпиталь раненых, шлюпку за шлюпкой стонущих или молчащих от боли людей. Потом перевезли пленных — тоже несколько шлюпок. То было печальное зрелище: представителей гордого народа, заклейменных позором поражения, вели, чтобы запереть в четырех тюремных стенах. Потом последовали еще перевозки — сорок матросов с «Атропы», временно направленных на «Соловья», заменили другими сорока. Матросы вернулись грязные, заросшие, исхудалые. Они засыпали, сидя на банках, засыпали, поднимаясь на борт, падали как подкошенные возле пушек. Одиннадцать дней и ночей после победы они вели изрешеченного ядрами «Соловья».

Дел было так много, что только под вечер у Хорнблауэра дошли руки до двух ожидавших его личных писем. Второе было написано всего шесть недель назад. Оно быстро добралось из Англии и почти не ждало «Атропу» в Палермо, новой базе Средиземноморского флота. Дети и Мария здоровы. Она писала, что маленький Горацио бегает повсюду, словно мячик, маленькая Мария — просто золотце. Она почти не плачет, хотя, похоже, скоро у нее прорежется первый зубик. Огромное достижение, ведь ей всего пять месяцев. Самой Марии очень хорошо с матерью в Саутси, хотя она скучает по мужу, и мать слишком сильно балует детей — Мария боится, что это не понравится ее любимому.

Письма из дома. Письма о детях, о мелких домашних трениях. Ненадолго приоткрылась щелочка в иной мир, так непохожий на все, что Хорнблауэра окружало, — опасности, тяготы, невыносимое напряжение. Маленький Горацио бегает повсюду на коротеньких ножках, у маленькой Марии режется первый зубик, а в это время ведомые тираном полчища прошли всю Италию и собрались у Мессинского пролива. Они ждут следующей весны, чтобы захватить Сицилию. Путь им преграждает лишь миля воды и — Королевский флот. Англия из последних сил сражается со всей Европой, объединенной под властью дьявольски хитроумного тирана.

Нет, не всей Европой. У Англии оставались союзники — Португалия под властью больной королевы, Швеция под властью безумца и Сицилия под властью ничтожества. Фердинанд, король Сицилийский и Неаполитанский — король обеих Сицилий, — жестокий и самовлюбленный, брат испанского короля, ближайшего союзника Бонапарта. Фердинанд, тиран еще более кровожадный, чем сам Бонапарт, коварный и вероломный Фердинанд. Он потерял один из своих тронов и удержался на втором лишь благодаря поддержке британского флота. Он предаст союзников ради удовлетворения малейшей своей прихоти. Его тюрьмы ломятся от политических заключенных, его виселицы трещат под тяжестью казненных по малейшему подозрению. Честные люди, смелые люди умирают по всему миру; покуда Фердинанд охотится в сицилийских заповедниках, его порочная королева лжет, интригует и предает, а Мария пишет простенькие письма о своих малышах.

Лучше думать о непосредственных обязанностях, чем ломать голову над неразрешимыми противоречиями. Вот записка от лорда Уильяма Бентинка[87], британского посланника в Палермо.

Из последних сообщений вице-адмирала, командующего Средиземноморским флотом, явствует, что в самом скором времени можно ожидать его прибытия в Палермо. Посему его превосходительство просит сообщить капитану Горацио Хорнблауэру, что, по мнению его превосходительства, капитану Горацио Хорнблауэру следует немедленно приступить к починке «Атропы». Его превосходительство попросит военно-морские учреждения его сицилийского величества оказывать капитану Горацио Хорнблауэру всяческое содействие.

Лорд Уильям, без сомнения, человек твердой воли и либеральных взглядов, необычных в герцогском сыне, но о работе сицилийского дока он знает маловато. За три последующих дня Хорнблауэр так ничего и не добился от местных чиновников. Тернер изливался перед ними на лингва франка, Хорнблауэр, отбросив всякое достоинство, молил по-французски, добавляя к словам «о» и «а». Он надеялся, что так итальянцы его поймут, но они не удовлетворяли его просьбы даже тогда, когда понимали. Парусина? Тросы? Листовой свинец, чтобы заделать пробоины? Можно подумать, они впервые слышат эти слова. Промучившись три дня, Хорнблауэр отверповал «Атропу» обратно и принялся за починку, используя свои материалы и своих матросов, которым пришлось работать под открытым солнцем. Некоторое удовлетворение приносила мысль, что Форду приходится еще хуже. Тот вынужден был килевать судно, чтобы заделать пробоины в днище. Пока оно лежало на киленбанке, приходилось постоянно охранять от вороватых сицилийцев выгруженные припасы. Тем временем его матросы разбредались по аллеям Палермо и меняли одежду на крепкое сицилийское вино.

Когда в Палермо гордо вошел «Океан», неся на фор-стеньге адмиральский флаг, Хорнблауэр вздохнул с облегчением. Он был уверен: как только доложит, что «Атропа» готова к отплытию, ему немедленно прикажут присоединиться к флоту. Именно к этому он всей душой стремился.

Приказы пришли этим же вечером, после того как Хорнблауэр явился на флагман, устно доложился вице-адмиралу и передал письменные донесения. Коллингвуд выслушал его, очень любезно поздравил с победой, проводил, по обыкновению, вежливо и, конечно, сдержал свое обещание — вечером же прислал приказы. Хорнблауэр прочел их у себя в каюте. Ему коротко и ясно предписывалось «послезавтра, семнадцатого числа сего месяца» направиться к острову Искья, доложиться коммодору Харрису и присоединиться к эскадре, блокирующей Неаполь.

Так что на следующий день команда «Атропы» в поте лица готовилась к выходу в море. Хорнблауэр почти не обращал внимания на шлюпки, сновавшие между «Океаном» и берегом, — так и должно быть, когда флагман главнокомандующего стоит в союзном порту. Мимо прошел адмиральский катер, и Хорнблауэр пожалел, что матросов пришлось отрывать от работы. То же случилось, когда мимо «Атропы», направляясь к «Океану», прошла королевская барка, украшенная национальными сицилийскими штандартами и бурбонскими лилиями. Но этого и следовало ожидать. Наконец жаркий день перешел в прекрасный вечер. Хорнблауэр решил потренировать матросов в соответствии с новыми боевыми и вахтенными расписаниями — их пришлось изменить, так много было убитых и раненых. Он стоял в свете заката, глядя, как матросы, поставив марсели, сбегают по вантам.

Мысли его прервал Смайли.

— Флагман сигналит, сэр, — доложил он. — «Флагман „Атропе“. Явиться на борт».

— Спустите гичку, — приказал Хорнблауэр. — Мистер Джонс, вы принимаете судно.

Он торопливо сбежал в каюту, переоделся в лучший мундир, быстро перебрался через борт и прыгнул в гичку. Коллингвуд принял его в памятной каюте. Серебряные лампы горели, в ящиках под большим кормовым окном цвели диковинные растения, чьих названий Хорнблауэр не знал. Лицо у Коллингвуда было какое-то странное — оно выражало смущение, жалость и вместе с тем раздражение. Хорнблауэр замер, сердце его заколотилось. Он едва не забыл поклониться. У него закралась мысль: Форд в неблагоприятном свете представил его поведение в бою с «Кастилией». Быть может, его ждет трибунал и крах.

Рядом с Коллингвудом стоял высокий элегантный джентльмен в парадном мундире, при звезде и орденской ленте.

— Милорд, — сказал Коллингвуд, — это капитан Горацио Хорнблауэр. Насколько я понимаю, вы уже состояли в переписке с его превосходительством, капитан. Лорд Уильям Бентинк.

Хорнблауэр вновь поклонился. Он лихорадочно соображал — нет, бой с «Кастилией» тут ни при чем. К посланнику это не имеет отношения, да и не стал бы Коллингвуд впутывать постороннего во внутренний служебный скандал.

— Рад с вами познакомиться, сэр, — сказал лорд Уильям.

— Спасибо, милорд.

Два лорда смотрели на Хорнблауэра, а Хорнблауэр смотрел на них, стараясь выглядеть невозмутимым.

После затянувшегося молчания Коллингвуд печально сказал:

— Плохие новости для вас, Хорнблауэр.

Хорнблауэр сдержался, чтобы не спросить: «В чем дело?» Он только вытянулся еще прямее и постарался без колебаний встретить взгляд Коллингвуда.

— Его сицилийскому величеству, — продолжал Коллингвуд, — нужен корабль.

— Да, милорд?

Хорнблауэр все еще ничего не понимал.

— Весь сицилийский флот достался Бонапарту. Разгильдяйство… дезертирство… в общем, можете себе представить. В распоряжении его величества нет ни одного корабля.

— Да, милорд. — Хорнблауэр начинал понимать, к чему клонится разговор.

— Сегодня утром, посещая «Океан», его величество заметил свежепокрашенную «Атропу». Вы замечательно отремонтировали ее, капитан.

— Спасибо, милорд.

— Его величество считает несправедливым, что у него, островного монарха, нет своего корабля.

— Я понимаю, милорд.

Бентинк резко вмешался:

— Суть в том, Хорнблауэр, что его величество попросил передать ваше судно под его флаг.

— Да, милорд.

Теперь ничто не важно, ничто не имеет никакого значения.

— И я сказал его сиятельству, — Бентинк кивнул в сторону Коллингвуда, — что ради высших государственных интересов ему следовало бы согласиться на эту передачу.

Венценосному недоумку приглянулась свежепокрашенная игрушка. Хорнблауэр не удержался и возразил:

— Мне трудно поверить, что это необходимо, милорд.

Некоторое время посланник изумленно смотрел на младшего капитанишку, усомнившегося в правильности его суждений, но его превосходительство великолепно владел собой. Он даже снизошел до объяснений.

— У меня на острове шесть тысяч британских солдат, — сказал он тем же резким голосом. — По крайней мере, они называются британскими. Половина из них корсиканские бродяги и французские дезертиры в британских мундирах. Но с ними я могу удержать пролив, пока король на нашей стороне. Без него — если сицилийская армия обратится против нас — мы проиграем.

— Вы, вероятно, слышали о короле, капитан, — мягко промолвил Коллингвуд.

— Немного, милорд.

— Ради своего каприза он погубит все, — сказал Бентинк. — Бонапарт понял, что не может перейти пролив, и постарается заключить союз с Фердинандом. Он пообещает сохранить ему трон. Если мы обидим Фердинанда, он впустит сюда французские войска, лишь бы насолить нам.

— Понятно, милорд, — сказал Хорнблауэр.

— Когда у меня будет больше солдат, я буду говорить с ним по-иному, — продолжал Бентинк. — Но сейчас…

— «Атропа» — самое маленькое судно у меня в Средиземноморском флоте, — добавил Коллингвуд.

— А я — самый младший капитан, — сказал Хорнблауэр.

Он не удержался от этого горького замечания. Он даже забыл добавить «милорд».

— Тоже верно, — заметил Коллингвуд.

Только дурак жалуется на то, что с ним поступают соответственно его положению. Ясно, что вся история глубоко неприятна Коллингвуду.

— Я понял, милорд, — сказал Хорнблауэр.

— Лорд Уильям предложил одну вещь, которая могла бы смягчить для вас удар.

Хорнблауэр перевел взгляд на посланника.

— Вы можете и дальше командовать «Атропой», — сказал Бентинк. Радостный миг, один короткий миг. — Если перейдете на сицилийскую службу. Его величество назначит вас коммодором, и вы поднимете брейд-вымпел. Я уверен, он также сделает вас кавалером высокого ордена.

— Нет, — ответил Хорнблауэр. Ничего другого он сказать не мог.

— Я знал, что вы так ответите, — сказал Коллингвуд. — Если мое письмо в Адмиралтейство будет иметь хоть какой-нибудь вес, вы сразу по возвращении в Англию получите фрегат, соответствующий вашей теперешней выслуге.

— Спасибо, милорд. Значит, я должен вернуться в Англию?

Он увидит Марию и детей.

— Боюсь, капитан, ничего другого не остается. Но если их сиятельства сочтут уместным послать вас с вашим новым кораблем сюда, я буду безмерно рад.

— Что за человек ваш первый лейтенант? — спросил Бентинк.

— Ну, милорд. — Хорнблауэр посмотрел сперва на Бентинка, потом на Коллингвуда. Ему было неловко прилюдно обличать даже никчемного Джонса. — Неплохой в общем человек. То, что он Джон Джонс девятый в лейтенантском списке, очевидно, затрудняло его продвижение по службе.

В холодных глазах Бентинка мелькнула усмешка.

— Полагаю, в списке сицилийского флота он будет Джоном Джонсом первым.

— Полагаю, что так, милорд.

— Вы думаете, он согласится стать капитаном у короля обеих Сицилий?

— Меня удивил бы его отказ.

У Джонса не будет другого случая сделаться капитаном, и Джонс, вероятно, это знает, хотя, наверное, оправдает свое решение какими-то другими мотивами.

Коллингвуд снова вмешался в разговор:

— Жозеф Бонапарт в Неаполе недавно тоже объявил себя королем обеих Сицилий. Всего получается четыре Сицилии.

Теперь все трое улыбались, и лишь в следующую минуту к Хорнблауэру вернулось сознание его потери. Он вспомнил, что придется оставить судно, доведенное им до совершенства, команду, которую он с такими стараниями вымуштровал, службу в Средиземноморском флоте. Он повернулся к Коллингвуду:

— Каковы будут ваши распоряжения, милорд?

— Вы, конечно, получите их в письменном виде. Устно же я приказываю вам не двигаться с места до официального уведомления о передаче вашего корабля под сицилийский флаг. Вашу команду я раскидаю по эскадре — применение им найдется.

В этом можно не сомневаться — любой из капитанов будет счастлив заполучить превосходных моряков.

— Есть, милорд.

— Князя я возьму на флагман — у меня есть вакансия.

Князь семь месяцев прослужил на военном шлюпе и многому научился. На флагмане он не узнал бы этого и за семь лет.

— Есть, милорд. — Хорнблауэр помолчал, ему трудно было продолжать. — А ваши приказы мне лично?

— «Орел» — пустое транспортное судно для перевозки войск — отбывает в Портсмут без сопровождения. Это быстроходное судно. Собирается ежемесячный конвой, но это дело долгое. Как вы знаете, я обязан обеспечить охрану судов только до Гибралтара, поэтому, если вы решите следовать на военном корабле, там вам придется пересесть. Насколько сейчас можно сказать, эскортировать конвой будет «Пенелопа». А когда я смогу отпустить «Темерера» — бог весть когда это будет, — я отправлю его прямиком в Англию.

— Да, милорд.

— Выбирайте сами, капитан, что вам удобнее, а я составлю приказы соответственно. Можете отплыть на «Орле», на «Пенелопе» или подождать «Темерера» — как вам будет угодно.

«Орел» отплывает в Портсмут прямо сейчас, это быстроходное судно, и оно идет в одиночку. Через месяц, а если ветер будет попутный, то и быстрее, Хорнблауэр сойдет на берег в полумиле ходьбы от Марии, от детей. Через месяц он сможет подать в Адмиралтейство прошение о новом назначении. Быть может, ему действительно дадут фрегат — он не хотел упускать свой шанс. Чем раньше, тем лучше. И он увидит Марию и детей.

— Я предпочел бы приказы на «Орла», если вы будете так добры, милорд.

— Я так и думал.

Такие вот новости привез Хорнблауэр на корабль. Тоскливая маленькая каюта, которую он так и не сумел обставить, вдруг показалась ему по-домашнему уютной. И вновь, как и много раз прежде, он лежал без сна на парусиновой подушке. Как больно было прощаться с офицерами и матросами, с хорошими и плохими. Он немного отвлекся от печальных мыслей, глядя на Джонса в цветастом сицилийском мундире и на двадцать добровольцев, которым Джонс разрешил завербоваться на сицилийскую службу. Это, конечно, были сплошь плохие матросы, и остальные смеялись над ними, променявшими добрые английские грог и сухари на сицилийские макароны и ежедневную кварту вина. Но даже с плохими матросами прощаться было тяжело — Хорнблауэр обозвал себя сентиментальным глупцом.

Два невыносимо тяжелых дня, пока «Орел» готовился к отплытию, Хорнблауэр провел в ожидании. Бентинк советовал ему посетить дворцовую часовню, съездить в Монреаль и посмотреть тамошние фрески. Но Хорнблауэр с упрямством обиженного ребенка делать этого не пожелал. Прекрасный, как сон, город Палермо повернулся к морю спиной, и Хорнблауэр повернулся спиной к Палермо. Он не смотрел на него, пока «Орел» не обогнул Монте-Пеллегрино. Тогда Хорнблауэр, стоя у гакаборта, взглянул назад, на «Атропу», на «Соловья», все еще лежащего на боку, на дворцы Палермо. Он был всеми покинут и одинок, никому не нужный пассажир в суматохе ставящего паруса судна.

— Разрешите, сэр, — сказал матрос, спешивший к дирик-фалу. Еще немного, и он оттолкнул бы Хорнблауэра плечом.

— Доброе утро, сэр, — кивнул ему капитан корабля и тут же закричал на матросов, выбиравших фалы марселя.

Капитан наемного транспорта не станет поощрять королевского офицера к разговору о том, как управляется его судно. Королевские офицеры слишком много о себе мнят и над собой признают только Бога и адмирала, да и то неохотно.

«Орел» приспустил флаг, проходя мимо «Океана». Флагман ответил на приветствие, медленно приспустив и вновь подняв белый военно-морской флаг. Это последнее, что Хорнблауэр запомнил о Палермо и о путешествии на «Атропе». «Орел» круто обрасопил паруса и, подхваченный порывом берегового бриза, смело понесся на север. Сицилия медленно таяла на горизонте, а Хорнблауэр, чтобы разогнать безотчетную тоску, старался думать о скорой встрече с Марией и детьми. Стоит ли унывать: впереди новый корабль, новые приключения. Флаг-адъютант Коллингвуда сообщил ему последние слухи: Адмиралтейство по-прежнему поспешно снаряжает новые корабли. К отплытию готовится фрегат «Лидия», вполне подходящий для капитана с его выслугой. Но ощущение потери уходило медленно и неохотно, как медленно и неохотно капитан «Орла» начал привечать его во время полуденных прогулок, как медленно тянулись дни, пока «Орел» лавировал к Гибралтарскому проливу и дальше в Атлантику.

За Гибралтарским проливом осень уже вступила в свои права. Задули западные равноденственные ветры, шторм налетал за штормом. К счастью, ветры эти помогали им держаться на безопасном удалении от португальского берега, когда пришлось ложиться в дрейф на широте Лиссабона, потом на широте Порту, потом в Бискайском заливе. С последними отголосками шторма долетели до Ла-Манша, потрепанные, с текущими палубами, под взятыми в три рифа марселями и с непрерывно работающими помпами. Вот и Англия, едва различимая, но такая знакомая. На ее неясно проступающий берег невозможно было смотреть без сердечного трепета. Старт, мыс Сент-Катеринс. Целый час было непонятно, удастся ли пройти с подветренной стороны острова Уайт, или же их вынесет дальше в Ла-Манш. К счастью, шторм ненадолго поутих, и они достигли закрытых от ветра вод Солента. Невероятно зеленый остров Уайт оказался слева. Добрались до Портсмута и бросили якорь. Было так тихо и спокойно, что казалось — шторм только пригрезился им.

Береговая лодка отвезла Хорнблауэра к пристани Салли-порта. Он вновь ступил на английскую землю, испытав прилив истинного волнения, поднялся по ступеням пристани и увидел хорошо знакомые дома. Старик-попрошайка, поджидавший на берегу, увидев Хорнблауэра, побежал за тачкой. Он был такой дряхлый, что не смог в одиночку поднять сундуки, и Хорнблауэру пришлось ему помогать.

— Благодарствую, капитан, благодарствую, — сказал старик.

Он говорил «капитан» машинально, не зная, в каком Хорнблауэр чине.

Никто в Англии — даже Мария — не знает, что Хорнблауэр вернулся. Кстати, никто в Англии не знает и о последних подвигах «Атропы», о захвате «Кастилии». Копии донесений Форда и Хорнблауэра Коллингвуду в запечатанном пакете вручили капитану «Орла» — тот передаст их в Адмиралтейство «для сведения их сиятельств». Денька через два они появятся в «Вестнике». Возможно даже, их перепечатают «Военно-морские хроники» и ежедневные газеты. Конечно, слава и честь достанутся Форду, но и Хорнблауэру перепадут какие-нибудь крохи. Хорнблауэр с удовольствием думал об этом, слушая, как стучат по мостовой деревянные колеса тележки.

Горечь, испытанная им при расставании с «Атропой», почти улетучилась. Он вернулся в Англию, он идет к Марии и детям. Он свободен от тревог, он может радоваться, может тешить себя честолюбивыми мечтами о фрегате, который ему, возможно, дадут их сиятельства. Он может отдохнуть, слушая счастливую болтовню Марии и глядя, как маленький Горацио носится по комнате, а маленькая Мария делает героические попытки подползти к отцу. Колеса тележки весело стучали в такт его мыслям.

Вот и дом, и хорошо знакомая дверь. Он постучал, услышал, как стук молотка эхом прокатился по дому, помог старику снять сундуки, сунул шиллинг в дрожащую руку и быстро повернулся, услышав, как открывают дверь. На пороге стояла Мария с ребенком на руках. Она целую секунду смотрела на Хорнблауэра, не узнавая.

— Горри! — проговорила она наконец, как во сне. — Горри!

На ее изумленном лице не было ни тени радости.

— Я вернулся домой, милая, — сказал Хорнблауэр.

— Я… я думала, это аптекарь, — медленно выговорила Мария. — М-малыши нездоровы.

Она протянула ему ребенка. Видимо, это была маленькая Мария, но Хорнблауэр не узнал красное, пышущее жаром личико. Закрытые глазки приоткрылись и тут же зажмурились — свет раздражал их. Малышка недовольно отвернулась и захныкала.

— Ш-ш. — Мария опять прижала ребенка к груди. Потом вновь поглядела на Хорнблауэра. — Зайди, — сказала она. — Холодно.

Памятная прихожая. Боковая комната, где он сделал Марии предложение… Лестница в спальню. Над кроватью склонилась миссис Мейсон; даже в полумраке занавешенной комнаты было видно, что ее седые волосы растрепаны и неопрятны.

— Аптекарь? — спросила она, поднимая голову.

— Нет, мама. Это вернулся Горри.

— Горри? Горацио?

Миссис Мейсон обернулась. Хорнблауэр подошел к кровати. Мальчик лежал на боку, тоненькой ручонкой сжимая палец миссис Мейсон.

— Он болен, — сказала миссис Мейсон. — Бедненький. Он очень болен.

Хорнблауэр встал на колени и потрогал горячую щеку сына. Мальчик повернулся, и Хорнблауэр коснулся его лба. На ощупь лоб был какой-то странный — словно под мягкую ткань насыпали дробинок. Хорнблауэр знал, что это означает. Он знал это в точности и должен был твердо осознать сам, прежде чем сказать женщинам. Оспа.

Прежде чем встать с колен, он твердо решил еще одно. Остается долг. Долг перед королем и отечеством, перед флотом, долг перед Марией. Марию надо поддержать, утешить. Он будет поддерживать ее всегда, до конца жизни.

Краткий морской словарь

Ахтерлюк — отверстие в палубе позади грот-мачты для погрузки грузов в кормовой трюм.

Ахтерпик — крайний отсек кормового трюма.

Бак — носовая часть палубы от форштевня до фок-мачты.

Бакштаг — 1. Одна из снастей стоячего такелажа, поддерживающих с боков рангоутные деревья. Бакштаги идут вбок и несколько назад. 2. Курс судна относительно ветра — ветер дует с кормы и в борт (диаметральная плоскость судна образует с линией ветра угол больше 90° и меньше 180°) Делится на полный бакштаг (ближе к 180°), собственно бакштаг и крутой бакштаг (ближе к 90°).

Банка — скамья на шлюпке.

Банник — цилиндрическая меховая щетка на длинном древке, которой тушили остатки тлеющего картуза и прочищали — банили — пушку.

Баркас — самая большая шлюпка, имеющая от 14 до 22 весел и парусное вооружение, служила для перевозки большого числа команды, тяжелых грузов и высадки десанта.

Баталер — начальник интендантской части.

Бейдевинд — курс парусного судна, образующий с направлением встречного ветра угол меньше 90°.

Бизань — косой парус, ставящийся на бизань-мачте.

Бизань-мачта — задняя мачта у судов, имеющих три и более мачты.

Бимс — балка, соединяющая борта корабля и служащая основанием для палубы.

Блинд — парус, который ставили под бушпритом. Привязывался к блинда-рею.

Бом — слово, прибавляемое ко всем парусам, снастям, рангоутным деревьям и такелажу, принадлежащим бом-брам-стеньге.

Бом-брам-стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением вверх брам-стеньги.

Боцман — старший унтер-офицер, ведающий судовыми работами.

Боцманмат — помощник боцмана.

Брамсель — прямой парус, поднимаемый по брам-стеньге над марселем.

Брам-стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением вверх стеньги.

Брандеры — старые, отслужившие свой век суда, которые наполняли горючим материалом и пускали с наветренной стороны на неприятельские суда.

Брасопить рей — поворачивать его в горизонтальной плоскости с помощью брасов.

Брасы — снасти бегучего такелажа, прикрепленные к нокам реев и служащие для поворота их, вместе с парусами, в горизонтальной плоскости.

Брать рифы — убавить парус, зарифить его.

Брашпиль — якорная машина с горизонтальным валом для подъема якорей.

Брейд-вымпел — короткий и широкий вымпел с косицами; в британском флоте поднимается на стеньге корабля, на котором находится коммодор.

Бриг — двухмачтовое парусное судно.

Бриз — ветер, дующий вследствие неравномерности нагревания суши и воды днем с моря на сушу, а ночью с суши на море.

Брюк — толстый трос, которым пушку крепили к боковым стенкам пушечных портов.

Булинь — снасть, которой растягивают середину наветренной стороны прямых парусов и вытягивают на ветер наветренную шкаторину. Этот маневр нужен, когда идут в крутой бейдевинд.

Бухта троса или снасти — трос или снасть, свернутые кругами.

Бушприт — горизонтальное или наклонное рангоутное дерево, выдающееся с носа судна.

Ванты — части стоячего такелажа, которыми укрепляются мачты, стеньги и брам-стеньги.

Ватерлиния — кривая, получаемая при пересечении поверхности корпуса судна горизонтальной плоскостью, соответствующей уровню воды.

Ватерштаг — толстые железные прутья или цепи, притягивающие бушприт к форштевню.

Вахтенная доска (траверса) — доска с высверленными отверстиями, на которой при помощи деревянных стержней каждые полчаса отмечали курс по компасу, скорость по лагу и проч.

Верповать — тянуть судно посредством верпа, т. е. небольшого вспомогательного якоря. Самый большой из верпов называется стоп-анкером.

Вестовой — матрос, прислуживающий в кают-компании или офицеру.

Ветер заходит — становится круче; отходит — становится попутнее.

Винград — выступающая часть на казне орудия.

Водорез — край носовой части судна, которым оно на ходу рассекает воду.

Выбирать — тянуть, подтягивать.

Выбленки — ступеньки вант.

Вымбовка — деревянный рычаг, служащий для вращения шпиля.

Гакаборт — верхняя закругленная часть кормы.

Галеон — большое морское судно, имевшее четыре больших и одну мощную наклонную мачту. Огромные, неуклюжие, тихоходные галеоны, перевозившие сокровища из Нового Света в Испанию, были лакомой добычей для англичан со времен Фрэнсиса Дрейка и Томаса Кавендиша.

Галс — 1. Курс судна относительно ветра. Если ветер дует в левый борт, судно идет левым галсом, если в правый, то правым. 2. Снасти, или тали, которые растягивают нижний угол паруса к наветренному борту. Косые паруса все имеют галсы, а из прямых галсы есть только у нижних парусов, т. е. у тех, нижние углы которых не растягиваются по рею. Смотря по парусу, к которому галс прикреплен, он и получает свое название; так, например, фока-галс растягивает нижний наветренный угол фока. Садить галс — значит тянуть галс.

Галс-кламп — отверстие в фальшборте парусного судна, через которое проводится галс паруса.

Гандшпуг — рычаг для подъема тяжестей.

Гардаман — кожаный ремешок на руку, к которому крепится круглая металлическая пластинка, называемая парусным наперстком. Применяется при сшивании парусины.

Гафель — рангоутное дерево, подвешенное наклонно к мачте и упирающееся в нее сзади, к которому привязывались некоторые паруса.

Гик — горизонтальное рангоутное дерево, прикрепленное к мачте на небольшой высоте над палубой и обращенное свободным концом к корме судна. К гику пришнуровывается нижняя шкаторина косого паруса.

Гитовы — снасти бегучего такелажа, служащие для уборки парусов.

Гичка — командирская шлюпка.

Главная палуба — третья снизу палуба на больших кораблях.

Гондек — нижняя батарейная палуба на военных кораблях, где стоят орудия наибольшего калибра.

Горбыли — толстые широкие железные полоски, которыми покрывают цапфы орудий, чтобы последние не выскакивали при выстреле из цапфенных гнезд.

Гордень — снасть, проходящая через неподвижный одношкивный блок.

Грот — 1. Нижний прямой парус на грот-мачте. 2. Составная часть названий парусов, рангоута и такелажа, расположенных выше марса грот-мачты.

Грота — составная часть названий всех парусов, рангоута и такелажа, принадлежащих грот-мачте ниже марса.

Грот-мачта — вторая мачта, считая с носа.

Дифферент — разность углубления носом и кормой; если разность в сторону углубления кормой, говорят, что судно имеет дифферент на корму; в противном случае судно имеет дифферент на нос.

Дульная пробка — устройство, предохраняющее канал орудия от попадания брызг, пыли и т. п.

Дэннаж — груз.

Загребной — гребец, сидящий на шлюпке первым от кормы; по нему равняются все остальные.

Запальное отверстие находится в казенной части пушки, через него зажигают порох при стрельбе.

Зарифить — уменьшить площадь паруса с помощью завязок (риф-сезней), расположенных рядами на парусах.

Кабаляринг — строп, сделанный из троса. Обносится (наматывается) на шпиль, и к полученному таким образом бесконечному тросу присезневывают выбираемый якорный канат, не обнося его на шпиль.

Каботажное судно — судно, осуществляющее перевозки вдоль берега.

Казенная часть, казна — задняя часть ствола.

Камбуз — место для приготовления пищи на судне.

Канатный ящик — помещение, в котором на судне хранится якорный канат.

Капер — частное лицо, получившее от правительства патент на право вооружить судно и захватывать вражеские корабли и товары; капером назывался и сам корабль, и его капитан.

Каронада — короткая чугунная пушка.

Картель — соглашение об обмене пленными.

Картуз — мешок с зарядом пороха для пушки.

Кат — тяга, которой якорь, показавшийся при подъеме его из-под воды, поднимается на крамбол — толстый короткий брус, выходящий за борт.

Кают-компания — общая каюта, где собираются офицеры.

Киль-блоки — две подставки из дерева, вырезанные по форме днища шлюпки. На них устанавливаются шлюпки.

Кильватер — струя, остающаяся за движущимся судном.

Кильватерный строй — строй, когда корабли идут один за другим.

Кливер — один из передних треугольных косых парусов, ставился впереди фок-мачты.

Клюз — сквозное отверстие, служащее для пропускания тросов и якорных канатов.

Кнехты — тумбы для крепления швартовых или буксирных концов.

Кокпит — кормовая часть самой нижней палубы.

Колдунчик — флюгарка для определения направления ветра: матерчатый конус со вставленным в основание обручем либо пучок перьев на штоке.

Комингс — окаймление на палубе по периметру люка.

Корвет — трехмачтовое военное судно с открытой батареей. Носил ту же парусность, что и фрегат, предназначался для посылок и разведок.

Кофель-нагель — деревянный или металлический болт, на который навертывают снасти.

Кошка — 1. Металлический крюк на веревке. 2. Девятихвостая плеть для телесных наказаний.

Кранцы — крепкие кругляши из дерева, которые препятствуют непосредственному соприкосновению судна со стеной набережной и смягчают таким образом сильные удары.

Кренгельсы — небольшие стропы, сделанные из пряди троса на шкаторинах парусов.

Крюйс — слово, означающее, что части рангоута, такелажа и паруса, перед названием которых оно стоит, принадлежат к бизань-мачте выше ее марса.

Крюйсель — парус, поднимаемый на крюйс-стеньге.

Купор — корабельный бочар.

Лаг — прибор для определения скорости судна. Он представляет собой доску треугольной формы (сектор) с привязанной к ней веревкой (линем, лаглинем) и грузом. На лине на одинаковом расстоянии друг от друга завязываются узлы. Доска выбрасывается за корму, и пересчитывается количество узлов, ушедших за борт за определенное время (обычно 15 секунд или 1 минуту). Отсюда пошло измерение скорости судна в узлах, 1 узел численно равен 1 морской миле в час.

Лагун — бочонок для питьевой воды, установленный на палубе, обычно с краном.

Латинский парус — треугольный парус, который пришнуровывался своей верхней шкаториной к длинному составному рейку, поднимавшемуся наклонно, т. е. его задний угол был высоко поднят, а передний опущен почти к палубе. Это один из древнейших видов парусов, дошедший до наших дней почти без изменения.

Левентик — положение парусного судна носом прямо или почти прямо против ветра, когда его паруса полощут, но не наполняются ветром.

Леерное ограждение состоит из туго натянутого троса — леера, который проходит через отверстия в леерных стойках, укрепленных вертикально на палубе. Устанавливается на судне в местах, не имеющих фальшборта.

Лечь в дрейф — поставить паруса в такое положение, чтобы часть их давала тягу вперед, часть назад и судно удерживалось бы на месте.

Ликтрос — мягкий трос, которым для прочности обшиваются кромки парусов.

Линейный корабль — трехмачтовое военное судно, несущее от 80 до 120 пушек и предназначенное для боя в кильватерном строю.

Линёк — короткая веревка, с палец толщиной, с узлом на конце, для наказания матросов.

Линь — тонкий трос.

Лисели — паруса, употребляемые в помощь прямым парусам при попутных ветрах, ставятся по бокам этих парусов на особых рангоутных деревьях — лисель-спиртах.

Лихтер — небольшое транспортное судно.

Лот — свинцовый груз, служащий для измерения глубины.

Льяло — помповый колодец.

Люгер — быстроходное двухмачтовое судно.

Люгерный парус — косой парус, поднимавшийся на выдвижной стеньге — рейке.

Люк — отверстие в палубе для спуска вниз.

Марс — площадка на мачте и месте ее соединения со стеньгой.

Марса — приставка, означающая принадлежность следующего за ней понятия к марселю или марса-рею.

Марса-рей — второй снизу рей, к которому привязывается марсель.

Марсель — прямой парус, ставящийся между марса-реем и нижним реем.

Мачта — вертикальное или слегка наклоненное к корме рангоутное дерево, установленное в диаметральной плоскости судна.

Найтовить — связывать, обвивая тросом, два или несколько предметов. Трос при этой связке называется найтов.

Нактоуз — деревянный шкафчик, на котором установлен компас.

Недгедсы — брусья по обе стороны форштевня.

Ноки — концы всех реев, задние концы гиков, верхние концы гафелей и др.

Обечайка — бортик вокруг верхней кромки марса.

Обрасопить рей — повернуть его так, чтобы один нок пошел вперед, другой — назад.

Обстенить парус — положить его на стеньгу, то есть повернуть так, чтобы ветер дул в его переднюю сторону. При этом судно будет иметь задний ход.

Оплетка — конец снасти, заплетенной особым способом для предотвращения его от развивки. Обычно оплетками разделываются концы всего бегучего такелажа; кроме того, оплетками покрывают сплесни на такелаже и стропах блоков, оплетают фалрепы и проч.

Орлопдек (кубрик) — нижняя палуба, расположенная под гондеком, первая подводная.

Отдать паруса — распустить сезни, которыми они были привязаны.

Отдать рифы — отвязать риф-сезни и увеличить парусность.

Отдать снасть — отвернуть снасть с кнехта или с нагеля, где она была завернута, или выпустить ее из рук, если она была в руке.

Отдать якорь — опустить якорь в воду.

Отпорный крюк — длинное древко с металлическим наконечником и загнутыми рогами, служит для подтягивания или отталкивания шлюпки.

Палы — откидные стопоры, насаживаемые на нижнюю часть баллера шпиля.

Пальник — древко, на конце которого закреплялся фитиль.

Панер — положение якоря при его выбирании, когда якорный канат натянут вертикально, а сам якорь еще не отделился от грунта.

Пассаты — устойчивые восточные ветры с составляющей, направленной к экватору, дующие в пассатной зоне между 30° с. ш. и 30° ю. ш.

Пеленг — горизонтальный угол между северной частью меридиана наблюдателя и направлением из точки наблюдения на объект, измеряемый по часовой стрелке от 0° до 360°; то же, что азимут.

Переборка — всякая вертикальная перегородка на судне.

Перлинь — трос от 4 до 6 дюймов в окружности.

Перты — закрепленные под реями тросы, на которых стоят работающие на реях люди.

Пинас — маленькое парусно-гребное судно.

Планширь — брус, покрывающий верхние концы шпангоутов вдоль всей шлюпки, с гнездами для уключин.

Поворот оверштаг — поворот на парусном судне, при котором оно пересекает линию ветра носом.

Поворот через фордевинд — поворот судна, при котором оно пересекает линию ветра кормой.

Погонное орудие — артиллерийское орудие, могущее стрелять прямо по курсу.

Подштурман — помощник штурмана.

Полубак — надстройка в носовой части судна, идущая от форштевня.

Полупалуба — палуба, простирающаяся на половину длины судна.

Полуют — надстройка в кормовой части судна.

Порт — отверстие в борту судна.

Прави́ла — длинные рычаги, посредством которых можно было поднять казенную часть, чтобы подложить под нее деревянные подъемные клинья, а также производить незначительное боковое движение орудия.

Прибойник — цилиндрический поршень на длинном древке, которым досылали и уплотняли картуз.

Приводить к ветру — брать курс ближе к линии ветра, ближе к крутому бейдевинду. Если судно, изменяя свой курс, приближается к линии ветра, говорят, что оно приводится (идет круче, поднимается), а если его нос удаляется от этой линии — идет полнее, уваливается.

Приз — военная добыча, неприятельское судно или груз его, из которого победители получали свою долю, так называемые призовые деньги.

Путенс-ванты — связи, идущие от вант из-под марса к боковым его кромкам; служат для укрепления кромок марса и не дают ему выгибаться вверх от тяги стень-вант.

Пыжовник — длинный скребок для чистки канала ствола.

Раздернуть снасть — полностью отпустить, ослабить снасть.

Раковина — боковой срез в кормовой части палубы.

Рангоут — общее название всех деревянных приспособлений для несения парусов.

Рей — круглое рангоутное дерево, которое служит для несения парусов.

Решетчатый люк — решетчатая рама из брусков или реек, прикрывающая сверху люк.

Риф — горизонтальный ряд продетых сквозь парус завязок, посредством которых можно уменьшить его поверхность. У марселей бывает их четыре ряда, у нижних парусов — два. Когда у паруса берут риф, его боковые шкаторины подтягиваются к рею риф-талями.

Ростр-блоки — подставки для установки шлюпок на борту судна.

Рубка — всякого рода закрытые помещения на верхней или на вышележащих палубах, не доходящие до бортов судна, с окнами в переборках (в том числе жилые).

Руль — вертикальная пластина, поворачивающаяся на оси в кормовой подводной части судна.

Румб — одно из тридцати двух делений компаса, равное 11,25°. Есть четыре основных румба: норд, ост, зюйд, вест, и четыре промежуточных: норд-ост, норд-вест и зюйд-вест. Чтобы обозначить румбы, отстоящие от основных на 11,25°, к ним добавляют слово «тень» и названия основного направления, к которому отклоняется румб.

Румпель — рычаг, насаженный на голове руля. С его помощью осуществляется перекладка руля.

Руслени — площадки по наружным бортам судна, служащие для отводки вант.

Рым — металлическое кольцо для закрепления тросов, блоков, стопоров, швартовных концов и тому подобного.

Салинг — рама из продольных и поперечных брусьев, устанавливаемая на топе стеньги в месте соединения со следующей стеньгой.

Сезень — снасть в виде пояса для прихватывания парусов к реям.

Сей-тали — тали, основанные между двухшкивными и одношкивными блоками. Применяются для обтягивания стоячего такелажа и для подъема грузов.

Склянки — 1. Удары в колокол через получасовой интервал. Счет начинается с полудня: 12:30 один удар, 13:00 два удара, и так до восьми ударов, тогда счет начинается сначала. 2. Песочные часы.

Скула судна — место наиболее крутого изгиба борта, переходящего либо в носовую часть (носовая скула), либо в кормовую часть (кормовая скула).

Собачья вахта — полувахта с 16 до 18 часов и с 18 до 20. Полувахты были введены для того, чтобы одно и то же лицо не стояло вахту в одно и то же время.

Сплеснить — соединить без узла два конца вместе, пропуская пряди одного в пряди другого.

Стень — сокращение от «стеньга», составная часть всех деталей, принадлежащих стеньге.

Стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением вверх мачты.

Суши весла! — команда, по которой на шлюпке вынимают весла из воды и держат параллельно последней, выровняв их лопасти.

Табанить — двигать весла в обратную сторону.

Такелаж — все снасти на судне. Делится на стоячий, который поддерживает рангоутное дерево, и бегучий, который служит для подъема и разворачивания рангоутных деревьев с привязанными к ним парусами.

Тали — система тросов и блоков для подъема тяжестей и натягивания снастей.

Твиндек — междупалубное пространство.

Тендер — относительно большое одномачтовое судно.

Топенант — снасть бегучего такелажа, прикрепленная к ноку рея и служащая для его удержания в той или иной плоскости.

Траверз — направление, перпендикулярное к курсу судна.

Травить — ослаблять снасть.

Трап — всякая лестница на судне.

Трисель — косой четырехугольный парус, верхней шкаториной шнурующийся к гафелю, а нижней растягивающийся по гику.

Трос — общее название всякой веревки на корабле.

Трюм — самая нижняя часть внутреннего пространства судна, расположенная между днищем и нижней палубой.

Узел — единица скорости судна, соответствующая одной морской миле в час.

Уорент-офицер — категория командного состава между офицером и унтер-офицером.

Утка — точеная деревянная планка или отливка, закрепленная неподвижно и служащая для крепления тонких тросов.

Утлегарь — добавочное рангоутное дерево, служащее продолжением бушприта.

Фал — снасть бегучего такелажа, служащая для подъема рангоутных деревьев (реев, гафелей), парусов, кормового флага и так далее.

Фалреп — тросы, заменяющие поручни у входных трапов судна.

Фалрепный — матрос из состава вахтенного отделения, назначаемый для встречи прибывающих на корабль начальствующих лиц и провода их.

Фальконет — небольшое огнестрельное чугунное орудие с цилиндрическим каналом и конической камерой с полушарным дном.

Фальшборт — легкое ограждение открытой палубы.

Фок — нижний парус на первой от носа мачте.

Фока — прибавляемое ко всем снастям, парусам и рангоуту, принадлежащим фок-мачте.

Фок-мачта — первая, считая от носа, мачта.

Фор — слово, прибавляемое к наименованию реев, парусов и такелажа, находящихся выше марса фок-мачты.

Фордевинд — ветер, дующий прямо в корму корабля; идти на фордевинд — идти с полным ветром.

Фордун — снасть стоячего такелажа, являющаяся креплением стеньг. Нижние концы фордунов крепятся к бортам судна, позади вант и бакштагов.

Форштевень — продолжение киля судна спереди, образующее нос корабля.

Фрегат — трехмачтовый военный корабль, второй по размеру после линейного. Был остойчивее линейного корабля, имел более высокие мачты, большую парусность и превосходил его по ходу, однако нес меньше артиллерии.

Цапфы — небольшие выступы цилиндрической формы на середине орудийного ствола, вставлявшиеся в цапфенные гнезда лафета.

Шабаш! — по этой команде гребцы вынимают весла из уключин и кладут их в лодку.

Швартов — трос, которым судно привязывается к другому судну или к берегу.

Шверцы — щиты в виде овальных крыльев (плавников), спускающиеся в воду и закрепляемые снаружи бортов небольших парусных судов.

Шебека — небольшое судно с сильно выдвинутым форштевнем и далеко выступающей палубой. Использовались преимущественно корсарами северного побережья Африки.

Шканцы — часть верхней палубы между грот- и бизань-мачтами.

Шкафут — часть верхней палубы от фок- до грот-мачты.

Шкив — колесо, сидящее на валу, непосредственно принимающее или передающее усилие с помощью ремня или каната. Шкивы были деревянные.

Шкимушка — мягкая бечевка, ссученная вдвое из каболки (пряжи) ветхого каната.

Шкоты — снасти бегучего такелажа, которые растягивают нижние углы парусов или вытягивают назад шкотовые углы треугольных парусов.

Шлюп — маленькое судно, больше брига, но меньше корвета.

Шпигаты — сквозные отверстия в борту или палубе судна для стока воды.

Шпиль — якорная машина с вертикальным валом, служащая для выбирания якорей. Шпили были деревянные и вращались вручную.

Шпор — нижний конец мачты или стеньги, ее «пятка».

Шпринг — трос, заведенный в скобу станового якоря или взятый за якорь-цепь, другим концом проведенный на корму, для удержания судна в заданном положении.

Штаг — снасть стоячего такелажа, поддерживающая в диаметральной плоскости вертикальные рангоутные деревья — мачты, стеньги и пр.

Штерт — снасть, большей частью тонкая и короткая, ввязанная или вплетенная одним концом и служащая для привязывания или для носки различных предметов либо для подъема их на корабль.

Штормовые паруса — специальные косые нижние паруса, которые ставятся во время шторма.

Шхуна — парусное судно, имеющее не менее двух мачт и несущее на всех мачтах косые паруса.

Эзельгофт — деревянная или металлическая соединительная обойма с двумя отверстиями. Одним отверстием надевается на топ мачты или стеньги, а во второе выстреливается (пропускается) стеньга или брам-стеньга.

Ют — кормовая часть верхней палубы судна.

Якорь плавучий — спущенный за борт парусиновый конус со стропами или парус, раскрепленный на длинном древке. Служит для уменьшения дрейфа.

Ял — небольшая служебная судовая шлюпка.

Таблица перевода мер

1 морская лига = 3 морских мили = 5,56 км

1 морская миля = 10 кабельтовых = 1,852 км

1 кабельтов = 10 морских саженей = 680 футов

1 морская сажень = 6 футов = 2 ярда = 1,83 м

1 сухопутная британская миля = 1760 ярдов = 5280 футов = 1609,3 м

1 ярд = 3 фута = 91,44 см

1 фут = 12 дюймов = 30,48 см

1 дюйм = 2,54 см

1 галлон = 4 кварты = 8 пинт = 4,546 л

1 кварта = 2 пинты = 1,14 л

1 пинта = 0,57 л

1 фунт = 453,59 г

1 узел = 1 миля в час, или 0,514 м/сек.

1 английский центнер = 50 кг

Послесловие

Есть два способа читать сагу о Хорнблауэре. Можно следовать порядку, в котором книги были написаны: начать с романа «Все по местам!» (1937), дойти до «Лорда Хорнблауэра» (1946) и лишь потом вернуться к юности героя в «Мичмане Хорнблауэре» (1950). Однако более традиционный способ — следовать внутренней хронологии событий, то есть начинать с «Мичмана». Впрочем, в те далекие уже времена, когда эти книги приходилось вылавливать в букинистических магазинах или оставлять открытку в Библиотеке иностранной литературы и ждать, когда дойдет твоя очередь, их читали в произвольном порядке (мне, например, первым достался «Адмирал»). И это было ничуть не хуже, поскольку романы не задумывались как сериал: Форестер писал их как отдельные и, закончив очередной, всякий раз считал, что наконец-то поставил в истории героя точку. А несколько лет и несколько книг спустя какой-нибудь случай заставлял его вернуться к Хорнблаэуру.

Для «Мичмана» этим случаем стал сердечный приступ. Приступ (закупорка коронарных сосудов, чрезвычайно болезненная) произошел в два часа ночи; по счастью, крик Форестера услышали близкие, и разбуженный телефонным звонком врач «в лучших традициях своей профессии» тут же выехал на помощь. «Уже после первых же секунд я понял, что со мной, — вспоминал Форестер позже, — один из ближайших моих друзей тремя месяцами раньше умер от закупорки коронарных сосудов в течение часа. Было время осознать свое положение, вспомнить с некоторым удовольствием, что завещание написано и мои дела более или менее в порядке. Разумеется, мне безумно жаль было оставлять жизнь с ее радостями. Сожаления эти усугублялись мыслями о том, чего я не сделал, и особенно о всех полуоформленных идеях, которые я теперь не смогу развить и воплотить» («Спутник Хорнблауэра», 1964).

Когда доктор Фокс наконец добрался до места и сделал больному укол морфина, тот ощутил, как его окутало розовое облако счастья, и в этом облаке возникли два слова: «Равные шансы». Возникли сами по себе: ни врач («это было бы слишком непрофессионально»), ни кто-либо из близких их не произносил. Они продолжали звучать, когда санитары укладывали Форестера на носилки и когда карета «скорой помощи» везла его в больницу.

Позже он сам пытался понять, что означали эти слова: то ли так он оценивал вероятность выжить, то ли в подсознании проклюнулся росток еще не придуманной книги. Что они могли означать? Дуэль? Нет. Как бы ни стремился дуэльный этикет уравнять шансы, они не равны. Человек, неопытный в стрельбе или фехтовании, рискует больше умелого противника; для него была бы предпочтительна чистая вероятность, вроде броска костей.

В больничной палате, не имея других занятий, кроме как дразнить медсестричек и просчитывать, насколько дешевле обошлось бы проживание в лучшей каюте океанского лайнера (или в восточном дворце с танцовщицами), Форестер начал придумывать персонажа, который выбрал бы такую дуэль. Он, вероятно, должен быть очень молод: именно молодые люди легче рискуют жизнью. Подобное состояние души несложно представить у школьника, да только школьники обычно не дерутся на дуэлях. А вот мичман старого флота… его, как и школьника, могли травить старшие, а дуэли в этой среде бывали довольно часто. Кто-то мог математически рассчитать, что даже один шанс остаться в живых лучше невыносимых страданий. Математически рассчитать! У Форестера уже был герой, которого он когда-то наделил математическим талантом. Все известное ему о взрослом Хорнблауэре как нельзя лучше складывалось с образом придуманного юноши. Впрочем, выписавшись из больницы и вновь окунувшись в активную жизнь, писатель позабыл и о дуэли с математически равными шансами, и о молодом Хорнблауэре — как он тогда думал, навсегда.

В 1948 году Форестеру было почти пятьдесят, а число его опубликованных книг приближалось к сорока. Из них пять были посвящены капитану Хорнблауэру: «Все по местам» (1937), «Линейный корабль» (1938), «Под стягом победным» (1938), «Коммодор» (1945), «Лорд Хорнблауэр» (1946). В промежутках между ними были написаны «Капитан из Коннектикута» (об американском капитане в ту же эпоху, когда разворачивается действие Хорнблауэровской саги), «Корабль» (история одной операции британского военного корабля во Вторую мировую войну, показанная через мелкие подробности жизни нескольких членов команды, от капитана до матроса) и еще несколько, в том числе детская «Пу-пу и драконы» (1942)[88]. Однако герой решительно не желал оставлять своего создателя в покое.

«Задумчивый нескладный юнец, обретавший форму в моем мозгу, — писал Форестер много позже, — все больше завоевывал мою симпатию. Он был склонен воспринимать все чересчур серьезно и в то же время учился смеяться; приверженность к самоанализу заставляла его пристально исследовать свои слабости, чтобы их устранить или, по крайней мере, не давать им над собой воли, и таким образом он постигал науку, которую требовалось освоить молодому офицеру в те горячие дни.

А дни и впрямь получались горячие; новые замыслы рождались один за другим. От дуэли с равными шансами несложно было перейти к более увлекательному полю деятельности. В 1794-м началась охота на торговые суда в Бискайском заливе; совсем юные офицеры получали задание отвести призы в Англию — и тут подвернулась идея с рисом, разбухшим из-за течи. <…> В начале 1795-го произошла неудачная высадка во Франции, в 1796-м, как это часто случалось в истории, Испания из союзницы Англии стала ее врагом, что привело (покуда я осторожно греб на лодке по синим водам калифорнийского озера) к стычке с галерами, пережившими века развития парусного флота.

Возможности были безграничны и в то же время не совсем безграничны. Подобно Кассандре, я знал, что суждено Хорнблауэру. Его участь была предрешена двенадцать лет назад. Хорнблауэр должен был попасть в плен к испанцам и выучить их язык, чтобы в 1808-м разговаривать с Эль-Супремо по-испански. Однако плен не должен был замедлить его продвижение, значит освободить его следовало задолго до заключения Амьенского мира в 1801-м. Отправить его в плен не составляло труда — он мог везти депеши на маленьком судне и по собственной оплошности угодить в центр испанского флота накануне битвы при мысе Сан-Висенти в 1797-м. Эта же несчастливая случайность могла принести ему необходимый лейтенантский чин. Однако его требовалось как-то вызволить. Побег? Он уже бежал из плена — правда, двенадцатью годами позже, в 1810-м, но негоже ему было делать это вновь в 1798-м. Нужно было придумать какую-то убедительную причину для его выхода на свободу. Нужный механизм сочинился на удивление легко: довольно было осознать необходимость, и решение пришло само собой. Почти стоит проваляться некоторое время на больничной койке, если после этого мозги начинают работать с такой готовностью.

Естественно, ничего не оставалось, кроме как сесть и все это записать. Работать было легко, поскольку история складывалась как цепочка эпизодов, так что разумный человек мог бы закончить один и немного передохнуть, прежде чем браться за следующий, — кстати, самый правильный режим для того, кто недавно оправился после закупорки коронарного сосуда. Пустые мечты! Едва груз очередной истории сваливался с моих плеч, новая начинала бурлить, требуя, чтобы ею занялись. Впереди все время маячил болотный огонек — прежняя история получилась не совсем так хороша, как я надеялся, но уж следующая будет куда лучше! Рассказ за рассказом выходил из-под моего пера, каждый начинался с надежды, и неправдой будет сказать, что каждый заканчивался разочарованием, — новая история требовала столько внимания, что я почти забывал предыдущую.

<…> Истинным удовольствием было наблюдать, как мой юноша мужает, набирается ума, накапливает кое-какой балласт. Я двигался вперед вместе с юнцом, для которого все внове, и, смешно сказать, отчасти заражался его жизнестойкостью. <…> Если бы я задумался заранее, что должен буду создать молодого человека, который вырастет в нечто уже известное, то, возможно, испугался бы, но в тогдашнем горячечном возбуждении эта мысль лишь придавала затее пряность — и только позже, оглянувшись на сделанное, я нехотя признал, что вышло не совсем плохо».

Действие «Мичмана Хорнблауэра» происходит с января 1794-го по март 1798-го. «Мичман» и следующая книга — «Лейтенант Хорнблауэр» — охватывают период французских революционных войн почти с того дня, как в них вступила Англия. Великая французская революция произошла в 1789-м (Хорнблауэр в то время учился в школе), в 1792-м молодая республика вступила в столкновение с Австрией, затем — с Пруссией и бесчисленными германскими княжествами. В феврале 1793-го, после казни Людовика XVI, Французская республика объявила войну Англии и Голландии, в марте — Испании. И Англия, и Франция оказались не готовы к войне на море, однако французский флот был совершенно дезорганизован революцией, англичане же сумели за довольно короткое время изготовить в плавание восемьдесят пять линейных кораблей (для сравнения: годом раньше их было всего двенадцать). Более того, почти весь французский флот был передан англичанам роялистами во время Тулонского мятежа. Так и сложилось, что в последующие два десятилетия Франция одерживала громкие победы на суше, Англия — на море. В январе 1794-го семнадцатилетний Горацио поступил на флот (довольно поздно — его тезка Нельсон служил на корабле с двенадцати) и очень скоро попал на «Неустанный» к сэру Эдварду Пелью (небольшая хронологическая натяжка — сэр Эдвард Пелью командовал «Неустанным» с декабря 1794-го). Так или иначе к 1794-му Пелью, которому к тому времени было тридцать семь, успел покрыть себя громкой славой. В тот год, когда Хорнблауэр появился на свет (он родился 4 июня 1776 года — в день провозглашения независимости США), Пелью состоял в армии генерала Бергойна и вместе с небольшой командой моряков сражался против американских повстанцев. Он отличился в битве при Саратоге, в двадцать один год был назначен лейтенантом, в двадцать три за храбрость, проявленную при захвате французского фрегата, получил командование военным шлюпом, в 1782-м был произведен в капитаны. В 1789 году, имея на своем счету множество призов, он вышел в отставку и поселился у себя в поместье, в начале кампании 1793-го вернулся в строй и, командуя фрегатом «Нимфа», взял на абордаж французский фрегат «Клеопатра» — первый морской трофей в начавшейся войне, за что был посвящен в рыцари и стал называться сэр Эдвард Пелью. В начале лета 1794-го (согласно Форестеру) он на «Неустанном» атакует французский конвой в Бискайском заливе («Груз риса»). Предыдущий, 1793 год был для Франции очень неурожайным, а поскольку она воевала со всеми соседями, хлеб пришлось покупать в Соединенных Штатах. 11 апреля 1794 года из Чезапикского залива отправился караван в сто тридцать коммерческих судов под конвоем двух линейных кораблей и трех фрегатов. Для встречи конвоя из Бреста вышел адмирал Вилларе-Жуаёз с двадцатью пятью линейными кораблями. Адмирал Хау, командующий Ла-Маншским флотом, обнаружил его 28 мая, и началось многодневное сражение, получившее название «Славное первое июня» — по дню своего завершения. Англичане одержали блестящую победу и захватили шесть французских военных кораблей. Впрочем, и французы числят этот бой (который зовется у них Битвой Тринадцатого прериаля второго года) своей победой: сильно потрепанный британский флот вынужден был для исправления повреждений вернуться в Портсмут, и зерновой караван 12 июня благополучно прибыл в Брест. Как мы видим, у Форестера сэр Эдвард Пелью в значительной мере исправил это упущение.

В следующем, 1795 году военная удача по большей части сопутствовала французам. В январе (примерно в то время, когда на «Неустанном» устраняли повреждения, полученные в рассказе «Человек, который видел Бога») французские войска заняли Голландию, и она (уже под названием Батавской республики) вступила в войну на стороне Франции. В апреле Пруссия заключила с республикой мир, признав ее права на левый берег Рейна, а вскоре и почти вся Северная Германия объявила себя нейтральной. В июне произошел неудачный десант французских роялистов и британских войск в Бретани. Экспедицией командовал граф Жозеф-Женевьев де Пюизе. Высадку осуществляли две британские эскадры под командованием адмиралов Худа и Уоррена. В них входили девять военных кораблей (в том числе три линейных и два фрегата) и шестьдесят транспортов. Де Шаретт, который у Форестера возглавляет десант, в это время руководил восстанием в Вандее. По словам самого Форестера, историческая высадка закончилась поражением куда более сокрушительным, чем та, в которой принимал участие Хорнблауэр («Раки и лягушатники»); «весьма разумной предосторожностью было бы и впрямь высадить дополнительные силы на побережье у Мюзийака, чтобы защитить фланг основной армии от войска, наступавшего по дороге из Нанта».

Осенью того же года роялистский мятеж вспыхнул в самом Париже. Конвент был спасен решительностью молодого бригадного генерала Бонапарта, который встретил повстанцев картечью. В октябре Конвент самораспустился, уступив место Директории.

В тот же день, когда бесславно закончилась Киберонская экспедиция, в Базеле был подписан мирный договор между Францией и Испанией. 18 августа 1796 года Испания заключила с Францией оборонительно-наступательный союз. В это самое время «Неустанный» заштилел в Гибралтарском заливе. «Испанские галеры, с которыми сражался Хорнблауэр, — написал Форестер в «„Спутнике Хорнблауэра“, — существовали на самом деле. Они оставались на службе главным образом благодаря испанскому консерватизму — никто не предпринял шагов, чтобы их списать, тем более что приговоренных преступников так удобно было отправлять на галеры. <…> Галеры иногда оказывались полезны в штиль, когда маневренность и две тяжелые пушки на носу позволяли им доставить серьезные неприятности временно беспомощным парусникам». Тогда же, летом 1796-го, происходит героическое плавание «Каролины» («Ноев ковчег»). Фрагмент, посвященный этому эпизоду в «Спутнике Хорнблауэра», заканчивается так: «Возможно, стоит заметить, что в то время, как Хорнблауэр мотался на „Каролине“, дожидаясь, когда окончится карантин, генерал Бонапарт завоевывал Северную Италию в своей первой триумфальной кампании в качестве главнокомандующего».

Восьмого сентября Бонапарт одержал победу при Бассано, 17 ноября — при Арколе. Казалось, военная удача окончательно приняла французскую сторону. 15 декабря из Бреста вышла французская эскадра, которая должна была высадить армию в Ирландии. Экспедиция провалилась не благодаря действиям британцев, а из-за исключительно дурной организации французского флота. Впрочем, все корабли благополучно вернулись во Францию, что показало недостаточность блокады Бреста. Английские адмиралы слишком часто уходили к родным берегам для снабжения и починки, оставляя перед Брестом только разведочные суда. Из романа «Хорнблауэр и „Отчаянный“», действие которого происходит в 1803–1805 годах, читатель узнает, какой урок вынесло из этого Адмиралтейство и каких усилий стоила Королевскому флоту тесная блокада Бреста. Однако вернемся в 1796 год. Директория вела подготовку к новой экспедиции, — по полученным англичанами сведениям, испанский флот должен был перейти в Брест на помощь французскому. Задача остановить испанцев была возложена на адмирала сэра Джона Джервиса. 1 февраля испанская эскадра из двадцати семи линейных кораблей вышла из Картахены. 6 февраля Джервис занял позицию у мыса Сан-Висенти. В День святого Валентина, когда Хорнблауэр в густом тумане оказался посреди испанского флота («Герцогиня и дьявол»), Джервис со шканцев «Виктории» увидел выходящие из того же тумана вражеские суда. История сохранила для нас описание этого эпизода.

Сэр Джон по-прежнему расхаживал по шканцам; по мере того как появлялись неприятельские корабли, капитан флота докладывал:

— Восемь линейных кораблей, сэр Джон.

— Очень хорошо, сэр.

— Двадцать линейных кораблей, сэр Джон.

— Очень хорошо, сэр.

— Двадцать пять линейных кораблей, сэр Джон.

— Очень хорошо, сэр.

— Двадцать семь линейных кораблей, сэр Джон.

За этими словами последовало некое замечание о большом неравенстве сил, на что сэр Джон храбро ответствовал:

— Довольно, сэр, можете больше не считать. Жребий брошен; будь их хоть пятьдесят, я все равно пройду сквозь них.

Семнадцатью годами позже (или четырьмя годами раньше, если вспомнить, что «Лорд Хорнблауэр» написан в 1946 году, а «Мичман» — в 1950-м) Хорнблауэр будет сидеть в капелле Вестминстерского аббатства во время очень торжественной и очень скучной церемонии и смотреть на великого адмирала («Лорд Сент-Винсент, грузный и мрачный, человек, который с пятнадцатью линейными кораблями атаковал почти тридцать испанских»), но если придерживаться хронологической последовательности, то до тех пор читателя ждут еще целых семь книг.

За «Мичманом» (и по времени написания, и по внутренней хронологии событий) идет рассказ «Хорнблауэр и вдова Маккул». В 1951 году Форестер по-прежнему писал главным образом рассказы, которые (хотя бы теоретически) позволяли работать с отдыхом, необходимым для выздоравливающего. «Был рассказ про Хорнблауэра и мятежника-ирландца по фамилии Маккул. Я отчетливо помню, как он возник. В тот вечер я мирно улегся в постель, с полчаса по обыкновению читал какую-то скучную фактологическую книгу, затем отложил ее и выключил свет, как в сто предыдущих вечеров, но не успел положить голову на подушку, как мне пришла идея, вернее, даже зародыш идеи. Я сделал мысленную отметку и попытался уснуть, однако, только задремав, тут же проснулся, поскольку первое семечко идеи дало росток, как это обычно и бывает с идеями. Я вновь поставил мысленную отметку и постарался уснуть снова, но не тут-то было: всякий раз, когда сон вроде бы начинал приходить, являлась новая идея или прежняя поворачивалась новой гранью. Я их не искал, я хотел спать. Но они приходили и выстраивались по порядку. Часа через два весь рассказ про Хорнблауэра и Маккула был практически готов. Не хватало стишка, необходимого для истории, — действие требовало, чтобы сообщение заключалось в стишке. Это подождет до завтра, сказал я себе, в сороковой раз за два часа поворачиваясь на другой бок. Разумеется, подождать оно не могло: если стих не сочинится, весь сложный сюжет пойдет прахом. Соблазн написать его был огромен. Общий замысел был ясен, но исполним ли? Естественно, я не мог не попробовать. Тут началась работа — единственная пока работа над рассказом. Рифмы и шифры складывались и перекраивались в голове. Имя Маккула сменилось с Патрика Теренса на Барри Игнациуса, но я все равно не мог быть уверен в результате, пока в четыре часа не включил свет и не вылез из теплой постели на холодный пол, чтобы найти бумагу и карандаш, записать стихи и убедиться, что они годные.

Они встали идеально; рассказ был завершен. Он даже выдержал сверхкритический разбор, которому я подверг его на следующее утро, когда брился и одевался. То есть он был готов, осталось записать его, включая накорябанный на бумажке стих. <…> Меньше чем за неделю Хорнблауэр получил новое приключение, а „Сатерди ивнинг пост“ — новый рассказ» («Хорнблауэр и я», 1956).

Ко времени выхода «Мичмана» Форестер был уже очень известным писателем, однако грандиозный успех книги стал неожиданностью даже для него. Читатели заваливали его письмами, знакомые не давали проходу, требуя новых подробностей из жизни героя. В «Спутнике Хорнблауэра» Форестер пишет, что в жизни не поддавался на читательские уговоры и всегда (исключая только работу в годы войны) писал лишь то, чего требовала душа. Однако он признает, что назойливые вопросы не дали ему забыть про Хорнблауэра. Это — практическое объяснение, однако были и другие факторы.

«Мне всегда хотелось объяснить, как получилось, что Хорнблауэр женился на Марии, — написал он двенадцать лет спустя. — В первой книге легко было оставить это без объяснений как то, что в жизни иногда бывает, и, надеюсь, натяжки не получилось. Но вот задача описать, слово за словом, как все произошло, манила своей сложностью. <…> И, сознаюсь, я хотел знать, хотел сам выяснить все подробности.

И тут в память непрошено ворвался образ другого молодого человека, очень тощего, долговязого и увлеченного, который днем писал „Возмездие в рассрочку“[89], а вечерами профессионально играл в бридж, который ел хорошо, когда ему шла карта, и плохо — когда она не шла. Я и впрямь отлично помнил этого юношу, словно друга юности, умершего годы назад. Думаю, он и впрямь умер, а мое нынешнее „я“ обитает в оставленном им теле, теперь сильно изменившемся».

Немедленно обнаружились и другие технические затруднения. Форестер сумел произвести своего героя в лейтенанты, но как случилось, что тот стал капитан-лейтенантом, обойдя сотни тех, кто служил дольше? К 1808 году он должен быть капитаном с несколькими годами выслуги, а также приобрести трезвый и горький взгляд на жизнь — как это произошло? В оставшийся промежуток предстояло втиснуть много событий, кроме того, следовало учесть Амьенский мир: два года на половинном жалованье. И не забыть, что Хорнблауэр отлично играл в вист.

Как нередко бывало в творчестве Форестера, неожиданный толчок дала «случайная» книга, купленная в качестве чтения на ночь. «Как „Артиллерийское руководство“ для британского ополчения, изданное в 1860 году, попало в сан-францисскую букинистическую лавку»? — удивленно вопрошал он. Так или иначе, книгу Форестер купил и с удовольствием прочел. В ней особое внимание уделялось защите побережья от деревянных судов, в частности использованию каленых ядер: ему было посвящено больше половины руководства, и процесс излагался во всех подробностях.

В то время Форестер сильно сомневался, что когда-нибудь вновь соберется писать про Хорнблауэра, но точно знал одно: период, который завершится женитьбой, необходимо показать с немного иной точки зрения. Кто-то должен был смотреть на будущую жену Хорнблауэра объективнее его самого, да и на героя уже пора было взглянуть немного со стороны. Удобнее всего это было сделать именно сейчас, когда Хорнблауэр — младший офицер, подчиненный. Еще одна задача, привлекающая своей сложностью.

В «Спутнике Хорнблауэра» Форестер утверждает, что впервые задумался о положении младшего офицера под командованием безумного капитана во время работы над «Лордом Хорнблауэром». Можно предположить, что он просто забыл про рассказ «Рука судьбы», опубликованный еще во время войны в журнале «Кольер», но куда вероятнее, что он, по обыкновению, лукавит. (Как написал Джон Форестер в отцовской биографии: «Он лгал всю жизнь, иногда ради собственной выгоды, иногда — просто для удовольствия от процесса».)

Вернемся, однако, к тому, как излагает события сам Форестер:

«Итак, у нас были каленые ядра и женитьба, продвижение в чине и профессиональная карточная игра, безумный капитан и взгляд со стороны; разные элементы (не сомневаюсь, что были и другие, которые я отбросил и к теперешнему времени забыл) теснили друг друга, стараясь пробиться в общую картину. По счастью, от меня, как всегда, требовалось лишь терпение. Подробности утрясались и укладывались по порядку, а я мог каждое утро незаслуженно поздравлять себя с тем, что процесс еще немного продвинулся к завершению. Лишь под самый конец мне пришлось вмешаться лично: произвольно выбрать один из двух соперничающих вариантов и честно поработать над источниками, чтобы найти подтверждение своим теориям. И наконец это случилось. Цепочка событий была видна мне совершенно отчетливо, причем отчетливость сохранялась уже недели две; тут-то я и сделал несколько открытий касательно себя. Во-первых, всегдашнее сильнейшее нежелание погружаться в утомительный труд почти уравновешивалось желанием воплотить теории в практику, идеи — в слова на бумаге. Хуже того, я призвал себя к собственному нелицеприятному суду и признал виновным в чем-то прежде неслыханном: я заранее предвкушал удовольствие и, словно ребенок перед тарелкой с едой, оставлял лучшее напоследок, как будто в написании книги есть что-то хорошее. По счастью, я давно перестал удивляться собственному непостоянству. Приговор суда, разумеется, был: „немедленно сесть и начать писать“, и, разумеется, в первые же два дня настоящей работы все глупые иллюзии развеялись. Особенно худо было в самом начале, когда вернулся страх умереть, не завершив книгу, не раскрыв главное. Это, больше чем какие-либо другие соображения, заставляло меня писать в лихорадочной спешке, чтобы показать Хорнблауэра с его несносным упрямством — когда тот не желает радоваться собственным успехам, когда не раболепствует, даже если раболепствовать сейчас выгодно, а главное, когда позволяет своему нелепому характеру втянуть себя в нелепый брак — и все это изумленными глазами его друга Буша».

Хорнблауэр вышел из испанского плена весной 1798 года и, надо полагать, сразу попал лейтенантом на «Славу». Во всяком случае, к весне 1800-го, когда начинается действие «Лейтенанта», он успел пережить на «Славе» довольно тягостное приключение, описанное в рассказе «Хорнблауэр и вдова Маккул». Через некоторое время после этих событий лейтенант Буш поднялся на борт «Славы», и вскоре она взяла курс на Вест-Индию, к острову, известному под разными названиями: Санто-Доминго, Гаити, Эспаньола.

В «Хорнблауэровском атласе» Форестер честно сознается, что географию приключений Хорнблауэра во многом определили путешествия его автора. «Когда более чем век спустя биограф Хорнблауэра на „Маргарет Джонсон“ шел противоположным курсом через пролив, он все еще пребывал в счастливом неведении, что силуэты Моны и Мониты чем-то для него важны или что залив Самана по его левую руку станет местом такого отчаянного сражения. Мало того что он был совершенно незнаком с теорией каления ядер, само имя Горацио Хорнблауэра ему предстояло услышать (изнутри себя) лишь через несколько дней. Однако почему-то он увез с собой на удивление четкие воспоминания о мысе Энганьо и холмах Санто-Доминго».

Французские революционные войны, плавно перешедшие в Наполеоновские, захватили немалую часть земного шара — иногда говорят, что Первой мировой правильнее было бы называть их. Не миновали они и остров, к которому направлялась «Слава». Он был открыт Колумбом в 1492 году, назван Эспаньолой и вскоре колонизирован испанцами. Они практически уничтожили местное индейское население, но тут же стали завозить невольников-африканцев, так что через сто лет после открытия острова чернокожих рабов там было в десять раз больше, чем хозяев-испанцев. В начале семнадцатого века западная часть Эспаньолы и соседние мелкие острова, особенно Тортуга, стали прибежищем французских буканьеров. Постепенно те захватили всю западную часть острова, а в 1677-м она была официально провозглашена французской колонией Сан-Доминго. Центральная и восточная части острова под названием Санто-Доминго (то же самое по-испански) остались у Испании. Французская часть острова богатела и процветала. К концу восемнадцатого века ее население насчитывало примерно сорок тысяч белых, чуть больше свободных мулатов и негров, которые имели собственность, хотя и были ограничены в правах, и более четырехсот тысяч негров-рабов. В 1790-м мулаты восстали, требуя равноправия; восстание скоро подавили, но пожар было уже не остановить. В 1791 году вспыхнуло восстание рабов, во главе которого встал Франсуа Доминик Туссен по прозвищу Лувертюр, свободный чернокожий, прежде бывший рабом. Когда в 1793 году началась война между Испанией и Францией, повстанцы перешли на сторону Испании, которая стала снабжать их оружием, боеприпасами и пообещала в случае победы отменить рабство. Тем временем британцы заняли южную часть острова. Казалось, Франция уже потеряла свою колонию, но тут в феврале 1794-го якобинский Конвент в Париже принял Декрет об отмене рабства, и Туссен Лувертюр с повстанческим войском перешел на сторону Франции, что сразу изменило расклад сил. «Слава» с пленными испанскими кораблями и остатками испанского гарнизона покинула остров в 1800-м (во всяком случае, в той версии истории, которую рисуют романы Форестера), а в 1801-м Туссен, назначенный главнокомандующим вооруженными силами Сан-Доминго, захватил испанскую часть острова, провозгласил отмену рабства и, согласно принятой Конституции, стал пожизненным правителем Гаити. Финал истории печален — французское правительство (которое в то время возглавлял первый консул Наполеон Бонапарт) хитростью заманило Туссена в ловушку и переправило во Францию, где тот умер в заточении. Много лет спустя Хорнблауэр, оказавшись во французском плену, вспомнит Туссена Лувертюра в числе «тех, кого убила мстительность корсиканского тирана».

А тогда, в 1801-м, Хорнблауэр благодаря своей отваге, уму и ловкости своего автора получил наконец вожделенный капитан-лейтенантский эполет. Мысль о мире представлялась ему и Бушу совершенно невероятной, а между тем все давно к этому шло. В 1799 году Французскую республику признала Россия, в 1801-м, после сокрушительного поражения при Маренго, — австрияки. Теперь Англия вела войну в одиночку, и силы ее, подточенные ирландским мятежом, были на исходе. В Лондоне произошли серьезные политические перемены: ушло в отставку правительство Питта-младшего. Поводом для нее стала его попытка провести через парламент крайне непопулярный Билль о предоставлении католикам равных прав с протестантами. Новый премьер-министр Генри Аддингтон был против продолжения войны. Бонапарт тоже нуждался в передышке. 1 октября в Лондоне были подписаны условия мира, а 25 марта 1802 года в Амьене Франция, Испания и Батавская республика с одной стороны, Англия — с другой подписали окончательный мир, который, как вскоре выяснилось, был лишь кратким перемирием. Ни та ни другая сторона не собиралась исполнять взятых на себя обязательств. Бонапарт по-прежнему расширял свои владения, Англия отказывалась уходить с Мальты. Миротворческие усилия Александра I, предлагавшего ввести на Мальту русский гарнизон, были отвергнуты и Францией, и Британией.

Восьмого марта 1803 года Хорнблауэр был утвержден в звании капитан-лейтенанта и получил корабль, а 22 мая Англия объявила войну Франции — войну, которой предстояло продолжаться еще десять с лишним лет.

Роман «Лейтенант Хорнблауэр», второй хронологически в биографии героя, был написан седьмым и вышел в 1952 году. Рассказ «Рука судьбы» написан в 1940-м, и действие его происходит чуть раньше, чем действие «Лейтенанта», однако в этом издании он помещен позже по той причине, что в некотором роде раскрывает главную детективную интригу «Лейтенанта». Взгляд со стороны Буша позволил Форестеру оставить без прямого ответа вопрос: «Как капитан Сойер упал в люк?» (Этот запрос «Гугл» показывает как самый частый в связи с фамилией Форестер.) Сирил Норкот Паркинсон в своей исторической мистификации «Жизнь и эпоха Горацио Хорнблауэра» даже утверждает, будто капитана в люк столкнул сам Хорнблауэр и, хуже того, что Хорнлабуэр отправил Уэлларда прирезать капитана во время бунта пленных. Разумеется, все, кто знает и любит Хорнблауэра, согласятся, что такое невозможно. «Рука судьбы» не входит в «канон» (в том числе из-за целого ряда хронологических нестыковок) и почти не переиздается по-английски, однако читателю интересно будет сравнить, как один и тот же сюжет (Хорнблауэр оказывается лейтенантом у капитана, чья жестокость граничит с умопомешательством) раскрывается в раннем журнальном рассказе и в более позднем романе. В «Руке судьбы» мы смотрим глазами Хорнблауэра, поэтому знаем, кто стрелял в капитана Кортни и что при этом делал сам герой; в «Лейтенанте» мы смотрим глазами Буша, и тот же сюжетный ход, приобретя детективную загадочность, становится несравненно интереснее. Рассказ вносит ясность в то, что в «Лейтенанте» только угадывается: Хорнблауэр не мог сам устранить безумного капитана, но, возможно, промедлил в тот миг, когда это сделал другой.

«Хорнблауэр и „Отчаянный“» — последний из законченных романов о капитане Хорнблауэре — был написан в 1961 году. К этому времени цикл насчитывал уже девять книг — от «Мичмана» до «Адмирала», и Форестер мог считать биографию героя завершенной. Однако между возобновлением войны в 1803-м (финал «Лейтенанта») и появлением Хорнблауэра на канале Темза-Северн в 1805-м (начало «Хорнблауэра и „Атропы“») оставался промежуток в два года.

«Удивительно, сколько читателей сочли нужным мне на это указать, — писал Форестер через два года после выхода книги. — Впрочем, как и прежде, я не вправе перекладывать вину за результат на плечи добрых людей, засыпавших меня письмами. Я и сам был заинтригован, хотя и не думал об этом промежутке, когда начинал „Атропу“. Итак, не совсем против собственной воли, я принялся выяснять, что могло в то время произойти. Я оставил его накануне женитьбы, капитан-лейтенантом в первые дни возобновившейся войны. Следующий раз он появится уже капитаном и отцом с женой на сносях. Очевидно, он как-то отличился, в чем и без того можно было не сомневаться, во-первых, потому, что Хорнблауэр — это Хорнблауэр, во-вторых, потому, что роману нужен сюжет. Он должен был побывать дома (раз Мария снова беременна), а в старом флоте отпуска отнюдь не были правилом».

Форестер решил, что Хорнблауэр будет участвовать в блокаде Бреста, — корабли блокадного флота по мере необходимости уходили в Англию чиниться. А поскольку он всего лишь капитан-лейтенант, то корабль у него будет маленький, легкий. Такой корабль удобен для близких наблюдений за Брестом. Значит, у Хорнблауэра будет много шансов заслужить капитанский чин, а у его корабля — пострадать в бою, чтобы отправиться в Англию для починки. Этому кораблю Форестер дал название Hotspur. В британском флоте было несколько кораблей с таким названием, из них первый — тридцатишестипушечный двухпалубный корабль пятого класса — находился на службе в период, близкий к описанному в романе: с 1810 по 1821 год. Само слово hotspur (буквально — «горячая шпора») означает человека отчаянно храброго, вспыльчивого и бесшабашного и восходит к прозвищу Генри Перси, средневекового английского военачальника, известного русским читателям по переводам шекспировских хроник как Гарри Готспер. Очень подходящее название для дерзкого маленького шлюпа. Вообще же Форестер иногда брал для кораблей Хорнблауэра реальные исторические названия, иногда придумывал их сам, но всегда в строгом соответствии с традицией; скажем, «Атропы» в Королевском флоте не было, но мифологические названия использовались довольно часто.

Кроме того, следовало учесть еще одно обстоятельство. Хорнблауэру бо́льшую часть жизни не везло с призовыми деньгами, и в начале «Атропы» он по-прежнему очень беден. Значит, какие бы подвиги он ни совершал, призы ему брать нельзя: либо противник будет уничтожен, либо ускользнет. Или есть еще варианты? Форестеру вроде бы смутно помнился эпизод, когда огромные призовые деньги выплачены не были. Он полез в исторические книги и обнаружил, что история с захватом коммодором Грэмом Муром (1764–1843) испанской эскадры, когда капитаны остались ни с чем, а огромные призовые деньги отошли к Адмиралтейству, случилась осенью 1804-го — ровно тогда, когда Хорнблауэр мог принять в ней участие. «Это было одно из самых удачных совпадений среди тех, которыми изобилует бумажная карьера Хорнблауэра, — писал Форестер позже. — Когда надо, я бессовестно искажаю факты. Возможно, я бы использовал эпизод с захватом испанских сокровищ, даже произойди он в 1801-м или 1807-м, но до этого не дошло. Подлинный ход событий встроился в книгу без малейших усилий — такое подражание природы искусству восхитило бы Оскара Уайльда»[90].

Впрочем, то, что Форестер скромно именует «совпадениями», правильнее, наверное, назвать творческой интуицией, основанной на глубочайших знаниях материала. В этом смысле очень показателен «Коммодор». Форестер утверждает, что, отправляя Хорнблауэра в Россию, не пользовался историческими источниками, а исходил из чисто теоретического предположения, что британский флот должен был поспешить на помощь осажденной Риге. Предположение вполне логичное: даже когда Британия находилась в состоянии формальной войны с Россией, Рига по-прежнему оставалась последним крупным портом, откуда англичане могли получать нужные товары (зерно, пеньку, мачтовый лес и др.), так что они вряд ли бы так легко отдали ее французам. Искусство ли подражает жизни или жизнь — искусству, но в обороне Риги и впрямь существенную роль сыграла эскадра под командованием контр-адмирала Томаса Мартина (1773–1854). И хотя всех подробностей Форестер не угадал (эскадра была все-таки не чисто британская: она состояла из семи английских и четырнадцати русских кораблей, а в некоторых частностях Мартин оказался даже изобретательнее Хорнблауэра), в целом нарисованная им картина очень близка к исторической.

Некоторое представление о том, какое количество материалов Форестер перерабатывал для каждой книги, дает шутливый рассказ о неприятностях, преследовавших его во время работы над «Отчаянным»: «Я не написал и пяти страниц, когда через дорогу, меньше чем в пятидесяти ярдах от моего уединенного и тихого кабинета, началось строительство. Казалось, сюда свезли все перфораторы, все бетономешалки, бульдозеры и компрессоры Калифорнии. Адский шум не умолкал и на мгновение. В других обстоятельствах я бы переехал, но как можно было переехать сейчас? Я мог бы, сильно постаравшись, прихватить с собой пятьдесят справочников, но знал со всей определенностью: именно пятьдесят первого мне не хватит, когда потребуется спешно узнать точные размеры бочонка с солониной или максимальную дальность французской полевой гаубицы».

«Хорнблауэр и „Отчаянный“» — самый длинный из романов саги; он в полтора раза длиннее первого. Блокада Бреста и впрямь дала Форестеру материал для множества увлекательных эпизодов. Это был самый страшный для Англии период войны: Бонапарт, сперва пожизненный первый консул, а с марта 1804-го — император Франции, продолжал одерживать победы на суше (так, в 1803-м он захватил принадлежавший британскому королю Ганновер) и вел подготовку к вторжению на Британские острова. Рассматривались даже самые фантастические прожекты, такие как использование только-только изобретенных паровых судов или воздушных шаров, однако главный упор был сделан на более реалистическом плане: построить множество плоскодонных транспортных судов и на них перевезти в Британию Великую армию. Была построена Булонская флотилия, насчитывавшая больше двух тысяч кораблей — транспортных барж, канонерок и маленьких бригов; армия океанского побережья, численностью двести тысяч человек, проходила подготовку в портах Франции и Батавской республики. Чтобы финансировать этот грандиозный план, Наполеону пришлось продать Луизиану Соединенным Штатам. Англия с ее маленькой армией не устояла бы перед таким вторжением, однако эффективность блокады, плачевное состояние французского флота, а также нежелание ветров и приливов подчиняться воле первого консула не дали плану осуществиться. Окончательный конец угрозе положил разгром испано-французского флота при Трафальгаре 21 октября 1805 года.

Форестер сочинял «Отчаянного» с большим удовольствием (он вообще любил сочинять книги и не любил записывать), однако в этой бочке меда оказалась большая ложка дегтя. Ему предстояло рассказать о Марии, о ее медовом месяце, о рождении их с Хорнблауэром первенца. В «Спутнике Хорнблауэра» он написал: «Я знал, какая судьба ждет саму Марию и ее детей. Ведь мог же я внести немного счастья в ее беспросветную жизнь? Да почти нет. Шла война, Хорнблауэр служил в Ла-Маншском флоте, и Хорнблауэр — это Хорнблауэр. Перед лицом обстоятельств я очень мало что мог сделать для Марии. По крайней мере, я избавил ее от иллюзий, а значит, и от горьких разочарований, но я не мог позволить своим чувствам испортить историю. Мы уже знали, каким станет Хорнблауэр, во что превратится их брак. Как в кальвинистской доктрине предопределения, все будущее было заранее записано в книге. Мария оказалась мотыльком (можно ли представить кого-нибудь менее похожего на мотылька?), зажатым между безжалостными фактами и вымыслом».

«Отчаянный» заканчивается тем, что Хорнблауэр, представленный к повышению, должен вернуться в Англию. Сознательно или нет Форестер оставил промежуток в несколько месяцев между финалом «Отчаянного» и началом «Атропы» — причем именно осенних месяцев 1805-го, когда решалась судьба Англии? Так или иначе, он вернулся к ним в своем последнем романе «Хорнблауэр и кризис». Форестер умер, не дописав книгу, однако сохранились первые главы и план. Из них мы узнаем, что Хорнблауэр, хоть и не участвовал в Трафальгарском сражении, сыграл в событиях этих критических месяцев далеко не последнюю роль — говоря словами его автора, «во-первых, потому, что Хорнблауэр — это Хорнблауэр, во-вторых, потому, что роману нужен сюжет».

Если посмотреть на хронологию изданий Хорнблауэровской саги, мы увидим, что всякий раз, возвращаясь к герою после очередного долгого перерыва, Форестер не мог отделаться от него одной книгой. Первые три романа («Все по местам», «Линейный корабль», «Под стягом победным») появились в 1937–1938 годах. В 1945-м опубликован «Коммодор», сразу вслед за ним — «Лорд Хорнблауэр». Тогда герой спас своего автора от смерти. В 1943-м, после экспедиции на американском военном корабле, Форестер почти утратил способность двигаться и мучился сильнейшими болями. Врачи поставили ему диагноз артериосклероз и пообещали от силы несколько месяцев, да и то при условии, что он будет избегать любого умственного и физического напряжения. А он вместо того, чтобы провести последние отпущенные недели в состоянии овоща, начал писать роман о приключениях Хорнблауэра в России, и не только не умер, но и вернулся к активной жизни — удивительно активной для человека, которому даже недолгая ходьба доставляла невыносимую боль: путешествовал по всему миру, женился во второй раз, написал десятки книг и не уставал радоваться, несмотря на все проблемы со здоровьем. В 1948-м он еле-еле выкарабкался после тяжелого сердечного приступа, а в следующие годы написал еще три романа саги — на сей раз о молодости героя. В 1950-м был опубликован «Мичман», в 1952-м — «Лейтенант», в 1953-м — «Хорнблауэр и „Атропа“».

В «Хорнблауэровском атласе» Форестер, скромно именуя себя биографом героя, рассказывает о некоторых обстоятельствах своей жизни, повлиявших на сюжет романа.

«По счастливому совпадению биограф Хорнблауэра оказался хорошо знаком с реками и каналами Англии и других стран. Задолго до того, как такие путешествия снова вошли в моду, он проделал на лодке путь из Лондона в Лланголлен и обратно; пассажиром на борту был его старший сын, тогда нескольких месяцев от роду. <…> Эти беспечные дни омрачало одно-единственное рискованное обстоятельство: капитаном лодки был литератор, сочинявший роман, что совсем не просто на суденышке с командой из трех человек, одному из которых не исполнилось и полугода. По крайней мере, полученный опыт позволил ему впоследствии описать путешествие Хорнблауэра по рекам и каналам в компании маленького сына».

Людвиг Хойзе, член Форестеровского общества, который в 2004-м прошел по Луаре маршрутом, описанным в «Путешествии „Анни Марбл“»[91], в 2009-м повторил путь Хорнблауэра по каналу Темза-Северн. Его рассказ позволяет понять, насколько писатель точен в одних деталях и насколько вольно обращается с другими. «Форестер слегка подогнал факты, как и в других своих романах. <…> В 1805-м, когда Хорнблауэр восхищался скоростью «Королевы Шарлотты» и удобством этого способа передвижения, быстроходного пассажирского сообщения на каналах еще не было (оно началось лишь в 1820-м, незадолго до появления сети железных дорог), и по каналу Темза-Северн ходили только медленные грузовые баржи». Подробное описание того, как Хорнблауэр проходит шлюз, основано на личном опыте Форестера, только не английском, а французском — в «Путешествии „Анни Марбл“» есть сцена, очень похожая на аналогичный эпизод в «Атропе». Едва ли это важно — куда важнее, что описание похоронной процессии Нельсона написано человеком, который и впрямь проделал этот путь на лодке под проливным дождем, когда западный ветер дул навстречу приливу, и вычерпывал из нее воду возле здания парламента, как позже делал его герой. В каждой странице Хорнблауэровской саги видно, что представления Форестера о море и кораблях почерпнуты не из книг и фильмов, а из собственного опыта.

А вот в Мармарисе, который тогда был не фешенебельным курортом, а бедной рыбачьей деревушкой, Форестер не бывал, и приключениями Хорнблауэра в тех краях мы обязаны удачному совпадению. Эту историю можно прочесть в «Хорнблауэровском атласе»; здесь в жизнеописании героя ненадолго появляется адмирал, фамилии которого Форестер не называет. «Этот адмирал не только напомнил биографу Хорнблауэра о Мармарисском заливе как о месте, где могли бы пригодиться ловцы жемчуга, но и подарил ему пятый том „Лоций Средиземного моря“, содержащий, помимо прочего, замеры глубин и пеленги, которые едва ли сильно изменились с 1806 года. Итак, Хорнблауэр вместе с ловцами жемчуга отправился в Мармарисский залив; позже он встретил и захватил испанский фрегат „Кастилия“, чтобы годы спустя на переговорах с Эль-Супремо быть при шпаге, полученной в награду за этот подвиг. <…> Благодаря адмиральскому подарку Хорнблауэр благополучно ускользнул из Мармарисского залива под пушками „Меджидие“. Ему повезло, что ветер в ту ночь был северо-восточный, но удачлив тот, кто умеет воспользоваться удачным случаем, и тот, чей биограф готов подтасовать факты в его пользу».

Годы, которые охватывает действие романа, отмечены успехами Англии на море и Франции — на суше. В декабре 1805-го, когда Англия еще оплакивала погибшего при Трафальгаре Нельсона, произошло сражение при Аустерлице, в котором Наполеон наголову разгромил австрийского императора Франца II и русского императора Александра I. Итогом стал выход Австрии из войны и распад Третьей антифранцузской коалиции. Россия продолжала войну с Францией в составе Четвертой коалиции, в которую, кроме нее, входили Пруссия и Англия. В июле 1806-го был образован Рейнский союз: шестнадцать южно- и западногерманских княжеств объединились в конфедерацию под патронажем Наполеона. Чуть раньше его светлость Эрнест Зейц-Бюнауский вынужден был бежать из такого же карликового немецкого княжества, чтобы впоследствии стать мичманом у Хорнблауэра. В октябре Бонапарт одержал победы при Йене и Ауэрштедте, а через две недели с триумфом въехал в Берлин.

Летом 1807 года был заключен Тильзитский мир между Россией и Францией; Россия больше не могла вести войну одновременно с турками и с Наполеоном, поэтому Александр I принял условия, крайне выгодные для Франции и крайне унизительные для России. Он признал все завоевания Наполеона, согласился вывести русские войска с отвоеванных у Турции земель, а флот — с Ионических островов, зато, правда, получил возможность присоединить Финляндию (из-за чего Тильзитский мир часто сравнивают с пактом Молотова — Риббентропа; это обстоятельство читателю стоит запомнить — оно сыграет заметную роль в «Коммодоре»). По секретному соглашению Россия присоединялась к континентальной блокаде (в частности, отдельным пунктом ей предписывалось полностью исключить экспорт пеньки в Британию[92]) и брала на себя обязательство принудить к этому соседние страны. Кроме того, она обещала помогать Франции во всякой наступательной и оборонительной войне, где только этого потребуют обстоятельства. У Англии остались считаные союзники: Португалия, которой формально правила королева Мария I Безумная, а фактически — ее сын, будущий король Жуан VI Нерешительный, Швеция, где у власти был злобный и подозрительный Густав IV Адольф, и Сицилия, чей король Фердинанд соединил в себе, наверное, все самые несимпатичные черты семейства Бурбонов, в первую очередь глупость и жестокость. Ему-то Хорнблауэр и вынужден был отдать «Атропу».

Итак, Хорнблауэру предстояло вернуться в Англию, а Форестеру написать последние страницы, которых он так страшился. Пятнадцатью годами раньше, в первом романе он упомянул, что у героя двое детей умерли в младенчестве от оспы, и теперь пришло время расплачиваться за свои слова. «Мой обычный метод — представлять зрительно, как все происходило, — имеет свои недостатки: горе ранит больнее. Мне предстояло убить двух детей. Они умерли на последней странице рукописи, оставив Марию сломленной горем и Хорнблауэра опустошенным. Я помню, как написал заключительные слова и сидел, не то чтобы совсем сломленный горем, но точно опустошенный, и отчаянно жалел, что мне пришлось так поступить с Хорнблауэром».

Герой, которому автор отдал столько собственных черт, стал его спутником до конца жизни. «Боюсь, временами я уставал от Хорнблауэра, — писал Форестер в статье „Хорнблауэр и я“. — Я опубликовал стихи, в которых его высмеивал[93], но он не замечает упреков. Он по-прежнему добр ко мне, и я, принимая его доброту, чувствую легкие угрызения совести.

Он доставил мне бесчисленных друзей по всему миру. Таможенники читают мою фамилию, тут же вспоминают его и пропускают мой багаж, не досматривая. Он свел меня с адмиралами и принцессами, и я благодарен ему, честное слово, хотя и думаю частенько, что лучше б ему этого не делать. Однако есть утешение в мысли, что я нужен ему так же, как он мне; по большому счету мы — сиамские близнецы, и еще не изобретена операция, чтобы нас разделить. Да я и не уверен, что хотел бы такой операции».

Что ж, читателю остается только радоваться, что до такой операции не дошло и у нас есть целых десять (даже одиннадцать, если считать последний недописанный роман) книг о капитане Хорнблауэре. И даже когда они все прочитаны, остается утешение — их можно перечитывать много раз.

Е. Доброхотова-Майкова

Примечания

1

Грот-руслень (и др. морские термины) — см. краткий морской словарь в конце книги.

2

Прорезывать — класть карту, будучи вторым или третьим игроком, ниже старшей на руке в надежде, что карты, могущие ее перебить, находятся у соседа справа. — Здесь и далее примеч. перев.

3

Ярд (и др. меры длины, веса и проч.) — см. таблицу мер в конце книги.

4

Эдвард Пелью (1757–1833) — 1-й виконт Эксмут, британский флотский офицер, прославившийся исключительными талантами и отвагой. С 1794 года — коммодор Западной эскадры фрегатов, с 1804-го — контр-адмирал, затем главнокомандующий Средиземноморским флотом.

5

«Славное первое июля» — сражение между британскими и французскими военными кораблями 25 апреля — 1 июля 1794 г., закончившееся победой англичан.

6

То есть стреляющая девятифунтовыми ядрами.

7

Идите к черту (фр.).

8

Революционный Конвент запретил работорговлю. Однако решающую роль сыграл не этот, не поддержанный властями на местах запрет, а британская блокада французских колоний. Тогда многие французские работорговцы стали пиратами или каперами.

9

«Принципы навигации» (фр.).

10

«Руководство по морскому делу» (фр.).

11

«Пожар! Пожар!» (фр.)

12

Имеется в виду святой Франциск Ассизский. По словам агиографа, он «наставлял слушателей не столько словами, сколько собственным примером, обращая все свое тело в язык».

13

Когда матросов пороли кошками, их привязывали к решетчатому люку.

14

Дэви Джонс — в морском фольклоре дьявол, морской бес.

15

В английской армии со времен Карла II чины продавались за деньги; при производстве в следующий чин офицер продавал старый патент и покупал новый, то есть фактически только доплачивал разницу. Система эта держалась очень долго; лишь журналистские расследования во время Крымской войны привели к ее отмене в 1871 г.

16

Имеется в виду Генри Фокс (1705–1774). Его слова про разбивание окна гинеями относились к высадке в Рошфоре в сентябре 1757 г., во время Семилетней войны. Операция стоила примерно миллион фунтов стерлингов и закончилась грандиозным провалом.

17

«Марсельеза», перевод П. Антокольского.

18

Боадицея — королева в древней Британии. После того как ее обесчестили римляне, разъезжала в колеснице, призывая соотечественников к отмщению.

19

Даго — презрительное прозвище испанцев у англичан.

20

Сражение 7 октября 1571 г., когда 200 испанских и венецианских галер под предводительством Хуана Австрийского победили 273 турецкие галеры, навсегда избавив Средиземноморье от турецкого владычества.

21

Битва при Саламине — сражение между греками и персами в 480 г. до н. э. Триремы греков таранили персидские суда с флангов и выиграли битву.

22

«Шесть, семь, восемь» (исп.).

23

Раз, два, три (исп.).

24

Роберт Клайв (1725–1774) — генерал, основатель Британской империи в Индии. Калькуттская черная яма — вошедшее в историю название маленькой тюремной камеры в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 г. задохнулось много защищавших город англичан, брошенных туда захватившими город бенгальцами. Из 146 узников «черной ямы» выжили всего 23 человека. Этот инцидент стал поводом для взятия в 1757 г. Калькутты Робертом Клайвом, а затем и покорения им всей Бенгалии.

25

Библейского пророка Даниила персы бросили в ров со львами.

26

Из сатиры Байрона «Английские барды и шотландские обозреватели». В этой строфе сатиры поэт сравнивается с орлом, сраженным стрелой, оперение которой сделано из его пера.

27

Неожиданное нападение (фр.).

28

Pro tem — сокращение от pro tempore — временно (лат.).

29

Фанега — испанская мера сыпучих тел; 1 фанега равна 55,5 литра.

30

Касба — крепость (араб.).

31

Джон Джервис (впоследствии граф Сент-Винсент; 1735–1823) — выдающийся английский флотоводец.

32

В Валентинов день, 14 февраля 1797 г., у мыса Сан-Висенти произошло сражение британского флота под командованием Джона Джервиса с превосходящим его испанским, закончившееся победой британцев.

33

Сеньор испанский лейтенант. Сеньора герцогиня Уорфедельская (исп.).

34

Шерри (Ричард Бринсли Шеридан; 1751–1816) — британский поэт, драматург и политик, совладелец, позднее единоличный владелец театра «Друри-Лейн».

35

«Имя Господне!» (исп.)

36

Мануэль де Годой (1767–1851) — министр испанского короля Карла IV и фаворит королевы Марии-Луизы, фактический правитель Испании с 1792 по 1808 г. Поддерживал линию на союз с Францией, за примирение с которой и был пожалован титулом князя Мира (де ла Пас).

37

Лорд Бридпорт, Александр Худ, 1-й виконт Бридпорт (1726–1814) — адмирал Королевского флота эпохи революционных и Наполеоновских войн и брат другого знаменитого адмирала, Сэмюэла Худа.

38

Теобальд Вольф Тон (1763–1798) — ирландский публицист, борец с английским владычеством. В 1796 г. отправился во Францию просить у Директории военной помощи для восстания, которое он готовил вместе со своими друзьями, в 1798 г. вернулся в Ирландию, но был арестован и приговорен к смертной казни.

39

Лорд Эдвард Фицджеральд (1763–1798) — ирландский аристократ, исследователь Северной Америки, один из самых заметных участников восстания; был арестован по доносу предателя и умер в тюрьме от полученных при задержании ран.

40

Сэр Уильям Корнваллис (Корнуоллис; 1744–1819) — прославленный британский адмирал. Командовал Ла-Маншским флотом в 1801 и 1803–1806 гг.

41

Наложить сплесень на грота-брас — на морском жаргоне означает выдать матросам по чарке рома.

42

Имеется в виду движение за предоставление католикам равных прав с англиканами. Этот вопрос оставался одним из самых животрепещущих в политической жизни Британии до начала тридцатых годов XIX в., когда Веллингтон, в то время премьер-министр, продавил закон, позволивший католикам избираться в парламент.

43

Залив Баия-Эскосеса (залив Шотландца, чаще — Шотландский залив) — вероятно, получил свое название по шотландскому поселению, существовавшему некоторое время на его берегу.

44

Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр (1743–1803) — лидер Гаитянской революции. В 1793 г., когда началась война межу Францией и Испанией, восставшие чернокожие встали на сторону Испании, обещавшей им свободу. В 1794-м Конвент провозгласил отмену рабства, и Туссен со своими сторонниками перешел на сторону французского губернатора. К январю 1801 г. он полностью захватил испанскую часть острова и освободил всех находящихся там рабов.

45

Черная рвота (лат.).

46

На Доминике, как и на Гаити, существовали большие общины беглых рабов — маронов, живших преимущественно разбоем. В 1785–1786 гг. между ними и британцами, владевшими в то время островом, началась война. Вожаки маронов были схвачены и казнены.

47

В британском флоте адмиралы делились на три категории — Белого, Синего и Красного флага.

48

Врата-жемчужины — вход в Царствие Небесное. См.: Откр. 21: 21: «А двенадцать ворот — двенадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины».

49

Широчайшая мышца спины (лат.).

50

Вест-индский перечник — пряное блюдо из мяса и овощей.

51

Синт-Эстатиус — богатая голландская колония на острове Синт-Эстатиус была захвачена и полностью разорена адмиралом Родни в самом начале Четвертой англо-голландской войны 3 февраля 1781 г.

52

Король Георг III с 1789 г. страдал от тяжелой болезни (как предполагают, порфирии), во время которой становился совершенно невменяемым. Впоследствии он окончательно сошел с ума и к тому же потерял зрение.

53

В вист играют колодой в 52 листа, так что общее число взяток — 13. Выигрывает та пара, которая взяла больше взяток. Если пара взяла все 13 взяток, это называется «большой шлем», если 12 — «малый шлем». Три игры составляют роббер.

54

Онеры — в висте туз, король, дама и валет. Очки за взятки с онерами, взятые проигравшей стороной, высчитываются из выигрыша их противников.

55

R (Rex) — король (лат.).

56

Этот журнальный рассказ, опубликованный в 1942 г., не входит в канонический вариант саги о капитане Хорнблауэре, поскольку описанные в нем события противоречат биографии героя, какой мы знаем ее из написанных позже романов, тем не менее поклонникам саги небезынтересно будет с ним ознакомиться.

57

Ашанти — воинственная народность в Африке. Почти весь XIX в. ашанти воевали с англичанами, причем первые пять англо-ашантийских войн заканчивались победой ашанти.

58

Хью Пигот (1769–1797) — британский морской офицер. Благодаря связям получил капитанский чин, несмотря на свою некомпетентность и неумение руководить людьми. Мятеж на «Гермионе» был спровоцирован его бессмысленной жестокостью (помимо прочего, он приказал пороть матросов, которые последними поднимутся на рей, а когда трое молодых матросов в спешке сорвались с вант, упали на палубу и разбились до смерти, велел выбросить тела в море без похоронной службы и выпороть всех, кто выказал недовольство). Матросы, упившись краденым ромом, ворвались к спящему Пиготу и изрезали его ножами, после чего выбросили труп за борт и разделались со всеми офицерами, кроме тех, без кого не могли вести судно. Кроме того, матросы пощадили мичмана, которого унижал и мучил Пигот.

59

Гуле-де-Брест (то есть Брестский проход) — трехкилометровый пролив, связывающий Брестский рейд с Атлантическим океаном.

60

Из стихотворения Ричарда Лавлейса (1617–1657) «Лукасте, уходя на войну»: «Ты не была б мне так мила, не будь мне честь милее».

61

Эдвард Хоук (первый барон Хоук; 1705–1801) — британский адмирал, наиболее прославленный победой в Кибронском заливе во время Семилетней войны, первый лорд Адмиралтейства в 1766–1771 гг.; Эдвард Боскауэн (1711–1761) — британский адмирал, участвовал в Англо-испанской войне, Войне за ухо Дженкинса, Войне за австрийское наследство, Семилетней войне.

62

Учет военнообязанных моряков (фр.) — созданная при Кольбере система, упорядочивающая мобилизацию матросов для Военно-морского флота.

63

Сдаюсь! Сдаюсь! (фр.)

64

Французский корабль «Тоннан» («Громовержец») был захвачен Нельсоном 1 августа 1798 г. в Абукирском заливе.

65

Уилтонские ковры — ковры с персидским узором, изготовляемые в городе Уилтон, графство Уилтшир. Их производство было начато в 1741 г., когда в Уилтон привезли французских мастеров, чтобы обучить местных ковроткачеству, и особенно процветало во время Наполеоновских войн в отсутствие европейской конкуренции.

66

Герцог Кларенс — третий сын короля Георга III, впоследствии король Вильгельм IV.

67

Кто идет? (фр.)

68

Ирландское восстание 1798 г. было поддержано Директорией, направившей в Ирландию войска. Оно продолжалось четыре месяца и закончилось разгромом повстанцев.

69

Квадратура (или квадратурный прилив) — наименьший прилив, когда приливообразующие силы луны и солнца действуют под прямым углом друг к другу.

70

«Удар милосердия» — последний удар, которым добивают противника (фр.).

71

«Сегодня Лукулл обедает у Лукулла» (Плутарх. Кимон и Лукулл, 41).

72

«Абе́р» в гэльских языках, к которым относятся бретонский и валлийский, означает устье реки и входит в состав многих топонимов.

73

Джон Мур (1761–1809) — блистательный английский генерал, национальный герой Англии. Его слава докатилась даже до России: стихотворение Чарльза Вульфа «На погребение сэра Джона Мура» в переводе И. Козлова («Не бил барабан перед смутным полком, когда мы вождя хоронили») стало одной из любимых революционных песен. Грэм Мур (1764–1843), впоследствии адмирал сэр Грэм Мур, был его младшим братом. Он известен не только военными подвигами, но и подробнейшим дневником за 1794–1806 гг., опубликованным в тридцати семи томах.

74

Соединенные Штаты (исп.).

75

Эдвард Пребл (1761–1807) — выдающийся американский морской офицер, один из создателей военного флота США; его имя носят несколько городов в Соединенных Штатах.

76

Атропа — в древнегреческой мифологии мойра, перерезающая нить жизни.

77

В тот период номинал кроны равнялся пяти шиллингам.

78

Канут (Кнут) — король Англии начала XI в. По преданию, Канут, желая высмеять льстивых придворных, которые утверждали, что власть его безгранична, приказал морю не переступать черту на берегу, где он сидел в высоком кресле. Волна прилива нахлынула и намочила одежды льстецов.

79

Ральф Аберкромби (1734–1801) — английский генерал, командовал восемнадцатитысячным десантом, посланным против Наполеона в Египет.

80

Коран, сура 2, аят 187 (о посте): «Ешьте и пейте, пока не станет различаться перед вами белая нитка и черная нитка на заре, потом выполняйте пост до ночи» (перев. И. Ю. Крачковского).

81

Катберт Коллингвуд (1-й барон Коллингвуд; 1748–1810) — британский адмирал, друг Нельсона, во многих операциях бывший его заместителем. При Трафальгаре, командуя подветренной колонной, первым прорвал неприятельскую линию. После смерти Нельсона принял командование и завершил разгром неприятеля, за что получил титул пэра Англии.

82

Левантер — восточный ветер, дующий через Гибралтарский пролив.

83

Кельты на Британских островах для устрашения врагов раскрашивали себе лица синим красителем, получаемым из вайды — растения семейства крестоцветных.

84

Республика Семи островов — государство, существовавшее на Ионических островах в 1800–1807 гг. Эти острова перешли к революционной Франции по мирному договору 1797 г. В 1800 г. русская эскадра во главе с Ушаковым при поддержке турецкого флота выбила французов с Корфу и освободила Ионические острова, после чего и была провозглашена Республика Семи островов — формально турецкий, а по сути — русский протекторат.

85

Свершившийся факт (фр.).

86

Маартен Харпертсзон ван Тромп (1598–1653) — голландский адмирал. Во время Первой англо-голландской войны, 29 мая 1652 г. в сражении у Дувра разбил британскую эскадру под командованием адмирала Роберта Блейка.

87

Уильям Генри Кавендиш-Бентинк (1774–1839) — британский государственный деятель, сын премьер-министра герцога Портлендского. Руководил обороной Сицилии от Наполеона, причем, будучи вигом самых либеральных убеждений, убедил Фердинанда смягчить деспотический стиль правления, удалить от двора Марию Каролину и ее фаворитов, назначить регентом принца Франциска и даже ограничить власть монарха конституцией по английскому образцу.

88

Книга получилась из историй, которые Форестер рассказывал младшему сыну за обедом: это был единственный способ заставить восьмилетнего Джорджа съесть хоть что-нибудь. Если мальчик переставал есть, Форестер останавливался на полуслове. Примечательно, что там есть дракон по имени Горацио, страдающий морской болезнью.

89

Первый опубликованный роман Форестера (1926).

90

В «Упадке искусства лжи» Оскар Уайльд во всегдашней своей парадоксальной манере утверждает, что не искусство подражает природе, а наоборот. Не природа создала лондонские туманы, их создали художники-импрессионисты, научившие людей видеть красоту этого явления.

91

«Анни Марбл» — название лодки, на которой Форестер и его первая жена Кэтлин путешествовали по Европе. Описание этих плаваний вошли в две книги путевых заметок — «Путешествие „Анни Марбл“» (1929) и «„Анни Марбл“ в Германии» (1930).

92

Правда, ущерб от запрета на торговлю с Англией, главным партнером России, был настолько велик, что Александр довольно скоро разрешил русским купцам торговать с ней через нейтральные страны, что во многом стало причиной нападения Наполеона на Россию в 1812 г.

93

«Баллада старому другу» (1956).

Content

Сесил Скотт Форестер
Лейтенант Лейтенант Хорнблауэр. Рука судьбы
(Четыре романа и два рассказа из цикла «Горацио Хорнблауэр»)

Мичман Хорнблауэр Роман

Глава первая Равные шансы

Глава вторая Груз риса

Глава третья Расплата за ошибку

Глава четвертая Человек, которому было плохо

Глава пятая Человек, который видел Бога

Глава шестая Раки и лягушатники

Глава седьмая Испанские галеры

Глава восьмая Экзамен на лейтенанта

Глава девятая Ноев ковчег

Глава десятая Герцогиня и дьявол

Хорнблауэр и вдова Маккул (Рассказ)

Лейтенант Хорнблауэр (Роман)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Рука судьбы (Рассказ)

Хорнблауэр и «Отчаянный» (Роман)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Хорнблауэр и «Атропа» (Роман)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Краткий морской словарь

Таблица перевода мер

Послесловие

Примечания