Унтер-офицер и другие

УНТЕР-ОФИЦЕР И ДРУГИЕ

Повесть

Подпрапорщик Рошко, комендант штаба батальона, — тот еще парень. Когда-то он работал следователем в жандармерии и там основательно научился всем способам издевательства над людьми. Достаточно было взглянуть на его физиономию, чтобы пропала охота жить. Немногим больше года он служил в батальоне, но с тех пор под его началом потерпели фиаско даже вруны с буйной фантазией.

Но увы! Дорога из расположения части во внешний мир проходила только через него.

После совещания офицеров в путь собралась и пулеметная рота. Солдаты набились в три грузовика. В одном из них — сваленное в кучу оружие и снаряжение, в двух других ритмично покачивалось заметно погрустневшее воинство.

Унтер-офицер Мольнар с жалостью смотрел на них из окна штаба. Опять надули весь батальон! Два дня назад, когда их с фронта перевели в Буду, подполковник Сомолани в специальном приказе обещал всем десять дней отдыха, а рядовые, мол, и не самые нужные унтер-офицеры, призванные в армию из столицы или из-за Дуная, более того — получат трехдневный отпуск домой. Быть может, командир батальона так и предполагал. Командиры же рот говорили:

— Ребята, рождественский вечер, во всяком случае, вы проведете дома. Ну, само собой разумеется, солдаты с Альфельда или из-за Тисы домой поехать не смогут: там сейчас уже иной мир, там засел противник.

И в конце концов комбат никого не отпустил домой. Как всегда, сверху — может, из штаба полка, а может, из самой дивизии — всем подложили порядочную свинью, как будто этому злосчастному батальону специально предназначалось отправиться в сущий ад. Его бросали из огня да в полымя, не давая ни малейшей передышки. Так солдаты и не получили положенного после двух лет службы отпуска, не получили просто так, без всяких объяснений. Само по себе это было жутким надувательством.

Вот Рошко вышел от начальника штаба. Сел за стол и стал рассматривать свой кулак, похожий на окорок.

— Ну, унтер, — проговорил он задумчиво, — возможно, и наш штаб в скором времени будет переезжать на новое место.

«Как же так? — думал Мольнар. — Отчего этого гада не берет ни пуля, ни снаряд, когда кругом столько людей гибнет? Не желает он подыхать, и все тут. Или, может, хочет умереть последним, когда не останется никого, кто бы мог запрыгать от радости при виде такого зрелища? В бою у Каполны командный пункт батальона был прямо-таки сметен залпом многоствольного миномета. Можно было подумать, что каждый маленький осколочек имел глаза: командира штабной роты, начальника штаба батальона, командира взвода бронебойщиков и многих солдат разорвало в клочья, Сомолани тоже задело осколком. И лишь один Рошко вылез целым из кучи трупов, отряхивая пыль с брюк…»

Через три дня, — вспоминал Мольнар, — в бункер, где размещался штаб, попала бомба. Погибло человек двадцать писарей, радистов и денщиков. А Рошко выбрался из-под обломков, и даже шапка не свалилась у него с головы.

«А ведь я, — думал Мольнар, — я сам охотно оттащил бы его гроб на ближайшее кладбище. А вместо этого приходится делать вид, что мне интересно…»

— Воистину? — спросил он с почтением.

Рошко обрадованно кивнул. Он очень любит, когда окружающие заучивают и цитируют его любимые выражения. «Воистину» — одно из них, как и такие, например: «все более и более», «деревянная башка» и «безапелляционно».

Голова Рошко похожа на обращенный в небо помазок: очень круглый череп, круглее не выточишь и на токарном станке, а на черепе — тщательно подстриженные, жесткие, как щетина, волосы. Но ума в этом черепке хватает — вот это и беда. Захочешь его провести — засучивай рукава как следует. А стоит ли? Начальников-негодяев у тебя может быть много, а собственная шкура — одна…

Подпрапорщик достал из ящика стола топографическую карту, всю заляпанную жиром. Долго разглядывал ее, что-то искал, потом взял обгоревшую спичку и, показав ею на толстую линию, разделявшую левую сторону карты на две части, многозначительно провел по ней спичкой.

— Вот шоссе, что ведет на Секешфехервар, — стал объяснять он Мольнару. — Сейчас это главный кровеносный сосуд армий, обеих армий, то есть нашей и немецкой. А это великое дело, унтер. Очень большое дело! Можно даже сказать, не только для армий. Для всей страны! В данный момент, конечно, то, что от нее осталось, было бы правильнее определить как часть страны, но это не столь уж и важно. Не надо обращать на это внимания. Только деревянная башка может не понимать, что русским здесь еще придется поплясать как сумасшедшим. Ну-ка скажи, унтер, ты знаешь, что такое главный кровеносный сосуд?

— Так точно. Санитарье называет это артерией.

Осведомленность унтер-офицера в анатомии — приятная неожиданность для Рошко.

— Вот-вот. Артерия. Очень верно. Ну так русские хотели бы рассечь эту артерию одним сильным ударом. Потому-то они и ведут наступление со стороны Эрчи.

Мольнар выдавил из себя улыбку, подобающую подчиненному, когда он слушает начальника.

— Хотели бы! — повторил Рошко, заносчиво махнув рукой. — Но это еще не означает, что им это удастся. — Рошко с удовольствием постучал пальцем по столу. — То-то и оно! Желание-то есть, а возможности нет. — И он собственноручно сунул сигарету в рот унтер-офицеру и дал прикурить. — Тут-то они и сломают себе шею. Видишь вот эти черные пятнышки? Это все орудия. Все холмы вдоль шоссе забиты нашей артиллерией — от Лиошда до Пакозда.

— Это грандиозно, господин подпрапорщик.

— Да-да! Они думают, что мы уже наложили в штаны. Ну, им еще придется разинуть рот от удивления. Поди-ка сюда поближе.

Когда у Рошко бывало игривое настроение, приходилось ему подыгрывать. Особенно сегодня. Главное, чтобы он ничего не пронюхал, ни капельки. Иначе эта игра не будет иметь никакого смысла. Они уже давно видят друг друга насквозь. К тому же однажды, еще в Шепетовке, унтер-офицер застал строгого подпрапорщика за довольно неприглядным занятием. Это была, увы, большая ошибка Мольнара.

Он тогда побежал за Рошко в подвал для арестантов, чтобы сообщить ему что-то, хотя тот запретил кому бы то ни было ходить за ним туда. Однако Мольнар, как бывалый фронтовик, прекрасно знал, что подпрапорщику совершенно нечего было делать внизу, ибо там было царство контрразведки. Отвратная получилась история!

В подвале Рошко как раз занимался «коллекционированием».

— Я собираюсь жениться, — говорил он арестантам, — а на обручальные кольца, сами понимаете, жалованья не хватает.

И он заставлял заключенных показывать ему руки, как это делают в школе на медосмотре. Камера была битком набита, но кольца оказались у немногих, человек трех-четырех. Те, у кого они имелись, отдавали их без звука, в душе надеясь, что ничтожное колечко может спасти нм жизнь.

Завершив «операцию», Рошко вежливо поблагодарил заключенных за их любезные пожертвования и, отвернувшись, вытащил из внутреннего кармана френча целую связку обручальных колец, нанизанных на толстый шпагат. Их было около трех сотен.

И тут он увидел ожидавшего его унтер-офицера. Ни удивления, ни злобы не отразилось на лице Рошко. Выслушав доклад, он спокойно нанизал на шпагат вновь приобретенные колечки, а когда они вышли во двор, сказал:

— За то, что ты увидел мою коллекцию, тебе теперь несладко придется. Теперь-то ты уж наверняка освободишься из этого батальона или только после окончания войны, или никогда!

С тех пор Рошко не отставал от Мольнара и не отпускал его от себя ни на шаг. Хотя унтер-офицер и на фронте официально выполнял обязанности посыльного мотоциклиста при штабе, Рошко полностью присвоил его себе. И с этим ничего нельзя было поделать.

Начальник штаба даже радовался, что его помощник лично проверяет все на свете. Впрочем, Мольнара недолго искушал соблазн донести на своего начальника. Он и сам был повинен кое в каком мародерстве. Пусть это были не золотые кольца, а еда да выпивка, но с полгода сроку за это можно было бы схлопотать. Да и какой имело смысл доносить на Рошко, который играючи отмел бы от себя все обвинения. У него, сколько бы ни пытались, не смогли бы найти даже чужой пуговицы от штанов. В конце концов все кончилось бы одними неприятностями для самого доносчика.

Несколько позже у Мольнара и вправду начались неприятности, но совсем по другому поводу. Под Марамурешем они с Рошко попали под огонь русских минометов и отстали от батальона, который в это время спешно отступал. Крупный осколок мины порвал цепь мотоцикла.

Рошко уселся на обочине и спокойно закурил, поглядывая на суетившегося унтера, у которого, к счастью, оказалось запасное звено для цепи. Однако Мольнару пришлось попотеть, прежде чем он починил цепь.

— Да, — заметил Рошко, со злостью сплевывая в траву, — здорово нам русские надавали по заднице.

От волнения у Мольнара сорвалось с языка то, о чем он давно думал:

— Это уж точно. Все давно говорят, что нам основательно дали по заднице.

— Болван! — оборвал его подпрапорщик. — Нам только здесь дали по заднице, больше нигде!

И тут же на клочке бумаги Рошко написал донос на Мольнара, приписав сверху: «Протокол». Сначала Рошко подписал донос сам, а затем заставил подписать и Мольнара.

— Вот так-то, паренек, сейчас я эту бумаженцию уберу подальше, а когда нужно будет — достану и дам ей ход. Когда — это уж от тебя будет зависеть. Может, и никогда.

Пареньком он назвал унтера только в тот раз, больше он его никогда так не называл. Неужели Рошко и в самом деле думает, что еще ничего не решено и война не проиграна? Может, и так. Тот, кто не хочет поверить в крах, как бы он ни был умен, видит в признаках этого краха совсем другое. А может, пока колесики этой шарманки — проигранной войны — еще как-то крутятся, его ничто не интересует, кроме службы и накопления добра?

Во всяком случае в восемнадцати километрах от Будапешта, когда они оказались на разграбленном хуторе какого-то огородника, Рошко во время раздачи обеда вдруг спросил:

— Ну, унтер, что нового в Пеште, на улице Чаплар?

Мольнар разозлился, но стерпел и, сглотнув слюну, ответил:

— Не знаю, господин подпрапорщик, я давно уж дома не был.

Подпрапорщик злорадно засмеялся:

— А раз не знаешь, так и не узнаешь…

Это был прозрачный намек. Рошко никогда не забывал о необходимой предусмотрительности и осторожности. Он знал, что его посыльный, оказавшись в Будапеште, предпримет все, чтобы смыться из части. Поэтому, как только батальон вошел в Буду, часовые получили строгий приказ: даже пешего Мольнара выпускать из расположения штаба только при наличии у него специального пропуска. На всех же пропусках Рошко большими буквами писал: «Действителен только для Буды», — и обводил эти слова красным карандашом. А уж часовые, охранявшие мосты, будьте уверены, никого не пропустят с таким пропуском на пештский берег, где жили родители Мольнара.

— Напиши своим дорогим родителям, — увещевал его Рошко, — напиши, что ввиду занятости по службе ты пока не сможешь приехать домой. Передай им тысячу поцелуев.

Рошко лично продиктовал Мольнару текст письма и лично отнес на почту. А унтер-офицера, разумеется, он никуда одного не отпускал. Когда же надо было куда-то ехать, Рошко тут же забирался на заднее сиденье мотоцикла. В коляску он никогда не садился.

— Я однажды уже видел такую шутку, — говорил он, посмеиваясь, — когда мотоцикл вдруг резко трогался с места, а коляска почему-то оставалась.

Освободиться от этого типа можно было только при помощи совершенно простого, заурядного трюка, который на первый взгляд казался безобидным и не внушал каких-либо подозрений. Именно таким трюком после мучительных раздумий и воспользовался Мольнар.

— Две наши роты уже находятся вот тут, перед самым шоссе. — Рошко провел спичкой вдоль толстой линии. — Смотри-ка, тут до самого Дуная земля очень вязкая. Именно тут русские и застрянут, их машины по самые оси завязнут в густой грязи. Тут проходит только одна сухая дорога, но она во многих местах заминирована. Да и вообще местность эта прекрасно пристреляна. Лягушке и той не пробиться, если мы этого не захотим.

Объясняя это, Рошко выпустил из носа густые струи табачного дыма.

Мольнар и на этот раз не услышал от него ничего нового. Разведчики вот уж который день приносили в штаб тревожные вести: мол, русские готовятся к крупному наступлению. На плацдарме у Эрчи русские уничтожили столько солдат, танков и орудий, что всем сразу стало ясно: они явно не ограничатся захватом шоссе, а будут развивать успех до тех пор, пока не замкнут кольцо окружения вокруг Будапешта. Так что не сегодня-завтра эта артерия-шоссе окажется уже в руках русских. Значит, проскочить по ней надо только сегодня. Сегодня и только сегодня!

— Господин подпрапорщик, разрешите обратиться, — дрожащим голосом решил прервать разглагольствования Рошко унтер-офицер, — перед тем, как нас перебросят на новое место, все-таки было бы справедливо дать мне возможность заглянуть домой. Будьте так добры, отпустите меня, пожалуйста. Хоть на часок, если уж нельзя больше. Как-никак два года дома не был. Уверяю вас, в голове у меня нет никаких финтов. Да я и не хочу идти один. Проводите меня, прошу вас! Родители мои будут вам очень рады.

Рошко поднял от карты свой взгляд. Вид у него был недовольный.

«Это хорошо! Это очень даже хорошо! Значит, он поверил моей сказке, попался на крючок и заглатывает его потихоньку, — обрадовался в душе Мольнар. — По морде его видно, что он считал своего посыльного способным на большее, ждал от него более толковой идеи».

«Значит, на большее его не хватает? Отпустите, говорит, пожалуйста, домой! Видно, этот унтер от войны совсем тронулся, отупел совсем. Таким хилым путем облапошить меня? — думал в свою очередь Рошко. — И отвечать-то на это не стоит. Пусть не считает меня совершенным олухом. Чтобы я, Рошко, спокойно вошел с тобой в грязный пештский дом, похожий на сарай огромных размеров, в дом-лабиринт, из которого можно улизнуть через семьдесят семь выходов?»

Рошко разочарованно отмахнулся: «Эту деревянную башку можно только охранять, а соревноваться с ним совсем не интересно».

— У нас нет времени расхаживать по домам, — недовольно проворчал он. — Из финчасти через полчаса приедут с деньгами, надо развезти жалованье по ротам, а после обеда начнется выплата.

Мольнар только этого и ждал. На этом, собственно, он и построил весь свой план: сегодня во второй половине дня нужно развезти жалованье по ротам. Однако Мольнар повесил голову, глаза у него сделались печальными, как у овечки, сломавшей ногу. Это входило в игру: нужно было сделать вид, будто он очень огорчен невозможностью побывать дома. А в это же самое время он молился про себя, чтобы эта поездка не расстроилась.

Рошко разорвал бы его на мелкие кусочки, если бы что-нибудь почуял. Он сам невольно помог унтер-офицеру собрать все необходимое для этой операции. Несколько дней назад, не отрываясь от телефонной трубки, Рошко приказал Мольнару заскочить к подполковнику Сомолани и принести семь бланков командировочных предписаний, о которых они договорились раньше. Унтера будто молнией озарило, в ту же секунду ему все стало ясно.

Войдя в кабинет к командиру батальона, унтер-офицер громко щелкнул каблуками и так вытянулся, что у него хрустнули все суставы. Обратившись по форме, он попросил восемь бланков предписаний, о которых Рошко договорился с подполковником.

— Восемь? — удивился Сомолани.

— Так точно, восемь, — смело ответил Мольнар.

«Если они догадаются и начнут меня разоблачать, все это можно очень легко объяснить: мол, ей-богу, я расслышал «восемь», а не «семь».

Однако Сомолани не стал больше ничего уточнять. Он поставил печать на восьми незаполненных бланках, в спешке подписал их, быстро закрыл ящик стола и куда-то унесся.

В тот же момент Мольнар спрятал лишний бланк в боковой карман кожаных брюк, а спустя минуту уже стоял перед Рошко, который все еще разговаривал с кем-то по телефону.

Мольнар положил перед Рошко на стол семь подписанных бланков. Подпрапорщик, не прерывая разговора, кивнул Мольнару: мол, все верно и быстро сделано.

С тех пор трюк этот так и остался нераскрытым. Теперь у Мольнара на руках было настоящее предписание, в которое надлежало лишь вписать фамилию и маршрут, по которому он будет удирать. Причем удирать не с пустыми руками. Хотя Рошко сам и не садился никогда в коляску мотоцикла, но сумку с деньгами ставил именно туда и только придерживал ее ногой. И сумка эта — если только не приключится какое-нибудь жуткое несчастье — останется там, в коляске. Эту часть своей операции унтер-офицеру легче всего было уладить со своей совестью.

«В конце концов, — думал Мольнар, — за два года службы я, конечно, заработал немного денег. Мои товарищи солдаты от этого нисколько не пострадают, так как в финчасти им снова выпишут деньги. Зато уж этой свинье Рошко здорово влетит. Деньги-то будут требовать прежде всего с него. Он сам получал их под расписку, и что бы там ни произошло, объясниться ему будет трудно…»

Мольнар уже подсчитал, что все денежное содержание батальона в бумажных деньгах (черт с ней, с мелочью!) уместится в семи-восьми учебных гранатах, если из них выбросить деревяшки, а внутрь засунуть свернутые в трубочку деньги. По Секешфехерварскому шоссе он проскочит до Кишвеленце, потом свернет налево и через Пустасабольч — хоп-ля! — до Адоня.

В этом селе живет его дядя, у которого можно достать какую-нибудь штатскую одежонку и лодку. На ней он переберется в Лорев, а уж оттуда, будь здесь русских хоть миллион, он даже на брюхе доползет до Пешта…

На улице моросил дождик. Небольшой, но его вполне доставало, чтобы дорога стала мокрой и скользкой. Хорошо бы заменить заднее колесо на запасное, с более хорошей резиной, которое Мольнар держал на зиму. Но тогда для игры не останется времени.

— Жалко, — плаксиво проговорил Мольнар, боясь поднять на Рошко глаза, чтобы тот не заметил в них волнения и нетерпения. — Жалко, что вы никак не изволите отпустить меня…

— Нет. Я уже сказал тебе, что мы с тобой даже близко к мостам не поедем.

— Слушаюсь, господин подпрапорщик. Не сердитесь, пожалуйста. Можно готовиться?

— Готовься. Через полчаса я буду во дворе.

Двор большого дома на горе Геллерт, в котором расположился штаб, напоминал оставленное в спешке поле боя. Дворник уже и не пытался поддерживать здесь хоть какой-то порядок, так как сорили почем зря.

— Объявили наш особняк еврейской виллой, — ворчал дворник, — и превратили в постоялый двор: одна часть уходит, другая приходит. И все оставляют после себя одну грязь да мусор.

Чтобы пройти через двор, приходилось прыгать с кочки на кочку, иначе ничего не выходило. Повсюду — брошенное барахло, пустые консервные банки, тряпки, порванные книги, кровавые бинты. Всего по колено. Смотреть тошно.

Мольнар вместе с шофером командира батальона лопатами проложили узкий коридор в этом холме, чтобы хоть как-то проехать. К счастью, шофер сразу куда-то исчез. Парень он был любопытный и повсюду совал свой нос.

Унтер-офицер поспешил в подвал: ведь принять спрятанное под садовым инструментом чудо-лекарство — дело более спешное и важное, чем сменить колесо. Лекарство же это самое простое — всего-навсего небольшой пузырек со слабительным. Запах у него, правда, не так уж плох, но вкус отвратительный: когда пьешь эту холодную бурду, даже пятками чувствуешь отвращение. Мольнар не смог выпить сразу даже половину пузырька — спазмы сжали горло.

На какой-то миг Мольнар подумал, что, может, этого и хватит, однако осторожность победила. Против Рошко надо выходить только с полной уверенностью! И он заглотнул остаток жидкости с нескольких попыток. Ну и мерзость! Такой грех не искупишь и целой бутылкой палинки. Только бы эта гадость не начала действовать раньше времени, черт бы ее подери, а то наложишь в штаны еще до отъезда…

До отъезда оставалось двадцать минут, а потом — давай-давай!

В гараже, где рядом с машиной Сомолани стоял «зюндапп» с коляской, не было ни души. И тут только Мольнару пришло в голову, что в коляске на месте ящика с инструментом как раз уместился бы сундучок со всеми его вещичками.

«Вот ведь дурень! Как это я раньше об этом не подумал? А может, мне двадцати минут хватит?..»

Кое-какой инструмент — ключ для свечей, шведский ключ, две отвертки, запасную свечу — он, почти не отдавая себе отчета, сунул в карман френча.

Семьдесят шагов отделяли Мольнара от каморки под лестницей, куда засунул его Рошко, — напротив собственной комнаты, чтобы даже ночью посыльный был у него под рукой. Думая об этих семидесяти шагах, Мольнар все же побежал за сундучком, в душе проклиная себя за то, что из-за своей жадности может погореть.

«Мольнар, ну и дурак же ты! Форменный дурак!» — твердил он, стуча зубами и громко бухая по бетону подвального коридора подбитыми железом ботинками. Семьдесят шагов обратно с вещами. Хорошо еще, что сундучок у него всегда в порядке: только схватить — и ходу. До назначенного срока оставалось семнадцать минут. Нечего было и дрейфить.

Поставив сундучок в коляску, Мольнар набросил на него край палатки. Там находилась целая мелочная лавка, и оставить сундучок здесь было бы очень жалко. Мольнар сменил заднее колесо. У него осталось еще восемь минут. Мольнар осмотрелся и наконец решился: быстро заполнил бланк предписания. И все, что было до сих пор, показалось ему не подготовкой, а чистой чепухой, чепухой, за которую ему влетело бы, но, во всяком случае, не очень строго. А вот за подделку предписания грозил расстрел! Расправа на месте, как теперь говорят, безо всякого разбирательства. Возможно, сам Рошко и приведет приговор в исполнение с выражением жалости на морде. Правда, Рошко тут же успокоится: ведь опасного свидетеля больше не будет в живых…

Подумав об этом, унтер-офицер, как ни странно, сам успокоился. Да, против Рошко все средства хороши. Важно одно: чтобы операция удалась. Мольнар закурил — у него еще было время, — потом тщательно затоптал наполовину выкуренную сигарету, распахнул ворота гаража, завел «зюндапп» и подкатил на нем к подъезду как раз в тот момент, когда вышел подпрапорщик Рошко.

— Подожди-ка, — сказал ему Рошко, видимо что-то вспомнив, и повернул назад, унося с собой и сумку с деньгами.

«А, черт! Что бы это значило? Рошко обычно ничего не забывает. Уж не догадался ли он?»

Внезапно с будайских гор налетел пронизывающий ветер. Закачались уже облысевшие деревья перед домом. Холодный пот выступил у Мольнара на шее. Мотор мотоцикла работал безупречно. Одно движение руки — и можно на большой скорости вылететь на улицу! Однако ворота закрыты и перед ними часовой с автоматом в руках.

«Все-таки мне не стоило мне заполнять предписания, пока я не избавился от Рошко. Если у меня найдут эту бумажку, отрицать все будет бессмысленно», — со страхом подумал Мольнар.

Сквозь завесу моросящего дождя пештский берег казался размытым, будто до него была добрая сотня километров, а то и вся тысяча. Он казался недосягаемым…

«Чего хочет этот паршивый изверг? Что он опять придумал? Почему не идет? На посту стоит Йошка Барнула. Этот без зазрения совести начнет стрелять. И не потому, что приказано не выпускать Мольнара из расположения части в одиночку. Родом он из Пешта, тоже отслужил свои два года на фронте, и ему тоже не дают отпуска, отчего он озлоблен на весь мир и готов стрелять в кого угодно. Такие это умеют. Как раньше говорили: умеют науськивать псов друг на друга. И пока те рвут друг другу шкуру в клочья, им и в голову не придет укусить хозяина за руку…»

Рошко наконец появился; Спускаясь по лестнице, он размахивал двумя автоматами, которые держал в левой руке.

— Предусмотрительность не трусость, — проговорил он, забираясь на заднее сиденье. — Черт его знает, не просочились ли где-нибудь русские? Тебе тоже принес.

«Ну, тогда еще ничего. — Мольнар повесил автомат на шею, бросил взгляд в сторону. — Сумка с деньгами попала на хорошее место, поверх моего сундучка…»

Рошко положил на сумку правую ногу.

Мольнар жадно вдохнул свежий воздух, грудь больше не сжимало тисками, слепой страх постепенно исчез. Но тут с ним приключилась другая беда: живот вдруг пронзила такая острая боль, что его прошиб холодный пот.

«Это от слабительного. А, черт, как сильно оно действует!» — выругался про себя Мольнар.

— Куда едем, господин подпрапорщик? — Мольнар прекрасно знал, что отсюда надо сначала спуститься на проспект Фехервари, поскольку подпрапорщик почему-то не любил улицу Камараэрдеи, но он все же спросил: — На проспект Фехервари, как обычно?

— Точно!

Живот у Мольнара опять перехватили спазмы, и появилась такая безжалостная ноющая боль, будто его штопором сверлили.

«Проклятое слабительное устроило мне в животе цирк!..»

Мольнар сразу же ослаб. Возле гостиницы «Геллерт» стоял окрашенный в защитный цвет «хорьх». Вокруг него сновали офицеры. Из машины вылез какой-то важный немецкий генерал. Он строго оглядел площадь перед гостиницей, без особого любопытства, просто так, для порядка.

Рошко воодушевленно засопел: он ни от кого не скрывал, что в этой шумной заварухе, именуемой второй мировой войной, настоящими солдатами считал только немцев. Другие солдаты тоже ходили строем, стреляли и бегали, то есть делали все как положено, однако кто, кроме немцев, понимал, ради чего все это делается…

Между тем боли в животе у Мольнара не проходили. Быть беде! То есть беда может случиться раньше, чем планировалось…

— Ну гони же! Не прохлаждайся!

Молодая женщина в сером пальто несла маленькую рахитичную елочку, положив ее на плечо, как большое, тяжелое дерево. А деревце-то было плоское и растопырило свои хилые веточки в стороны, как сплющенное растение в гербарии.

«Через четыре дня — сочельник, — подумал унтер. — Русские уже тут, под самым городом, километрах в двадцати от Будапешта. Их артиллерия вовсю обстреливает линию немецкой обороны, на скорую руку отрытую по границе пригорода. И все-таки эта женщина купила себе елку. Их все покупают. Кто может, разумеется. Собственно, разве это жизнь — автоматически продолжать делать то, что привычно и заведено?.. Нажимай на газ и не думай о животе. Как ни режет, а до Тетеня надо дотянуть. Там на самой окраине села стоит старая корчма для проезжающих. Что-то вроде проходного двора: с одной стороны въезжаешь, с другой — выезжаешь…»

— Хорошо, господин подпрапорщик!

Мотоцикл стрелой пролетел через пути на расстоянии вытянутой руки от паровоза пригородного поезда. Рошко любил такие штуки.

— Не жалей ты мотора, — говорил он Мольнару, — в этом «зюндаппе» — бычья сила!

Они промчались через Будатетень так быстро, что Рошко даже присвистнул от удовольствия.

Мольнара же всего заливало потом, а в животе у него будто мина разорвалась. И как он ни сдерживался, все же упустил в штаны раньше положенного. Теперь вся надежда на то, что запах отнесет в сторону ветром. Какое-то время так оно и было, но у дома садовника дорога повернула влево и ветер начал бить прямо в лицо. Рошко принюхивался, как собака.

— Что за черт? — спросил он наконец, ерзая на сиденье, и зло сплюнул. Плевок пролетел мимо уха Мольнара. — Откуда эта вонь? — удивился Рошко.

Унтер-офицер весь сжался в комок и притих, будто ничего не расслышал из-за сильного ветра. На шоссе останавливаться ни в коем случае нельзя, здесь от Рошко не избавишься. Мольнар дал полный газ, лишь бы мотор выдержал. На большой скорости они выехали на улицу Тетень. Однако нос подпрапорщика, видимо, уже напал на след, и Рошко начал тыкать Мольнара в спину:

— Эй ты! Не с тобой ли что случилось?

Унтер нажал на тормоз, потому что в центре села дорога делала два крутых поворота, потом снова выехал на прямую дорогу. «Зюндапп» дрожал мелкой нервной дрожью.

— Да, господин подпрапорщик, — произнес он наконец.

— Что за дьявольщина?

— Покорно докладываю: понос у меня!

Унтеру приходилось громко орать, так как ветер и мотор заглушали голос.

— Пес бы тебя побрал! Поддаешь мне под самый нос!

«Только бы проскочить шлагбаум, а там минуты через две — и корчма!» И тут унтеру вспомнилось одно из многочисленных высказываний подпрапорщика, которое как раз подходило к данному случаю: «Солдат и со спущенными штанами солдат». Однако Мольнар решил не цитировать Рошко, чтобы избежать выяснения: не дай бог, подпрапорщик остановит и заставит снять брюки…

— Прошу прощения, господин подпрапорщик.

— Что еще за прощение? Черт бы побрал твое вонючее брюхо!

— Я не виноват, господин подпрапорщик. Со вчерашнего вечера в пузе урчит. Ужин дали скисший.

— Почему не сказал перед отъездом?

— Так ведь служба есть служба.

Это был логичный ответ. Что еще может сказать солдат? Ответ понравился подпрапорщику, и он на время умолк. Но не надолго.

Когда они проскочили под опускающимся шлагбаумом, Рошко начал опять вопить:

— Стой!

— Одну минуту, господин подпрапорщик.

Надо было тянуть время любой ценой. Ведь до корчмы осталось меньше двух минут пути. Рошко все больше раздражался, он уже орал Мольнару прямо в ухо.

— Оглох, что ли?! Я сейчас с мотоцикла свалюсь от твоей вони! Остановись и вытри подштанники.

— Покорно доношу: здесь нельзя.

— Наложить в штаны тебе не стыдно? А привести себя в порядок стыдно, да? Черт бы побрал твои интеллигентские манеры! Стой, тебе говорят! Здесь уже не раз видали солдатские задницы, может только не такие грязные, как твоя.

Между тем прошла еще минута. В остальном все шло как по-писаному. Жуткая вонь, бьющая прямо в нос Рошко, не оставляла у него никаких сомнений относительно поноса унтера. Рошко и не подозревал, что это специально придуманный трюк.

— Хватит! — шумел подпрапорщик. — Остановись, а то ты меня еще попомнишь!

— Прошу покорно еще минутку терпения. Разрешите заметить: если я просто вытру подштанники, это мало что даст! Надо как следует помыться, а без воды ничего не выйдет.

— Где тебе взять тут воды? Ближе, чем в Дунае, ее нигде нет. Уже не хочешь ли ты в этаком виде закатиться куда-нибудь без спросу?

— Тут поблизости есть корчма для проезжающих. Сейчас мы как раз к ней подъедем. Пока я приведу себя в порядок, господин подпрапорщик успеет выпить рюмочку доброй палинки.

На мгновение Рошко задумался: мысль сама по себе была отнюдь не дурна. Хоть он и не пьяница и под мухой его никто никогда не видал, но он не прочь порой промочить горло глотком палинки. А сейчас тем более: он так настрадался от этой вони с переднего сиденья.

Между тем слева от дороги уже показалась старая, видавшая виды корчма.

Унтер убрал газ и, красиво развернувшись, въехал во двор, обнесенный высоким кирпичным забором. Во дворе стояла лишь повозка с пустыми молочными бидонами, запряженная измотанными лошадьми. Больше никого, да оно и не удивительно: русские отсюда находились всего в трех километрах, на той стороне Дуная, и свободно обстреливали это место.

— Ну что ж, я не против, — проговорил наконец Рошко, пока унтер, сбросив скорость, подъезжал к дверям корчмы. — Если не будешь слишком долго канителиться, получишь рюмочку и ты.

— Покорно благодарю!

«Скорее всего, — подумал Мольнар, — это последние слова, которыми мы друг с другом обмениваемся. Больше года, к тому же ужасно томительного года, мы были вместе, а теперь прощаемся — мое вам почтение! Ты останешься здесь, пешим, без денег, и бейся хоть головой об стену, хоть задницей об землю, хоть повесься! С меня довольно, больше меня уже не облапошишь!»

Мольнар осторожно нажал на тормоз как раз возле самого входа в корчму и, состроив любезную физиономию, обернулся назад, как бы сообщая: «Вот, мол, и приехали!»

Рошко все еще воротил нос, но глаза у него повеселели: мысленно он уже выпивал. Громко посапывая, он потянулся за сумкой с деньгами.

И тут унтер кинулся, как ястреб, и сорвал автомат с шеи подпрапорщика. В первую очередь — обезоружить Рошко. Заодно с автоматом сорвал с подпрапорщика и фуражку, а затем изо всех сил ударил Рошко прикладом в грудь. Тот кулем полетел под ноги понурых лошадей. Падая, он хватался руками за воздух, видимо все еще пытался достать сумку с деньгами.

Унтер, не оглядываясь, бросил автомат в коляску и сразу же дал полный газ. Застонал мотор. Одно мгновение — и мотоцикл вынесся со двора на дорогу. Выскочив на шоссе, Мольнар почти лег грудью на руль и выжал из «зюндаппа» все, на что тот был способен. Так он еще ни разу не мчался, даже когда ему — и не однажды — приходилось драпать от русских.

Теперь как можно дальше от Рошко и как можно скорее! Сейчас важно только это, остальное — чепуха. Правда, ехать надо хоть и быстро, но с умом, чтобы не перевернуться. Все остальное успеется потом. Потом он и пересчитает деньги, и сменит брюки, и вкусит радость освобождения. Только поскорее отсюда, из расположения батальона, где его могут еще узнать. Когда он окажется на территории других частей, ему ничто не будет грозить. Предписание у него отличное: ни одна собака не сможет проверить, куда именно он направился. Даже полевая жандармерия и та не сумеет разобраться, где сейчас какие части находятся. А розыск на него объявят в лучшем случае завтра утром. Это он знает на практике. А до утра он будет черт знает где!

На одном из перекрестков Мольнар заметил обер-лейтенанта Кунту — командира батареи бронебойщиков, которые перетаскивали пушки в мелкий кювет.

«Дела у них, видно, обстоят препаршиво, раз они решили из этой канавки палить через дорогу. Вот черт! Уж не подходят ли сюда русские танки?» Краем глаза Мольнар окинул чуть холмистую местность, окутанную прозрачным туманом. Особенно глазеть не приходилось — он несся по скользкой дороге со скоростью девяносто километров в час. Вот и деревня. Мольнар то и дело нажимал на клаксон: на улице было оживленно. Назад, в сторону Дунантула, артиллеристы тянули тяжелые орудия, а по другой стороне дороги плелись стрелки, пулеметчики, автоматчики.

«Да, без сомнения, фронт близко. Видимо, русским удалось расширить плацдарм у Эрчи. А может, и вниз по реке тоже? Тогда плохи мои дела: трудно будет перебраться через Дунай на ту сторону», — мысленно прикидывал Мольнар.

На шоссе его остановил офицерский патруль — два молодых лейтенанта во всем новеньком, от шапки до сапог. С ними не очень-то пошутишь, сразу пальнут. Мольнару удалось остановиться с трудом. Дорога была скользкой, и мотоцикл развернулся боком, но благодаря мастерству Мольнара в кювет не съехал. Одному из лейтенантов это понравилось, и он спросил:

— Не новичок на мотоцикле, а?

— Покорно докладываю: третий год служу посыльным и все время на передовой.

— Документы. Предписание, солдатскую книжку, права на мотоцикл.

Офицеры придирчивы, как бухгалтеры. Только еще злее. Они проверяли документы по очереди: сначала один из них внимательно разглядывал бумаги, а другой направлял автомат на Мольнара, а потом они поменялись ролями.

— Все в порядке, можешь ехать, — наконец проговорил тот, кто остановил Мольнара. — Будешь проезжать село, смотри в оба! Русские то и дело прощупывают дорогу из минометов.

— Ясно, господин лейтенант!

И Мольнар пустился на своем «зюндаппе» дальше. Однако, отмахав километров десять, он уже не в силах был больше противиться желанию поскорее избавиться от испачканной одежды. Понюхать эту гадость — и то мерзко, а уж сидеть в ней — целая трагедия. Как ни терпи — самому противно. Даже в глаза патрульным офицерам он не мог смотреть по-солдатски преданно, поскольку штаны его не были сухими.

Поэтому, как только у дороги показался ручей, Мольнар свернул к нему, укрывшись под бетонным мостом. Сначала он попробовал воду рукой. Она была холодной и мутной, но выбора нет: придется довольствоваться такой. Из сундучка он достал совершенно новые брюки и белье. На нем, правда, белье тоже было целое, но, как ни жалко, его придется выбросить. Что делать, без жертв ничего не дается!

Мольнар снял грязные кальсоны и чуть не свалился в ручей от вони. И с отвращением бросил белье в ручей: черт с ним! Потом присел на корточки и стал мыться, громко всхлипывая при этом, потому что вода была холодной, как лед.

«Интересно, что сейчас делает Рошко? Наверное, выскочил со двора вслед за мотоциклом и стал палить в воздух из пистолета».

Теперь Мольнар уже мог посмеяться над ним. Вернее, он обрел смелость посмеяться.

«Этот тип был для меня постоянной угрозой. Приходилось бояться его, нечего отрицать. Но теперь-то, теперь-то можно и вздохнуть свободно! В первую очередь надо вытереться».

Мольнар прихватил с собой два полотенца: одно махровое, другое — полотняное, но оба отличные. Он несколько секунд потоптался полуголым возле коляски, раздумывая, какое же из полотенец выбрать. Такие хорошие полотенца, а ведь то, которым он сейчас вытрется после купания в этой похожей на помои воде, придется выбросить. В конце концов он решил, что для этого дела сойдет и простая чистая портянка.

«Ну, господин унтер-офицер, — обратился он сам к себе после того, как досуха вытерся, надел чистое белье, закурил и приготовился ехать дальше. — Вот теперь совсем другое дело, господин унтер-офицер. Сейчас вы на человека похожи». И осмотрел печальную местность. Размокшая от дождей пашня. Аллея тополей тянулась к Дунаю. Там слышалась прерывистая перестрелка.

Мольнар, махнув на удручающие обстоятельства, впервые сказал себе: «Лично я войну закончил. С меня хватит. Если б этот «зюндапп» мог говорить! По каким только дорогам он ни мотался — то вперед, то назад, то по кругу, то мимо горящих сел! Не раз месил грязь и прыгал через закоченевшие трупы. Ездил я на нем больше двух лет, и из них целый год с господином подпрапорщиком, который прочно устраивался на заднем сиденье. Так было до сегодняшнего дня. Теперь этому пришел конец, к тому же я оказался даже в барыше. Вот-вот, надо посмотреть на деньги».

Мольнар бросил взгляд на деньги, не вынимая их из сумки. Тут больше тридцати тысяч пенге: рядом с тремя пачками краснобрюхих сотенных полно еще десяток, двадцаток, полусотенных. Всего, наверное, тысяч сорок наберется. А может, и больше. Лучше сразу же рассовать их по гранатам, вывернув взрыватели.

Да, но если при следующей проверке патруль полюбопытствует, куда это он едет с предписанием, все-таки лучше сказать, что он везет жалованье батальона. Так что деньги надо держать под рукой…

Мольнар вскинул голову: в полкилометре от него прямо на дороге рвались мины, сразу штук по десять-пятнадцать. Резко хлопали разрывы, потом наступала тишина, но она была обманчивой, так как через несколько минут русские давали следующий залп. А затем еще и еще. Вскоре взрывы стали раздаваться ближе, в воздух взлетели раздробленные куски асфальта.

«Лучше отсюда подальше убраться. По шоссе на довольно хорошей скорости двигаются два немецких вездехода. Самое лучшее — следовать впритык за ними. Спереди они прикроют меня от пуль, а за ними меня не заметят патрули. Если повезет, то так можно будет подметать пыль за вездеходами до самого Кишвеленце, а там дела пойдут веселее».

Недалеко от поворота у Поякпусты образовалась длинная пробка. Вездеходы, не церемонясь, свернули с шоссе на поле люцерны и, как ни в чем не бывало, покатили дальше. А «зюндаппу» через глубокую канаву не перебраться!..

Мольнар с досадой осмотрелся. По шоссе дальше не проедешь: в длинной очереди застряли орудия, грузовики, телеги. Далеко впереди, метров за триста, виднелась цепь солдат, залегших между шоссе и хутором. Несмотря на пробку, никто не нервничал. Не слышалось ни шума, ни ругани. Над машинами поднимался дымок от сигарет. На фронт спешить не было никакого смысла, это тебе не в тыл.

Однако унтер-офицеру нужно было срочно обогнать застоявшийся ряд машин. Здесь торчать не стоило: могли догнать. Мольнар обратился к какому-то пограничнику, который как раз «спускал пары», задумчиво уставившись перед собой в пустоту.

— Что это тут, приятель?

Пограничник не спеша застегнул штаны.

— Даже через ширинку и то холод проходит, — недовольно констатировал он.

— Это точно, дружище. А что за чертовщина тут произошла, не знаешь, случайно?

— Да говорят, наши болваны-артиллеристы шлепнули сюда, на самую середину шоссе, здоровенный снаряд.

— У артиллеристов такая работа.

— У наших?

— А это были наши?

— Точно никто не знает. Может, и немцы. Стреляли оттуда, с гор.

— А, дьявол! Закури.

— Спасибо, господин унтер-офицер.

— Давно это было?

— Да уж с час. Когда мы подъехали, воронку уже засыпали кирпичами и всякой дрянью. Такую уйму земли этот снаряд выбросил, что целый грузовик уместился бы в той воронке.

— Что за черт? А чего наши стреляли?

— Впереди — я недавно там был — говорят, будто русские танки появились, будто они уж и сюда добрались. Вон до той водонапорной башни, что за аллеей. Еле-еле их оттеснили. Говорят, наши наблюдатели и сообщили артиллеристам по телефону цель на шоссе.

— Наклали небось в штаны-то?

— Наверняка, господин унтер-офицер. Я тоже не пустился бы в пляс, если б увидел русский танк.

— Ну, разумеется. Так, значит, артиллерия здорово сюда трахнула?

Пограничник почесал свои усики.

— По мне, они могли бы и повторить.

— Ясно, друг. Давно в солдатах?

— Два года отслужил, но за службу слова доброго не слышал.

— У меня то же самое, черт возьми. Однако мне все же надо как-то протиснуться вперед, везу срочный приказ.

— В Фехервар?

— В ту сторону.

— Далеко и небезопасно.

— Знаю, а что делать, раз надо? Скажи-ка своим приятелям, пусть перетащат моего конягу через кювет.

Пограничник внимательно посмотрел сначала на «зюндапп», потом на кювет.

— Все равно он у тебя застрянет на пашне, — неуверенно проговорил он.

— Этот-то? Не смеши меня, дружище! Он больше катался по полям, чем по дороге.

— Верю, господин унтер-офицер, но только как вы с ним потом опять на дорогу выберетесь?

— По мосту или на переезде. И пехоте надо как-то выезжать, не так ли? Но это уж моя забота. Перетащите меня, в награду получите пачку сигарет.

Пограничник охотно кивнул в знак согласия.

— Ладно. Сейчас позову ребят.

Однако до этого дело не дошло. Далеко впереди, на вершине холма, началось вдруг быстрое движение, послышалось пулеметное «тра-та-та».

Немецкие вездеходы поспешили в противоположную сторону, за ними последовали несколько здоровенных «тигров», на ходу стреляя назад. Слева, на размякших полях, появилась отступавшая пехота. Двигаясь в разрозненной цепи, солдаты шагали с трудом: на сапогах налипли ошметки грязи величиной с тарелку.

— Русские прорвали фронт! — крикнул какой-то солдат, бегущий от головы колонны. Он кричал еще и еще, пока на обочину не вышел жандарм и не отвесил ему звонкую пощечину.

Впереди несколько орудий развернулись в боевое положение. Через минуту они уже стреляли прямой наводкой по седлу холма, где виднелись фигурки солдат и машины. Наконец вся длинная колонна машин оживилась. Послышались команды, крики:

— Вперед, марш! В окопы, черт возьми, в окопы! Вон они, готовенькие, бегом! Третья рота, по машинам!

Мольнар завел свой «зюндапп». Лучше отсюда поскорее убраться, а то в конце концов и тут найдется кто-нибудь, у кого появится желание покомандовать Мольнаром. И он медленно развернулся.

Русские уже обстреливали шоссе. По бетону, словно град, били пулеметные очереди. Что-то щелкнуло у самого колена Мольнара, но он даже побоялся туда взглянуть. Слава богу, мотоцикл мчался дальше. Только бы выбраться из этой западни, и как можно скорее! Доехав до первого перекрестка, Мольнар свернул налево и километров пять несся по разбитой гравиевой дороге. Мотоцикл под ним подпрыгивал, как коза. Иногда встречались небольшие группы солдат, шагавших на восток, местность, в общем, была тихой и не внушала опасений.

На окраине какого-то села на табличке, забрызганной грязью, было написано то ли «Радец», то ли «Редец». Мольнар осмотрел мотоцикл. На первый взгляд — никаких повреждений. Машина эта живучая, небось поработает еще и после войны. Мольнар выключил мотор и завел снова: все в полном порядке. Он уже хотел сесть в седло, но тут вдруг заметил, что из аккумулятора капает. Пуля продырявила его насквозь, пробила все ячейки, изуродовала все пластинки.

«Это, конечно, лучше, чем дырка в собственном колене, но все равно дело дрянь: если вытечет вся кислота, то тронуться с места можно будет лишь при условии, если мотоцикл кто-нибудь подтолкнет». А браться за вербовку дополнительной рабочей силы в его положении — дело довольно рискованное…

Шум фронта вроде бы приближался. В бой вступили тяжелые орудия. В перерывах между их грохотом отчетливо слышались автоматные очереди.

«Неужели русские действительно прорвали фронт, как кричал тот солдат на шоссе? Ну да ничего, — подбадривал сам себя Мольнар. — Во всяком случае, нужно посмотреть: а вдруг в этой паршивой деревушке можно достать аккумулятор?..»

Село оказалось не таким уж маленьким. Главная его площадь, на которую выходили четыре гравиевые дороги, походила на городскую. Были даже двухэтажные дома. У одного из них (видимо, у сельской управы) шныряли нилашисты, увешанные гранатами. Мимо них без проверки документов все одно не прошмыгнуть, так что унтер-офицер со скрежетом затормозил, проворно вскинул правую руку в нилашистском приветствии, будто прогнал муху, а затем достал свои бумаги, хотя их у него пока еще никто не спрашивал.

— Стойкость! — поздоровался он с нилашистами по заведенному у них обычаю. — Друзья, я посыльный, у меня срочный пакет, а в мотоцикле прострелили аккумулятор. Не знаете, где мне тут найти автомеханика?

Нилашисты знали автомеханика, и сразу же трое из них начали охотно объяснять, где его найти. Никто никаких документов у Мольнара не спросил. «Ни дна вам ни покрышки!» — подумал Мольнар, опять поднял руку для приветствия и свернул в переулок, который ему указали.

Мастерскую он нашел сразу. Над смотровой ямой стояла немецкая амфибия, а во дворе сзади — набитый барахлом грузовик. На самом верху, лежа на всем добре, дымили пятеро или шестеро солдат. Их командир, офицер СС в чине обер-лейтенанта, нетерпеливо расхаживал взад-вперед, прислушиваясь к нарастающему мощному гулу орудий.

Мольнар в мгновение ока охватил взглядом всю эту картину со всеми ее участниками. К сожалению, весь штат авторемонтного предприятия состоял всего-навсего из двух человек: начальника (того, что пополнее) и подрядного (потоньше). Оба они сидели в яме на корточках отремонтировали ходовую часть амфибии. Мольнар, прежде чем начать с ними переговоры, на всякий случай отдал честь офицеру СС. Это, мол, не повредит. И хотя офицер не ответил, однако заметил появление Мольнара и довольно долго рассматривал его в упор.

— Мастер, — проговорил Мольнар, — нет ли у вас аккумулятора? Мой прострелили, кислота вытекает.

Однако мастер не проронил ни слова. То ли немец его так напугал, что он спешил с ремонтом, то ли аккумулятора у него не было. В общем, он даже не взглянул на Мольнара. Но тот был не из робких просителей, от которых легко отвязаться. Он подошел поближе к яме и сильно ударил ногой по шине, прямо над ухом мастера.

— Эй, ты что, язык проглотил? Я выполняю специальное задание. Как бы вам тут неприятностей со мной не нажить. Говори, есть у вас аккумулятор или нет?

На шум первым отреагировал офицер-эсэсовец. По-венгерски он явно не понимал, но сообразил, что этот унтер-офицер мешает чинить его амфибию. Он подошел к Мольнару и по-немецки предложил ему отойти в сторонку и не кричать. Мольнар вытянулся перед офицером, отдал честь и щелкнул каблуками. Его ладонь касалась виска как раз на уровне глаз: ни в одном учебнике не опишешь лучше, как следует обращаться к старшему.

— Господин обер-лейтенант, покорно докладываю везу жалованье батальона…

— Los![1]

— …и мне надо попасть в батальон при любых обстоятельствах.

Офицер раздраженно и довольно энергично стукнул Мольнара по груди стеком с костяной ручкой (непонятно только, как он использовал эту штуку, чтобы подгонять машины).

— Меня не интересует ваш цыганский лепет. Оставьте механиков в покое и убирайтесь к черту!

Все это он, естественно, проговорил по-немецки, понял его только мастер-шваб[2], который до сих пор обслуживал офицера рейха и даже не снизошел до того, чтоб сказать унтеру хоть слово. Однако, услышав брань офицера, шваб вдруг почувствовал, как в его груди взыграло достоинство венгерского гражданина, подкрепленное перед работой венгерской паприкой и виноградной палинкой, которые были у него сегодня на завтрак. Он хорошо знал, что стопроцентные арийцы-немцы считали его в некотором смысле выродком, чем-то вроде цыгана, только обычно он об этом старался не думать. Он с удивлением взглянул на Мольнара из-под машины, с которой в яму капала грязь, и одобрительно кашлянул.

Но Мольнар в его поддержке не нуждался. И хотя он не преуспел до сих пор в немецком языке, но продолжал следовать избранной тактике, готовясь доказать своими документами, насколько важное и срочное у него дело. Как только он расстегнул свой кожаный жилет, офицер испуганно попятился назад: он вдруг увидел, что своим любимым стеком постукивал по целой связке ручных гранат.

— Идиот! — нервно проговорил офицер.

Это слово Мольнар понял. Дурак, значит. Но это определение он тут же возвратил офицеру — про себя, разумеется.

«Если б ты знал, скотина, что твоя морда позеленела всего-навсего при виде гранат без взрывателей, тебя бы в момент кондрашка хватил».

— Вот мои документы, посмотрите, я говорю правду.

Но офицер отошел от унтера подальше. Документы Мольнара его не интересовали.

Мастер тоже пришел в замешательство. Он оглянулся: вид гранат словно вывел его из оцепенения. Несколько секунд в нем боролись немецкие и венгерские гены. Наконец он решил поставить сразу на две карты.

— Ну, — обратился он к унтеру на ломаном венгерском языке, обнаружив желтые зубы, — чево ше фам угодно?

Он явно хотел сблизиться с унтером, никаких сомнений не было. Следовало ответить ему тем же, но только умно.

— Шестивольтовый аккумулятор, приятель. Поищите как следует. Плачу не только деньгами.

— Поищу, — пообещал мастер.

Тощий прыщавый подручный поинтересовался, в каком направлении едет Мольнар.

— Куда вы едете, господин унтер-офицер? — повторил он свой вопрос во второй раз.

Как раз это-то хотел бы знать и сам Мольнар.

— Не имею права разглашать военную тайну, — ответил унтер, пресекая сразу всякое любопытство.

— Я знаю. Я не о месте назначения спрашиваю, а о направлении?

Унтер взглянул на унылое небо. Если б светило солнце, он бы знал, где теперь север, а где юг, но при такой погоде небо одинаково серое, куда ни посмотри. Так что он просто махнул рукой в сторону, противоположную той, откуда доносился гул артиллерийской канонады. Это могло означать и юг, и запад, и даже юго-запад. Так, довольно неопределенный жест. Однако подручный несказанно обрадовался.

— Правда? Может, захватите меня с собой?

— Куда?

— В Палхазу.

Хорошо бы знать, где, черт возьми, находится эта Палхаза. Мольнар не имел об этом ни малейшего представления. Он даже ни разу в жизни не слышал такого названия.

— В Палхазу? — спросил он, делая вид, будто размышляет.

— Это там, куда вы указали.

— Я знаю. Ты оттуда?

— Да я хоть сейчас бы мог поехать домой, мастер меня отпустил. Я совсем не знаю, что там дома, беспокоюсь. Возьмите меня, пожалуйста, там у меня мать и младший братишка, а старший брат в солдатах служит. В доме ни одного мужчины.

— А отец?

— Нет у нас отца.

— Я бы подвез тебя, парень, но это запрещено уставом. На мотоцикле может ездить только тот, кто вписан в предписание. А проверки сейчас строгие. Пока сюда ехал, без конца проверяли.

— Я тут знаю одну дорогу, господин унтер-офицер. По ней мало кто ездит.

— Где она?

— Через Сумоньский лес. От нее до Палхазы рукой подать.

«Неплохо бы. Вообще-то мне пора составить хоть какой-то план. До Кишвеленце мне так и так уж не добраться, а в Адонь и подавно. Хорошо бы добыть штатское платье, где-нибудь поблизости переодеться и в нем уже тайком прошмыгнуть через линию фронта. Однако все это следует делать подальше отсюда, а то можно попасть в такое место, куда меньше всего собираешься…»

— Дорога туда хорошая?

— Первый класс.

— Мощеная?

— Гравий.

— Как же это по ней никто не ездит?

— Это не государственная дорога, она ведет в частное имение.

— Сейчас на это плюют.

— Так-то оно так, но ее нет ни на одной карте. Солдаты по ней не ходят, так как не знают, куда она ведет: боятся заблудиться.

— А ты-то откуда знаешь?

— Я тутошний.

— Ну ладно. Можно попробовать. Но если из-за тебя меня заберут, получишь как следует по заднице.

— Ясно, господин унтер-офицер.

— Как получу аккумулятор, сразу же еду. Ждать не стану ни минуты.

— Это мне тоже ясно.

Подручный этот был, видать, ловкий парень. Мольнар до армии тоже работал автомехаником и сейчас наблюдал за юношей. Парень хоть и болтал много, но руки его Действовали безошибочно.

— Готово, — сказал подручный через несколько минут.

— Fertig, Herr Oberleutnant, — перевел мастер эсэсовцу.

Механики вылезли из ямы. Дождь пошел сильнее. Все вокруг скрылось за серыми струями дождя. Покряхтывая, мастер начал растирать поясницу. Спину гнуть ему только в душе нравилось, а его поясница уже протестовала против работы. Он хотел было закурить, но потом передумал и положил сигарету за ухо. Мол, закурю, когда уберется солдатня, пусть сначала заплатят.

Офицер не стал затягивать дело и крикнул одному из солдат, сидевших на грузовике:

— Хорст!

Видимо, Хорст у них распоряжался кассой. Ему больше и говорить ничего не надо было, таксу он и сам знал. В кузове грузовика, в самом углу, лежала большая куча шерстяных одеял. Ворсистых, тонких, теплых одеял. Хорст схватил одно из них и ловко сбросил вниз, как дети сбрасывают со стула бумажные самолетики. Одеяло красиво спланировало и упало прямо в руки мастеру. Только хватай.

— Danke schön, — поблагодарил мастер.

И сразу успокоился, понимая, что сейчас одеяло ценнее денег. В военное время стоимость денег — все равно что сырая шкурка кролика, выставленная сушиться на солнце: все съеживается и съеживается.

Офицер забрался в амфибию, при этом чуть не выколов себе глаз стеком.

«Из резины бы надо сделать ему эту палочку, — подумал Мольнар, — ею сильно не ткнешь».

Любопытства ради пощупал одеяло. Шерсть отличная, мягкая. В углу одеяла, уродуя первозданную белизну, красовался какой-то знак. Ну конечно! Это же казенная печать: «Гарнизонный госпиталь венгерской королевской армии». «Вот почему они так легко бросаются одеялами. Они же ворованные!»

— Какое нахальство! — оказал он, обращаясь к мастеру.

— А что такое?

— Не видите разве? На них же венгерская печать.

— Это не страшно. На прошлой неделе один фельдфебель оставил тут какую-то жидкость. Любые чернила выводит в два счета.

— А, дьявол, я не о том! Пусть они свое воруют, чтоб им черт глаза выел, а воровать венгерское казенное барахло — это мы и сами можем. Минутку… Ну конечно. Помню, мне рассказывали, что какие-то бандиты обчистили Мишкольцский госпиталь, а раненых венгров бросили на произвол судьбы. Небось эти паразиты и были. Не позор, а?

— Да, — неохотно согласился с ним мастер. — Я пошел за аккумулятором.

Тщательно прицелясь, Мольнар сплюнул и попал мастеру в пятку.

«Вот тебе шпоры! — со злостью подумал он. — Носи, пока снять не велю».

— Грабитель у тебя мастер, а? — спросил Мольнар подручного. Но тот уже проворно снял с мотоцикла пробитый аккумулятор и зачищал концы медных проводков. Вопроса он явно не расслышал, так как все время внимательно прислушивался ко все усиливающемуся грохоту орудий.

— Говорят, русские сюда никогда не дойдут.

А Мольнар подумал, как знакома ему эта короткая фраза. Сколько раз он ее слышал и как по-разному ее произносили! И с тупым отчаянием, и с легким упреком, и с явным раздражением, и с бессильной злобой. Ее говорили, обращаясь ко всем сразу или же выкрикивая кому-то в лицо, выкрикивая с издевкой, от которой пробирало до самого сердца.

— Еще как дойдут! Или, по-твоему, по дороге ходят только в одну сторону? Вот и они сюда дошли, как мы недавно топали до излучины Дона. Теперь это, конечно, для нас не так приятно.

— Конечно. Сейчас только и слышишь: «Ой, пресвятая дева Мария, что с нами будет?»

— А ты уж и в штаны наложил?

— Не только я один.

— А уж ты-то точно. Посмотришь на твою физиономию — страшно становится. Думаешь, каждая пуля обязательно кого-то убивает? И каждый снаряд разбивает дом? Вот фронт сюда подойдет, тогда увидишь, сколько надо палить, чтобы попасть в несчастного солдатика, который, как заяц, бежит зигзагами. Полмешка пуль расстреляют, но никакой гарантии, что попадут, не будет.

— Помереть — это еще не самое страшное. Схватил пулю — и готов.

— Дурак ты парень… Схватить пулю… Смотря куда? Как будто у человека уязвимы только сердце да мозг и больше ничего? А если пуля попадет в пятку или в мошонку? И живи тогда хоть сто лет, но только хромым или импотентом.

— Да я не об этом.

— А ведь и так часто бывает. Война — такая паршивая штука, что на ней гораздо больше бывает калек, чем трупов. Заруби это себе на носу!

— Это уж точно, но говорят: одной беды избежишь — все равно в другую попадешь. Говорят, будто русские всех пленных хватают — и в вагоны.

— Верь глазам своим, а не пустой болтовне.

— А вы их знаете?

— Кого?

— Русских.

— Чуть-чуть. Я уж давно катаюсь у них под самым носом. На мотоцикле уже четвертую резину сменил. Ну да хватит, мы договорились ехать, а не лясы точить.

В этот момент появился мастер. Аккумулятор оказался довольно приличным. Однако мастер не выпускал его из рук, желая узнать, что за него получит.

— А что у фас?

Мольнар достал из коляски сундучок, в котором было все, как в деревенской лавке: нитки, спички, мыло, носовые платки, лезвия для бритв, белье, ткань, даже женские платки. И все это в окружении банок со свиной тушенкой и батонами салями.

— Хорошо, — заметил мастер, поедая глазами содержимое сундучка.

— Неплохо, но я видывал и получше.

Мольнар вспоминал чемодан фельдфебеля Падлака из роты пулеметчиков. Сделали тот чемодан в Китае из толпой коровьей кожи, и он был здоров, как корабельный сундук. В него встроили выдвижные отделения, как ящики, и каждое было битком набито товаром. Падлак мог на ходу вырвать золотые зубы у любого зеваки. Он прошел всю Украину и везде воровал. Обкрадывал даже казенные склады. На пути следования их батальона не было такого места, где бы Падлак не стянул чего-нибудь. На него за это даже никто и не сердился. Он не был конкурентом, вызывавшим раздражение и злость. Для других жуликов он был истинным художником, мастером, и следовать по его стопам считалось честью, а достичь его высот было просто невозможно.

У Падлака была такая круглая, румяная, честная физиономия, что он вполне мог бы сойти за деревенского священника. Даже если бы его поймали на месте преступления, трудно было бы поверить, что он вор. Но поймать его никто не мог. Ни разу. Правда, один и тот же трюк он никогда не повторял. Падлак всегда умел оставаться оригинальным. Весь батальон покатывался со смеху, когда он ловко обчистил часовой магазин в Берегово, а потом раздавал каждому встречному и поперечному похожие на картофелины карманные часы «Росскопф». Себе он оставил лишь одни часы — правда, золотые.

Войдя к местному часовщику в мастерскую, он заявил, что до армии сам работал часовщиком и теперь хотел бы почистить и отрегулировать собственные часы, а то они, мол, то спешат, то отстают.

Хозяину мастерской сразу же понравился этот приятный на вид унтер-офицер.

— Конечно, коллега, — сказал он. — Садитесь к столу, весь инструмент здесь.

А сам, бедняга, вышел по какому-то делу. Вернувшись, он сразу же заметил, что на прилавке под стеклом ничего нет. Часовщик заорал, а Падлак смотрел на него через вставленную в глаз лупу, как бы не понимая, что тут произошло. Часовщик заплакал, начал спрашивать, не заходил ли кто без него в мастерскую.

Падлак, как ни в чем не бывало, отвечал, что заходил какой-то тип, похожий на цыгана, хотел часы свои продать. Падлак, мол, велел ему подождать и больше на него не смотрел.

— Сбегайте в полицию, коллега, — предложил он, — а я пока присмотрю за мастерской.

Это был великолепный трюк. Когда в мастерскую пришли полицейские, Падлак дал подробное описание цыгана и даже пообещал, что военные патрули тоже будут его искать. Затем, с выражением глубокого сочувствия на лице, он покинул мастерскую, унося в своих карманах штук сорок часов.

Оценив содержимое сундучка Мольнара, мастер наконец попросил:

— Мне бы ниток. Шена обратуется.

И схватил несколько катушек. Однако унтер решительно ударил его по руке.

— Нет уж. Я сам обслужу господина покупателя.

Мастер нисколько не обиделся, что его одернули. Напротив, он воспринял это как жест сообщника, и, как ему показалось, это дало ему право обратиться к унтеру на «ты»:

— Почему только три, друг? Дай мне еще две. Ну сколько они тебе стоили?

— Столько же, сколько тебе аккумулятор.

Где-то недалеко заговорил русский многоствольный миномет. Сначала раздался оглушительный свист, потом земля загудела и, казалось, задрожала изнутри.

«Это сталинский орга́н»[3], — подумал Мольнар, а про себя все же решил, что даже в такое время ему далеко не безразлично, три или пять катушек дать мастеру. Все это укладывалось у него в голове отнюдь не с иронией мудреца, который презрел бы такие мелочи в преддверии смерти. Нет, Мольнар считал свои действия единственно правильными. Все так и должно быть. Пока человек жив, он не может легкомысленно выпускать добро из своих рук. Когда его срежет пуля — тогда другое дело. Тогда все равно, пуст твой карман или полон. Но пока ты жив — далеко не все равно. Такому скопидомству может научиться только солдат, и уж это-то Мольнар твердо знал. Даже в окопах, валяясь среди трупов, под нестерпимым огнем противника, даже при бегстве, среди пустых и мерзлых полей, засыпанных снегом, тот, у кого в кармане что-то есть, всегда может добыть себе то кусок хлеба, твердого, как камень, то табаку хоть на одну закрутку, то грязный кусочек сахара. А тот, у кого в кармане пусто, проси не проси — останешься ни с чем, будь ты хоть семи пядей во лбу.

По лицу мастера, по тому, как налились кровью тонкие вены, проступившие вдруг сквозь его побледневшую кожу, было видно, что он страшно перепугался.

— Они уже недалеко, — пролепетал мастер, жадно хватая ртом воздух, будто его, как рыбу, вытащили из воды на берег.

«Ну нет. Это километра два, а то и все три». Унтеру некогда было утешать струхнувшего мастера. Он схватил сумку с деньгами под мышку и поспешил в перемазанную и невозможно вонючую уборную с шатким полом. Видно, солдаты давно уже не решались входить в нее, но раз уж фронт так близок, медлить нельзя, надо скорее спрятать деньги.

Пока подручный вставлял новый аккумулятор, Мольнар сделал свое дело. Он небрежно бросил пустую сумку в коляску, а на поясе у него, в гранатах, где никому и в голову не придет искать деньги, — сорок тысяч пенге.

Вместе с парнем-подручным они выехали из деревни. Дорога была так забита войсками, что пробиваться сквозь колонны солдат, перебрасываемых для подкрепления на фронт, становилось все труднее. Все больше попадалось патрулей из полевой жандармерии и нилашистов. В одном из заторов патрули наугад стали проверять двух жалких, заискивающих солдат. Документы у солдат оказались не в порядке, и их тут же вздернули на шелковицу возле дороги. Бедолаги даже сообразить не успели, что их ждет смерть.

При виде их у Мольнара все похолодело внутри, будто его окатили ледяной водой.

— Где твоя проклятая дорога? — сердито спросил он парня, скорчившегося на заднем сиденье.

— Сейчас будет.

— А может, мать твою, ее и нет? Ну, смотри тогда, я тебе покажу.

— Ей-богу есть, господин унтер-офицер.

— Заткнись. Если нас остановят и тебя о чем-то спросят, ты и говорить-то не умеешь, ясно?

— Ясно.

— Не говори ни слова, а только головой кивай, понимаешь?

— Понимаю.

— Ко мне не обращайся.

— Хорошо. Вон она, дорога-то, господин унтер-офицер, вон за тем крестом…

Мольнар вырвался из толпы, размахивая рукой и нажимая на сигнал. Мимо мелькали лица, одно за другим, как в кино. Навстречу неслись тоже лица, разные, но по сути дела — одинаковые. У всех — одни глаза, в которых еле теплится жизнь. Они застыли, как стеклянные, и смотрят, не моргая, в одну точку — туда, где опускаются на поля серые клубы дыма, туда, откуда слышны стрельба и взрывы.

Дождь лил не переставая. Солдаты шлепали по грязи, они шли на бойню, шли и шли. Ведь на войне не только победители воюют до последней минуты.

У Мольнара было тяжело на душе. Он переживал нечто похожее на стыд, когда оставляешь людей в беде. Однако он поспешил поскорее отогнать от себя эти неприятные мысли.

«Банда безмозглых идиотов! — мысленно выругался он, зная по опыту, что лучшее противоядие против сентиментальности — это разжечь в себе злость. — А почему бы и вам не смыться отсюда, болваны?..»

Сумоньская дорога действительно сохранилась в отличном состоянии. Покрытая белым гравием, укатанная, обложенная дерном, она была прямая, как стрела. «Зюндапп» не ехал, а буквально летел по ней. Однако утверждение, будто солдаты не пользовались ею, не соответствовало действительности. Через несколько минут бешеной гонки унтер чуть не налетел на пятнадцатидюймовое орудие, которое как раз перетягивали через дорогу. Орудие устанавливали на полянке. Командовал им пожилой, неприятного вида, небритый капитан. На лице у него было написано, что он запасник и что весь этот цирк ему давно осточертел.

— А ты чего тут скачешь, будто тебе под зад дали?! — заорал он на унтера. — Глаз, что ли, нет? Ну, поди-ка сюда, посмотрим, чего тебе тут надо!

Мольнар бодро соскочил с мотоцикла и вытянулся.

— Господин капитан, покорно докладываю, везу срочное секретное донесение. Ищу господина подполковника Сомолани, командира батальона.

— А что это за батальон?

— Второй батальон седьмого пограничного полка.

— И они точно тут?

Мольнар, не задумываясь, соврал:

— Тут, я уже второй раз сюда езжу.

— Предписание есть?

— Так точно, господин капитан.

Капитан неохотно взял бумаги в руки. У этого унтера все было как с иголочки — кожанка, перчатки, башмаки, будто его только что обмундировали.

— Ты нилашист?

Мольнар позволил себе иронически усмехнуться, настолько, чтобы деликатно намекнуть на свое отношение к нилашистам, но так, чтобы это не показалось бы капитану излишней фамильярностью.

— Никак нет, господин капитан. Нилашисты прочно застряли в дерьме.

— Я бы им показал, если б не нацисты, которые им так покровительствуют.

— Господин капитан, нацисты тоже в дерьме. Только мы — нет.

Капитан печально покачал головой:

— Ты, сынок, ошибаешься. Мы-то с тобой как раз и попали в самое грязное дерьмо. Если ты не знаешь этого, то еще узнаешь. Ну, иди к черту!

— Слушаюсь, господин капитан.

— Эй, подожди-ка. Значит, говоришь, позади нас еще пограничники стоят?

— Целый батальон, господин капитан.

— Хорошо, сынок, это хорошая новость. А я тут уж думал, что справа пустота, да и только. Если придется вдруг драпать, я ведь эти печные трубы под мышку не ухвачу.

И Мольнар поехал дальше. Через два километра лес стал редеть. Просторные поляны сменились рощицами в форме круга или эллипса. Постепенно лес превратился в парк. Унтер напрягал зрение, чтобы осматривать местность. Ему совсем не хотелось нарваться сейчас, в форме и с оружием, на советские части. Служить дальше он не желал, но и попасть в плен к русским тоже не хотел.

— Сейчас замок увидите! — крикнул ему парень с такой гордостью, будто по меньшей мере половина усадьбы принадлежала ему. — Чудесный дворец! Во всей округе другого такого нет.

Однако безмятежно насладиться чудесным видом, который вдруг открылся перед ними, Мольнару не удалось. В тот момент, когда Мольнар заметил среди деревьев огромный дворец с двумя флигелями, на дорогу выбежали солдаты и нилашисты с оружием на изготовку.

— Стой! — заорали они.

Командовал ими молоденький лейтенант с повязкой нилашиста. Он явно нервничал, автомат прыгал у него в руках, губы дрожали. То ли он до смерти был перепуган, то ли собирался сегодня сделать какую-то великую глупость, которую сам считал геройством.

Мольнар хорошо знал, что с такими людьми шутить нельзя: у них так расшатаны нервы, что они сразу же стреляют — то ли от злости, то ли от страха, но всегда сразу.

Мольнар слез с мотоцикла, подскочил к лейтенанту, правой рукой поприветствовал его, а левой протянул ему предписание.

— Господин лейтенант, покорно докладываю…

— Заткнись! Говорить буду я. Вы еще получите у меня, дезертирская банда! Фронт прорван, а вы тут катаетесь на мотоциклах, свиньи, предатели!

— Господин лейтенант, согласно предписанию…

— Цыц! Здесь никакие документы не действительны. Или мы победим или вы сдохнете, ясно?

— Но, господин лейтенант, меня повесят за невыполнение приказа. Господин командир батальона…

— Обо всем доложите командиру штурмового отряда.

— Господин лейтенант, но этот парнишка вовсе не солдат…

— Хватит болтать! Повтори приказ!

«Стоп! — мелькнуло у Мольнара в голове. — Этот сумасшедший болван готов прошить меня очередью из автомата, если я не закрою рот».

— Слушаюсь, господин лейтенант, во дворце обо всем доложить командиру штурмового отряда!

Подручный паренек был ни жив ни мертв. Он уставился на лейтенанта, выпучив глаза и раскрыв рот, и, казалось, набирал в легкие воздух, готовясь издать какой-то звук. Ничего удивительного в этом не было: садишься на мотоцикл этаким тихим штатским человеком, а через какие-нибудь полчаса слезаешь с него солдатом штурмового отряда. Столь бурная карьера, только не вверх, а наоборот, вниз — в землю-матушку!..

Прежде чем подручный обрел дар речи, Мольнар плавно тронулся с места. Он тоже чуть не лопался от злости: какой-то сопливый ненормальный лейтенант, по одному виду которого сразу заметно, что он и на фронте-то без году неделя, вдруг сорвал весь его тщательно разработанный план!..

Метрах в пятистах от дворца дорога раздваивалась. Одна вела к главному входу, а другая — к служебным помещениям. Мольнар, конечно, выбрал бы последнюю, так как в усадьбе исчезнуть легче, но у развилки тоже болталось несколько живодеров, которые тыкали ружьями в воздух: езжай, мол, к дворцу, а не назад. У Мольнара голова под фуражкой моментально вспотела. Вот влез в западню! Это не лучше, чем ходить на поводке у Рошко.

— Я спрыгну, — вдруг сказал унтеру парень.

— Черта с два спрыгнешь, дурак! И до двух не успеешь сосчитать, как в тебе уже десять дырок сделают. А такие дырки, уж поверь мне, непросто заштопать.

— Но, господин унтер-офицер, у меня же с ними нет ничего общего.

— Это знаю только я. И думаю, это останется между нами. Как ты мог уже заметить, этих типов мало что интересует.

— Да, дьявол бы их побрал!

— Вот это правильно! У меня в голове тоже полно подобных мыслей.

Возле самого дворца была сутолока. Рычали моторами заведенные вездеходы и грузовики, кругом бегали солдаты.

— Штурмовой отряд, — буркнул Мольнар и резким движением повернул мотоцикл, поставив его между деревьями. Теперь с одной стороны деревья закрывали их от дворца, а с другой — от дороги.

— Попробуем? — с надеждой спросил парень.

— Что?

— Бежать.

— Это, дружок, не так просто. Ты уже смывался откуда-нибудь?

— Еще нет.

— Вот видишь.

— Но зачем же тогда?..

— Есть у меня еще дело.

Парень с удивлением посмотрел на Мольнара. Не успел он и глазом моргнуть, как унтер начал доставать из гранат краснобрюхие сотенные, увязанные в тугие сверточки.

— А это что?

— Не видишь, что ли? Деньги. До сих пор лучшие из тех, что ходили на урезанной территории Венгрии.

— Так много?

— Не все же такие раззявы, как ты.

— А зачем вы засунули их в гранаты?

— Чтобы не промокли, если дождь пойдет.

— Вам весело, а мне будто нож к горлу приставили.

— Конечно, весело. Я вот и подумал: нас сейчас погонят на фронт, и мне тогда придется бросать в русских такие дорогие гранаты.

— И это все ваше?

Унтер-офицер, проворно действуя пальцами, бросил взгляд на подручного.

— Деликатный вопрос задаешь ты мне, парень. Слышал сказку про разумную дочку мельника? И принеси подарок и не принеси — все плохо. Вот и я тоже: и везу деньги, и не везу, и мои они, и не мои.

— Вы их украли? — испуганно спросил парень.

— Ну и манеры у тебя! Деревня твоя, эта Палхаза, видать, ничего себе медвежий угол! Ты думаешь, деньги можно только получить или украсть, а между этими двумя возможностями нет ничего промежуточного? Например, вдруг тебе что-нибудь само попадает в руки. Или идешь ты, а к тебе они прилипнут, как репей. Или просто останутся у тебя… Оп! Стой-ка! Моторы завыли, вроде бы их на первую скорость включили.

Действительно, вся наспех собранная компания тронулась от главного входа. Потянуло бензином, заскрежетали гусеницы. Солдаты повисли на грузовиках, словно гроздья винограда из полной корзины.

— Всеобщий отвал, — с улыбкой проговорил унтер-офицер и вздохнул с облегчением. — Ну тогда можно снова спрятать капиталы. Пока я в этой форме, лучшего места для них не найти.

— Слава богу, господин унтер-офицер, нам везет.

— Рано радуешься, черт возьми! Они еще и вернуться могут. И тот стерва лейтенант с ними.

— Что же теперь будет?

Мольнар проворно затолкал деньги в гранаты.

— А мы эту развалину теперь толкать будем.

— А не лучше ли нам завести ее и смыться?

— Ну и дурная у тебя башка! Я ведь уже сказал тебе: пуля быстрее. Вообще-то вся штука в том, что наш мотор действительно заглох.

«Зюндапп» — машина тяжелая. Кряхтя, они вытащили ее на дорогу. Развороченный вездеходами гравий цеплялся за колеса. Они не прошли и двадцати шагов, а пот уже лил с них ручьями. Нилашисты, у которых вся их воинственность сразу улетучилась, явно спешили. Еще минута — и они поравнялись с Мольнаром. Проходя мимо унтера с парнем, они стали выкрикивать в их адрес:

— Скорее, русские нагоняют!

— Сбор у поворота на Бедек!

— Поспешай, сейчас сюда пальнут немецкими ракетами!

— Чего копаетесь с этим старьем? Столкните его в кювет — и в строй!

Мольнар только того и ждал, чтобы ему дали за что уцепиться, на что можно дать хлесткий ответ. Он выпрямился, тыльной стороной ладони вытер пот со лба и громко ответил, чтобы его слышал и лейтенант:

— Оставить казенное имущество? Нечего сказать, хорош совет! Да вы, мать вашу за ноги, никак, о присяге забыли и о том, что военное имущество надо беречь при любых обстоятельствах?

Разгоряченный, он стоит над онемевшим мотоциклом, на шее — автомат, на поясе — связка гранат. Взглядом он мечет молнии в драпающих нилашистов, да так грозно, будто это сам бог Марс в унтер-офицерском обмундировании.

Те сразу же застыдились и молча зашагали дальше. Только сумасшедший лейтенант остановился на минуту, чтобы взглянуть на человека, в котором он совсем недавно так обманулся.

— Я подумал о вас тогда плохо, унтер, — проговорил лейтенант и в знак примирения сунул Мольнару в руку последнюю пачку сигарет «Экстра».

Если он останется в живых, он еще долго будет этим заниматься — думать о людях плохо. Теперь же, как и положено командиру, он поспешил в голову штурмового отряда.

— Угостите сигареткой, господин унтер-офицер! Я таких сроду не пробовал.

— Подожди, потолкаем немного мотоцикл, пока эта банда не уберется.

— А тогда? На Палхазу?

Унтер-офицер не ответил. Шагов через сто, выбившись из сил, оба остановились передохнуть. Мольнар прислушался к тому, что творилось вокруг. Ему не нравилась эта тишина, внезапно наступившая после сильной стрельбы. Видно, путь для русских был свободен. Он изо всех сил напрягал зрение, пытаясь увидеть наступающих русских солдат.

— Сначала я переоденусь, — сказал он наконец.

— Но вы же обещали…

— Конечно, обещал. Но у меня нет желания попасть в плен из-за твоей прыщавой физиономии. Ты и сам это понимаешь, не так ли? Ну вот. В усадьбе или во дворце раздобудем какую-нибудь одежду, пообедаем, а потом, если дорога будет свободна, довезу я тебя до матери.

— Тогда я лучше пешком пойду. Тут недалеко…

— Сиди спокойно. Русские прорвали фронт. Ты знаешь, что это такое?

— Конечно. Значит, наши не смогли их сдержать…

— Ни черта ты не знаешь! Этого ты еще не проходил, да и в армии-то об этом узнают лишь на войне. Прорыв фронта — это когда вдруг понимаешь, что ты вовсе не лихой парень и противник вовсе не трус, а как раз наоборот: солдаты противника — лихие парни, а ты трус. Вот это и есть прорыв фронта. Теперь дошло?

— Но тут же нет никакой опасности. Кругом такая тишина…

— Русские еще не подходят, а грохот сейчас начнется, подожди. Война, собственно, из этого и состоит: откуда уходят одни, туда приходят другие. По ходу дела и те и другие пришлепнут кучу народа. Это плата за вход на аттракцион. И такого еще никто не изобрел, чтобы одни уходили, а на их место не приходили бы другие.

— Вы хотите здесь спрятаться?

— Наконец-то до тебя дошло. Все-таки ты не с луны же свалился. Этого я и хочу: не мешаться, пока тут идет заваруха. А потом мы с тобой спокойно вылезем из укрытия и посмотрим, какая погода на дворе.

В усадьбе было тихо. Царила какая-то особая, безжизненная тишина. Справа виднелись три длинных дома для слуг, слева тоже. Но нигде ни окно не стукнет, ни занавеска не шелохнется.

Мольнар со злостью схватился за ручку одной из дверей и хотел было забарабанить в нее, но старая покореженная дверь со скрипом отворилась. Они вошли в низкую общую кухню с двумя плитами. В кухне — пустота: ничего, кроме дырявой корзины да нескольких поленьев дров.

— Эй, есть здесь кто-нибудь?! — громко крикнул унтер, прекрасно понимая, что никакого ответа не последует.

— Ушли все, — заметил парень.

— Не ушли, а угнали их отсюда. Приказали очистить имение, и баста!

Они стали обходить комнату за комнатой. Нигде ни куска хлеба, ни какой-нибудь даже самой завалящей тряпицы. После нашествия татар и то наверняка можно было бы хоть чем-нибудь поживиться. Такое опустошение производили разве что турки, но и их сборщики налогов казались более милосердными, так как после них всегда хоть что-то да оставалось. Здесь же нельзя было буквально ничего найти, разве что вошь поганую. На скотном дворе, в загоне ни тебе паршивого поросенка, ни захудалой курицы. Собак и тех не осталось: их либо выгнали отсюда, либо сами они удрали из опустевшего разграбленного имения.

— Посмотреть в конюшне? — спросил Мольнара парень.

Тот махнул рукой: смотри, мол, коли есть охота.

В комнатах, где проживал управляющий имением с семьей, осталась только тяжелая резная мебель. Двери во всех комнатах были распахнуты настежь. Кожаная обивка мягких кресел вспорота.

В одной из комнат, французские окна которой выходили в парк, стоял огромный черный рояль. На его крышке красовалась большая куча человеческого дерьма. Чего стоил тот музыкант, который навалил ее там…

В бывшей канцелярии (видимо, это была она, так как здесь стоял чудом уцелевший письменный стол) кто-то развлекался тем, что пообломал все рога — охотничьи трофеи, висевшие на стенах. Рога валялись на полу, видно, их топтали ногами, так как повсюду были разбросаны обломки костей.

— Господин унтер-офицер, где вы? — громко позвал Мольнара парень.

— Здесь. Что у тебя?

— Ничего. Одна солома.

— Видно, пожрать тут ничего не найдешь, поспать и то не на чем. Покарай, боже, этих свиней, которые все, что не могли унести с собой, поломали, не оставив ничего целого.

— Дальше пойдем?

— Подожди, сходим в замок.

— Вы думаете, что там…

— Ничего я не думаю, а посмотреть стоит.

Прямого хода из имения управляющего в господский замок не оказалось. Пришлось идти кружным путем, через парк.

Вокруг стояла полнейшая тишина. Нигде ни живой души. Лишь изредка со стороны Пешта доносился приглушенный рокот артиллерийской канонады.

Ворота замка оказались запертыми. Как Мольнар ни пытался их открыть, ему это не удалось. Постепенно лицо его несколько прояснилось.

— Ну, дружок, что ты об этом думаешь?

— Заперли ворота и укатили.

— Возможно. Но почему они заперли ворота? Значит, там кто-то есть? Черт бы их всех побрал! Жаль, что во всех моих гранатах натыканы деньги. Нет ни одной настоящей, а то бы я в два счета отворил эти ворота и мы чинно-благородно вошли бы в замок.

Однако стук в ворота ногами не остался неуслышанным. Спустя некоторое время маленькое смотровое оконце приоткрылось, и в нем показалась свежевыбритая физиономия пожилого мужчины, возможно, даже из господ, так как взгляд его был довольно суров.

— Кто там? — спросил он, будто никого не видел.

— Армия, — смело ответил ему унтер.

— Армия уже ушла, — заметил мужчина.

— Как это так ушла, когда я здесь?

Мужчина за воротами, по-видимому, задумался. Во всяком случае, он не захлопнул оконца.

Мольнар мгновенно сунул дуло автомата в оконце и тоном, не терпящим возражений, приказал:

— Открывай!

— Видите ли, мне было приказано…

— Не умничай! Военные не любят, когда с ними умничают.

Несмотря на толстые ворота и многочисленные запоры, мужчина со свежевыбритой физиономией не чувствовал себя в полной безопасности. Он не спеша начал отодвигать засов, а отодвинув, открыл ворота лишь чуть-чуть, чтобы мог пройти человек.

Мольнар мигом оценил этого типа со свежевыбритой физиономией. На голове у него красовалась шляпа, какие в военное время вряд ли имело смысл носить. Одет он был в черную куртку и полосатые брюки, на ногах — резиновые галоши. Вся его щупленькая фигура скособочилась под тяжестью чемодана, который он держал в одной руке.

— Что вам угодно? — довольно флегматично спросил он. По его спокойному тону можно было догадаться, что ему не часто приходилось разговаривать с рядовыми солдатами. — Только, прошу вас, покороче, так как я тоже собрался в путь.

На унтера просьба быть покороче не произвела никакого впечатления. Все, что ему хотелось узнать, он узнал от человека в шляпе за одну минуту. Мольнар сразу же понял, что перед ним ни в коем случае не владелец замка, так как владелец такого замка ни в коем случае не станет сам нести чемодан и тем более никуда не поедет или, как выразился этот тип, не станет собираться в путь без машины, на своих двоих. А если это не господин, то, значит, какой-нибудь слуга, какую бы хорошую одежду он ни натянул на свою тщедушную фигуру. Это яснее ясного.

Будь это где-нибудь в другом месте, например в соборе, где крестят младенцев, или в борделе, его можно было бы принять за кого угодно, но в замке существуют только господа и слуги.

Сделав знак парню, чтобы он внес вслед за ним его сундучок, Мольнар оттолкнул мужчину в шляпе и спокойно направился по дорожке в замок, про себя решив, что с таким типом следует говорить только свысока.

— Прежде всего познакомимся. Я унтер-офицер Ференц Мольнар. А тебя как зовут?

Свежевыбритый тип так и остолбенел, услышав, что унтер обратился к нему на «ты».

— Позвольте, сударь, как вы смеете?

— Я спрашиваю, как тебя зовут?! — заорал Мольнар, да так громко, что сам Рошко ему наверняка позавидовал бы.

— Альбертом, мой господин, — ответил слуга. Он так перепугался, что весь задрожал и поставил чемодан на землю. И вдруг стал ужасно разговорчивым: — Мой хозяин, барон Дрекслер, три дня назад вместе со своей семьей уехал отсюда в свое имение в Австрию. Господин барон всегда меня так называл. Его супруга, госпожа баронесса, звала меня Альби, а молодой баронет — доном Альбертом. Правда, баронесса иногда обзывала меня старой обезьяной.

— Если хорошенько посмотреть, то это прозвище тебе подходит больше всего.

— Господин изволит шутить.

— Как бы не так! В замке кроме тебя еще есть кто-нибудь?

— Нет, я один. За ушедшими из замка господами офицерами я лично запирал ворота. И я уже говорил вам, что и сам я…

— Ты останешься.

— Господин, не задерживайте меня здесь. Мой старший брат живет и работает в Буде. Он, как и я, старший привратник. Я во что бы то ни стало должен попасть к нему, здесь я оставаться не могу, да и не хочу.

— Выбрось эту мысль из головы. Русские прорвали фронт и окружили столицу. Не советую бродить сейчас по дорогам: в два счета продырявят шкуру.

— Русские уже здесь?

— Что значит «уже»? Если б ты, как я, два года подряд драпал бы от них, то не говорил бы так.

— Вполне возможно, господин. Я как-то об этом не подумал.

— И очень плохо. Война на то и война, чтобы одна сторона била другую. Поскольку мы их побить не можем, лупят нас они.

— Это логично, конечно, только очень жаль.

— Ничего, выдержишь в это. У тебя подбородок отпадет от удивления, когда узнаешь, что способен выдержать человек. Ну, а теперь открывай ворота настежь, мы закатим мотоцикл.

— Разрешите заметить, это может попортить ковер.

Унтер пришел в ярость. Здесь, в замке, все осталось нетронутым, как было, за исключением того, что барон и его семья забрали с собой. Оно и понятно: в замке стояли на постое господа офицеры, которые стеснялись растаскивать имущество барона. А вот в усадьбе управляющего все было разграблено.

— Пошевеливайся! Быстро!

Унтер закатил мотоцикл на самую середину огромного ковра, украшенного светло-лиловым цветочным орнаментом. Пусть на него сыплется грязь и капает масло!

— Он что, твой, что ли? — спросил Мольнар слугу.

— Нет, но ковер мне все равно жаль.

— А почему? Думаешь, он уцелеет?

— Надеюсь, господин.

— А ты, я вижу, дурнее, чем кажешься. Я не раз видел собственными глазами, как отступают войска. Видел и замки, из которых уходили солдаты. Так все обчистят, что и представить трудно. Ты не знаешь, как ловко и быстро умеют грабить? А что наши не унесут, солдаты противника используют. Например, они очень любят разрезать ковры на части и этими кусками закрывать радиаторы машин, чтобы в них вода не замерзала.

— По-вашему, господин, нужно готовиться к самому худшему?

— Я же говорил, что ты дурак.

— Но вы только что упоминали…

— Что? За ковер испугался? Ты бы лучше побеспокоился о своей драгоценной особе. Пока тебя не трогают, считай — горя больше нет. Ну да хватит об этом. Я сюда не затем заехал, чтобы читать проповеди, а чтобы переодеться. Твои бароны оставили хоть что-нибудь из одежонки?

— В гардеробе наверху очень много одежды.

— Пошли! Показывай дорогу.

В коридорах замка было тепло: еще сегодня топили огромную изразцовую печь.

«А было бы совсем неплохо зайти в одну из многочисленных комнат, обитую красивым шелком, завалиться в кровать и хорошенько выспаться, а проснувшись, вдруг обнаружить, что самое страшное уже позади», — думал Мольнар, шагая вслед за слугой.

Парень тащил сундучок унтера и, вытаращив от удивления глаза, смотрел по сторонам.

— Я же говорил вам, — хвастливо произнес он, пораженный роскошью, — что другого такого замка больше нигде нет.

— Внутри-то ты и сам здесь небось впервые, а?

— Впервые.

— Ничего, дружище. Мы вовремя пришли. Ты тоже можешь поискать себе здесь приличный костюм. Да и пальто тебе нужно новое, а то твое-то дыра на дыре.

— Спасибо, господин унтер-офицер.

Однако замок оказался не таким уж заброшенным, как это утверждал Альберт. Дойдя до поворота коридора, Мольнар вдруг остановился, уловив какие-то звуки, вернее, пение. Несколько хриплых мужских голосов нестройно пели церковный гимн «Да сохрани, господь, мадьяров…».

— А это еще что такое? — спросил он Альберта.

Старший привратник приложил ладонь к уху и прислушался. Получилось это у него довольно элегантно.

— Представления не имею, господин.

— Но ты же слышишь, а?

— Слышу. Кто-то поет, мой господин. Насколько я могу разобрать, кажется, поют церковный гимн.

— А ты говорил, что в замке никого нет.

— Я так думал, господин. Насколько мне известно, все, кто был в замке, покинули его.

— А ты что, не проверял разве?

Старший привратник, отдышавшись от быстрой ходьбы, сказал:

— Это вам не двухэтажный домик, где нельзя спрятаться. Это, если вы изволите заметить, настоящий замок.

Им пришлось пройти все северное крыло замка, прежде чем они остановились около комнаты, из которой доносилось пение.

Мольнар опять пожалел, что ни одну из имеющихся у него гранат нельзя использовать по назначению.

«Если они расположились здесь на законном основании, то должны были бы выставить к воротам часового. Если же они сбежали из части и скрываются, тогда какого черта подняли такой шум?»

Ударом кулака Мольнар распахнул дверь в комнату, откуда доносилось пение, и направил дуло автомата на неизвестных.

В комнате оказалось трое мужчин. Один из них, в чине прапорщика, сидел за столом. Прямо перед ним лежал пистолет. Кисть левой руки у прапорщика была перевязана грязным бинтом. Вместе с ним в комнате находились двое солдат, которые, увидев унтер-офицера в кожаной куртке и с автоматом в руках, вскочили, правда сильно пошатываясь, и приняли положение «смирно». Однако, глядя на их физиономии, нетрудно было догадаться, что от страха эти вояки уже наложили в штаны.

На середине стола красовалась старая плетеная бутыль с оторванной ручкой. В комнате сильно пахло палинкой.

Унтер-офицер моментально оценил обстановку, и притом правильно.

— Я же говорил вам, господин прапорщик, что одному из нас нужно было бы поглядывать, — заметил один из солдат.

— Или нужно было идти вместе со всеми, — заговорил и другой. — Теперь уже все равно, раз мир перевернулся вверх дном.

Прапорщик жестом заставил солдат замолчать.

— Унтер-офицер, вы почему не докладываете, как положено? — сделал прапорщик слабую попытку взять инициативу в свои руки.

Мольнар вошел в комнату, строгим взглядом обвел все пьяное общество, особенно сурово посмотрел на прапорщика, которому следовало бы сообразить, что нельзя прятаться в комнате, откуда, можно сказать, ничего не видно, кроме стены амбара, выкрашенной серой краской.

Мольнар дал прапорщику достойный ответ, и притом без промедления, этому он хорошо научился у Рошко:

— Почему не докладываю? Ну и анекдот! Уж не тебе ли?! Грязному дезертиру?

— Да я, собственно… — робко залепетал сразу вспотевший прапорщик. — Я ведь не отрицаю, что я такой. Теперь конец…

— Чему конец?

— А всему.

— Войне?

— Жизни.

— Где ты слышал такую чушь?

— Арестовать меня ты имеешь полное право, унтер-офицер, а оскорблять — нет. Вчера вечером я положил весь свой взвод. Начальство решило заткнуть нами дыру на передовой. Не прошло и получаса, как от целого взвода осталось всего трое… вот мы втроем… Всем нам грозила смерть. Выходит, и нам троим тоже нужно было подохнуть? Так, да? Что касается меня лично, ладно, я согласен, но вот эти двое — они ни в чем не виноваты. Я им приказал бросить оружие, они и бросили. Я несу за это ответственность. Пожалуйста, забирай меня!

«Неплохой человек этот прапорщик, — подумал Мольнар. — Хлебнул, видно горя, однако ничему не научился. Он похож на всех офицеров-запасников. Страдает, переживает, душа у него хорошая».

— Ну и что? — продолжал прапорщик с драматической интонацией в голосе, уставившись в потолок. — Ответь, унтер-офицер, что произойдет, если меня поставят к стенке и расстреляют? Уж не прекратится ли тогда эта проклятая бойня? Отвечай! И все встанет на свои места? Или ты не привык думать? Пойми, меня сейчас интересует не собственная судьба, а судьба страны, нации! Неужели ты не хочешь этого понять?.. Меня пугает пропасть, в которую катится нация, народ. Вот мы тут и запели церковный гимн «Да сохрани, господь, мадьяров…». Ребята, правда, и слов-то не знают, лишь одну мелодию. Но сердцем они все чувствуют. Все! В том числе и то, что после тысячелетней истории мы сейчас стали, так сказать, печальными и беспомощными свидетелями последних дней венгерской вымирающей нации…

Речи прапорщика, казалось, не будет конца: он говорил и говорил. Мольнару же все это сильно действовало на нервы. Его и раньше выводила из себя любая проповедь. Всякий раз, когда приходилось слушать какой-нибудь доклад или лекцию офицера-преподавателя, на Мольнара вдруг нападала чесотка. Нестерпимо чесалось все тело, от затылка до пяток, словно на него напускали уйму каких-то букашек, которые устраивали бег взапуски. А тут еще и пот нужно было вытирать, который мгновенно выступал у него везде. И чем дольше продолжался доклад или беседа, тем сильнее чесалось все тело, а под конец даже в животе начинало бурчать.

В такие минуты что толкового ему не говори, он, охваченный чувством отвращения, все равно ничего не поймет. А когда ему приходилось слышать такие слова, как «судьба нации» или «тысячелетняя история», Мольнар вообще не знал, что делать.

Сейчас же погибала не только армия, но и нация. За два года на фронте Мольнар побывал в различных переделках и видел: какой бы тяжелой ни была обстановка, кто-то все равно оставался цел и невредим, хотя многие гибли. Возможность остаться в живых, таким образом, все же существовала, а если б ее не было, то каждый солдат смело мог бы пустить себе пулю в лоб в первый же день войны. Только возможность эта была как тонкая нить, и, чтобы она не порвалась, нужна была чертовская ловкость и, разумеется, удача тоже.

Современная война, разумеется, похожа на кровавую мясорубку, в которой перемалывается не только военное, но и гражданское население. Однако факт остается фактом: даже после самого ожесточенного артиллерийского обстрела или массированного налета авиации на поле боя остаются живые, которые поднимаются в полный рост, хотя большинство солдат навеки припали к земле или тела их разнесло на мелкие кусочки.

Смерть никогда не бывает всеобщей. Она так же индивидуальна, как и сама жизнь, и, разумеется, поддается учету и описанию. Унтер-офицер хорошо это знал и даже подозревал, что лица, которые вместо фактов и цифр пользуются одними словами, на самом деле просто не умеют считать.

— Довольно! — гаркнул он на разговорившегося прапорщика. — Развели здесь сонные речи о скончании мира! Если только каждый тысячный, оставшийся в живых после войны, даст тебе по одному пинку в зад, от тебя останется мокрое место!

Прапорщик мгновенно замолчал и медленным движением руки начал разглаживать лоб, словно стирал с доски то, что написал на ней раньше.

— И в самом деле, довольно! — усталым голосом произнес он и в тот же миг, схватив со стола пистолет, приложил его себе к виску.

Испугавшись, Мольнар подскочил к прапорщику, чтобы выбить у него из рук оружие, но этого не понадобилось: «фроммер» щелкнул курком, но выстрела не последовало, так как в нем не оказалось ни одного патрона.

Во всем драматическом монологе прапорщика это был единственный действительно трагический момент. Бедняга прапорщик забыл, что все патроны он расстрелял на передовой, не оставив для себя даже последнего.

Прапорщику стало ужасно стыдно. Почувствовав, что с ним ничего не случилось, он растерянно переводил взгляд с одного лица на другое, будто умолял поверить, что он на самом деле хотел застрелиться, а не разыгрывал перед ними комедию.

— Всем построиться! — срывающимся от волнения голосом приказал Мольнар и, сбавив тон, чтобы успокоиться, добавил: — Черт бы вас всех побрал!

В жизни иногда бывают моменты, когда ни один из самых эффектных приемов воздействия на психологию не может заменить грубого окрика, чтобы заставить человека повиноваться.

Услышав команду, оба солдата вскочили и, толкая друг друга, выстроились посреди комнаты, застыв по стойке «смирно».

Прапорщик тоже недолго колебался и подчинился более энергичному и требовательному унтер-офицеру. Послушно пристроившись к солдатам, прапорщик щелкнул каблуками давно не чищенных сапог.

— Прошу вас, господин прапорщик, — кивнул ему Мольнар, — встаньте на правый фланг.

Прапорщик вытаращил глаза от удивления и уставился на унтера, не понимая, какое сейчас может иметь значение, куда он встанет: справа или слева от солдат. Однако унтер терпеливо ждал, когда прапорщик займет указанное ему место. Наконец до прапорщика дошло, что и в данном плачевном состоянии, в котором они оказались, видимо, следует соблюдать какой-то порядок.

Послушно кивнув, он перешел с левого фланга этого крошечного строя на правый. Таким образом, самый старший по званию, как это и надлежит в армии, оказался на правом фланге, подобно тому, как истина всегда оказывается на стороне господа бога. С помощью этой несложной манипуляции унтер-офицер, собственно говоря, хотел помочь прапорщику отделаться от мыслей о смерти, которые заслонили у него все остальные.

Сам по себе порядок всегда олицетворяет жизнь. Правда, он не тождествен ей, но без него человек не в состоянии правильно использовать свой ум и силы в интересах собственной же жизни.

— Куриная банда! — начал разносить их Мольнар не столько грубым, сколько увещевающим тоном. — Что вы спрятались в этой глухой комнате, будто куры в сарае на насесте? Не выставили ни часового, никого. Ума не приложу! Можно подумать, что вы и солдатами-то никогда не были! Будто носа никогда не высовывали из этой дыры! О чем вы только думали?

— Мы думали, что теперь уж все равно, — ответил за всех прапорщик.

— Как это все равно? Вам что, все равно — сохранить свою шкуру целой и остаться в живых или же попасть в руки нилашистов, которые и без вас уже немало людей перевешали?

Прапорщик махнул рукой и заметил:

— Говорить в нашем положении о целой шкуре не очень-то убедительно, да и ни к чему это.

— Закрой свою пасть, господин прапорщик, добром тебя прошу! Сейчас я болтаю. Если ты не расстанешься со своим кладбищенским настроением и у тебя не пропадет охота закончить войну в могильной яме, я сам дам тебе один патрон. Загони его в ствол своего ржавого пистолета, зайди куда-нибудь, где ты нам не помешаешь, и пальни в себя. А пока чтобы была тишина и порядок! Что же касается лично меня, то я не только сам не наложу на себя руки, но и другим так поступить со мной не позволю. Насколько я понимаю, эти два парня разделяют мою точку зрения? Не так ли?

Оба солдата переглянулись между собой. И хотя с их лиц все еще не исчезло выражение печали, которое они напустили на себя из уважения к прапорщику, по всему их виду нетрудно было догадаться, что им очень хочется жить.

— Если этого не требуется, — наконец выдавил из себя один из солдат, разглядывая носки своих башмаков, словно читал на них ответ, — кто же захочет умирать?

Второй солдат мигом поправил первого:

— Да если и требуется, все равно это никому не нравится.

Прапорщик пожал плечами. То ли он хотел сказать, что солдаты абсолютно правы, то ли что их мнение его нисколько не интересует. Во всяком случае, ой пожал плечами, а это что-то да значило.

— Итак, для начала давайте познакомимся, — предложил Мольнар. — Может, нам недолго придется быть вместе, а может, и продолжительное время. Я унтер-офицер Ференц Мольнар.

Прапорщик представился с галантным поклоном, будто выступал перед собранием офицеров.

— Доктор Эдуард Галфи, прапорщик запаса.

Унтер вытаращил глаза:

— Ты врач?

— Нет, я экономист.

— Тогда почему же называешь себя доктором?

— А как же не называть, когда так положено?

— Не сердись, но это как-то странно. Потом, как это при фамилии Галфи тебя назвали каким-то Эдуардом?

— Это же не я решил.

— Да, верно. Я не собираюсь критиковать твоих дорогих родителей, но как-то странно: человеку с такой красивой венгерской фамилией прилепили имя Эдуард.

— Любое имя венгерское, если оно дано честному венгру.

— Ага, это правильно. Тогда продолжим наше знакомство.

Солдат, стоявший рядом с прапорщиком, еще больше вытянулся и сказал:

— Покорно докладываю: рядовой Дьердь Гашпар.

— Откуда ты родом?

— Я? Из Залы.

— А как думаешь до дому добираться?

— Докладываю: не могу знать. Спокойнее всего добраться будет после того, как фронт через нас перекатится.

— А ты? — обратился Мольнар к другому солдату.

— Докладываю: рядовой Иштван Фекете из Варшани.

— Господин прапорщик, что, ваш взвод целиком состоял из уроженцев Задунайского края?

— Да, по крайней мере, большинство оттуда… Солдаты, видимо, знают более точно.

— А сам ты? Ты из Задунайского края?

— Нет, я из Будапешта.

— Прекрасно, значит, как и я.

Не упустил случая представиться и Альберт. Казалось, он нисколько не жалел, что так неожиданно увеличилось число военных в замке. Он, видимо, решил: раз уж ему не удалось отсюда сбежать, то, по крайней мере, в обществе вояк он будет в большей безопасности, да и время на людях быстрее проходит.

Больше всех Альберту понравился прапорщик, однако, разговаривая с унтером и солдатами, он проявлял вежливость хорошо воспитанного человека и даже дважды приподнимал свою шляпу.

И только подручный растерянно стоял в стороне от всех и все еще держал в руке зеленый сундучок, пока наконец унтер не велел ему положить шмотки на пол и тоже назвать свое имя. Парень сказал, что его зовут Йошкой Вегом.

— Так-так, — проговорил Мольнар, будто вспоминая что-то очень важное. — По такому случаю неплохо бы и выпить, если в этом доме найдется что-нибудь из спиртного. Скажи-ка, Альберт, ты нам не можешь помочь?

— Как не могу, господа? У нас имеется коньяк «Курвуазье», виски «Белое и черное», шотландский джин, бренди «Мария-Терезия»…

— А хорошей палинки у тебя нет?

Альберт с оскорбленным видом посмотрел на унтера.

— Все перечисленные мною напитки хорошие, господин. Может, обычно вы пили только самогонку, но я должен вас заверить…

— Не умничай, а то получишь. Я хочу выпить, а не слушать твои лекции. А ну, бегом за водкой!

Мольнар медленно прошелся перед строем из трех человек.

«Численность не ахти какая. Что можно сделать с этой горсткой людей? Если бы у нас было обмундирование, тогда парень стал бы четвертым, а Альберт — пятым. Правда, на старшем привратнике военная форма повисла бы. Однако что толку думать об этом, когда никакого обмундирования нет и в помине, не считая нескольких пар портянок в моем сундучке…»

— Начнем с того, — обратился Мольнар к собравшимся, — что займем своим батальоном замок.

— Откуда у нас батальон? — удивился прапорщик.

— Командиром второго батальона седьмого егерского полка является подполковник Сомолани.

Однако прапорщик Галфи оказался человеком с трудным характером: прежде чем заинтересоваться планами унтер-офицера, он пожелал выяснить общую перспективу. Может, русские находятся в каком-нибудь километре, более того, может, они с минуты на минуту выскочат из-за деревьев парка и нападут. Прапорщика нисколько не интересовало, где побыстрее достать гражданскую одежду, чтобы, переодевшись, незаметно сбежать. Его голова была занята совсем другими мыслями.

— Прежде чем предпринимать какие бы то ни было практические шаги, — важно начал прапорщик, уставившись взглядом в потолок, — необходимо основательно выяснить, каким образом складывается международная расстановка сил на ближайшее время.

Гашпар в этот момент собирался закурить, но, услышав такие слова, сразу же раздумал. Уставившись воспаленными глазами прямо перед собой, он сунул обратно в карман и сигареты, и спички.

— Международная расстановка сил? — заворчал Мольнар, с трудом сдерживая нахлынувшую на него ярость. — Черта с два!

— Да, конечно. Может, у тебя, унтер-офицер, есть какое-нибудь практическое предложение? Но мы со всеми своими потугами абсолютно ничего не значим. Вот на что я хотел бы обратить твое внимание. Что может зависеть от нас? Да наша собственная судьба и та зависит не от нас, не говоря уж о судьбе нации и всего государства! В общем, если вследствие нашего поражения Венгрия перестанет быть Венгрией…

— А чем же она станет? Японией, что ли?

— Такими вещами не шутят. Если я потеряю надежду разговаривать здесь по-венгерски…

— Извини, что я тебя перебиваю, но на каком же языке можем мы еще говорить?

— Откуда я знаю! Может, на русском, а?

— Не мели чепуху, Эдуард! Кто из нас знает по-русски?

— Со временем научимся.

— Все?

— Очень тебя прошу, дай мне закончить мысль.

— Хорошо, только не мели вздора. Время идет, и нам пора что-то предпринять, а ты тут дурака валяешь.

— Я попрошу!

— Проси сколько хочешь, но ведь в конце концов у меня может лопнуть терпение. Сидя на заднице, ты хочешь заранее угадать, как после войны поведут себя те, кто уцелеет. Ты сначала выживи, тогда и узнаешь!

— Но я всегда привык думать!

— Знаешь, я уже насмотрелся вот на таких умников, как ты. У многих из них голова трескалась от распиравшего ее ума, однако эти умники забывали ложиться на землю, когда в их сторону летела граната или снаряд. Интересно, что ты собираешься делать с нашей нацией? Может, по-твоему, она будет валяться под забором и ждать, пока твоя умная голова что-нибудь придумает? Выходит, зря тебя родители в школе учили, зря деньги на тебя тратили?.. Разве ты не видишь, что все у нас разлетелось в пух и прах, что каждый человек брошен на произвол судьбы? Ты что, ослеп, что ли, черт бы тебя побрал?!

В этот момент на пороге появился Альберт. Пальто и шляпу он уже снял и был в вязаной безрукавке с длинным ворсом. Через руку он перекинул белоснежную салфетку и на массивном серебряном подносе нес четыре бутылки и хрустальные рюмки.

— Господа, ради бога, — заговорил Альберт, желая утихомирить споривших. — Не забывайте, пожалуйста, о правилах приличия.

Эта просьба подействовала на прапорщика, и он вновь задумался. На унтер-офицера впечатление произвели не слова Альберта, а бутылки на подносе.

— Оно и правда, — пробормотал Фекете, осторожно приближаясь к напиткам. — Нас совсем немного. Все мы оказались в беде. Почему бы нам и не понять друг друга?..

Альберт моментально наполнил рюмки.

— Ну? — произнес унтер, глядя на Галфи, и покрутил в руках рюмку. — Не объявить ли нам перемирие?

Прапорщик неохотно согласился.

— Сервус, — с трудом выдавил он, показывая тем самым, что он с большой охотой продолжил бы спор.

— Да сохранит нас всевышний, раз уж так вышло, — сказал Гашпар, чокаясь с каждым по очереди.

— Себе тоже налей, — распорядился Мольнар, обращаясь к привратнику.

— Благодарю вас, господин.

— Выпей, выпей.

— Странно как-то.

— Что в этом странного?

— Честно сказать, раньше я ведь лишь в коридоре мог тайком опрокинуть рюмочку-другую. А так я даже мечтать не мог.

— Ладно уж, — проговорил Гашпар, приближая свою круглую крестьянскую физиономию к лицу привратника и обдавая его сильным запахом чеснока, — не такие уж мы господа, чтобы при нас тебе нельзя было выпить.

И вдруг тишину, царившую в замке, разорвал артиллерийский грохот. В окнах задрожали стекла. Видимо, чересчур ретивый командир артдивизиона, вместо того чтобы переместиться куда-нибудь в более спокойное место, решил на месте расстрелять весь свой боезапас.

Фекете вскинул голову и прислушался.

— Значит, снова началось? — ни к кому не обращаясь, спросил он и, сделав вид, будто его это очень заинтересовало, обратился к унтеру: — О чем вы только что изволили говорить, господин унтер-офицер? Вы, кажется, сказали, что в замок придет какая-то часть?

Галфи уселся на обитый шелком стул на тонких ножках, закурил и, придав лицу насмешливое выражение, стал выпускать изо рта густые клубы табачного дыма.

— Покорно благодарю. Если сюда придет какая-то часть или подразделение, то первым делом ее офицеры, расправятся с дезертирами, то есть с нами, — заметил он.

Мольнар, чувствуя, что уже попал на острый язычок прапорщика, решил про себя пока не ввязываться в этот бессмысленный спор, тем более что главным сейчас было найти выход из создавшегося положения.

— Спокойствие, Эдуард, — по-дружески произнес он. — Прости, что я называю тебя по имени, но так проще. Ты тоже можешь называть меня Ференцем, или, если тебе больше нравится, просто Фери.

— Изволь.

— Я же не сказал, что в замок придет начальство.

— Ты сказал, что именно для них ты и занял этот замок.

— А ты понимаешь, что это значит?

— Кажется, да.

— Вот видишь. Именно это я и имел в виду. Откровенно же говоря, я очень хотел бы никогда больше не встречаться с ними. Правда, сам я свыше двух лет прослужил в егерском полку посыльным. Разъезжал на мотоцикле, но с сегодняшнего дня выбыл из игры.

— Выходит, ты тоже дезертир?

— Угадал, но я хочу дезертировать с умом, старина, а не так, как ты.

— И ты считаешь это толковой идеей? Мы заняли замок для постоя батальона, который неизвестно где находится? При первой же проверке станет ясно, что мы врем, и тогда конец нашей игре.

— А ты подумай хорошенько, Эдуард. Во-первых, никто нас проверять не станет. Наоборот, мы их проверим. Ясно?

— Хорошо, в этом что-то есть. Но ведь это еще не все. А более серьезного плана у тебя нет?

— Есть, а как же! До тех пор пока сюда не сунут нос солдаты из немецкой или венгерской воинской части, мы будем разыгрывать роль нормального воинского подразделения. Это тебе понятно? У ворот замка выставим часового. Здесь же оборудуем канцелярию, где ты будешь восседать, как командир.

— Какой командир? Чего?

— Командир группы разведчиков, высланных вперед командованием батальона.

— Для этого нас слишком мало.

— На безрыбье и рак рыба. Об этом ты можешь не беспокоиться. Допустим, народу у нас гораздо больше, но их послали в разведку. У разведчиков такая работа — долго у печи не посидишь.

Галфи кивнул, одобряя план унтера, который в данных условиях был не таким уж плохим.

— А что, если придут не наши, а русские?

— Тогда мы быстренько переоденемся в гражданское. Альберт уже сказал, что здесь, наверху, можно найти кучу различной одежды.

Старший привратник, быстро освоившись в новой обстановке, как раз допивал в этот момент третью рюмку, опрокидывая ее в рот самым изысканным жестом.

— Точно так, — поспешил подтвердить Альберт, быстро проглотив содержимое рюмки. — Целый гардероб до отказа набит одеждой. Должен вам заметить, что господин барон, покидая замок, оставил в основном выходные костюмы — венгерские национальные фраки, мундиры, которые в дороге ему вряд ли понадобятся.

— Ну а простые костюмы там найдутся?

— Безусловно, мой господин.

— Это самое главное. Если русские захватят нас в военной форме, тогда от них уже не отделаешься: никакие заверения не помогут. Тогда садись на поезд и кати в Сибирь или еще куда, где придется несладко. А я совсем не для этого бежал…

— И я не для этого, — решительно заявил Гашпар, сосредоточенно хмуря лоб.

Однако прапорщик даже сейчас нашел возможным высказать свое мнение, которое опять не совпадало с мнением унтера.

— Ни один человек не уходит на войну для того, чтобы попасть за колючую проволоку, — покровительственным тоном заметил Галфи. — Хотя с этической точки зрения вполне справедливо, чтобы проигравшие войну несли за это наказание.

В этот момент неожиданно вскочил Фекете и, опершись руками на ломберный столик, буквально закричал с надрывом в голосе, хотя до этого он в присутствии господина прапорщика не смел даже пикнуть:

— Вот я вам сейчас расскажу, как я уходил на эту войну! Кукуруза в поле стояла неубранная, поле осталось невспаханным, а отец так маялся грыжей, что даже самую малость не мог поднять с земли. Пришлось нанимать поденщика. Кругом в долгах, а чем выплачивать долги?

— Перестань, Фекете.

— Не перестану! Раз уж начал говорить, все до конца скажу, едри вашу за ногу!..

В этот момент его следовало бы одернуть, но дезертир уже не солдат. Чтобы ни случилось, его уже трудно призвать к порядку. Спиртное им тоже не нужно было бы давать. Алкоголь уже возымел свое действие, тем более что пили они то одно, то другое, то третье. Если бы замок не был таким отличным укрытием, унтер-офицер громко хлопнул бы дверью и покинул его. Но где еще найти такое место, где можно спокойно сменить военную форму на гражданскую одежду, да еще бесплатно?

Между тем Фекете разошелся еще больше, и ругательства сплошным потоком полились из его уст. Поняв, что остановить его невозможно даже окриком, унтер слегка приподнял ствол автомата и выпустил короткую очередь в потолок.

Мгновенно все замолчали. Альберт от страха уронил поднос вместе с бутылками.

— Я как раз хотел сказать, чтобы ты унес их вон, — заметил привратнику Мольнар.

— Теперь этого уже не требуется, господин. Я сейчас подотру здесь.

— А вас я уже предупреждал, — обернулся Мольнар к солдатам. — Если вы будете орать, а не слушать меня, то следующую очередь я выпущу не в потолок, а вам в брюхо.

Солдаты с любопытством уставились на унтера, стараясь определить, может ли он привести свою угрозу в исполнение. Немного поразмыслив, они пришли к выводу, что унтер вполне может пальнуть в них, и потому замолчали на некоторое время.

— Время подошло к тому, — как ни в чем не бывало, продолжал унтер, — чтобы нам переодеться. Но вы думаете, одного этого достаточно? Ни боже мой! До подобного трюка и другие додумывались. Нужно, чтобы у каждого из нас была здесь должность, кров и пища… Понятно?

Солдаты покорно закивали.

— Альберт, ты пока никуда не уходи! Ты нам очень нужен. Мы ведь не шибко разбираемся, какие должности бывают в замке. По-моему, всем нужно переодеться в слуг. Вот ты нам и посоветуй, кому какую должность выбрать. Понятно? Будем считать, что нас здесь оставил барон; и пока мы не получили от него никакого приказа, будем исполнять свои обязанности.

Галфи встал со стула. От возмущения у него даже брови встали дыбом, будто солома, взлохмаченная сильным порывом ветра.

— Я протестую! — воскликнул он.

— Потом будешь протестовать.

— Нет, не потом, а сейчас! Лучше застрели меня, по крайней мере, тогда для меня все кончится! Но чтобы я выступал в роли лакея?! Кто меня может принудить к этому? А почему бы мне сейчас же не превратиться в чистильщика клозетов?

— Ты что чепуху несешь? Не об этом сейчас речь.

Альберту в голову пришла идея. Прапорщик с его благородным происхождением нравился ему все больше и больше, и Альберт проникся к нему большим уважением. Альберту захотелось выручить его.

— Глубокоуважаемый господин прапорщик, не извольте судить столь скоропалительно. В благороднейшем и великолепном замке господина барона среди простых должностей можно найти и приличную.

— Неважно, я не желаю, чтобы меня называли лакеем!

— Извольте выслушать меня. Поверьте, вам, господин прапорщик, такому представительному мужчине, с ног до головы настоящему джентльмену, я бы не осмелился сделать оскорбительное для вас предложение.

Галфи с недовольным видом сел на свое место. Важно, что он замолчал.

— У нас в замке, — несколько осмелев, продолжал Альберт, — работали весьма уважаемые служащие, более того, я бы сказал, люди очень элегантных профессии. Я вам сейчас объясню…

— Что ты говоришь? — проворчал прапорщик. — Ну, например, конюх, не так ли? Кроме того, что я ни разу не сидел верхом на лошади, я еще терпеть не могу запаха конюшни.

— Эта должность очень даже подходит для меня, — обрадованно заявил Гашпар. — Я у себя дома целых дня года ходил за лошадьми господина управляющего. Я да же подковывал лошадей, если нужно было. Хоть кто может меня проверить.

— Да не ори ты опять, когда говорят другие, — перебил Гашпара Фекете. — Господин прапорщик говорил о жокее, а не о конюхе.

— Ну и что из того? Я и с этой работой справлюсь. Тебе что, жалко, если меня немного повысят?

— Тихо вы, а то как шлепну! — выкрикнул унтер. — Альберт, продолжай!

— Слушаюсь, господин. Я все серьезно продумал. Семья барона постоянно держала в замке учителя словесности, который, помимо своих прямых обязанностей, был еще собеседником господ. Излишне объяснять, что от него требовался не только диплом. Учитель должен был происходить из хорошей семьи, должен был вести благопристойный образ жизни… и, хотя это не относится к делу, учитель языка должен был ежедневно, принимать ванну и носить безукоризненно чистые сорочки.

— А подштанники? — с издевкой спросил унтер.

— Я говорил о сорочках, господин. Учитель словесности кушал вместе с членами семьи барона и потому, разумеется, не мог сесть вместе с ними за стол в помятой или несвежей сорочке.

Выражение недовольства постепенно исчезло с лица прапорщика. Заметив это, Мольнар спросил его:

— Ну как, Эдуард? Как тебе нравится такая должность?

— Неплохая… Об этом можно подумать.

— Ну, наконец-то! Пойдем дальше и выясним, кто кем хочет стать.

Однако Галфи не был удовлетворен столь кратким ответом. Он во что бы то ни стало хотел знать все, даже самые мельчайшие подробности, о своей профессии.

— А как же иначе? Я даже не знаю, какой язык преподавал, кому, какой получал оклад и… Не знаю, делал ли я это по своей охоте или же по обязанности, хорошо ли мне было в семье у господина барона или плохо… Куда так спешить?

— А как же не спешить, если не сейчас, то через час сюда могут нагрянуть советские солдаты?

— По-моему, когда они сюда придут, здесь будет очень шумно, а сейчас кругом тишина. Альберт, скажи ему… какие языки изучали у барона?

— Французский и английский.

— И все было в порядке?

— Разумеется. Языки учили только дети, так как сам барон и госпожа баронесса превосходно говорили на обоих этих языках.

— Ага, понял. Прекрасно. Значит, с ними я лишь вел беседы. А о чем?

Мольнар расстегнул на груди френч. В комнате стало душно.

— Это так важно? — спросил он.

— А как же? Очень даже важно. Я должен как следует войти в свою роль. Если меня спросят, кем я был, чем занимался, я должен отвечать без запинки. Значит… Ах, да… Так о чем же я беседовал с бароном и его супругой?

— Весьма сожалею, господин, но на этот вопрос я не смогу дать вам удовлетворительный ответ. Я лично по-иностранному знаю лишь названия блюд и напитков. Понимаю также, когда гости барона просят у меня сигару или же интересуются, как им пройти в туалет.

— Ну ладно, Альберт. Тогда я сам придумаю темы наших разговоров. О чем же, собственно, мы могли говорить? Ну, например, о погоде… Это само собой… Затем о парке, о природе. Об охоте, о книгах, об искусстве. Скажи-ка, Альберт, а есть ли в замке библиотека?

— Да, на первом этаже, рядом с большим салоном.

— Хорошо, я туда попозже загляну. А дети барона, какие они из себя? Опиши-ка мне их.

— Слушаюсь, господин. Молодой барон, его светлость Фридеш, совсем недавно отпраздновал свое двадцатилетие. Он превосходно учился, но из-за болезни пропустил в гимназии два года и потому получил аттестат зрелости лишь в этом году… Он высокого роста, немного сутуловат, с приятными чертами лица. В общем, добропорядочный молодой человек. По-французски говорил бегло и довольно сносно — по-английски. Однако, несмотря на молодость, он болел желудком и потому постоянно потреблял зельтерскую воду, от которой, прошу извинить, у него всегда пучило живот. Находясь в обществе, он, разумеется, сдерживался, но стоило только оказаться ему в коридоре, как он очень громко выпускал из себя воздух, будто дверью хлопал. Я, разумеется, не осмеливался делать замечаний молодому барону, но до сих пор не могу понять, как в таком худом теле вмещалось столько испорченного воздуха. Дядюшке Винце, одному из наших дворников, то и дело приходилось ходить по всем коридорам и брызгать пол душистой туалетной водой.

Прапорщик недовольно сморщил нос.

— После такого объяснения мне не очень-то хочется заниматься с молодым бароном. Ну, а что собой представляет молодая баронесса? Я уж боюсь, что и ею мне вряд ли придется похвастаться.

— Ошибаетесь, господин! Не извольте беспокоиться! Общество молодой баронессы восполнит вам все. Вы, если позволите и мне включиться в вашу игру, при баронессе вы и не шевелились вовсе. И если бы она сейчас оказалась здесь, то…

— Ясно, что ты имеешь в виду. Продолжай.

— Баронессе Ирме исполнилось восемнадцать лет. И Ирма и Фридеш оба родились осенью. Баронесса — редкая красавица, ну прямо-таки Диана, настоящая Венера. Можете поверить на слово, я нисколько не преувеличиваю. Если, например, взять десять тысяч девушек, то, смело вам могу сказать, вряд ли среди них хоть одна-единственная сможет так пройти, как молодая баронесса. Все так красиво, так тонко, безо всякой грубости или чего-нибудь подобного. Волосы у нее блестящие, светлые, кожа белая, как алебастр. Короче говоря, она обладает всеми прелестями, какими можно обладать в восемнадцать лет. Прошу извинить за подробности: у нее все при ней и спереди, и сзади. Когда она перед прогулкой на лошади надевает бриджи, у нее особенно аппетитный вид сзади, а когда садится на лошадь — смотреть на нее одно удовольствие… Пардон, господин прапорщик! Спереди же она лучше выглядит в вечернем платье, и я готов чем угодно поклясться, что такой фигурки, как у нее… простите, я никак не подберу нужного выражения… Короче говоря, таких ножек я ни у кого больше не видел, хотя за свою службу мне приходилось видеть множество женщин с очень красивыми ногами.

Слушая рассказ Альберта, Галфи заметно оживился. Глаза его возбужденно засверкали. Он весь превратился в слух. Оба солдата слушали привратника с широко раскрытым ртом.

Альберт тяжело дышал, будто пробежал стометровку, — так на него подействовало то внимание, с каким все его слушали.

«Какое странное существо — человек! — подумал про себя унтер. — Можно сказать, даже на пороге ада ему хочется играть какую-то роль. Мне же при этом нужно оставаться самым трезвым и разумным».

Стоило только прапорщику согласиться быть учителем словесности и мысленно проводить время с молодой баронессой, как и остальным сразу же захотелось играть какую-нибудь роль, и как можно поскорее.

Фекете согласился быть садовником барона и сразу начал подробно расспрашивать Альберта, какие в имении имеются теплицы и какие цветы в них разводили. Он, разумеется, никак не мог запомнить названий растений, так как господа и цветам-то давали господские названия. Тогда Фекете решил сказать, что он выращивал только овощи.

— Я сажал только такие растения, которые называются по-венгерски, — с упрямством заявил он. — Ну, например, паприку, помидоры. Их где ни посади, они так и останутся паприкой и помидорами. Они и в наших крестьянских огородах растут. Хотя подождите, еще сажал я огурцы, еще, ну, скажем, тыкву, салат, капусту, свеклу и еще… Черт возьми, никак не вспомню ни одного цветка, а ведь это тоже зелень?

— Цветную капусту, — подсказал ему Альберт.

— Да-да, ее самую! Черт бы ее побрал. Я ее, правда, не люблю, так как она нисколько не прибавляет человеку силы — так, пустота одна… Однако в таком большом хозяйстве и цветная капуста должна была быть…

Фекете замолк, чтобы перевести дыхание. Воспользовавшись этой передышкой, заговорил Гашпар. Он вызвался служить у барона и конюхом, и жокеем одновременно. Ему тоже не терпелось как можно больше узнать о своей новой профессии, и он буквально забросал Альберта вопросами: каких именно лошадей держал господин барон, какой у него был экипаж, какая коляска, какие дрожки и тому подобное. Однако, будучи не в ладах с разговорной речью, он скоро начал сквернословить.

— Ну, с меня хватит, — довольно проговорил он, как человек, хорошо усвоивший свое дело. — Теперь выясним, что и сколько ели эти лошади?

Однако Альберт занимался в замке тем, что кормил господ, да и то лишь в том смысле, что приказывал слугам принести в столовую то или иное блюдо, которые он лично объявлял одно за другим. Естественно, Альберт не смог ответить на вопрос Гашпара.

В конце концов Мольнару надоела эта говорильня, и он набросился на Гашпара:

— Ты же сам говорил, что хорошо знаком с обязанностями конюха, что тебя хоть кто смело может экзаменовать! А что выходит на самом деле?

Гашпар придал лицу оскорбленное выражение:

— Выходит, мне и спросить ничего нельзя? Уж не потому ли, что я рядовой?

Унтер с силой оттолкнул от себя стул:

— Почему нельзя? Можно! Можешь болтать сколько угодно, пока язык не отсохнет, но только тогда, когда меня не будет рядом. И зачем мне тратить на вас драгоценное время? Ну и повезло же мне! Вот когда жандармы поведут вас на расстрел или русские погонят вас в лагерь, тогда вы вспомните обо мне, но уже будет поздно.

Солдаты сразу же струхнули. Действительно, до прихода унтера они пребывали в плачевном положении. И когда неожиданно появился этот сильный, волевой унтер-офицер приятной наружности, никто из них не сомневался, что им нужно ухватиться за этого человека, что с ним они могут пережить все беды. Это им подсказывал солдатский нюх. Такого стоило слушаться, и боже упаси, чтобы он ушел от них. Они начали упрашивать его не обижаться на них.

— Ты, наверное, обиделся? — заискивающим тоном спросил прапорщик. — Знаешь, старина, после всего пережитого, нам было так приятно поиграть в эту игру, что даже бросать не хотелось.

— Но ведь легко можно этак проиграть свои паршивые жизни! Ну да ваши — ладно, но и мою заодно, если я и дальше буду дурака валять с вами!

— Хорошо, довольно, приносим тысячу извинений. Согласны во всем тебе подчиняться. Пожалуйста, говори, что нам нужно делать?

— Во-первых, необходимо немедленно выставить часового к воротам. Гашпар, вставай первым ты, потом тебя сменим.

— Слушаюсь!

— Оружие у вас есть? Или вы его побросали?

— Спрятали в стоге соломы, но мы его найдем.

— А какое оружие?

— Два карабина. А пистолет остался у господина прапорщика.

— Тогда и ты беги, Фекете. Принеси сюда карабины. А ты, Гашпар, сходи к мотоциклу и забери оттуда немецкий автомат. Умеешь обращаться с автоматом?

— Умею.

— Вот возьмешь его и встанешь с ним у ворот. В настоящее время часовой с винтовкой в руке авторитетом не пользуется.

— В этом вы правы, господин унтер-офицер, в последнее время и у нас в роте…

— Прекратить разговоры, черт бы тебя побрал! Кругом! Шагом марш!

— Слушаюсь!

Оба солдата, громко щелкнув каблуками, вышли из комнаты.

Наконец-то крохотная машина пришла в действие!

— А ты, Альберт, найди нам комнату, похожую на канцелярию. Ты понял, что я имею в виду?

— По-моему, да.

— В ней должны быть письменный стол, если можно, телефон, шкаф для бумаг, несколько книг, какая-нибудь карта, и еще хорошо бы пишущую машинку…

— К сожалению, господин, ее увезли…

— Ну ладно, на нет и суда нет. И самое важное — это то, чтобы из этой комнаты был бы хороший обзор.

— Кабинет господина барона во всех отношениях подойдет для этой цели. Расположен он в самом конце южного крыла, точнее, он находится как бы на выступе, и окна там во всю стену. Если не ошибаюсь, там даже бинокль висит на стене. Кажется, господин барон не взял его с собой. Он в этот бинокль обычно наблюдал за гостями, когда они подходили к замку.

— Великолепно!

— Телефон там тоже есть, правда, со вчерашнего дня он не работает. Военные и те не смогли им пользоваться.

— Как так «военные»?! А мы, по-твоему, кто такие?

— Тех намного больше было, чем вас, и, простите за дерзость, они все же были похожи на настоящих военных.

— Ну, знаешь, такие мысли держи при себе, если не хочешь рисковать своей головой. Кто бы тебя ни спросил, смело отвечай, что мы разведчики. Ясно?

— Ясно, господин.

— Советую запомнить это. Словом, телефон не работает? Это не беда. Думать и без него можно, а нам он нужен больше для важности.

— Можно идти, господин?

— Разумеется.

Кабинет барона действительно оказался великолепным. Правда, поскольку в южном крыле офицеры на постое не были, то его даже не топили. Однако этому горю нетрудно было помочь. Окна здесь действительно были такими широкими, что можно было заранее заметить приближение любых солдат, будь то венгры или немцы.

— Я здесь замерзну, — недовольно произнес прапорщик и поднял воротник шинели, будто по комнате гулял ветер. Он с укором посмотрел на Альберта, которому, как оказалось, ни разу в жизни не приходилось разжигать печку. Более того, он даже не был уверен, что ему удалось бы это сделать.

— Так что же делать? — со вздохом спросил Галфи. — У нас в доме было центральное отопление, так что мы этим не занимались. В детстве я несколько раз разводил костер, но развести костер — это тебе не печку разжечь. Печь — это печь!

— Мать вашу так! — Унтер-офицер подскочил к окну. — Хватит болтать!

По дорожке друг за другом шли два солдата, как будто шедший сзади конвоировал переднего. Когда они подошли ближе, стало видно, что задний держит оружие наготове, при этом солдат так вертел головой, будто хотел увидеть больше, чем видел.

Галфи тоже подошел к окну:

— А это что еще за сброд?

— Черт бы их побрал! — заметил Мольнар. — Меня лично интересует не столько то, кто они, сколько что они здесь ищут.

— Посмотри-ка на того, кто идет впереди!

Он похож на пленного. На нем рваная шинель и галифе.

— Не спеши отгадывать! Йошка, беги к Гашпару и скажи, чтобы он хорошенько проверил у них документы. А Фекете пусть приведет их сюда. Пусть не спешит, чтобы у нас было побольше времени. Нужно растопить печку, да побыстрее!

Альберт растерянно потопал к выходу.

— Господин, я сам схожу за дровами, хотя я еще ни разу не спускался в дровяной сарай…

— Давай сначала бумаги и книги! Приноси из соседней комнаты что-нибудь из мелкой мебели. Сожжем ее! Ну, не смотри на меня как баран на новые ворота. Кто поверит, что начальство работает в нетопленой комнате?

Услышав такой приказ, Галфи вздрогнул. На него пришлось даже прикрикнуть, так как, прежде чем сунуть в печь очередную книжку, он сначала зачем-то перелистывал ее.

Очень быстро унтер разжег печку. И когда двое незнакомцев вошли в комнату, в печке весело потрескивал огонь. Как-никак горели сухие ножки от стульев.

Рядовой Фекете доложил Мольнару о том, что унтер-офицер Шухайда привел пленного.

Как только Шухайда появился на пороге, Мольнар ожесточенно покрутил ручку неисправного телефона, а затем, сняв трубку, начал кричать о том, что высланные на задание разведчики должны вернуться в шестнадцать ноль-ноль.

Галфи в этот момент важно восседал за письменным столом, склонившись над какой-то бумагой. Когда же он прочитал ее про себя, то понял, что это была сводка о надое молока, в которой корова Лиска фигурировала под номером восемь и упоминалась восемь раз. Судя по бумагам, господин барон не терял времени попусту. Многочисленные графы сводок, заполненные цифрами, свидетельствовали о состоянии стада и его продуктивности.

Вошедший старший унтер-офицер, дабы обратить на себя внимание, громко кашлянул. Звук при этом получился такой, будто ножницами резали толстую жесть.

Прапорщику волей-неволей пришлось оторваться от бумаг.

— Ну, что там еще? — важно спросил он.

Унтер-офицер сделал два шага вперед и, застыв по стойке «смирно», доложил:

— Господин прапорщик, покорнейше докладываю, старший унтер-офицер двадцатой роты Пал Шухайда доставил дезертира по фамилии Иштван Сийярто!

Если бы Галфи обладал хоть каплей чувства юмора, то непременно бы в душе рассмеялся, так как ситуация оказалась прямо-таки комичной: прибывший унтер-офицер на полном серьезе докладывал, что привел дезертира, чтобы сдать его. Но кому? Другим дезертирам.

Однако прапорщик не умел потешаться над подобными вещами, даже если бы его самого не было среди действующих лиц, а уж когда и он оказался в их числе, то тем более.

Он, как и положено, встал из-за стола и, слушая доклад вошедшего унтера, ломал голову над тем, что именно он должен ответить и как поступить. Дело в том, что за свой короткий срок службы в армии ему еще ни разу не приходилось иметь дело с арестованными. Да если и пришлось бы, то над ним всегда стоял какой-нибудь начальник, над которым тоже был начальник. Короче говоря, такое деликатное дело всегда можно было на кого-то свалить.

А что делать сейчас? Когда не на кого свалить это дело? Однако требовалось срочно принять какие-то меры, иначе унтер заподозрит неладное, поднимет шум и доложит о них жандармам, если они есть тут в округе.

— Вот как? — удивленно спросил он, выразив тем самым и изумление, и любопытство.

— Да.

— Это интересно…

— Ничего интересного в этом нет, господин прапорщик. Этот идиот дезертировал в надежде, что ему это удастся.

— Но не удалось…

— Никак нет, господин прапорщик, не удалось. У нас еще никому не удавалось дезертировать. Я смело могу это заявить.

— Прекрасно, унтер-офицер, прекрасно. Прямо-таки похвально.

— Спасибо, господин прапорщик!

Галфи закурил, видимо надеясь, что табачный дым сделает его умнее. Унтер-офицера Мольнара будто подменили: он мигом подскочил к прапорщику и дал ему прикурить, всем своим существом демонстрируя услужливость перед старшим по званию, что считалось добрым знаком в столь переменчивое военное время.

— Но, — начал прапорщик, — по чьему приказу вы действовали?

Шухайда молодцевато щелкнул каблуками и, застыв по стойке «смирно», переспросил:

— Как вы изволили сказать?.. Я ведь понимаю, что в подобных случаях не нужно ничьего приказа.

— Кто приказал доставить его сюда?

— Ага, понял. Докладываю: командир роты, господин поручик Боткани.

— Он вам приказал доставить его сюда?

— Так точно, сюда.

— Какой именно приказ отдал он вам, унтер-офицер? Постарайтесь вспомнить слово в слово.

— Как же не помнить, господин прапорщик! Господин поручик Боткани приказал мне препроводить дезертира сюда, в замок.

— Но почему в замок?

— Покорнейше докладываю: этот замок принадлежал Дрекслеру. Вчера командир штурмовой группы попросил у нас мины для минирования местности. Вот он-то и сказал, что их можно достать в замке Дрекслера. Теперь вам понятно?

— Я одного не могу понять: какое это имеет отношение к нам? Мы действительно расквартировались в этом замке, но мы не штурмовая группа, а разведчики.

Шухайда хотя и хотел поскорее освободиться от арестованного, но только теперь немного успокоился.

— Так вот почему, господин прапорщик, вас так мало! А то я уж начал было думать, почему кругом такая тишина…

Унтера даже пот прошиб при мысли, что он мог бы попасть в неприятную историю.

— Представьте себе, что было бы со мной, если б я здесь никого из наших не нашел? А ведь русские-то наступают! Тогда все сразу стало бы по-другому. Этот тип забрал бы мою винтовку и погнал меня туда, куда захотел бы.

Тут заговорил Мольнар:

— Этого вам нечего бояться, унтер-офицер. Наши разведчики находятся вон там. — И он ткнул рукой в сторону дороги. — Если бы они заметили хоть малейшее передвижение противника, то немедленно доложили бы об этом нам.

Проговорив все это, Мольнар пристально разглядывал дезертира. Соображал он поживее, чем Галфи, и почти сразу же понял, что этого Сийярто каким-то образом необходимо задержать здесь, чтобы сопровождавший его старший унтер-офицер не бродил с арестованным по окрестностям и не болтал о том, что в замке Дрекслера засели какие-то разведчики. А то долго ли до беды? Вдруг кому-нибудь взбредет в голову поинтересоваться этими разведчиками.

Вид у арестованного был довольно измученный. Он сильно исхудал, видимо, его скверно кормили. Однако, несмотря на это, он был чисто выбрит, умыт и держал себя вполне степенно: не ныл и не жаловался, и это особенно поправилось Мольнару.

Шухайда тем временем уставился взглядом в одну точку. Это означало, что он крепко задумался. Наконец он задал вопрос, который другой на его месте задал бы давным-давно:

— Выходит, никакой штурмовой группы в замке нет?

Галфи ничего не оставалось, как признать это. Однако Шухайда оказался отнюдь не таким «чокнутым», каким показался с виду.

— Значит, она ушла? — спросил он, потирая острый подбородок. — Тогда, господин прапорщик, скажите, пожалуйста, где же я могу их разыскать? Мне обязательно нужно сдать этого арестованного. Не выполнив приказа, я не могу показаться на глаза господину поручику Боткани.

Прапорщик оказался в затруднительном положении. Сказать, что штурмовая группа находится в замке, было уже нельзя. Да и где именно? В подвале? Сказать, что они не знают этого, — тоже не выход из положения. Какое-нибудь другое подразделение может себе позволить что-то не знать, но только не разведчики.

Прапорщик уже собирался наобум лазаря назвать какой-нибудь населенный пункт, но, как назло, не знал ни одного из тех, что находились поблизости.

— Прошу прощения, господин прапорщик, — поспешил на помощь Мольнар. — По-моему, мы можем сказать господину старшему унтер-офицеру всю правду.

Прапорщик так и обмер: «Правду? Только этого нам и не хватало». И жестом руки выразил протест.

— Как вы смеете?

Мольнар понимающе улыбнулся. Трюк, задуманный им, удался как нельзя лучше.

— Да, всю правду, хотя в прифронтовой полосе и не положено сообщать данные о передвижении частей…

Шухайда навострил уши: он был отнюдь не прочь узнать что-нибудь новенькое о положении войск, так как поручик из его роты, по сути дела, ничего не знал. Да и вообще все самые последние новости на фронте, как правило, узнавали от офицеров маршевых подразделений и их денщиков.

— Я прекрасно понимаю, что такое военная тайна.

— Мы в этом нисколько не сомневаемся, господин унтер-офицер.

— Что же, я этого негодяя дальше одного пустить должен?

— Это как раз неважно. У дезертира не останется времени ни о чем рассказать.

Шухайда обрадованно улыбнулся и подумал о том, что разведчики, видать, народ боевой, раз так говорят.

— С разрешения господина прапорщика, — продолжал Мольнар, не спуская глаз с Галфи, чтобы тот вновь не запротестовал, — могу сказать вам, что штурмовой отряд еще не прибыл сюда.

— Ага, но они уже заняли замок, да?

— Точно. С нашей, так сказать, помощью. А мы, господин унтер, полковые разведчики.

— Полковые? Извините, военная тайна есть военная тайна, но вот уж никогда бы не подумал, что вы полковые разведчики!

— Вы нас правильно поняли, господин старший унтер-офицер. Штурмовая группа нашего полка как раз двигается сюда. Командует ею подполковник Сомолани.

— Очень хорошо. Тогда все в порядке.

— Разумеется. Я так полагаю, что группа прибудет сюда часов в девятнадцать-двадцать, так как господин подполковник приказал подготовить помещения к девятнадцати часам.

Минутная радость на лице Шухайды сменилась озабоченностью.

— Тогда покорнейше разрешите доложить, что у меня ничего не получится…

Прапорщик нетерпеливым жестом разрешил унтеру продолжать говорить.

— Не извольте сердиться, что я доставляю вам столько хлопот, но ведь мне еще надо вернуться в Эльвирапусту.

— Можете возвращаться.

— Понимаю, господин прапорщик, но, если штурмовая группа прибудет сюда только в восемь вечера, когда же я вернусь в часть? Темнеет сейчас рано, я ведь и заблудиться могу.

— Этого я не могу решить, — сказал Мольнар, взглядом подбадривая Шухайду. — Этот вопрос может решить только господин прапорщик.

Старший унтер-офицер опять вытянулся:

— Господин прапорщик, покорнейше прошу вас, примите у меня этого Сийярто…

— Да как вам только в голову могло прийти? А кто его у меня охранять будет? У меня нет для этого солдат.

— Не извольте сердиться…

— Я не сержусь, но сделать этого не могу.

Галфи сейчас не играл. Он действительно не хотел, чтобы арестованного оставили здесь.

— Прошу прощения, — вступил в разговор Мольнар, — а если запереть его в какую-нибудь комнату и кто-нибудь из солдат будет приглядывать за ним? Ведь речь-то идет всего о нескольких часах.

— Все равно это противоречит уставу!

— Так точно, противоречит, — вздохнул Шухайда, — хотя и не очень сильно. Но вы представьте себе, каково мне будет ночью по незнакомой дороге возвращаться в часть! До передовой рукой подать, так что по ошибке и к русским попасть можно.

Мольнар протянул руку и спросил:

— Где сопроводительные документы?

Шухайда быстро вытащил из-за обшлага рукава шинели какую-то бумагу:

— Прошу вас, господин прапорщик. Извольте расписаться вот тут, в самом низу.

Галфи кивнул, сообразив, что другое решение все равно придумать трудно.

— В общем, я не возражаю, — милостиво произнес он.

И тут оказалось, что расписаться-то нечем. У прапорщика не были ни ручки, ни карандаша, а унтер-офицер Мольнар забыл свою самописку, когда подписывал бумаги совсем в другом помещении. Правда, в сундучке у него находилось десятка три новеньких, еще даже не заточенных карандашей, но ему было неудобно доставать их при всех.

— Есть у вас карандаш? — спросил прапорщик Шухайду, который тут же начал рыться у себя в карманах.

— Докладываю, — растерянно промямлил он, — был где-то огрызок.

В конце концов выручил их сам арестованный.

— И зачем тебе карандаш, подонок? — набросился на беднягу Шухайда, недовольный, что у Сийярто оказалось то, чего не было у него самого. — Все равно тебе больше ничего писать не удастся, уж мы об этом позаботимся.

Галфи быстро подписал документ.

— Ты еврей? — спросил он Сийярто.

— Хуже того, — вместо арестованного ответил старший унтер-офицер. — Политический он. Я могу идти, господин прапорщик?

Галфи кивнул. Шухайда ушел, надеясь попасть к своим еще засветло. Арестованный остался в замке. Прапорщик задумался, размышляя о том, что за человек этот арестованный, а унтер Мольнар ломал голову над тем, как бы им поскорее избавиться от него.

— Ну и что нам теперь делать с тобой? — беспомощно развел руками прапорщик, обращаясь к Сийярто.

Арестованный молча наблюдал за прапорщиком и унтером. Он еще не смел поверить в то, что самое худшее для него уже позади, и все еще находился в затруднительном положении. В то же время он успел подметить кое-какие детали, свидетельствующие о том, что военные, разместившиеся в замке, не похожи на тех солдат, в руках которых он уже побывал. Бросилось ему в глаза и то, что прапорщик носил форму с темно-зеленым кантом, а унтер-офицер — со светло-зеленым. Все это означало, что первый был пехотинцем, а второй — егерским стрелком, хотя оба и утверждали, будто служат в одной части. Еще более странным были их противоречивые высказывания о том, где находится штурмовой отряд. Правда, Шухайда этого не заметил. Невероятным казалось и то, что штурмовой отряд вызвал себе минеров туда, куда он сам еще не прибыл. К тому же арестованный давным-давно отвык от того, чтобы унтер-офицеры называли друг друга на «вы». А самое странное заключалось в том, что в составе этой малочисленной группы был какой-то гражданский парень с прыщеватым лицом. Как только Шухайда вышел из комнаты, парень начал торопить унтер-офицера, говоря, что ему пора домой.

— Я уже сказал тебе: пойдешь, когда позволит обстановка, — отмахнулся от него унтер.

Парень тоже небрежно махнул рукой и произнес:

— Ну и дела!

— По губам захотел?! — крикнул на него унтер. — Не ты меня сюда привел, а я тебя. Так, нет? Ну, забирай сундучок и разыщи мне Альберта.

Прапорщик встал, сунул в печь несколько ножек от стула, затем лениво потянулся, зевнул, но, опомнившись, снова сел на свое место, уставившись на арестованного.

— Ну? — спросил он после долгого молчания. — Что же ты там натворил, политический? За что тебя сунули в рабочую роту?

Мольнар между тем решил, что игру пора кончать. Он подошел к окну. Шухайда уже дошел до тропинки, которая вилась по берегу озера. Унтер отошел от окна и, обращаясь к Галфи, сказал:

— Хватит, Эдуард. У нас нет времени для шуток.

Мольнар закурил и дал сигарету арестованному.

— Благодари непорочную деву Марию или кого хочешь за то, что попал к нам в руки.

Сийярто сразу расслабился и тихо спросил:

— Могу я сесть?

— А как же! Садись, — ответил ему прапорщик.

— Только долго не засиживайся, — заметил унтер. — Вот докуришь сигарету и уматывай, пока не поздно.

— Уматывать?! Куда?

— Куда хочешь, дело твое.

«Выходит, они тоже, как я, дезертиры, — подумал Сийярто. — Не может быть, чтобы они меня выгнали отсюда. Раз и они такие же, то пусть помогут мне. Куда я пойду без документов и без куска хлеба? В таком состоянии далеко не уйдешь…»

Арестованный откинулся на спинку стула и, не затягиваясь, стал выпускать изо рта густые клубы дыма: боялся ослабеть.

— Словом, вступили мы на скользкий путь, — произнес он, по очереди оглядывая присутствующих. — Это правильно. Это самое верное, что можно сделать пока в этой проклятой войне.

Прапорщик развел руками, а затем неожиданно встал и, подойдя к Сийярто, подал ему руку и представился:

— Доктор Эдуард Галфи, дипломированный экономист.

— Очень рад. Печатник Иштван Сийярто.

— Да, мы решили покончить с войной. Правда, это мало что изменит, разве что на несколько человек уменьшится число жертв. Можешь радоваться, дружище, что и ты принадлежишь к числу таковых.

— Да, конечно, только уйти отсюда я никуда не могу.

— Это как же следует понимать?

— Солдатской книжки у меня нет, куска хлеба на дорогу тоже нет.

Однако Мольнар не имел ни малейшего желания наживать новые неприятности. У него хватало забот и с теми, кто уже был с ним.

«Этот пусть сам позаботится о своей судьбе, как знает и как умеет. Пусть радуется, что мы его отпустили», — подумал унтер про себя, а вслух сказал:

— Не трать слов попусту: они у нас в одно ухо влетают, в другое вылетают. По-твоему, все солдаты, которые сейчас пробираются, кто как может, домой, имеют документы, а ранцы их набиты едой, да? Бог даст, и ты как-нибудь доберешься до своего дома. А если не доберешься, мы будем весьма сожалеть, но уже ничем тебе в этом помочь не можем.

— Да я у вас многого и не попрошу.

— Лучше совсем ничего не проси!

— Разрешите мне остаться с вами до тех пор, пока фронт сюда не подойдет. Я чувствую себя в большей безопасности среди людей, которые знают, кто я такой.

— Знают? — удивился Галфи. — Об этом не может быть и речи.

— Видите мою одежду?

— Да, и даже знаем, каким образом ты попал на фронт. Но за это время ты мог и человека убить.

— Чем?

— Как это чем?

— Оружия у меня нет. Вам это сделать было намного легче, и вы наверняка делали это.

— Но ведь мы-то были на фронте!

— Оставь, Эдуард, не спорь с ним. Это не солдат, а деревенщина. Он думает, что в противника не стреляют, а бьют его по заднице.

— Что я, идиот, что ли? Вы лучше ответьте на мой вопрос.

Галфи подошел к ним ближе. Голос его дрожал, как у полкового священника во время молитвы.

— Успокойтесь, ради бога, не оскорбляйте друг друга. Я ведь хотел только сказать, что нам о тебе мало что известно.

— Очень даже хорошо все известно! — распалялся Мольнар. — Вполне достаточно. Ты разве не слышал, что о нем сказал старший унтер-офицер? Ведь он же политический! Нам только того и не хватает, чтобы всех нас сцапали вместе с ним! Не хами! Если тебе показали палец, это вовсе не означает, что нужно отхватить и пол-руки. Убирайся отсюда побыстрее, пока я не передумал и не передал тебя опять Шухайде.

Однако Сийярто спокойно повторил, что никуда не пойдет до тех пор, пока не наестся и не подготовит себя к дороге.

— У меня к вам, собственно говоря, есть предложение, — проговорил вдруг арестованный и взглянул на прапорщика. — Если вы меня отсюда не прогоните, позже я отплачу вам за это добром.

Мольнар сразу же преобразился, мысленно оценивая представлявшуюся им возможность.

— На той стороне? — спросил он дружелюбным тоном.

— Да, конечно.

— Ты имеешь в виду — у русских?

— Да.

Галфи обвел всех присутствующих в комнате возмущенным взглядом, будто перед ним стоял по крайней мере взвод солдат, каждому из которых он хотел обязательно заглянуть в глаза.

— Меня лично это нисколько не интересует, — с достоинством заявил он. — Я, Эдуард Галфи, не собираюсь полагаться на добрую волю противника.

Однако Мольнар имел на этот счет свое мнение.

— Не порти дело, Эдуард, — заметил он. — Уж не хочешь ли ты окочуриться здесь между двумя фронтами? Или, может, ты думаешь, что к нам сюда прилетят ангелы и на крыльях унесут нас домой? — Повернувшись к Сийярто, унтер спросил: — А кого ты там знаешь?

— Лично никого не знаю.

— Тогда чего же болтаешь? А я-то думал, что у тебя там есть какой-нибудь важный приятель.

— Даже никого не зная лично, я уверен, что так оно и есть.

— Да ты говоришь как русский…

— Не совсем так, но…

— По-твоему, русские только тем и занимаются, что по всему фронту разыскивают тебя, чтобы спросить, за кого ты хочешь замолвить словечко? Нет, дружище, в эти игрушки играй один! Нам же лучше заранее переодеться в гражданское.

Галфи считал, что на этом разговор далеко еще не окончен, и потому поинтересовался:

— А среди венгров ты где надеешься найти себе друзей?

Сийярто казался вконец измученным, к тому же он ужасно хотел есть.

— Среди тех, кто не желает погибать… — нервно ответил он.

— Но ведь они хотят загубить всю страну! Или тебя это нисколько не интересует? Взгляни кругом!..

— Не русские начали с нами войну.

— Этого я и не утверждаю, однако это не меняет сути дела. Посмотри: повсюду разрушения, повсюду трупы, повсюду беженцы, а у тебя одно-единственное желание — живым дождаться прихода русских…

— Ну хватит болтать! — оборвал прапорщика унтер.

— Это не болтовня.

— Самая настоящая пустая болтовня! С тех пор как я себя помню, нас только ею и кормили: и в школе, и на призывном пункте, и в армии. Иногда мне кажется, что вместо крови у меня в жилах течет жидкая болтовня. А что от нее толку?.. Разве я стал умнее от нее? Черта с два!

В этот момент в комнате появились Йошка Вег и Альберт.

— Располагайтесь, господа, — сказал Альберт.

— А, вот и ты! С тобой по крайней мере можно говорить о серьезных вещах.

— Очень рад.

— Я вижу, твои господа основательно упаковали вещи и дали деру. Но ты, надеюсь, понимаешь, о чем идет речь? Скажи-ка нам, что у вас в доме осталось из еды? Да не вздумай скрывать!

Альберт всплеснул руками, словно ворон крыльями.

— Я должен вас огорчить. Господин барон приказал все ценные продукты забрать с собой, а остатки сегодня разобрали солдаты.

В комнату осторожно вошел Фекете и испуганным взглядом уставился на Альберта. «Что стоит эта свобода, если приходится умирать здесь с голоду?» Он дернул ремень, на котором висел автомат. Фекете охотнее всего снял бы автомат совсем, поскольку считал: где нет солдатского довольствия, пусть от него и службы не ждут.

— Ничего не понимаю, — замотал головой унтер. — Выпивка есть, а еды нет, да?

— Да, именно так, мой господин. К сожалению, потому и остались напитки, что господа забрали с собой все продукты. На повозках совсем не оставалось свободного места.

— Выходит, ничего нет?

— Абсолютно ничего.

— А чем же ты сам собирался здесь питаться?

— Я? Вы забыли, господин, что именно вы и задержали меня здесь. Если б вы мне не помешали, я давно бы был в пути.

— Это верно, черт возьми! Я об этом забыл.

Мольнар был так голоден, что один мог запросто съесть полбатона салями.

— Скажи, Эдуард, а у тебя лично тоже ничего нет?

— А откуда у меня могут быть продукты? Вчера вечером мы открыли последнюю банку консервов, а сегодня утром подкрепились лишь палинкой.

— Но чем же вы собирались питаться?

Галфи печально посмотрел прямо перед собой в пустоту.

— Ничем. Собственно, как ты знаешь, я и не собирался есть.

— Это другое дело. Лучше умереть, чем страдать от голода.

Сийярто, который, несмотря ни на что, не собирался уходить из замка, вдруг спросил:

— А деньги у вас есть?

Охваченный заботами Мольнар, забыв о всякой осторожности, взмахнул руками и сказал:

— Сколько угодно!

— Тогда я могу кое-что предложить.

— Ну? Говори!

— Недалеко отсюда в доме лесника дней десять назад закололи свинью.

— А ты откуда знаешь?

— Я у них прятался, когда бежал в первый раз.

— Выходит, ты бежал дважды?

— Да.

— А ты, я вижу, неудачник, коли с первого раза сбежать не смог! И большую свинью они закололи?

— Большую. Семья у лесника маленькая: он да жена, оба уже немолодые. Я думаю, если им хорошо заплатить, они охотно продадут мясо.

— А где находится дом лесника?

— Точно не знаю, но по-моему, в километре отсюда.

— Дорогу ты знаешь?

— Попробую найти.

— Я ее вам покажу, — предложил Альберт.

Унтер свистнул.

— Строиться!

Галфи не возражал и, дружески взглянув на Сийярто, сказал:

— Пошли.

Однако Сийярто явно не торопился.

— Я слышал, в доме есть выпивка? Можно мне немного выпить? Ну хоть глоток! А то я совсем расклеился.

Альберт вытащил из кармана плоскую фляжку.

— Вот, извольте, превосходный напиток, для желудка это настоящий бальзам.

Мольнар протянул Сийярто ничейную винтовку:

— Удержишь?

— Конечно.

— Да сними ты с рукава эту грязную тряпку! Без нее ты хоть на солдата будешь походить. Постой-ка… Уж раз у тебя нет документов, я тебе наколю хоть по звездочке. Пусть и у тебя будет какое-нибудь звание. Ну вот, теперь ты ефрейтор.

— Значит, я остаюсь с вами?

— Запомни, мы будем прислушиваться к твоим предложениям, если они, конечно, полезны.

Выйдя из замка, Альберт показал тропинку, по которой скорее всего можно было добраться до домика лесника. Сам же привратник остался сторожить имение.

— Что мне говорить, если кто станет вас разыскивать? — спросил он.

Унтер ухмыльнулся:

— Хуже этого ничего быть не может.

Маленькая группа тронулась в путь. Всех мучил голод, но они не теряли надежды. Опавшая листва скрадывала шум шагов. Вокруг стояли старые дубы с толстыми стволами и узловатыми сучьями. Ручей, протекающий возле замка, свернул к югу, теряясь между холмами. Время от времени с дубов то тут, то там срывались тяжелые желуди и с глухим стуком падали на землю.

Со стороны фронта не доносилось никаких звуков, со стороны Дуная тоже. Можно было лишь предполагать, что русские либо остановились, либо, что казалось более вероятным, перед ними на этом участке фронта не осталось никаких подразделений противника.

Кругом царила тишина. Приходилось прислушиваться к каждому шороху: вдруг из-за деревьев появятся русские. Однако, несмотря на это, оба солдата, облизывая пересохшие губы и перебивая друг друга, спорили о том, кто из них без хлеба может съесть больше колбасы или сала, но так, чтобы не расстроился желудок.

На каждом повороте тропинки Йошка Вег тихо стонал, будто поднимал что-то тяжелое, и с укором в голосе твердил, что до Палхазы отсюда не больше шести километров, а если идти напрямик, через лес, то и того меньше, а вот они все идут куда-то и идут в неизвестном направлении и за это, мол, вполне заслуживают того, чтобы их взяли в плен русские.

Галфи между тем разглагольствовал с Сийярто на тему, ничего общего не имеющую с продовольственным снабжением. Глядя на них, можно было подумать, что оба они сыты и, усевшись в мягкие кресла, ведут ученый спор.

— Интересно не то, — продолжал объяснять Галфи, и, глядя на него, трудно было поверить, что всего полчаса назад прапорщик хотел отделаться от Сийярто, — протестует организм или нет. Само собой разумеется, что протестует. Это, так сказать, естественная реакция, но его можно заставить замолчать. Согласно Кюи, человек в этом отношении сам себя воспитывает. Интересно здесь то, хочу я этого или не хочу и как я это делаю: по собственному желанию или же по принуждению…

— Знаешь, все это не так просто.

— А кто говорит, что просто? Переносить нечто плохое — ну, например, голод — дело, конечно, непростое. Однако, если человек делает это по своей воле, с твердым убеждением, тогда он способен вынести бо́льшие лишения, чем по принуждению со стороны. Возьмем, к примеру, учение Ганди…

— У Ганди самым важным является не добровольное действие или поступок…

— Как ты можешь такое говорить?! Его никто никогда не принуждал.

— Разумеется, нет. Но самое главное у него — почему. А о причине принуждения не стоит и спорить. То, что голодовка имеет цель…

— Постой! Это интересно… А ведь Ганди и в самом деле объявлял голодовку в интересах нации, а не из-за простого чудачества. Однако ведь не следует рассматривать любую голодовку как факт общественной значимости и считать, что любые голодающие, страдают, так сказать, более благородно или возвышенно?..

— Разумеется: голодовка голодовке рознь.

— Думаешь? Тогда как же ты объяснишь, что обыкновенный факир может голодать в течение многих дней? Иногда даже больше других?.. Ведь он не собирается изменять мир, а всего лишь хочет заработать немного денег или установить новый рекорд на выживание, и только.

— Разве можно сравнивать голодающего по политическим мотивам с каким-то факиром?

— Но ведь для обоих характерно их добровольное желание.

— Не сердись, но это вздор! В истории рабочего движения известны случаи, когда товарищи, попавшие в тюрьму, объявляли голодовку в знак протеста против бесчеловечного с ними обращения или же против каких-нибудь несправедливостей. Но только с целью. А голодать ради показухи — такого никому из них и в голову не приходило. По-твоему, если кто-нибудь в тюрьме начнет голодовку по своей воле, то это не будет отличаться от выражения протеста честного человека?

— Не совсем так. Разница между ними, безусловно, имеется, и к тому же морального характера, но, по-моему, главное различие не столько в самом факте голодовки, сколько в характере человека и в понимании того, ради чего он объявляет голодовку.

— Смешно! По-твоему, выходит, что оценку любому своему поступку человек может дать только после того, когда узнает, как этот его поступок расценили другие: хорошо или плохо?.. Если ты хорошенько подумаешь, господин прапорщик, то, мне кажется, не будешь настаивать на своем. Все начинается гораздо раньше, намного раньше! Прежде всего, голодовка, какой бы она ни была, явление отнюдь не стихийное, а осознанное. Каждый из тех, кто идет на этот шаг, безусловно, думает, почему он так поступает. Без этого он никогда не начнет голодовку. Вернее, один понимает истинную причину, а другой — нет.

— Ты вот говорил о сознании…

— Да, оно играет решающую роль.

— Конечно, конечно. Пойми меня правильно, старина, в этом смысле я признаю не только роль сознания, но и значение подсознательного инстинкта. К слову говоря, меня удивляет, что ты, простой печатник… не сердись, неплохо разбираешься в вещах, судить о которых без специального философского образования довольно трудно.

— Ходил я в одни кружок, где занимались философией.

— Очень интересно! Пока мы будем вместе, у нас, по крайней мере, есть о чем поговорить. Ты и о Фрейде что-нибудь слышал?

— Это кто такой?

— Известный психоаналитик. Он как раз занимался вопросом, о котором я только что говорил: об инстинктах, вернее, об их влиянии на человека.

— Он марксист?

— Нет. А зачем ему это?

— Тогда извини, но он меня не интересует.

— Пожалуйста, я, правда, не понимаю, ну да ладно…

— А что тут не понимать? Все очень просто. Если не марксист, значит, не имеет правильного представления о положении дел в мире.

— А почему ты так думаешь?

— Знаю.

— Ладно, коли ты так считаешь…

— Я это твердо знаю! Это факт. Говорить об этом можно долго, но здесь не та обстановка.

— Возможно. Черт его знает, иногда мне кажется, будто мир наш вообще нельзя объяснить, будто мы живем не в одном мире.

— Ошибаешься, все зависит от того, из каких слоев ты вышел…

— Вот как? В этом уже что-то есть. Это уже убеждает. Но если, как ты говоришь, для правильного понимания мира нужно марксистское мировоззрение… тогда мир долгое время объясняли неверно? Однако все это не мешало нам есть, пить и тому подобное…

— И делать безумные глупости! Развязывать войну за войной, разрушая одной рукой то, что было создано другой…

— Это ты хорошо сказал.

— Интересно не это, а сам смысл.

— Но-но, а то я опять начну спорить. Ну ладно, не стану. Давай поговорим по существу. По-моему, ты прав в своих высказываниях. Человеку, оказавшемуся на краю гибели, далеко не безразлично, как он погибнет.

— Однако естественная смерть — это отнюдь не оскорбление!

— Это самое большее, что человек может понять. Не перебивай меня, старина, я еще не кончил. Не стоит тратить силы на объяснение прописных истин. Я тебя могу слушать сколько угодно… Не ищи, пожалуйста, никаких аргументов… Плевать я хотел на рациональность, если с ее помощью мне хотят доказать, будто сдохнуть в окопах — такое же естественное дело, как посещение какой-нибудь выставки, увлечение интересной работой или же времяпрепровождение с великолепной женщиной.

— Однако месть, по-моему, самая большая нелепость, о которой я когда-либо слышал! Люди просто боятся смерти, только и всего. При ее приближении человек начинает скулить по-звериному, от страха может наделать в штаны. Мне не раз приходилось оказываться в подобном положении… Что же касается мести, об этом не может быть и речи. Однако насилие, как таковое, к сожалению, всегда ведет к тому, что люди надевают на себя военную форму и, подчиняясь приказам, лезут в драку, чтобы перегрызть друг другу глотку.

— Все это так. А как ты объяснишь, почему эти действующие по приказу вояки вдруг звереют? Они порой не прочь выпустить кишки кому угодно, и если их не сдерживать… Вот, например, три недели назад, когда наши войска еще находились на той стороне Дуная, произошел такой случай. Нашей части придали для поддержки артиллерийскую батарею. Артиллеристы обстреливали перекресток дорог. И что же тут творилось! Они делали несколько залпов по перекрестку и ждали, пока на нем вновь не возобновлялось движение. Как только на дороге появлялись машины, солдаты и повозки, артиллеристы открывали огонь, не обращая ни малейшего внимания на то, что рядом с русскими солдатами по обочине, утопая в грязи, плелись венгерские беженцы с узлами на плечах. Выпустив несколько снарядов, артиллеристы орали от радости, подбрасывали в воздух шапки, а там умирали мирные, ни в чем не повинные местные жители.

— Все это потому, что насилие разжигает в человеке самые низменные инстинкты. Так и распространяется зло. Вот когда оно прекратится…

— Что прекратится? Насилие?

— Да, конечно, придет и ему конец.

— Бред! Ты ошибаешься, старина.

— Я же не говорю, что это произойдет завтра.

— Этого никогда не будет. Неужели ты не понимаешь? Самое ужасное заключается в том, что ни тирания, ни свобода не поддается организации. Доброта тоже. Ты не сможешь привести мне ни одного примера из истории, чтобы какая-нибудь группа людей, независимо от того, какими идеями она прикрывалась, не отхватывала бы себе больший кусок, чем другая. Теорий, разумеется, хватает, а практика остается практикой. В этом отношении фантаст по имени Христос был особенно горазд придумывать различные теории. Однако все теории, как облака-барашки, слишком высоко парят над землей.

— Не рассердишься, если я буду с тобой предельно откровенен?

— Нет.

— Все, что ты говоришь, выглядит несколько старомодно. Разве ты не слышал, что сама суть рабочего движения заключается в том, чтобы не только постичь истину, но и бороться за нее, и к тому же с помощью организации.

— Но это цель только одного класса…

— Нет! В конечном счете со временем не будет никаких классов и никакого насилия. И если человек идет по пути правды и разума, то… А откуда это ты взял, что свобода не поддается организации? Вполне можно. Разумеется, не одним только провозглашением, этого слишком мало. Однако если изменить условия и законы, по которым живет человек, разве можно сомневаться в том, что и сам-то человек тогда тоже изменится?

— Ты так думаешь? Как это мы вдруг можем стать другими?

Сийярто говорил с жаром, а прапорщик то и дело прерывал его. Мольнар сердито заметил:

— Еще как можно изменить! Вот попробуйте высуньтесь из-за деревьев, как вам сразу же продырявят шкуру в нескольких местах.

Мольнар без всякой зависти и злости слушал спор обоих «умников», как обозвал он про себя прапорщика и Сийярто. Мольнар мало что понял из их разговора. Попадая в трудные переплеты, когда опасность угрожала его жизни, унтер поступал так, как не всегда поступил бы кто другой, более сильный и умный. Не без злорадства он вспомнил о регенте Миклоше Хорти, который в трудную минуту ушел со своего поста. То же самое сделал и премьер, оказавшись в сложной обстановке. Вот и Гитлеру скоро дадут под зад, а ведь совсем неравно каждое его слово ловили с огромным вниманием, благоговея, как перед пророком, перед которым лишь только на колени не становились.

Унтер Мольнар если на кого и сердился, так только на самого себя. Он отказался от того, чего с таким трудом добился, освободившись от ига Рошко. Ему казалось, что это должно было стать основным козырем, который обеспечил бы ему успешное бегство. Этим козырем была его самостоятельность, которую он теперь обрел и которая наполняла его радостью при мысли, что наконец он — сам себе хозяин. Однако это оказалось большой глупостью. И паренька не стоило отрывать от дома и забирать с собой, а ему самому тем более не стоило влезать в эту сомнительную компанию. Теперь же вот ломай себе голову за всю шестерку! Гораздо лучше было бы примкнуть к другим людям, среди которых можно было бы почувствовать себя спокойно. И в то же время унтеру льстило, что именно ему, и никому другому, удалось собрать в один кулак этот сброд, который даже не заслуживает внимания.

За исключением себя, унтер считал всех пятерых ужасными трусами. Они то и дело вздыхали, болтали и спорили бог знает о чем, мечтали черт знает о чем и совсем не обращали никакого внимания на то, что творилось у них под самым носом. Между тем они подошли к редколесью. Никто из пятерки даже не заметил, что за редким лесочком, позади которого светлела довольно широкая поляна, копошились фигурки гитлеровских солдат. Немцы как раз грузили мешки с мукой в кузов грузовика, в нескольких шагах от которого стоял выкрашенный в защитный цвет автомобиль-амфибия. Точно такой утром ремонтировался во дворе мастерской в Редеце. Унтер нисколько не сомневался, что это был тот самый автомобиль.

— Тебе лично, — обратился унтер к Сийярто, — врач порекомендовал бы приложиться носом к заднице гитлеровца.

Сийярто весь сразу как-то сник, а остальные, заметив наконец немцев, начали потихоньку пятиться, отходя в густые заросли.

— Это и есть домик лесника? — спросил унтер.

— Он самый.

— Еще немного — и опоздали бы. Через десять минут здесь не найдешь ни куска хлеба.

Фекете протер глаза и прошептал:

— Нам теперь все равно. Пойдем поищем в другом месте.

— Можешь идти.

Сийярто загнал патрон в ствол своего карабина.

— Прогоним отсюда гитлеровцев! — решительно предложил он. — Не дадим в обиду лесника и его жену… Такие хорошие люди!.. Нас ведь шестеро. Вперед, ребята! Где наша не пропадала!

— Эй, подожди, горячая башка! Пока ты один раз выстрелишь из своего карабина, ни одного из нас уже не будет в живых.

— Боже мой, но ведь у тебя в руках автомат!

— Ты что, сердит на них очень?

— Что за вопрос?

— Все правильно, дружище, только и сердиться надо умеючи — так, чтобы не сталкиваться лоб в лоб. Это тебе не новички, а знающие свое дело люди. Попробуем их перехитрить.

— Но ведь они этак могут лесника и его жену…

— Тихо! Сейчас я думаю! Эдуард, ты говоришь по-немецки? Как нужно сказать по-ихнему: «Здесь русские»? Подожди, только скажи так, чтобы это покороче было. Ну например: «Русские атакуют!»

— Руссишер ангриф!

— Как-как?

— А зачем это?

— А ну, повтори еще раз и не умничай.

— Руссишер ангриф!

— Ага, теперь понял. Слушайте меня внимательно. И смотрите, если кто из вас испортит игру, клянусь, что я сам пущу тому пулю в лоб. Эдуард, ты будешь нашим командиром.

— Да?

— Сейчас мы отойдем в лесок метров на пятьдесят. Заряди пистолет, только береги патроны. Как только я махну рукой, вы начнете палить в воздух. Но только разок-другой. Много патронов не тратить! В этот момент я выскочу из-за кустов и дам несколько коротких очередей у вас над головами. Вы громко заорете «Ура!» и еще немного постреляете. Все ясно? А когда подберетесь поближе к дому лесника, можете выстрелить по грузовику, по ветровому стеклу.

— Ясно, — сказал прапорщик.

— Тогда пошевеливайтесь. Времени у нас мало. Назад!

А минуту спустя гитлеровцы, увидев стрелявшего из автомата унтер-офицера, побросали мешки с мукой, которые они только что грузили в кузов, и сами открыли беспорядочную пальбу в том направлении, откуда слышалась стрельба.

— Руссишер ангриф! Руссишер ангриф!

— Где?

— Да тут, прямо сюда, черт побери!

Мольнар вбежал в дом. В кухоньке сидел обер-лейтенант и за обе щеки уплетал окорок. Услышав стрельбу, он прислушался, но не только не перестал есть, но еще и послал своего шофера в кладовку за компотом.

Очутившись в кухне, унтер и здесь скороговоркой выпалил заученные им два немецких слова. Выскочивший в этот момент из кладовки шофер испуганно пролепетал:

— Русские уже успели засесть и в кладовой…

Эти слова подействовали на обер-лейтенанта как удар молнии. Он мигом вскочил со своего места, забыв о компоте, и выбежал во двор.

Во дворе события развивались строго по плану Мольнара. Ветровое стекло у грузовика от пули разлетелось вдребезги. Со стороны же леса доносились крики «Ура!» с ярко выраженным венгерским акцентом. Это прекрасно слышал и понимал Мольнар, но перепуганным гитлеровцам казалось, что кричат русские. Не прошло и двух минут, как немцы сели в машину и укатили.

Когда грузовик скрылся из виду, Мольнар спокойно, как ни в чем не бывало, закурил, понимая, что ему бежать навстречу пулям ни к чему.

— Сейчас, мамаша, все будет в порядке, — сказал он плачущей жене лесника, когда она сквозь слезы начала было благодарить его за избавление от мародеров. — Сначала я позову своих товарищей.

Мольнар громко свистнул. Его свист поняли правильно и ответили.

«Выходит, не такой уж плохой ансамбль я сколотил», — мелькнуло в голове у Мольнара.

Спустя несколько минут из леса показались друзья унтера. Раскрасневшиеся, с довольными физиономиями, они ругали гитлеровцев, издеваясь над их трусостью. Вид у них был такой, будто они выиграли войну.

— Великолепно! — воскликнул прапорщик, жестом попросив у Мольнара сигарету. — Ну, старина, и великолепная же тебя осенила идея! Сердце радовалось, когда я смотрел, как эти вояки прыгали в грузовик!

Лесник пригласил солдат к себе в дом.

— Прошу вас, господа воины, чем богаты, тем и рады!

Лесник сразу же узнал Сийярто.

— И вы здесь? — удивился старик. — Ну, слава богу! Когда вас забрали и увели, мы о женой до самого утра глаз не сомкнули: все вас жалели. Мы думали, что вас сразу же…

— Да, это я! Хорошо, что все так получилось! — ответил Сийярто.

— Оставайтесь у нас, пища у нас есть. Но сначала я хочу отблагодарить вас за то хорошее, что вы для нас сделали. Если б не вы, немцы ободрали бы нас как липку. Мерзавцы уже на хлев показывали: они и коровенку-то нашу собирались увести.

— Слава богу, вы в самый раз подоспели, — вторила мужу добрая старушка. — Да наградит вас господь, дорогие господа воины.

Мольнар окинул взглядом разложенные на лавке окорока, куски сала, кружки колбас, которые гитлеровцы не успели забрать с собой.

«Видать, крупную свинью заколол лесник — этак килограммов на двести с гаком, — мысленно оценил Мольнар. — Да и зачем двум старикам столько мяса?»

— С одной хвалой господу богу далеко не уйдешь, мамаша. Мы голодные солдаты, и нам нужна еда, — сказал Мольнар старушке.

— Сейчас я накрою на стол, проходите, пожалуйста, — засуетилась хозяйка.

— Да я не это имею в виду, дорогая мамаша. Все это у вас все равно забрали бы немцы, не так ли? А мы всю эту провизию спасли, рискуя, так сказать, собственными шкурами. Вот я вам по-благородному и предлагаю: давайте поделимся, половину — вам, половину — нам.

Лесник хотя и не очень обрадовался предложению, но согласился:

— Ладно, делите.

Сийярто покраснел как рак: ему стыдно было за такое предложение унтера.

— Разве мы с тобой так договаривались?! Если б я знал, что ты так, то и шагу бы не сделал с тобой рядом…

— Прошу покорно: расстаться нам и сейчас не поздно!

— Ты же сам говорил, что за все заплатишь хозяевам! Эдуард, скажи ему…

— Действительно, — растерянно проговорил прапорщик. — Хотя, если б меня лично спросили, я не знал бы, чем заплатить.

Выручили их лесник и его жена. Они утешили солдат, заявив, что никаких денег за продукты им не нужно: пусть берут хоть все. Уж такая у бедного человека душа!

— Давайте лучше выпьем немного, — предложил лесник, — и расстанемся мирно. Кто знает, что с нами будет завтра?

Мольнар охотно поднял стакан:

— Ваше здоровье. Только дайте нам несколько мешков, чтобы мы все это могли в них положить.

— Мешки у нас найдутся.

— Что будет с нами завтра? — повторил Сийярто вопрос лесника. По выражению его лица было видно, что он собирается дать на него обстоятельный ответ. — Многие мои друзья считают, что теперь всему старому пришел конец и можно смело надеяться, что скоро мы заживем мирно, спокойно и по закону справедливости.

Однако Фекете перебил его вопросом:

— А что, если эти гитлеровцы сюда вернутся?

У Сийярто сразу вылетела мысль из головы.

«Черт бы тебя побрал! — мысленно обругал он Фекете. — Разумеется, они могут и вернуться, еще как могут. Никто ведь за ними по пятам не гонится. Стоит им только понять, что их обдурили, и они сразу же вернутся, чтобы все забрать, а заодно и рассчитаться с нами».

— А может, и в самом деле нам нужно подготовиться к обороне? — серьезно обвел всех взглядом Сийярто.

Лесник не сразу понял, чего хотят военные.

— Домишко мой крыт камышом, господа воины, чуть что — сразу же загорится. Не успеешь вынести и того, что в нем осталось, — испуганно стал объяснять лесник.

— Забирайте продукты и пошли! — сказал Мольнар. — Швабы дали такого драпака, что их и след простыл. Испугались они до ужаса!

— Это мы и сами видели, — заметил Галфи. — Но чего? Уж не нашей ли редкой стрельбы? Я думаю, они побывали и в более серьезных переделках. Даже уверен в этом.

— Не знаю… — задумался Мольнар. — Один из них пошел в кладовку за компотом… — Говоря это, унтер даже показал, как гитлеровец вышел оттуда с банкой в руке. — Поставил банку на стол перед офицером, а сам как закричит, что в кладовке русские.

— Что?! — удивился Гашпар и уставился на дверь.

Унтер посмотрел на Гашпара и громко рассмеялся.

«Какая глупость! — подумал он. — Что русские забыли в кладовке у лесника?» Однако через секунду смех замер на его губах. Он заглянул в кладовку и под полкой, уставленной многочисленными банками с вареньем и компотами, увидел лежащего на полу человека. На нем была военная форма, но не венгерская и не немецкая, а русская.

— Боже мой! — изумленно воскликнул унтер. — А ведь здесь действительно кто-то есть.

Лесник сдвинул шляпу на затылок и проговорил:

— Боже милостивый! А я ведь и забыл совсем об этом бедняге! Он там один, только будьте с ним осторожны, а то ведь у него и оружие есть.

— Он русский? Правда это?

Сийярто стал быстро переминаться с ноги на ногу, будто земля жгла ему ступни. Мольнар распахнул дверь в кладовку, в углу которой на полу лежал русский солдат. Русский осмотрел всех по очереди и одновременно, будто синхронно, поводил из стороны в сторону дулом автомата.

Сийярто, давно ждавший встречи с солдатом Красной Армии, во весь рот радостно заулыбался и, разведя руки в стороны, бросился к русскому со словами:

— Дорогой товарищ, не бойся, ты в надежном месте, среди друзей! — И бросился было обнимать советского солдата, но тот, не поняв обращенных к нему венгерских слов, насколько позволяли ему силы, оттолкнул Сийярто стволом автомата.

— Стой! — крикнул русский голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Ты что, не понимаешь? Я твой друг! Товарищ твой!..

— Как же он тебя поймет? — оборвал его Мольнар. — Он ведь ни слова не знает по-венгерски.

Сийярто устало опустил руки.

«Ужасно, — мелькнуло у него в голове. — Такой знаменательный момент — и на тебе! Из-за такой ерунды испорчена радостная встреча. А уж кому-кому, как не нам двоим из всех здесь присутствующих и понять друг друга? Кому и поговорить, как не нам? А вот не можем. И только из-за того, что я не знаю русского, а он — венгерского…»

— Маркс, Энгельс… — начал Сийярто, чувствуя, как пот выступает у него на лбу. — Ленин, Сталин…

Однако и эти слова не подействовали на русского солдата, так как он видел перед собой вооруженных солдат противника, среди которых один даже был офицером. Все они казались русскому подозрительными.

«Когда они нашу землю топтали, я что-то не слышал от них таких слов, а теперь, когда их песенка спета, быстро выучили эти четыре фамилии».

Мольнар быстро перевел свой автомат в положепие «за спину» и по-русски сказал:

— Не стреляйте.

— Ты знаешь русский? — со вспыхнувшей надеждой спросил Мольнара Сийярто.

— Немножко научился за два года пребывания на фронте.

— Тогда объясни ему, что…

— Не говори ерунды! Я не так уж знаю по-русски, чтобы читать ему лекции. Хорошо, что он еще не выпустил мне в живот очередь из автомата. — И, обратившись к русскому, продолжал: — Я вижу, ты тоже сержант?

— Сержант.

— Ну, убери автомат, мы тебя не тронем.

— Я что, пленный? — спросил русский и снова повел дулом своего автомата.

— Черта с два! — ответил Мольнар. — Мы дезертиры, понимаешь? Не бойся!

— Дезертиры? Это точно?

— Точно.

Сержант на миг задумался, затем опустил автомат и, протянув руку, сказал:

— Гриша.

Унтер пожал протянутую ему руку. Лесник, видя, что все кончилось миром, немного успокоился и начал объяснять:

— Он вчера вечером пришел ко мне. Вид у него был измученный. Что бы вы сделали на моем месте?

Мольнар только пожал плечами:

— Не знаю, папаша. Могу только сказать, что если бы немцы нашли его, то висеть бы тебе вместе со своей старухой вон на том дереве.

При этих словах жена лесника побледнела и затряслась.

— Я же говорила тебе, отец, что это опасно… — причитала она.

— Говорила, говорила! А потом сама же просила не прогонять его.

— Было и такое…

— Вылезай отсюда, браток, — сказал Мольнар русскому, — да топай потихоньку к своим.

— Не могу.

— Почему?

— Ранен я. В ногу.

— И сильно ранен?

— Не знаю, я не смотрел рану, но болит очень сильно, так что самостоятельно шага сделать не могу.

Мольнар выругался сначала по-русски, а затем по-венгерски.

— Что случилось? — спросил Сийярто Мольнара.

— Я ему сказал, чтобы он отсюда убирался, куда глаза глядят, что мы его не тронем. А он, оказывается, ранен.

— Мы поможем тебе, позовем врача! — позабыв о том, что русский сержант не понимает его, проговорил Сийярто.

— Почему бы тебе не пообещать ему прислать сюда целый полевой госпиталь? — с раздражением спросил Мольнар.

— Но ведь это долг каждого гуманного человека…

— Понятно, но кто из нас пойдет искать врача? Ты? Если нас поймают, с самих шкуру сдерут.

Галфи в этом споре занял позицию, соответствующую его принципам.

— Как бы там ни было, но мы не должны забывать о Женевской конвенции, — сказал он.

— Правильно, не должны. Это самое большее, что мы можем сделать.

— Нет! — заупрямился Сийярто. — Я на такое не пойду! И вам не стыдно бросать раненого на произвол судьбы?

— В конце концов, кто я такой? Уж не сестра ли милосердия? Ты можешь возле него оставаться, если хочешь, но на мою шею его не вешай.

— Вот как? Очень жаль, что ты ничего не видишь дальше собственного носа! — набросился Сийярто на унтера. — Этот сержант… больше нас понимает.

— Что ты говоришь! Но ты по крайней мере можешь самостоятельно передвигаться.

— А ты не подумал о том, что, как только сюда придут русские, тебе достаточно будет передать им раненого, добавив при этом, что это ты спас ему жизнь?

Мольнар сразу же сообразил, что против такого предложения спорить не стоит, более того, ради такого дела можно пойти на некоторый риск.

— А ты, я вижу, не дурак, — покачав головой, сказал Мольнар. — Ну пойдем поможем ему вдвоем.

Галфи тем временем уложил в мешки провизию, галантно поблагодарил жену лесника, поцеловав у нее руку.

Бедная старушка так растерялась, что у нее даже дыхание перехватило, так как ей до этого ни разу в жизни никто не целовал руки.

— Господин воин, ради бога… — суетилась добрая старушка.

— Мамаша, если вам что будет нужно, приходите к нам в замок, мы вам поможем.

Услышав эти слова, Мольнар бросил на прапорщика сердитый взгляд.

Группа Мольнара без всяких происшествий благополучно добралась до замка.

Альберт с изумлением смотрел на новичка, а когда узнал, что на нем не только русская военная форма, но и сам он русский, удивлению его не было конца. Правда, это нисколько не помешало ему по первому же слову Мольнара проворно побежать за йодом, бинтами, ватой и теплой водой, — короче говоря, за всем тем, что необходимо для перевязки раненого. Однако, принеся все необходимое, Альберт постарался поскорее выйти из комнаты, чтобы, чего доброго, не превратиться в невольного ассистента.

Сийярто с озабоченным видом следил за приготовлениями к перевязке. Унтер снял с Гриши брюки и начал обрабатывать рану на ноге. Сийярто подошел к окну и, не поворачиваясь к Мольнару, тихо спросил:

— Ты и это умеешь делать?

— Разумеется, дружище.

— Ты что, кончал курсы санитаров?

— Нет. Я не выношу запаха лекарств, а санчасть вообще обхожу стороной.

— Где же ты научился?

— Солдат на фронте чему только не научится, да еще за два года! Научился сам, по собственному желанию. Хочешь, могу свободно удалить тебе гланды?

— Не валяй дурака!

К счастью, рана у Гриши оказалась не опасная. Ни одна из пуль — а их было две — не задела кости, но рана причиняла Грише страшную боль. После перевязки Гриша почувствовал себя значительно лучше и жадно выкурил сигарету, которую ему сунул в рот Сийярто.

— Я вижу, унтер-офицер, — обратился прапорщик к Мольнару, — несмотря ни на что, ты добрый человек. Я бы даже сказал, гуманист.

— Перестань шутить.

— Я это серьезно говорю. В конце концов, факт остается фактом. На тебя в любой беде можно положиться.

— Я просто-напросто стараюсь сохранить в порядке свой документ.

— Что?

— Сийярто сказал мне, что, когда сюда придут русские, мне достаточно будет передать им этого сержанта.

Сийярто глубоко вздохнул и поднял вверх указательный палец правой руки. Он это делал в тех случаях, когда собирался о чем-то поспорить.

В этот момент Гашпар просунул голову в полуоткрытую дверь и весело доложил:

— Господин унтер-офицер, жратва готова. Стол накрыт в большой гостиной. Свечи тоже зажжены.

— А жалюзи на окнах опустили? Не дай бог, сюда ввалятся представители обеих армий!

— Опустили.

— Хорошо. А ворота заперли?

— Да.

— Правильно. Тот, кому захочется сюда войти, должен будет вовсю стучать. А мы в случае опасности уберемся отсюда через запасной выход.

— Здесь так хорошо, господин унтер-офицер, что жалко уходить отсюда.

Альберт подошел к Мольнару. Привратник не собирался больше блюсти интересы господина барона, а потому даже словом не обмолвился, когда Гашпар начал прибирать к рукам столовое серебро. Альберт так проголодался, что, глядя на накрытый стол, не успевал сглатывать слюну, а глаза его, казалось, готовы были выскочить из орбит.

— Господа, какие напитки прикажете подать к столу? — услужливо спросил он.

Солдаты хотели выпить вина, однако сам Альберт решил про себя, что вкусные вещи, которыми они запаслись у лесника, вполне заслуживают того, чтобы вся компания выпила шампанского.

— Великолепно! — улыбнулся Галфи. — Неси шампанское.

Альберт взглянул на него и галантно, как и подобает в его звании, поклонился.

— Господа, — объявил Альберт, — я принесу вам самого лучшего шампанского!

Ужин удался на славу. Гашпар отварил огромный окорок и неизвестно где раздобыл хрен.

Каждый ел за двоих.

— А все-таки вино было бы лучше, — недовольно проворчал Фекете, немного насытившись. — От этой шипучки одна только отрыжка.

— Это от углекислоты, господин солдат, — пояснил Альберт.

— Откуда мне знать, отчего? Мне кажется, что я пил не вино, а воздух.

Мольнар рассмеялся:

— Вот твоя крестьянская душа и видна! Не бойся, больше тебе такого пить не придется.

Когда от огромного, величиной с жернов, окорока не осталось ни кусочка, Гашпар положил перед каждым по ломтю сала величиной с пол-ладони. Появился на столе и красный репчатый лук, нарезанный кружочками и сильно посоленный.

Глядя на лук, Галфи несколько секунд раздумывал, морща нос, отчего стал похож на принюхивающегося зайца, а потом потянулся к тарелке, решив, что теперь все равно от всех будет разить луком.

Вслед за салом на столе появилась домашняя колбаса, которую ели с неубывающим аппетитом, отправляя в рот большие куски. И хотя желудки у всех были плотно набиты, они готовы были есть и есть. Нервное напряжение подгоняло их, и каждый торопился, будто боялся, что если сейчас не наестся, то больше ему уж никогда не придется поесть. Жир тек по их губам, они вытирали его кусочками хлеба и продолжали есть.

Гашпар ловко орудовал перочинным ножом, отрезая от большого куска копченой грудинки тоненькие ломтики, которые он ловко отправлял себе в рот.

— Это уже не еда, — покраснев до ушей, проговорил Гашпар. — Теперь, когда мы наелись, пойдет так, одно баловство.

Однако прикончили и грудинку, а «баловство» все продолжалось. В конце трапезы Фекете поставил на стол полмешка орехов, которые он прихватил из кладовой лесничего, и высыпал их на стол. Взяв у камина дубовое полено, он начал колоть им орехи прямо на полированном столе, и никто его не остановил.

Наконец все насытились, да так, что дышали с трудом и даже время от времени тихонько стонали.

Фекете мучила отрыжка: из его переполненного желудка выходили пары шампанского.

Альберт принес толстые светлые сигары. Все закурили, удобно рассевшись в мягких креслах.

В изразцовой печке весело потрескивали ножки от стульев. Мерцающий свет свечей играл на дорогой фарфоровой посуде, бросая отблески на позолоту стен.

Тишина, тепло, обильная пища и шампанское притупили у всех чувство страха и скованности. Казалось, все опасности уже позади. Они спокойно поглядывали друг на друга и наливали в бокалы шампанское — по-дружески и предупредительно.

Сигара не понравилась Мольнару, и он закурил сигарету. Почти одновременно к нему потянулись три руки, протягивая огонь.

Гашпар так наелся, что ему пришлось проделать в ремне еще две дырки.

— Когда я попаду домой, если доведется, — начал рассуждать он, — то расскажу матери, где я однажды ел, да еще на какой посуде. Она, конечно, не поверит и скажет: «Дюри, сынок, все это тебе, наверно, приснилось. Опомнись и не говори ерунды».

Фекете в своих рассуждениях пошел дальше, заглянув в будущее.

— Очень жаль, что тутошние конюшни нахальным образом опустошены. Но я вот соберусь и посмотрю в окрестностях. Не может быть, чтобы у хозяев такого замка не имелось нескольких конюшен или коровника. Без коровы человеку в наше время трудно жить, а у нас дома как раз не осталось ни одной коровенки.

Через несколько минут буквально все строили различные планы на будущее. На сытый желудок Галфи уже считал, что венгерская нация рано или поздно еще встанет на ноги и обеспечит себе счастливое будущее.

Сийярто был уверен, что на ноги поднимется не только их нация, но и весь мир, и в этом старался убедить всех присутствующих.

Все эти фантастические планы вмиг оборвал Мольнар. Он вдруг поднялся со стула и довольно грубо сказал:

— Хватит глотки драть! Языком вы хоть что готовы сделать!

Галфи беззаботно засмеялся:

— Старина, ты напрасно грубиянишь. Я уже убедился в том, что ты в общем-то гуманист.

— Становись! Строиться!

Сийярто спросил:

— А что, собственно, случилось? Мы столько всего пережили, что можно бы немного и…

— Никаких немного! Именно сейчас, когда вы считаете, что все беды у нас уже позади, нельзя распускаться! Ведь русские-то уже здесь, не так ли? Ну, отвечай же! Помолчав, Сийярто ответил:

— К сожалению, их пока еще нет здесь.

— Ну и что? Это означает, что в настоящее время мы находимся на ничейной земле! А это, с другой стороны, означает, что в любой момент здесь могут оказаться или русские, или немцы, а вы расселись тут, как на отдыхе. Пошевеливайтесь! Пошли в гардероб. Каждому выбрать для себя подходящее гражданское платье. Нашему русскому тоже нужно что-то найти.

— Грише? Но зачем?

— Ну и ума же у тебя — как у курицы! Если сюда придут русские, мы переоденемся в гражданское, а Гриша останется в своей форме. А если здесь появятся гитлеровцы или наши, тогда нужно будет быстренько переодеть в гражданское Гришу. Вот так-то, умник!

— Ты, конечно, прав. Грише ты об этом сказал?

— Пока еще нет. Скажу позже, когда надо будет.

Все пошли за одеждой. Впереди важно шествовал Альберт, а за ним, держа равнение в затылок, со свечами шагали унтер, прапорщик, Сийярто, Гашпар, Фекете.

В столовой с Гришей остался один Йошка Вег. Глупый, он не захотел выбрать себе лучший костюм, решив, что ему переодеваться ни к чему, так как он и так в гражданском. Ничего не поделаешь: если у кого ума не хватает, свой ему не вложишь.

— Господа! — торжественно произнес Альберт, остановившись перед огромным гардеробом. — Я хочу предупредить вас. Не наделайте случайно пожара. Здесь многие вещи могут загореться от одной искорки. Я сейчас принесу маленький столик, на который вы поставите свечи.

Все с увлечением начали копаться в шкафах, где висело множество одежды, пропахшей нафталином. К действительности их вернул сильный пушечный выстрел. За первым разрывом последовали пять других.

— Тушите свечи! — закричал Мольнар. — Черт возьми, это же танки бьют!

Альберт их успокоил:

— Свечи тушить вовсе не нужно, так как в этом помещении нет окон.

— Наверняка они уже здесь! Но как узнать, кто они? Где есть окошко, чтобы хоть выглянуть?

— В соседней комнате, господин…

Пока все перебирались в соседнее помещение, вблизи заговорили тяжелые пулеметы, а к низко ползущим по небу тучам взлетела осветительная ракета, при ярком свете которой стали хорошо видны танки, стрелявшие на ходу. Они продвигались к Дунаю.

— Немцы! — со злостью бросил унтер. — Мать их за ногу! Теперь все начинается сначала!

— Важно, что они миновали нас, — заметил Сийярто. — Я не думаю, чтобы они вернулись.

— А пехота? Они с минуты на минуту будут здесь! Вон, смотрите! Они уже пожаловали на грузовиках. Ну, пошли, отнесем Грише гражданский костюм. Надеюсь, вы представляете, что с нами сделают гитлеровцы, если найдут у нас русского солдата?

Быстро посовещавшись, они начали переодевать Гришу.

— Эй вы! — захохотал Фекете. — Подштанники-то с него хоть не снимайте: они везде одинаковые.

Мешая друг другу, Гришу стали переодевать все. Однако унтер разогнал их:

— Я смотрю, вы тут расшевелились! А что делается во дворе, это вас нисколько не интересует. Фекете, выскочи с приятелем во двор, посмотри, что делается за воротами!

— Опять мы?

— Заткнись! Это ненадолго, а мы пока перейдем в канцелярию.

Гриша выглядел довольно живописно: на него надели широкие серые брюки и грубошерстную куртку. Теперь он вполне мог сойти за ночного сторожа. Не хватало только шляпы на голову да двустволки за спину.

— Хорошо, — довольным тоном произнес Гриша, когда на него натянули широченные штаны, — по крайней мере не будет тереть рану.

Мольнар кивнул:

— Несите его, только осторожно.

Мольнару пришла в голову мысль спрятать куда-нибудь свой сундучок, который со всем его содержимым наверняка придется по вкусу тем, кто сюда придет.

— Иди, иди, — сказал унтер Йошке, который уже привык носить с собой сундучок и сейчас потянулся было за ним. — Помоги лучше господину прапорщику, а как только расположитесь в канцелярии, позовешь солдат со двора.

Чтобы затянуть время, унтер наклонился и заглянул под стол, будто искал что-то на полу. Однако, как только все разошлись, он выпрямился и, взяв в руки сундучок, понес его под лестницу, где лежали наколотые дрова. Здесь Мольнар нашел укромное местечко, где его сундучок вряд ли кто мог найти.

Он уже хотел было идти в канцелярию, но вдруг вспомнил о деньгах, рассованных по гранатам, откуда их уже не вынешь ни в присутствии немцев, ни русских. Мольнар быстро рассовал деньги по карманам, а ненужные гранаты выбросил во двор. Едва успел он с этим управиться, как услышал голос Йошки, который искал его по дому:

— Господин унтер-офицер! Где вы, господин унтер-офицер?!

— Здесь я! Не в штаны же мне мочиться!

— Да я не поэтому. Ждут вас.

— Опять что-нибудь случилось?

— В канцелярии сейчас печка погаснет.

— Так вы что, не соображаете, что дров нужно подложить?

— В том-то и дело. Если дверку печки открыть, то будет виден свет.

— Ну и ну! Хорошо еще, что когда они жрали, то нашли собственные рты. Они что, сроду не разводили огня на фронте?

Недовольно ворча, он вошел в кабинет.

— Ну, почему не подложите дров в печку? Свет можно прикрыть шинелью. Неужели до этого не можете додуматься? Курить только в рукав! Не завлекайте сюда никого. Нас здесь вполне достаточно.

Из окон кабинета почти ничего не было видно. При свете далеких ракет просматривались лишь деревья, а когда ракета гасла, наступала такая темень — хоть глаз коли.

Все бодрствовали. Гашпар расположился в кожаном кресле. Он отяжелел от обильной еды, и его клонило ко сну, но он сопротивлялся. Время от времени сон брал над ним верх и он начинал похрапывать, но быстро просыпался. Наконец он, чтобы отогнать от себя сон, подошел к окну.

— Черт возьми! — выругался он. — Нам только этого и не хватало.

И в тот же миг задрожала земля: по парку, подминая под себя кустарник, лязгая гусеницами, шли танки. На этот раз они не стреляли.

— Видно, готовятся к утреннему наступлению, — сонным голосом произнес прапорщик.

Мольнар закурил и задумался: «Так дело не пойдет: собрались мы все здесь, в то время как нужно усилить наружное наблюдение».

— Давайте-ка по-умному распределим имеющиеся у нас силы, — предложил он. — Альберт, ты можешь достать одеяла?

— Как не могу! Могу, господин. У нас есть замечательные пледы из густой английской шерсти.

— Тогда неси их скорее! На этом толстом ковре наверняка можно спокойно выспаться. В первую смену поспят Гашпар, Фекете, Йошка Вег и ты, Эдуард. Я вас разбужу, а потом отдохнут другие.

Через несколько минут Альберт принес пледы, и все, кому выпало спать в первую очередь, расположились на пушистом ковре.

— Я хочу попросить, — проговорил Альберт, снимая с ног ботинки, — чтобы кто-нибудь из вас случайно не наступил мне на голову.

— А зачем ты снял ботинки? — спросил у него Мольнар.

— Я никогда не спал в обуви.

— А сейчас я тебе советую попробовать: если нам придется давать тягу, побежишь босиком.

Прошедший день был для Альберта тяжелым, и он уснул одним из первых. Вслед за ним уснул Фекете: этого никакой шум не мог побеспокоить.

Гриша, слушая, как забавно похрапывал Альберт, тихонько посмеивался, прикрывая рот рукавом куртки.

Прапорщик спал спокойно, лежа на правом боку, но, когда Гашпар во сне ткнул ему кулаком в нос, Галфи предусмотрительно перевернулся на другой бок.

Глядя за спящими, Мольнар и сам невольно начал клевать носом. Однако уснуть ему не удалось. Где-то невдалеке разгорелся ночной бой, шум которого отчетливо долетал до замка. Осветительные ракеты то и дело рассекали черное ночное небо, гулко рвались снаряды. Несколько снарядов разорвались в парке. Стены замка задрожали.

— Что это? — протирая заспанные глаза, спросил прапорщик.

— А ты как думаешь?

Гриша, сильно припадая на раненую ногу, доковылял до окна. Внимательно прислушавшись к разрывам, он вдруг радостно воскликнул:

— Это же наши пушки бьют!

Проснувшись от крика, Альберт поспешно бросился надевать ботинки, приговаривая, что, мол, если господа хотят спуститься в подвал, он может их туда проводить.

Однако до этого дело не дошло, так как обстановки молниеносно изменилась. Русские успешно наступали, обратив гитлеровцев в паническое бегство. Немцы так торопились, что даже не тушили фар. Их машины с бешеной скоростью проносились по шоссе. Один из грузовиков, кузов которого был битком набит пехотинцами, наскочил на огромное старое дерево. Солдаты, выброшенные из кузова, тотчас же были обстреляны русскими.

— Ну и попали же мы в переплет! — заметил Гашпар. — Если немцы додумаются, что в замке они смогут продержаться дольше, плохи наши дела.

Однако эти опасения оказались напрасными, так как вслед за поспешно отходившими немецкими танками показались советские танки с пехотным десантом на броне. Пехота открыла автоматный огонь по гитлеровцам и быстро подавила их сопротивление.

— Едри тебя за ногу! — воскликнул Мольнар. — А Гришу-то мы и забыли переодеть!

Не зажигая огня, они начали раздевать русского сержанта, который громко ругался и спрашивал, куда они дели его обмундирование.

— Господин унтер-офицер! — взмолился Гашпар. — Разрешите опустить жалюзи и зажечь свечи?

— Придет время — зажжем!

— Мне в темноте чуть было глаз не выкололи. Я не найду ни своих военных брюк, ни гражданских.

Галфи, который тоже чего-то никак не мог найти в темноте, сказал:

— Нам только того и не хватает, чтобы мы начали охотиться в темноте друг на друга.

— Все так неожиданно.

Унтер-офицер, поддерживая незастегнутые брюки, подскочил к окну и опустил жалюзи.

— Где свечка? — спросил он.

— Не знаю.

— Тогда что же мы зажжем?

— Подожди, не горячись, я сейчас найду спички. Вскоре кто-то чиркнул спичкой и осветил комнату.

Тут же нашли свечку. Покраснев от напряжения и тяжело дыша, все начали рвать друг у друга из рук предметы гражданской одежды, которые в темноте попали не тому, кому нужно было.

Унтер хотел было утихомирить их, но, увидев, что это бесполезно, махнул рукой и сказал:

— Хорошо, переодевайтесь, да поживее, а потом Гришу переоденете.

Когда все, кроме Гриши, переоделись в гражданское, пот с них лил ручьями. Да и печка к тому времени так раскалилась, что пришлось открыть дверь в коридор.

— Погасите свечи, я выгляну в окно.

Все без исключения прильнули к оконному стеклу, но ничего не увидели: так было кругом темно. И лишь вдалеке, возле холмов, время от времени появлялись орудийные вспышки.

— Вот это случай: фронт перекатился через нас, а ни у одного из нас даже царапины не появилось! — высказался Сийярто, вздохнув с облегчением.

— Смотри не накаркай!

— Ты же видишь, откуда теперь стреляют русские!

— Вижу, что оттуда, — согласился с ним Мольнар, почесывая в затылке. — Какое-то время мы отсюда не сделаем ни шагу.

— Жаль, — вздохнул Гашпар, — а нужно бы.

— Какое твое мнение по поводу обстановки? — обратился унтер к Галфи.

— Я пока ничего не могу сказать, но, по-моему, русские натолкнулись на серьезное огневое сопротивление со стороны артиллерии противника.

— У меня тоже такое подозрение. Судя по цвету орудийных вспышек и их количеству, гитлеровцы имеют превосходство в орудиях.

Гриша не оставлял их в покое и то и дело просил переводить ему разговоры. Когда же ему перевели самую суть, он по-дружески похлопал кого-то по спине и сказал:

— Не обращайте на это внимания, братишки. Если уж наши перешли в наступление, то нет такой силы, которая могла бы их остановить.

Мольнар по собственному горькому опыту знал, что это действительно так. Однако спустя некоторое время гитлеровцам, видимо, удалось сосредоточить свои силы в данном пункте, так как все, что могло стрелять, стреляло в восточном направлении, а вслед за огневым валом в том же направлении двинулись немецкие танки, самоходки, автоматчики, пехотинцы. И вся эта орава, будто нарочно, хлынула опять через парк, будто проклятый замок, как магнит, притягивал к себе военные действия обеих сторон.

— Переодеться! — приказал унтер.

С шумом покатились вниз жалюзи. Снова зажгли свечи, и снова нервно начали переодеваться. По виду Галфи сразу было заметно, что ему уже до чертиков надоели эти переодевания.

— Господин унтер-офицер, вы делаете из нас каких-то клоунов, — откровенно высказался Гашпар. — С меня пот ручьем льется: не успеваю снимать с себя одни тряпки и натягивать другие. Так дальше не пойдет.

— Это делаю не я, а война. Однако если у тебя все еще не пропала охота рассказать родной мамочке о том, где ты обедал и из какой посуды, то я посоветовал бы тебе пошевеливаться. Вы хотите жить, сопливые бандиты? Хотите сохранить свою шкуру и оказаться на свободе? Если да, то пошевеливайтесь, черт бы вас побрал! И Гришу поскорее переоденьте в гражданское.

Когда все переоделись и начали вытирать с лица пот, Мольнар устроил им смотр.

— Подтяни ремень и поправь френч. Гитлеровцы терпеть не могут растяп.

Снаружи послышалась ожесточенная стрельба.

— Не лечь ли нам всем на пол? — предложил Йошка Вег.

Мольнар махнул рукой и спокойно сказал:

— Что, уже в штаны наложил? Спокойно, ребята. Можете мне поверить, что наш трюк самый подходящий: если придут одни, мы солдаты, если другие, мы гражданские. Самое главное для нас — это не потерять ритм.

Терять ритм им не пришлось. Унтер про себя решил, что гитлеровцам все равно в замок не попасть. Успокоившись от такой мысли, он достал сигареты и спички. Однако не успел он чиркнуть спичкой, как в дверь сильно застучали. По стуку и шуму чувствовалось, что там человек десять. В руках одного из них был карманный фонарик, который он держал прямо перед собой в вытянутой руке. У остальных в руках были автоматы. Только это были не немцы, а русские.

— Руки вверх! — закричали сразу несколько голосов.

Один из русских быстро подбежал к столу, где лежало оружие. Со стула, радостно протянув руки, навстречу своим товарищам вскочил Гриша. Однако солдат не подал ему руки. Вперед вышел молодой офицер с погонами старшего лейтенанта.

Гриша начал ему что-то объяснять, но офицер с явным недоверием смотрел на заросшего щетиной Гришу, на его широченные брюки и грубошерстную зеленую куртку, которые отнюдь не подтверждали его слов.

— Ты хочешь, чтобы мы поверили, что ты тот, за кого себя выдаешь?..

— Товарищ старший лейтенант, вот мое обмундирование и мой автомат!

— Именно это-то и подозрительно. Если ты солдат, то почему в гражданском? Уж не дезертир ли ты?

— Что вы! Как вы могли такое подумать! Меня ранило, а эти венгерские солдаты спасли…

— Хорошо, мы во всем разберемся.

В комнату тем временем вошли новые военные, а вместе с ними — советский майор. Старший лейтенант немедленно доложил ему о случившемся.

— Прошу простить меня, — на ломаном русском языке обратился к майору Мольнар, приняв положение «смирно». — Гриша сказал вам правду, господин майор. Мы его спасли, а не то бы его забрали немцы.

Майор покачал головой и с недоверием заметил:

— Что-то тут не так. Вы выдаете себя за венгерского солдата, а говорите по-русски. И почему русский солдат, если это действительно так, в гражданской одежде?

Чувствуя, что разговор принимает нежелательный оборот, Сийярто не выдержал и, тыча себя пальцем в грудь, сказал:

— Я коммунист! Венгерский коммунист!

Майор с не меньшим удивлением уставился на Сийярто.

— Ну ладно, — проговорил наконец майор, обращаясь к старшему лейтенанту. — Мы еще разберемся. Того, кто утверждает, будто он советский солдат, поместите в отдельную комнату. Того, кто назвал себя коммунистом, тоже! Остальные пусть остаются вместе. Всех как следует охранять!

Мольнар перевел венграм слова майора.

— Черт возьми! — выругался Гашпар. — Стоило из-за этого переодеваться.

— Заберите каждый свои вещи! Чьи эти вещи? — спросил старший лейтенант.

— Вся гражданская одежда моя, — ответил за всех Мольнар.

— Тогда заберите ее.

Гриша чувствовал себя уверенно.

— Не беспокойтесь, — сказал он Мольнару, — утром все выяснится. Я сам объясню кому надо, кто вы такие.

Гришу, как раненого, увели первым, Сийярто — вторым. Выходя из комнаты, Сийярто помахал всем рукой, хотя губы у него как-то скривились. Мольнар подумал, что как товарища они, собственно, не успели даже узнать Сийярто.

Мольнара с остальными увели в дальнюю большую комнату, похожую скорее на залу. Их заперли, а часового поставили в коридоре, и они хорошо слышали, как он расхаживал по нему взад и вперед, стуча сапогами.

Так плачевно окончились все их старания.

— Даже если весь мир заставить подобными мышеловками, — начал унтер Мольнар, закуривая последнюю сигарету, — то и тогда самая проворная мышка рано или поздно найдет выход.

Медленно наступал рассвет. Шум далекого боя удалялся на запад.

— Будь что будет, — заметил прапорщик, — по крайней мере, выпьем свою чашу до дна.

Мольнар попытался уснуть, решив про себя, что в данной обстановке это самое лучшее. И лишь один Альберт, словно ему всадили заряд соли в задницу, нервно расхаживал взад и вперед по комнате, ощупывая мебель руками.

— Да перестань ты метаться, дьявол тебя побери! Нам надо поспать, чтобы набраться сил.

— Господин унтер-офицер, клянусь честью, нас заперли в голубой гостиной.

— Ну и что из этого? По мне, пусть она будет хоть белой, хоть в клеточку. Разве нам теперь не все равно?

— Нет, конечно, господин. В этом салоне за вторым или третьим шкафом находится, собственно говоря, потайная дверь.

— Что?!

Вмиг все вскочили на ноги. Всех охватил приступ буйной радости. Казалось, они способны пройти даже сквозь стену.

— Быстрее, ради бога, быстрее! — торопили все Альберта. — Где эта дверь?

— Сейчас, господа, сейчас.

— Ты уверен, что она тут есть?

— Разумеется. Это крыло — самое старое в замке. Давным-давно, когда случалась какая-нибудь беда, господа покидали замок через эту дверь.

— И куда же она ведет?

— В подвал.

— В подвал? А потом?

— Из подвала можно попасть во двор, а из него… Вот она!

— Что такое?

— Потайная кнопка. Да-да, это именно она. Господа, нам здорово повезло! Как хорошо, что нас заперли именно здесь! Теперь мы можем беспрепятственно выйти отсюда.

— Эй, подожди! Сначала всем нам нужно переодеться.

— Во дворе переоденетесь, господин унтер-офицер.

— Нет, в военной форме я и шагу не сделаю! Ну, переодевайтесь быстрее. Это уж в последний раз!

Альберт, которому не нужно было переодеваться, накинул на плечи плед, так как сходить за пальто он уже не имел возможности. Мольнар тоже не мог сходить за своим сундучком. «Ну да бог с ним, с сундучком, — подумал унтер. — Деньги со мной, а они сейчас важнее».

Когда все переоделись, Альберт повел их по потайному ходу. Жаль только, что ему не удалось поставить шкаф на место, то есть закрыть дверь.

«Ну да ладно, авось часовой не скоро заглянет в комнату и, следовательно, не скоро обнаружит наше исчезновение».

Альберт прекрасно знал потайной выход из подвала. Спустя несколько минут все оказались во дворе имения, у стены амбара, где хранилось зерно. Здесь не было видно ни души. Лишь у входа в замок толпились солдаты.

— Бегом, — шепнул унтер.

Ему не пришлось повторять этот приказ. Сначала они перебежали через дорогу, а затем, перебегая от дерева к дереву, добрались до опушки леса.

В лесу царила тишина, лишь изредка, со стороны шоссе, доносилось беспрестанное урчание танков.

— Вот теперь мы уж наверняка на свободе, — тяжело дыша, заметил прапорщик.

— Неужели выкарабкались?

— Думаю, что выкарабкались. А вот то, что оказались за линией фронта, так это точно.

Йошка Вег неожиданно остановился.

— Я дальше не пойду, — решительно заявил он.

— Сил, что ли, нет?

— Не поэтому. Отсюда я знаю, как мне попасть в Палхазу.

— Ну что ж, братишка, всего тебе хорошего. Жаль, что я не смог довезти тебя до самого дома.

— Счастливого пути, господин унтер-офицер. Я на вас нисколько не сержусь.

Попрощавшись со всеми, Йошка Вег вышел на тропинку и скоро исчез из виду.

Гашпар стал рассматривать свои штаны и вдруг выругался: он никак не мог отыскать ширинку, так как, видно, надел брюки задом наперед.

— Что случилось?

— Я задом наперед натянул на себя эти проклятые штаны.

Все уставились на Гашпара, а затем, будто сговорившись, дружно захохотали.

— Святая дева Мария! Ты их правильно натянул, только ширинки-то у твоих брюк нет!

Гашпар посмотрел еще раз и воочию убедился, что напялил на себя женские брюки, которые дамы обычно надевают для верховой езды.

— Наверняка это брюки баронессы, — заметил Мольнар. — Представляешь, дружище, какая попа носила их до тебя?

— Мне все равно, а вот я сейчас хочу помочиться.

— Бедняга, не знаешь, что тебе делать? Спусти штаны и валяй!

— Как женщина?

Делать было нечего. Другого выхода у Гашпара не было, и ему волей-неволей пришлось спустить штаны, что вызвало у всего общества гомерический хохот. Даже сдержанный всегда Альберт и тот потихоньку хихикал в ладошку.

— Жаль, что нам не удалось попрощаться с Сийярто, — сказал Галфи.

— Мы с ним еще встретимся, он ведь из Пешта, — заметил Мольнар. — Вот с Гришей мы действительно вряд ли увидимся, а жаль: парень он хороший.

Мольнар прислушался. Со стороны замка доносились шум и беготня. Отчетливо было слышно, как громко хлопали в доме двери и раздавались возбужденные голоса русских солдат, сновавших по многочисленным комнатам.

— Спохватились, — сказал унтер. — Теперь скорее отсюда, пока нас снова не сцапали. Ведь за побег нас никто по головке не погладит, да и разбираться с нами они вряд ли станут: мол, невиновным и бежать было незачем…

Они со всех ног побежали подальше от замка, но их еще долго-долго преследовали крики русских солдат. Что они кричали, никто не разобрал, да они и не прислушивались. А жаль, так как громче всех им кричал Сийярто:

— Ребята, остановитесь! Вернитесь назад, все выяснилось! Гриша все рассказал русским, объяснил, как мы его спасли! Не бойтесь! Давайте возвращайтесь! Вам ничего не будет! Скорее назад, ребята!..

— Ну, — проговорил наконец Мольнар, когда они добежали до дороги и устало опустились у обочины, — теперь можно и передохнуть немного. Сюда они вряд ли побегут, хотя, откровенно говоря, нам, видимо, вовсе и не стоило бежать от них. Русские — люди гуманные и понимают, с кем и как надо обращаться. Ну, да что сделано, то сделано. Не будем испытывать судьбу дважды.

Однако, проговорив это вслух, Мольнар подумал: «Вот тут, кажется, я на самом деле дал маху. И на кой черт нам нужно было бежать из замка, сам не знаю… Русские нас не обидели бы… Разобрались бы во всем… Более того, можно было бы перейти на их сторону и с оружием в руках отомстить гитлеровцам за все беды, которые они принесли Венгрии, а за это с ними стоит посчитаться. И нилашистам бы отомстили за все их преступления, совершенные против своих же соотечественников… Может, где-нибудь и с Рошко привелось бы встретиться? Уж с ним-то бы я посчитался как следует. Показал бы ему, где раки зимуют! Да еще как показал бы!..

Рассчитался бы с ним за все его издевательства и унижения, каких от него натерпелся не только я, но и все наши ребята из роты… Тут бы уж он у меня не пофилософствовал, не поумничал бы, как раньше… И не помог бы ему его опыт длительной службы в жандармерии, где он так ловко научился всевозможным изощренным издевательствам над людьми… Ведь, откровенно говоря, мы не виноваты в том, что нас забрали в солдаты и бросили на эту проклятую войну, которая нам вовсе не нужна. А если и виноваты, так только в том, что мы покорно, как бараны, шли туда, куда нас гнало начальство… А ради какой цели, спрашивается?.. Ради чьих интересов?..

Вскоре по дороге со стороны Редеца показался мотоциклист. Поравнявшись с ними, он остановился и спросил:

— Вы тут не видали допризывников?

Все покачали головами.

— Если их здесь и прогоняли, то не сейчас, а намного раньше, — ответил унтер.

Расстроенный мотоциклист умчался дальше по дороге. Когда он скрылся вдали, Галфи потер лоб и тихо проговорил:

— Далеко не всем такое удается.

КОГДА ГОВОРИЛО ОРУЖИЕ

(Дневник Ференца Серенчеша)

В ТУПИКЕ

8 декабря 1944 года

Над домом Козмы еще вился легкий дымок. Вернее сказать, это был уже не дом, а лишь то, что от него осталось: полуобгоревшие развалины.

Стены дома были из плетня, обмазанного глиной, и взрывом бомбы их разметало по сторонам.

На самом верху развалин виднелись обломки бревен, перебитые стропила и обросшая мохом дранка, которая не горела, а лишь слабо тлела. Моросил мелкий холодный дождь, прибивая пепел.

Я с грустью смотрел на развалины дома. Еще два часа назад это было человеческое жилище. Кров… В его стенах сохранялось тепло. Пахло жилым духом, чуть слышно потрескивала старая мебель. Кухонный стол был застлан пестрой чистой скатертью. На шкафу рядком лежала айва… Что может сделать одна-единственная бомба…

Кругом ни живой души. Да и что здесь делать человеку, если вокруг пусто?

Недавно на телеге увезли трупы двух стариков — хозяев дома. На чем же еще повезешь, когда похоронных дрожек нет и в помине? В них попала мина и разнесла их в щепы. С того дня могильщик топит свою печку обломками дрожек, все еще пахнущими краской, которой они были выкрашены. Возчика с трудом удалось уговорить дать для этой цели телегу. Оно и не удивительно: кому охота самому тащить повозку? Единственную лошадь еще на прошлой неделе забрали гитлеровцы, объявив бедное животное военным тяглом. Реквизировали, чтобы лошадка выручила их из беды… А в качестве задатка влепили возчику добрую оплеуху, чтобы он зря не шумел.

Хорошенькое дело: у тебя отбирают единственную лошадь, а ты не смей и шума поднимать!

С тех пор возчик очень боялся за оставшихся в живых: как бы и их не пришлось так же вот везти…

Лицо у мертвого Давида Козмы было синим. Голова упала на грудь, спина согнулась, будто у него позвоночника вовсе и не было.

Старик работал в сельской управе, убирал помещение и вообще был у нотариуса на посылках. При жизни бедняге столько приходилось гнуть спину, что он не смог выпрямиться даже в свой смертный час.

Старушку Козмане просто придавило обломками дома. Говорили, что у нее и лица-то не осталось. Когда ее положили на повозку, то всю голову накрыли платком.

Козмане была тихой, всего боящейся старушкой. Когда она шла по улице, то уступала дорогу каждому, кто шел ей навстречу, даже если это был ребенок. В глазах у нее постоянно жила тревога — как бы на кого не натолкнуться.

Иногда она заходила к моей матери, чтобы попросить у нее взаймы немного соли, уксуса или несколько спичек.

— Не обижайтесь на меня, дорогая Серенчешне, — говорила она тогда, испуганно глядя на мать.

Если же кто-нибудь из нашей семьи случайно встречался с ней на улице и у нее не было никаких просьб, тогда она здоровалась и останавливалась. Разговор заходил о погоде. Но и тогда Козмане, по обыкновению, говорила:

— Не сердитесь на меня… Завтра ветрено будет, видите, какой кровавый небосвод…

При этом она смотрела на собеседника как-то заискивающе и подобострастно, застенчиво улыбаясь уголками глаз, словно прося прощения за то, что живет на свете. Ее поблекшее маленькое личико буквально светлело от скромной тихой улыбки.

И вот говорят, что у нее и лица-то не осталось.

Возможно, перед самой смертью она видела во сне своего сына Йошку, который служил в солдатах и о котором ничего не было известно… Быть может, она даже не слышала дикого воя падающей на их дом бомбы. Все произошло так неожиданно и быстро, что добрая старушка даже не успела проститься с этим миром, не успела напоследок даже крикнуть что-нибудь дрожащим от испуга голосом.

Да и что она могла сказать миру?

Утреннюю тишину, царившую на лугу, разорвала острая пулеметная очередь. Ей ответили откуда-то из-за хутора. Несколько мин разорвалось неподалеку от немецких окопов. И снова наступила тишина.

Только надолго ли?

Две недели назад линия фронта находилась всего в полутора километрах от крайнего дома на хуторе.

Выспаться бы нужно. Хорошенько выспаться. Как было бы хорошо! Глаза режет. В ушах постоянно гудит от бессонных ночей и от тысячи самых различных шумов войны. Да, выспаться нужно бы. И притом уснуть так крепко, чтобы проспать все на свете: и фронт, и шум боя, и завывание бомб, от которого леденеет кровь, и крики раненых, и расширенные от ужаса глаза людей, и вообще весь этот ад, включая крик тетушки Козмане, который так и не сорвался с ее губ…

У калитки остановились два нилашиста и начали стучать щеколдой. Одного из них звали Келеменом Годором. Работал он подмастерьем у столяра, но дело у него как-то не шло: то ли он не любил это ремесло, то ли работа не любила его. Хорошие мастера выгоняли его. В поисках работы он начал разъезжать по дальним хуторам.

В имении Миклоша Юхаса он нанялся смастерить незатейливую мебель для слуг, шкаф да кровать. И смастерил так, что дверца шкафа все время была нараспашку, потому что ее невозможно было закрыть. Кровать ему тоже не удалась, одна сторона ее оказалась длиннее другой, и, когда Юхас с женой улеглись на кровать, она попросту рухнула под ними.

Отобрать у Годора обратно деньги, которые он предусмотрительно взял у хозяина заранее, не было никакой возможности. Однако сам Годор нисколько не унывал. Несмотря на все свои неудачи, он при разговорах с мастерами хвастался, что со временем станет важной птицей в Варьяше.

Посещая корчму тетушки Галне, он без стеснения поносил всех мастеров-столяров, называя их висельниками и разбойниками, и все только за то, что они не хотели брать его к себе на работу…

Теперь же, став правой рукой Элемера Реше, нилашистского божка в Варьяше, Годор не стеснялся и по своему усмотрению назначал своих недавних противников на самые трудные работы: копать землю, грузить тяжести. Годор считал, что наконец-то взошла и его звезда, и потому чувствовал свою значимость.

Второго нилашиста звали Иштваном Пирингером. Это был изможденный человек с водянистыми голубыми глазами и огромным носом. Раньше он работал поденщиком: пилил и колол дрова, вскапывал землю в садах, — короче говоря, брался за любую работу, которую ему давали.

Летом он обычно нанимался разносить питьевую воду косарям на покосе, которые далеко не всегда дожидались от него воды…

Теперь же он стал братом[4] Келемена по партии. На рукаве он носил повязку со скрещенными стрелами, подпоясывался широким пояском и был вооружен винтовкой. Ремень у него всегда болтался на животе, потому что он никогда не затягивал его. Носил он черное зимнее пальто, которое наверняка шили не на его фигуру. На поясе у него висели две патронные сумки, одна из которых всегда была расстегнута. В ней он держал жареные тыквенные семечки, которые грыз на ходу, сплевывая лузгу куда попало, демонстрируя этим свою власть.

«Ну, подожди, негодяй, — мысленно ругал я его, стоя в своем укрытии за занавеской. — Настанет и другое время, тогда я тебе покажу…»

Меня разбирало любопытство: до каких пор они будут стучать в калитку? Этот Пирингер просто тронулся. Он так бил в калитку, что, когда она отворилась, чуть не упал в грязь.

— Эй, есть тут кто-нибудь из Серенчешей?! — громко закричал он и грязно выругался.

Мама накинула на голову платок и побежала открывать дверь.

С тех пор как у нас в доме появилось оружие, мы вели себя осторожно. Когда к нам заходили нилашисты, мать всегда спешила им навстречу. Как-никак в доме тайно хранится оружие, тут нужно смотреть в оба.

Мы заранее договорились с матерью, что в таких случаях, пока она неторопливо открывает калитку, я быстро спускаю оружие в колодец…

Оружие это нам удалось достать две недели назад. Вернее говоря, оно само попало к нам в руки: три винтовки и пистолет системы «Фроммер».

Дело в том, что в Варьяше существовал отряд национальной гвардии, состоявший всего из тридцати человек. Командиром этого отряда сначала был помощник нотариуса Тормаши. У этого Тормаши был такой тоненький голосок, что он и командовать-то, собственно, не мог. Когда он подавал команду «Шагом марш!», она звучала не как команда, а как кошачий писк. И, как правило, несколько полицейских обычно не слышали ее и отставали. В строю из-за этого сразу же вспыхивал смех, кто-то отпускал какую-нибудь грубоватую шутку, возникала заминка, в результате чего все шли не в ногу.

Вскоре командование взводом перешло к Гезе Фекете, учителю, который подавал команды громко, как в венгерской армии в старые времена.

Учитель Фекете не любил разглагольствовать ни о старых и новых порядках, ни о старой и новой Европе, он лишь осторожно, дипломатично говорил нам о том, что в этом безумном мире, в котором кричат о победе, а сами бегут, неплохо иметь в селе хоть маленькое, но свое, венгерское военное подразделение, которое не примкнет ни к левым, ни к правым, а так и останется венгерским, способным защитить жителей.

Фекете был крупным мужчиной лет сорока восьми. Такими же крупными и сильными были в свое время его отец и дед.

В столовой учителя по сей день на самом видном месте висел портрет Лайоша Кошута.

Сам учитель имел чин подпоручика запаса и в настоящее время находился в отпуске. На сторону немцев он становиться не захотел, тем более после того как они втянули нас в эту проклятую войну…

Наш небольшой отряд мог бы превратиться в неплохое подразделение, если бы слухи о Фекете и его манере командовать не дошли до ушей районного начальства, которое сразу же пришло в негодование от того только, что мы распевали гимн Кошута, что в наши дни расценивалось чуть ли не как мятеж.

К нам в село сразу же прислали прапорщика с нилашистской повязкой на рукаве, который, не долго думая, начал материть нас, называя грязными типами. Он кричал, что среди нас, видимо, имеются и евреи, которые и склонили нас к либерализму, вместо того чтобы готовиться к борьбе против большевизма. А мы тут распеваем изжившие себя песенки, подрывая тем самым единство нашего тыла и авторитет германской армии.

— Разве вы не христиане?! — надрывался он.

На что жестянщик Шандор Пато незамедлительно ответил:

— Так точно, господин прапорщик. Я вот в пятницу исповедовался…

Разумеется, это нисколько не помогло. Прапорщик дал нам разгон, а потом вызвал к себе Фекете и набросился на него, крича, что он не имеет права совать свой нос в вопросы подготовки гражданских добровольцев.

И тут между ними началась перепалка.

Учитель оказался на удивление твердым человеком. Он не побоялся накричать на прапорщика прямо перед строем. Он твердо напомнил прапорщику, что он здесь старший по званию и потому не собирается выполнять распоряжения какого-то прапорщика, а затем потребовал предъявить ему письменный приказ от районных властей на право командования отрядом.

Прапорщик в свою очередь заорал, что он является защитником линии Арпада и потому господин подпоручик не имеет никакого права кричать на него.

Скандал этот кончился тем, что отряд наш оказался распущенным. Подпоручик еще раз выругал прапорщика и, повернувшись, ушел, оставив его на лугу, где проходило построение.

В пылу ругани все совершенно забыли об имеющемся у нас оружии, которое было брошено на произвол судьбы, а точнее — лежало на пожарном складе.

Прапорщика мы с того времени больше и в глаза не видели. Районное начальство к нам тоже носа не казало, так как линия фронта вплотную подошла к нашему селу и в воздухе, как говорят, запахло порохом.

Учитель Фекете спустя несколько дней принес винтовки к себе домой, но поскольку его жена терпеть не могла в доме никакого оружия, его однажды вечером перетащили к нам…

С того вечера каких только фантастических планов мы не строили! Каких только героических подвигов мысленно не совершали — это с тремя-то старыми винтовками! Однако до сегодняшнего дня мы так ничего и не сделали, лишь тайно хранили это оружие у себя на чердаке…

К нам в дом нилашисты еще не приходили. Видимо, они не имели ни малейшего представления о том, что у нас хранится оружие, а может быть, они и знать-то не знали, что оно есть у нас.

Годор прямо на улице вытащил из кармана какую-то помятую бумагу и, ткнув в нее пальцем, сказал:

— Госпожа Серенчешне, ваш сын обязан ходить на военные работы, Разве вы об этом не знали?

Еще бы нам было не знать об этом!

Мама начала объяснять им, что я, собственно говоря, уже работаю на таких работах, а именно на военном заводе в Пеште, правда, сейчас как раз…

— Не ходят туда поезда! — махнул на нее рукой Годор. — Пока еще не ходят, а посему скорее позови к нам своего сыночка. Мы его здесь подождем! — А затем добавил: — Да пусть он не забудет захватить с собой лопату!

Что мне оставалось делать? Рыть для гитлеровцев окопы? И так уже всю страну перерыли. Окопы рыли чуть ли не у Кешерюкута, объясняя, что это будет главная линия обороны, заняв которую немцы отбросят русские войска назад. Теперь же окопы отрывали прямо за нашим хутором, затем еще дальше, а потом прямо на линии садов. Выходило, что у гитлеровцев не было недостатка в линиях обороны. Однако ни на одной из них им никак не удавалось закрепиться: их все время выбивали оттуда.

Мать достала лежавшую на шкафу бумагу, чтобы завернуть в нее кусок хлеба и сало.

— Береги себя, — шепнула она мне. — И возвращайся поскорее домой!

Я со злостью надел пальто:

— «Возвращайся поскорее»! А что потом?..

Когда я вышел из дому, то почувствовал, что мне стыдно. Уж к кому-кому, а к матери следовало бы относиться по-другому…

Я знал, что сейчас она стоит у окошка за занавеской. В серых глазах ее застыла печаль, глаза большие-большие, она будет провожать меня взглядом до тех пор, пока я не скроюсь из виду.

Меня подмывало вернуться обратно, подбежать к ней и сказать что-нибудь ласковое.

Эх, в этом мире все идет не так, как надо!

Таких, как я, собралось человек тридцать. Место сбора — в самом конце улицы. Все молча курили.

Годор приказал нам построиться в колонну по три.

— Шевелитесь! Поживее! — поторапливал он нас.

А мы и без его окриков шевелились, переходили из ряда в ряд, лишь бы только поскорее шло время. В конце концов мы пошли по главной улице.

Дорога была плохая, погода скверная. Повсюду лужи, ямы, колдобины.

Когда мы поравнялись с домом бакалейщика Шипоша, пришлось посторониться, сойти на грязную обочину, освободив дорогу гитлеровцам: навстречу нам везли тяжелые орудия. Замыкал эту колонну венгерский трактор, который тащил гаубицу.

На тракторе за рулем сидел молодой черноволосый парень, похожий на цыгана, с головы до ног заляпанный грязью. Глаза у него слипались от усталости, в уголке рта висела сигарета. Он как-то хитро посмотрел на нас, пожал плечами и чуть заметно помахал рукой.

— В тылы везут… — тихо прошептал мне на ухо Геза Фекете. — Знаешь зачем? Чтобы они здесь не застряли… И конечно, навсегда!..

Он угостил меня сигаретой и, наклонившись ко мне, продолжал:

— Время, дружище… У меня беда… Я уже три раза переправлял дату в отпускном свидетельстве, а четвертый раз и исправить-то невозможно: бумага не выдержит — дырка будет… Завтра вечером мне нужно возвращаться в часть. Если я туда вернусь, меня там сразу же возьмут за горло. Спросят, почему я вовремя не вернулся, не доложил… Ведь в штабе-то батальона мне отпуск никто не продлевал…

Лицо у Фекете розовощекое, глаза голубые. В селе его любили больше всех. У него веселый характер, он умел говорить, а откровенности и доброты ему тоже не занимать. Он принадлежал к числу людей, про которых говорят «душа человек».

Однажды зимой во время бурана он на спине донес до дома одного хуторского парнишку. Кажется, это был Имре Татаи, который вдруг заболел, находясь в школе на занятиях. Фекете немедленно вызвал ему врача, заказал лекарство, а затем взвалил парня себе на плечи и понес к нему домой, на хутор, до которого от школы было не менее пяти километров. Об этом случае в селе долго после этого говорили.

В последний раз о Фекете вспоминали в связи с годовщиной революции 1848 года, 15 марта, на праздновании которой он, выступив с яркой и смелой речью, воздал должное революции тысяча восемьсот сорок восьмого года, с восхищением отозвавшись о тех, кто добровольно встал под знамена Лайоша Кошута, чтобы сражаться против врагов венгерского народа. Однако говорил он не в прошедшем времени, а в настоящем, так что все присутствующие должны были понять, что все его красноречие направлено не против старых врагов, а против нынешних — эсэсовцев…

Слушая его страстное выступление, судья не выдержал и громко спросил:

— Господин учитель, скажите, а откуда сейчас грозит опасность венгерской независимости?

Фекете сделал вид, что не расслышал вопроса, а может, он и на самом деле его не слышал, потому что, как ни в чем не бывало, продолжал свою речь. А когда закончил, то сорвал с головы шляпу и выразительно продекламировал «Национальную песню» Петефи.

Спустя четверо суток нацисты, отступавшие через наше село, двинулись дальше на запад, по направлению к Будапешту. Они не забрали Фекете, чему мы были очень удивлены…

Годор тем временем подгонял нас. Кто-то обозвал его идиотом, но так тихо, что тот не услышал.

— Черт возьми, — процедил сквозь зубы Фекете. — Два каких-то негодяя гонят тридцать человек бог знает куда…

Что можно было сказать ему на это?

Я смотрел на центральную улицу нашего села и не узнавал ее. Окна в домах выбиты, стены изуродованы осколками, крыши продырявлены, заборы повалены. Лавки вот уже несколько дней не открывались, поезда не ходили, почта бездействовала, в пекарне не пекли хлеб, потому что не было ни муки, ни топлива.

Тетушка Пинтерне, у которой дома целая орава голодных ребятишек, напрасно стучала в окна дома пекаря, закрытые жалюзи, выклянчивая хоть немного хлеба.

Хлеба нет. Бедная тетушка Пинтерне! Муж у нее в солдатах, до армии он работал простым поденщиком, значит, сейчас ей ждать помощи неоткуда. Вся их семья влачила жалкое существование на более чем скудное военное пособие, еще удивительно, как они живы, ведь на такие гроши и одному-то с трудом прожить можно.

Тетушка Пинтерне охотно пошла бы работать, если бы было куда, да и как оставишь такую ораву малышей? Мал мала меньше… Вот как бывает, когда бедный человек по-настоящему полюбит женщину: детей нарожают, а разве можно их всех прокормить?

Мимо прошел Реше в теплой шубе и сделал знак тетушке Пинтерне, чтобы она попусту не поднимала никакого шума.

А бедняжка стояла молча, словно оцепенев, глядя прямо перед собой отсутствующим взглядом. Лицо ее стало белым, как стена, и тут же из ее груди вырвался стон. Она закричала, заплакала. Слушать ее и то было больно.

Реше скривил губы и сказал ей:

— Сходите лучше к Михаю Рушке, попросите у него немного муки.

У него попросишь! Этот богач был жаден, как никто, хотя все его амбары, сараи и погреба забиты продуктами. Вот и сейчас два его работника перебирали картошку, а сам он сидел в маленькой кладовке и продавал муку по десять пенге.

Увидев учителя, Реше в знак приветствия прикоснулся рукой к шляпе, но Фекете, глаза которого горели ненавистью, не ответил на его приветствие.

Новую линию обороны мы рыли по склону горы, на которой росли виноградники. Время от времени мы с Фекете переглядывались: от виноградников до нашего села рукой подать.

К нам подошел Яни Бубик. Воткнув лопату в жирную землю, он скрутил цигарку и молча стоял, глядя на окутанную легким туманом равнину, которая простиралась до самых холмов.

Бубик — проворный костлявый крестьянский парень с беспокойно бегающими глазами на худом лице. Он самый младший в многодетной семье. У его отца был небольшой участок земли в четыре хольда, но уж слишком много нахлебников на эти четыре хольда: пятеро братьев и сестер.

У Яни красивое лицо, но его уродует длинный красный рубец у левого виска: след от ранения, полученного в излучине Дона. Парень он горячий, легко вспыхивает и тогда может ляпнуть что угодно. На днях он не побоялся вступить в пререкания с командиром: сразу видно, фронтовик.

Яни долго курил, а потом выругался и замолчал.

Молчал и я, так как ругательство всегда останется ругательством: его как хочешь, так и понимай.

— А ведь село-то вон оно, как на ладони, — забормотал Бубик. — Запустят они в него русских, а потом вот с этих холмов и обстреляют… — Он явно был взбешен. — Мало того, что эти немцы вытоптали нам все абрикосы, что мы в прошлом году насадили…

Эти слова услышал мельник Келлер. У него ангельская физиономия. Сам он низенького росточка, одет в кожаное пальто. Мельнику здесь вовсе и не место, его сюда никто не тащил, но он сам добровольно изъявил желание рыть окопы.

— Ты ошибаешься, дорогой, — проговорил он картавя, — все, что здесь делается, далеко не случайно: это хитрая стратегия. Военное командование лишь в самом центре отойдет немного назад, а правое и левое крыло будут твердо стоять на своих местах. И как ты думаешь, что из этого получится? Обхват! Клещи!

Он так разгорячился, будто вся операция, о которой он говорит, уже успешно проведена и гитлеровцам осталось только сомкнуть клещи.

Бубик смерил мельника ехидным взглядом и, бросив окурок на землю, закричал в сердцах:

— А тебе откуда все это известно?! Ты что, военный специалист, что ли?! А разреши тебя спросить, в каком подвале ты отсиживался, когда мы на русском фронте мучились в настоящем котле? — Он рассерженно тыкал рукой в направлении холмов. — Не они были в котле, а мы!..

«Стратег» Келлер в целях безопасности решил ретироваться.

К нам подошли гитлеровцы. Они развели нас по участкам, отмерив на каждого из нас по десять метров земли, в которой мы должны отрыть окоп глубиной сто двадцать и шириной восемьдесят сантиметров.

Приходится приниматься за работу. Ниже нас, на склоне холма, тоже роют окопы. Кажется, это беженцы, а сбоку, за давильнями, работают военнопленные.

У Пишты Тота в руках появилась плоская фляжка с палинкой. Он довольно долго тянул из нее, затем передал фляжку учителю Фекете, а тот — мне.

Один из гитлеровцев с завистью покосился на бутылку. Он лысый и рыжий и такой худой, что непонятно, в чем только душа держится. Кадык сильна выступает на его тощей шее. Винтовка болтается у немца за спиной так, будто не он несет ее, а кто-то другой. Кроме винтовки он вооружен пистолетом, а на груди у него висит полевой бинокль.

Пишта помахал немцу рукой, предлагая выпить глоток. Ему и жаль палинки, но задобрить немца надо: может, домой нас пораньше отпустит.

Немец выпил, крякнул, и глаза его затуманились. После палинки мы угостили его сигаретами, отчего он сразу же сделался совсем ручным. Он начал смеяться и нести какую-то околесицу, только успевай понимать, что он бормочет.

— Я немного знаю по-венгерски, — пытался он сказать на нашем языке. — Бояться не надо, венгерский брат. Никс бояться! Здесь будет большой сила, сейчас будет. Пушка, самолет, много-много! Бум-бум, бах-бах!

«Бах-бах» уже началось.

Однако гитлеровец никак не мог успокоиться, он показывал рукой в сторону равнины и возбужденно шептал:

— Наступление! — И тут же снова прикладывался к фляжке, никак не желая выпустить ее из рук. — Наступление, большое наступление!

В районе Домахазы ничего не было видно, но чуть в стороне наблюдалось какое-то движение.

Немец охотно протянул нам бинокль. Я поднес его к глазам. По линии приусадебных садов на фронте шириной километра два разворачивались венгерские роты. Справа от них, возле группы деревьев, залегли немецкие пулеметчики.

Хутор, в котором живет Михай Рушка, занят гитлеровцами. По большому двору взад-вперед сновали солдаты, а за длинными конюшнями прятались два гитлеровских танка.

«Черт бы побрал этих немцев!» — ругался я в душе. Венгров мне было по-настоящему жаль. Я чуть не закричал им: «Зачем вы это делаете?!»

Фекете нетерпеливо толкал меня локтем в бок и спрашивал, что я вижу в бинокль.

— Вижу много венгров, — тихо ответил я. — Судя по всему, они к чему-то готовятся. — И тут я заметил, что на всех венграх — жандармская форма.

«По-видимому, это и есть тот самый жандармский батальон, что прибыл сюда еще позавчера. Ну, раз это жандармы, то нечего их жалеть. Пусть сложат свои головы… Однако что это вон там, у Сильфаша? Уж не русские ли?!»

Я внимательно разглядывал лес. Хотя деревья и сбросили листву, ветки так густы, что я все равно ничего не видел. Такое впечатление, будто в том месте все вымерло.

Тихо. Совсем-совсем тихо.

И вдруг мы испуганно вздрогнули. Артиллерийский грохот вспорол тишину. Это ударили немецкие пушки, замаскированные среди виноградников. Спустя несколько мгновений над лесом появились белые облачка разрывов, а вслед за тем раздался и грохот.

Гитлеровец с выступающим кадыком победоносно обвел взглядом всю долину.

— Ну, мадьяр, что?! Что я сказайл? — радостно воскликнул он, забирая у меня бинокль. Наступление уже началось, а палинка у нас кончилась, так что мы ему больше не нужны…

Что же теперь будет? С немецких позиций затарахтели пулеметы, гулко забило тяжелое орудие, стреляя по месту, где, по мнению немцев, находятся русские.

Шум боя нарастал с каждой минутой. Келлер испуганно втянул голову в плечи, но с места все же не тронулся.

Русским, видимо, наконец надоело отмалчиваться, и они открыли огонь.

Над нашими головами полетели снаряды. Откуда-то издалека донесся рокот тяжелой артиллерии.

Интересно, куда они стреляют? Мы не видели, где разрывались снаряды.

Глаза у Бубика блестели, он крутил головой, прислушиваясь ко всему.

Мельник Келлер проворно бросился в сторону виноградника, предусмотрительно рассудив, что гораздо безопаснее выждать до конца «большой стратегии» в глубоком подвале.

Пишта Тот вонзил лопату в землю и, сев на камень, потянулся. При этом его огромные кулачищи высунулись из рукавов пальто. Кулаки у него здоровенные, такие обычно бывают у мясников.

Фекете тоже сел на землю. Никто не работал.

Годор со злостью посмотрел на рассевшихся парней и ничего не сказал. Но когда он все-таки открыл рот, чтобы выругаться, земля вдруг содрогнулась, а позади виноградников к небу взвился высокий столб пламени.

Но это было только начало. В тот же миг со стороны хутора Рожамайор в нашу сторону полетели огненные стрелы. От страшного свиста и грохота стынет кровь и замирает сердце…

Побледневший Бубик бросился на землю, растянувшись во всю длину. Он что-то кричал, но мы не сразу поняли, что именно.

— «Катюши»! «Катюши»!

Огромные молнии прочерчивают небо. Из-за холма показывается громадный огненный шлейф.

Мы затыкаем пальцами уши и орем, как безумные, как и Бубик, не отдавая себе отчета, что орем, так как молчать в этом адском грохоте невозможно.

И вдруг неожиданно вой стихает, молнии гаснут. Правда, пушки бьют по-прежнему, пулеметы стрекочут все так же, но их шум и грохот теперь кажутся нам почти неслышными.

Мы с облегчением вздохнули и переглянулись. Фекете улыбнулся. Бубик растирал ушибленный при падении на землю лоб. И вдруг мы поняли, что из-за холмов уже никто не стреляет. Выходит, «катюши» обстреливали не вершины холмов и не нас, а немецкие батареи, находившиеся на противоположных склонах. Наверное, на огневых позициях гитлеровцев теперь не осталось камня на камне. Я невольно вспомнил венгерского артиллериста с цыганским лицом. Хорошо, если его там не было…

Огонь автоматического оружия усилился. Стрекочут автоматы, щелкают винтовочные выстрелы.

Из-за хутора Рушки осторожно выползли два танка. Увидев их, жандармы выскочили из окопов и по-пластунски поползли в сторону.

Фекете грыз ногти.

— Они снова хотят захватить холм! — закричал он мне на ухо.

Бубик явно нервничал:

— Что-то теперь будет? Почему русские перестали стрелять?

Я дернул Фекете за полу пальто и спросил:

— Может, они ушли?..

Кровь отлила от лица учителя, он замотал головой:

— Это невозможно…

Я вспомнил о его отпускном свидетельстве, в котором Фекете вряд ли удастся еще раз переправить дату явки в часть. Стоило мне только подумать об этом, как на меня напал приступ безудержного смеха. Я весь затрясся, на глазах у меня выступили слезы, даже закололо в боку.

— Что с тобой? — ничего не понимая, спросил меня Фекете.

Я отмахнулся: ничего, мол. Но он уже и не смотрел на меня, внимательно наблюдая за дорогой, которая вела на хутор, а далее — за небольшой лесок левее.

Я тоже посмотрел в ту сторону. Оттуда велся ожесточенный огонь.

«Кто может выдержать такой огонь?..» — подумал я.

Жандармы не подавали никаких признаков жизни, они словно вросли в землю. Через минуту-другую около их окопов начали рваться мины. Русские минометчики, видимо, пристрелялись. Мины с визгом вгрызались в землю.

Прошло совсем немного времени, и жандармы не выдержали: они отступили назад, в тыл, падая, вставая и снова падая. Их начали обстреливать из редкого лесочка. Огонь был настолько плотным, что спастись от него можно было только в грязном и сыром окопе или траншее, но и то лишь если повезет.

В этот момент снова заговорили «катюши» и снова в сторону противника полетели огненные молнии.

В двух шагах от нас, распластавшись, лежал на земле Годор.

Я не сразу заметил его. Когда он успел подползти к нам? Губы у него были темно-синими от страха, он не отводил глаз от окопов, по которым били «катюши». Винтовка в его руках ходила ходуном: так дрожали руки.

От одного того, что делалось в окопах, становилось жутко: кругом все искромсано, окопы обезображены огромными рыжими воронками…

Меня прошиб пот, желудок свело судорогой.

Жандармы отступали, некоторые из них уже почти достигли линии садов. Другие, кто уже не мог бежать, лежали бездыханные, распластавшись на земле.

Показавшиеся из-за хутора танки скрылись за домами.

Годор лежал не шевелясь. Видимо, он, как и мы, гадал, удастся ли русским прорваться.

Две-три мины разорвались у подножия холма, в виноградниках, разметали далеко вокруг жидкую грязь.

От этих разрывов Годор пришел в себя. Он вскочил на ноги и, крепко прижав к себе винтовку, закричал:

— Тихо! — И потряс в воздухе кулаком. — Тихо!

Похоже, тронулся… Что ему скажешь на это?

Бой разгорался вокруг Домахазы. Из-за тяжелого, окутанного тучами и дымом, горизонта появились русские истребители. Они пролетели над нами и пошли в направлении шоссе. Шум боя постепенно удалился в сторону.

Бубик тяжело вздохнул и начал скручивать цигарку. Дождавшись, пока Годор отошел от нас, он сказал:

— Ну вот, мы все же живы…

— Еще неизвестно, на этом ли участке русские будут прорывать линию фронта, — задумчиво проговорил Фекете. — Если двигаться отсюда через Модорош и дальше до Летеца, местность очень трудная: холмы, леса, овраги… По равнине они пошли бы значительно быстрее… — Неожиданно он замолчал и показал рукой в сторону вершины холма, где, сбившись в кучу, о чем-то, видимо, советовались гитлеровцы и нилашисты.

Бубик громко выругался, а затем сказал:

— Вот увидите, теперь нас заставят копать могилы. Там столько убитых, что и до полуночи не управимся…

С вершины холма мчался Годор, на бегу крича, чтобы мы, лодыри несчастные, пошевеливались, так как окопы к вечеру должны быть готовы. После страха, который он недавно пережил, Годор вновь обрел голос.

Нилашист Пирингер тоже кричал во всю глотку, собирая разбежавшихся земляков.

«Видать, они оба тронулись… Бегают, орут, а что толку? Ну, выиграли день-два… Видите ли, им срочно понадобилась новая линия обороны».

Забегали и гитлеровцы. К ним подошел какой-то офицер, привел двух пленных. Один из них, пожилой, видимо, ранен. Он то и дело трогал ногу, на которой до колена засучена штанина. Перед ним стоял гитлеровец и орал на него. Пленный, видимо, отвечал что-то, но с места не трогался. И вдруг гитлеровец ударил его прикладом карабина по спине.

Бубик растерянно посмотрел на нас. У Пишты Тота нервно задергались уголки рта…

Бедняга пленный повернулся и, защищая лицо, закрыл его руками, но тут же получил еще один удар, теперь по голове. Он со стоном опустился на землю, а потом упал на бок. К нему тут же подбежал его товарищ, затряс его за плечи, потом брызнул из фляжки в лицо.

— Пошевеливайтесь! — ворчал на нас Годор.

Однако никто даже с места не сдвинулся.

— Шевелитесь, я вам говорю! — заорал нилашист.

Пишта Тот медленно повернулся. Лицо у него белое, как стена.

— Свиньи! — выдавил он сквозь крепко сжатые губы. — Свиньи!..

Годор подскочил к нему с винтовкой в руках, но кто-то удержал винтовку за ремень.

— Что ты сказал?! — заорал Годор и замахнулся винтовкой, чтобы ударить Пишту прикладом.

Фекете взглянул на меня, и в его голубых глазах замелькали какие-то бесовские искорки.

Бубик крепко сжал в руках рукоятку лопаты и хрипло спросил:

— За что? Что такое?!

Но Тот уже вплотную подошел к Годору и, сжав кулаки, сунул их ему под пос.

— Не тронь меня! — прошипел он. — А то как дам! — Он просверлил нилашиста взглядом, готовый ударить его.

Годор от удивления открыл рот и медленно опустил винтовку.

Пишта Тот, сделав глубокий вздох, отвернулся и плюнул в сторону.

— Вот они, оказывается, какие… — тихо произнес он. — А разве пленный не человек?

Годор медленно попятился, держа винтовку перед собой. Отойдя от Пишты шагов на десять, он потряс оружием и громко закричал:

— На помощь! На помощь!

Пирингер, услышав крик Годора, бросился к нему прямо через виноградник. Вместе с ним прибежали два гитлеровца, один из которых на ходу вытаскивал из кобуры пистолет.

Мы стояли словно парализованные.

Годор, захлебываясь от волнения, начал объяснять немцам, что тут произошло.

Тем временем вылез из винного погреба Келлер. Он, как ни в чем не бывало, причесал маленькой щеточкой свои рыжие усики, рукой отряхнул с колеи налипшую грязь. Сначала он немного послушал, о чем идет речь, а затем перевел гитлеровцам то, что говорил Годор.

Келлер перевел, что тут есть один подозрительный тип, помощник мясника, по фамилии Тот, который, как кажется Годору, явно симпатизирует противнику, при всех обозвал свиньями храбрых германских солдат — верных союзников — и нилашистов…

«Что же теперь будет?» — подумали мы.

Гитлеровец с большим кадыком, который всего час назад пил из бутылки Тота палинку, теперь, склонив голову набок, внимательно слушал Келлера, зловеще пощелкивая курком пистолета.

«Черт бы побрал этого Келлера! — думал я. — Какой дрянной человечишка… живет на венгерской земле, ест венгерский хлеб и продает своих же!»

Гитлеровец вытащил одной рукой сигарету из нагрудного кармана френча, закурил.

— Что? Что? — строго спросил он.

Пишта Тот спокойно повторил все, что говорил до этого.

— Да, я сказал ему, что пленные такие же люди, как и все… Больше я ничего не говорил.

Говоря это, он стоял прямо, подняв к груди правую, натруженную руку.

Было ли ему страшно в тот момент? Не знаю. Если даже он и боялся, то по крайней мере не показывал этого. В этот момент я решил про себя: что бы со мной ни случилось, я тоже не буду бояться. Бояться нельзя.

Вместе с Пиштой мы ходили в школу. Когда он учился в пятом классе, я уже был в шестом. Отец Пишты работал ночным сторожем в имении Холлоши. У них не было ни дома, ни земли.

И вот теперь Пишта спокойно, как ни в чем не бывало, стоял перед дулом заряженного пистолета гитлеровца, стоял, как крепкое кряжистое дерево на сильном ветру, как должен стоять во время смертельной опасности каждый венгр.

Гитлеровец неожиданно улыбнулся:

— Что такое?! Пленный — человек? Моя немножко понимай по-венгерски… хе-хе…

Он приблизился к Пиште, и только тут я заметил, сколько ехидства в глазах у гитлеровца.

— Интересно, — продолжал он. — Очень интересно. Ваша еще будет говорийт это. Только другой место. Хороший место. — И он кивнул головой другому гитлеровцу, который, поняв его, загнал патрон в патронник пистолета и подошел вплотную к Пиште Тоту.

— Потом… Хороший место поговорим, хе-хе! — Большой кадык энергично заходил у него на шее.

Дуло его пистолета уже смотрело на нас. Нилашисты, увидев это, тоже взяли свои винтовки на изготовку.

— Марш! Марш! Копайт дальше! — последовал приказ.

Пишта одними глазами попрощался с нами. Гитлеровец погнал его по дороге в деревню.

Мы снова начали копать землю.

Бубик бил землю киркой, и комья летели далеко во все стороны.

Оба нилашиста все время крутились недалеко от нас, наблюдая, не переговариваемся ли мы между собой.

Но мы молчали. Говорили только наши взгляды. Мы прекрасно понимали друг друга.

Уже начало темнеть, когда окоп был готов. Годору почему-то не правилось наше молчание. Он искоса поглядывал на нас, время от времени пиная носком сапога мелкие камешки. В конце концов он не выдержал и закричал нам:

— Что случилось?! Вы что, языки, что ли, проглотили?

Никто из нас ничего не ответил Годору.

Тогда он решил подойти к нам с другого конца. Достав пачку сигарет, он сунул ее Фекете под нос со словами:

— Закуривайте, господин учитель! Времечко-то летит незаметно.

Но Фекете не закурил. Тогда пачка с сигаретами переместилась под нос Бубику. Но и Бубик закурить не пожелал. Не закурили ни я, ни Даниэль.

Тогда Годор со злостью сунул сигареты в карман и сурово бросил:

— Ну, хорошо. Выходи строиться!

Он бегал вокруг нас, как пес, который хочет укусить.

— Побыстрей, а то ведь я и ударить могу!

Молча мы спускались по склону холма. Я, Бубик и Фекете шли в одном ряду. Фекете дернул меня за рукав, я передал тот же знак Бубику. Это означало, что после того, как нас распустят по домам, мы должны встретиться.

Село было окутано темнотой и туманом, отчего и знакомые до боли в сердце дома и сады казались какими-то другими. Света нигде не было, а как хотелось нам, чтобы на улицах, как и прежде, ярко горели фонари, чтобы окна долгов светились приветливыми огоньками, а неоновая реклама у кинотеатра вновь засверкала бы разноцветными огнями. Как хотелось вновь увидеть светящиеся бусинки вагонов, которые вот-вот нырнут в туннель и словно погаснут! Как приятно смотреть на село со склона холма и видеть свет, много-много света…

Я вспомнил свою Илуш, ее светлые шелковые волосы, голубые глаза, глубокие-глубокие, гордый изгиб ее шеи, мягкой линии подбородок, розовые мочки ушей…

«Зачем она уехала? Ну разве это не глупость — поехать навещать родственников в такое смутное время? Могла бы и подождать. Настало бы более спокойное время, тогда и поехала бы».

По всей долине пронесся отзвук далекого грохота. Впечатление такое, как будто кто-то сильный колотил в огромные железные бочки. Это где-то возле самого Дуная. Там жужжит одинокий самолет.

Наступает еще одна ночь. Что-то она принесет? Каким будет день, который настанет после нее? На душе у меня было беспокойно, меня терзали самые разные чувства: и злость, и тревога, и печаль — и все это мне некому было высказать, не с кем поделиться.

Под ногами чавкала грязь.

Во дворе дома управляющего урчала машина. Самого управляющего и след простыл: еще две недели назад он сбежал на Запад, а в его доме расположились нилашисты.

Сейчас в нем живет Элемер Реше. Он давно мечтал перебраться сюда, да все никак не удавалось: то его выгнали из имения за воровство, то еще что-то подобное мешало.

Я вздрогнул, услышав долгий душераздирающий крик, который донесся из дома управляющего. Судя по голосу, кричал мужчина. Видимо, он крепится, до боли сжимает зубы и молчит, но, когда боль становится нестерпимой, кричит, как раненое животное.

Ладони мои сделались потными, задрожавшие ноги с трудом повиновались мне.

Мотор машины во дворе взревел еще сильнее. Но даже этот шум не мог заглушить крика в доме.

Наш отряд на какое-то мгновение сбился с шага.

— Взять ногу! — кричит Годор.

Я все-таки умудрился заглянуть в окошко столовой управляющего, хотя нижняя половина окна была закрыта бумагой.

— Фекете! — вырвалось у меня. — Бубик!

Руки сами сжались в кулаки.

На крючке для люстры головой вниз висел Пишта Тот со связанными ногами. Вокруг него суетились три человека. Они по очереди били его ремнями. Один из бьющих — Реше. На его ремне болталась кобура с пистолетом, и он бил прямо ей. До нас доносился глухой звук ударов.

Идущие сзади напирали на нас, и строй сломался.

Даниэль начал громко ругаться. Он бросил лопату на землю, будто она чужая, выбежал из строя и направился домой.

— Разойдись! — громко скомандовал Годор.

Из дома управляющего все еще доносились звуки ударов. Правда, криков уже не было слышно, только стоны.

Темно.

Бубик отпустил мою руку. Он что-то выкрикивал в таком исступлении, что его невозможно было понять.

Он вдруг резко отпрыгнул от меня и, подскочив к Годору, с силой ударил его кулаком в лицо.

Строй мигом распался, люди бросились врассыпную. Было темно, мы ничего не видели в двух шагах, но зато слышали, что у нас за спиной происходит что-то неожиданное и страшное, о чем лучше было бы не знать.

От удара Годор повалился на землю. Однако Яни Бубик не оставил его в покое. Он начал бить его ногами, топтать.

— Идите сюда! — со злостью прошипел он в нашу сторону.

В руках он уже держал винтовку Годора. Громко клацая затвором, он зарядил ее…

Чавкала грязь, были слышны чьи-то удаляющиеся шаги. Затем кто-то тихо произнес:

— Пошли быстрее… Мы ничего не видели.

— Разумеется, нет! — выпалил Бубик. — Потому что…

Он никак не мог совладать с собой: отдувался, ругался на чем свет стоит.

Фекете, подойдя к нему, приказал властным голосом:

— Тихо! Возьми себя в руки! Какая глупость… Навязать нам на шею такое…

Что верно, то верно, если мы не скроемся, нилашисты нам этого не простят.

Постепенно я начал соображать, что происходит вокруг. Мотор машины во дворе уже работал на спокойных оборотах. Годор все еще лежал на земле.

«Интересно, жив ли он? Ох и в неприятную историю мы влипли. Ну да теперь ничего не поделаешь».

Неожиданно где-то вдалеке послышался рев моторов и лязг металла, которые явно приближались к нам. Еще несколько секунд — и на повороте главной улицы, в самом конце ее, появились две бледные светящиеся точки, потом еще две, еще…

«Боже милостивый! Да ведь это же гусеничные машины-амфибии! Это они так лязгают гусеницами!»

Бросив обмякшего нилашиста в кювет, мы обратились в бегство. Побежали мимо дома Клеменов, а затем по узкой тропинке свернули на огороды, и скоро темнота скрыла нас. Мы бежали прямо через кусты, и ветки царапали нам лицо, руки. Затем мы бросились через кукурузную делянку, сухие стебли которой издавали металлический шелест, когда мы их задевали. В нескольких местах пришлось прыгать через какие-то канавы. Возле колодца мы вдруг оказались по колено в воде.

— Стойте! — тяжело дыша, проговорил Фекете. — Черт возьми, ведь мы уже почти в болоте!

Нам только этого и не хватало в тот момент. Если мы нарвемся на жандармов, как мы им объясним, что нам здесь нужно?

— Назад!

— Куда именно?

Над нами с треском и шипением взлетела в небо зеленая ракета. И в тот же миг забили пулеметы, прочертив ночное небо горящими трассами.

Со стороны Рожамайора заухали минометы. Началась вечерняя «потеха».

Тем временем мы вышли на дорогу, что вела на виноградники. Идти дальше не было сил. Мы так устали, что в нас даже притупилось, а вернее сказать, почти совсем исчезло чувство страха.

Фекете устало опустился на землю. Он тяжело дышал, вытирая потный лоб рукавом.

— И все же нам нужно было пристукнуть его, тогда по крайней мере он нас уже не выдал бы, — сказал Бубик и тут же смачно выругался. — И винтовка ведь у меня в руках была! — продолжал он рассерженно. — Зачем, спрашивается, меня посылали на фронт? Зачем? Чтобы здесь, дома, вот такая шваль избивала честных венгров? Ну подождите, мы вам еще покажем! — И он угрожающе потряс винтовкой.

Мы оставили Бубика в покое. Пусть выскажется, он такой горячий и заводной.

Закурили, вглядываясь в темноту, которую время от времени разрывали вспышки взрывов.

В конце концов Фекете сказал, что нам, пожалуй, нужно вернуться в село и сделать вид, что мы ничего не знаем. Оружие спрячем, а сами потихоньку вернемся домой. Говоря это, он, видимо, думал о своей жене, беспокоился за нее. Ему так хотелось поскорее вернуться к ней, хотя сделать это было отнюдь не просто… Вспомнил о своем давным-давно просроченном отпускном свидетельстве, которое после девятнадцатого числа вообще уже не будет ничего значить, а исправить в нем дату еще раз просто невозможно. Что же ему делать? Ехать в часть? Хуже этого ничего и быть не может.

Бубик сказал, что гитлеровцы, видимо, утром вернутся в село, чтобы погнать нас копать для них новую линию обороны, найдут Годора, если он за это время не очухается и не уползет хоть на четвереньках в дом управляющего… Начнут разыскивать нас, найдут, конечно, а уж тогда добра не жди…

На рытье окопов нас в общей сложности было тридцать человек. Все они, кроме Келлера, люди надежные, которых можно не опасаться. Однако если гитлеровцы по-настоящему возьмут их в оборот, то, разумеется, никто не пожертвует собственной головой ради нас.

— Я не желаю, чтобы со мной поступили так, как с Пиштой Тотом, — откровенно высказался я.

Все молчали. Нам нужно было серьезно подумать о том положении, в котором мы очутились, и о возможности выхода из него, но так, чтобы за нас не пострадали наши родные.

В тот момент мне казалось, что я вижу перед собой серые печальные глаза мамы.

«Она наверняка проглядела все глаза, вглядываясь в темноту и думая о том, когда же я наконец вернусь домой. Она ждет меня. Ужин в маленькой кастрюльке стоит на плите, но она не дотрагивается до него: все ждет меня».

Стоило мне подумать об этом, как я сразу же почувствовал запах пищи, а рот моментально наполнился слюной. Мне казалось, что я чувствую тепло дома и все его запахи, слышу кашляющее тиканье наших стареньких ходиков. Хотелось вскочить и со всех ног броситься домой. Прибежать, сбросить пальто, вымыть руки и сесть к накрытому скатертью столу…

А утром придут нилашисты или жандармы, грубо застучат в калитку, в дверь, а затем, едва войдя в дом, спросят, что мы натворили.

Нет, этому не бывать.

Нет и нет!

Бубик погасил окурок.

— Я принесу ключ от нашего погреба, — вдруг негромко предложил он. — Несколько дней мы спокойно можем просидеть в нем, а там, смотришь, и русские придут. Во всяком случае, должны прийти. Принесем в подвал хлеба, сала, соли… Картошка там есть.

Погреб у Бубиков был отрыт на опушке вырубки, среди двухлетнего виноградника, до леса рукой подать. А лес, густой и большой, протянулся километров на шесть до самого Модороша. В таком лесу кто хочет может спрятаться.

Фекете молчал. Он понимал, что иного выхода у нас, собственно говоря, нет. Мы трое никак не могли предстать перед теми, кто бил Пишту Тота ремнями, теми, кто опозорил наше село, теми, кого мы не считали венграми и даже людьми.

Учитель встал. Глаза его горели.

— Ну что же, ребята, — начал он. — Мы не должны разлучаться друг с другом. В село нам возвращаться нельзя… Но нам обязательно надо сходить за оружием.

Бубик даже не знал, что у нас есть припрятанное оружие. Услышав об этом, он просветлел лицом. Четыре винтовки и пистолет! Да с таким вооружением можно многое сделать!

Мы не спеша спустились в долину. По дороге Бубик тихо рассказывал нам о том, как осенью девятнадцатого года старший брат его отца Ференц Бубик с одной-единственной винтовкой системы «Манлихер» двое суток продержался в своем укрытии, которое осаждали шестеро вооруженных жандармов. До самого смертного часа он остался преданным красноармейцем.

Эту историю о схватке Ференца Бубика с жандармами хорошо знали все в селе, однако, несмотря на это, нам было особенно приятно услышать ее сейчас.

Когда мы подошли к старому ореху, что рос недалеко от дома Коты, Яни ткнул рукой в темноту и тихо сказал:

— Вот на этом месте они его и расстреляли.

Мы тихонько спустились вниз. Пройдя несколько шагов, Бубик продолжал:

— Ференц был один, а нас трое. Если нужно будет, мы способны на большее…

Он был абсолютно прав, так как мы действительно были способны на большее.

В пятнадцати — двадцати шагах от крайнего дома рос одинокий тополь.

— Знаете что? — вдруг осенило меня. — Обратно давайте пойдем не сразу в погреб, а сделаем небольшой крюк к дому Келлера.

Бубик радостно потер руки:

— Вот это идея! Давно пора рассчитаться с этой крысой!

Фекете в знак согласия кивнул:

— Но только без оружия, мы его и голыми руками проучим.

Голыми так голыми, мы не возражали.

Я осторожно обошел вокруг собственного дома. А вдруг они уже у нас побывали?

Зайти в дом я не решался. Что я скажу маме? Как объясню ей, что мне нужно уйти из дому? Она покачает головой и тихо спросит: «Нужно? А зачем это нужно? Как же так? Хочешь оставить меня одну?..»

Что я ей на это отвечу?

Но домой я должен зайти.

Мать долго возится с ключом, открывая мне дверь.

— Где ты так долго пропадал? Я уже думала… Боже, не случилось ли с тобой какой беды? В такое время бродить неизвестно где… Тут поневоле бог знает что в голову лезет…

Она целует меня, но тут же прижимает палец к губам, делая мне знак, чтобы я не шумел: в комнате спят дети. Я с удивлением сморю на маму.

— Это Шандор и его жена, — всхлипывая, шепчет она, — привели к нам своих детишек.

В кухне сидел мой брат Шандор вместе с женой. Перед ними на полу различные узлы, корзины с каким-то барахлом.

— Вы? Что случилось?

Шандор мрачно улыбнулся и протянул мне руку:

— Вот мы и дома, братишка. Гитлеровцы захватили Модорош и нас всех выбросили на улицу. А когда мы вышли, подожгли дом…

Он скрипнул зубами. Жена его, опустив голову на стол, тихо заплакала.

Откровенно говоря, я недолюбливал жену брата, считая ее жадной и корыстолюбивой. Мы дома никогда не вели большого хозяйства. Отец мой был кузнецом, а уж какое у кузнеца хозяйство! Кроме поросенка да нескольких кур, у нас и живности никакой не было. Яйца, которые несли наши несколько кур, всегда лежали в небольшой корзинке, но мы никогда не знали, сколько именно их там лежит.

Зато жена брата, Рожи, всегда с точностью могла сказать, сколько яиц лежит у нее в корзине, хотя кур в ее хозяйстве было очень много.

Ходить в гости Рожи не любила и сама неохотно принимала у себя гостей. Такой уж она была. Женившись на ней, брат получил в приданое четыре хольда земли и домишко.

Сейчас я особенно посочувствовал ему: уж очень жалкий был у него вид.

А теперь ни дома, ни хозяйства у них не осталось. Что успели захватить с собой в узлах — вот и все имущество: кое-что из одежонки, обувка, немного постельного белья да продуктов. А ведь у них двое детей.

Я заглянул в комнату. На моей кровати спали дети, освещенные слабым светом прикрученной керосиновой лампы. Рожицы у обоих грязные, заплаканные. Прижались, бедняжки, друг к другу да так и уснули.

Шандор отсутствующим взглядом смотрел прямо перед собой в пустоту, и в глазах его отражался свет лампы.

Я как можно короче объяснил, что с нами случилось и почему я вынужден немедленно уйти из дому.

Мама схватилась за сердце и со слезами на глазах простонала:

— Фери!

Услышав этот стон и увидев на ее глазах слезы, я сам едва сдержался, чтобы не упасть на стол и, уткнувшись в доску, не заплакать горько и безутешно. Но этого я не мог себе позволить.

— Мама, не беспокойся, там мы будем в полной безопасности… — попытался я хоть как-то утешить ее. — А ты, родная, не останешься одна. Вот и Шандор с семьей теперь у нас жить будет. А мы там картофель будем печь да сало жарить, — пошутил я и, дурачась, со смехом обежал вокруг матери. Я никогда не думал, что могу смеяться даже в такой обстановке.

Не давая ей опомниться, я схватил полотенце, мыло, попросил дать мне что-нибудь из еды, сапоги и серое одеяло…

— Нехорошее это дело, братишка, очень нехорошее, — сокрушенно качал головой Шандор.

Похлебав на скорую руку супа из кастрюли, я побежал на чердак за оружием.

— Шандор, помоги мне, — попросил я.

Винтовки мы аккуратно завернули в серое одеяло.

— Подумал бы ты лучше еще разок, — недовольно пробормотал Шандор. — Не стоит сразу лезть на стену.

— А ты что, хочешь, чтобы нас схватили, как мышей?

— Ну ладно, ладно…

В кладовке я надел сапоги. Они были добротные, на толстой подошве, подбитые гвоздями.

«В них удобно будет лазить по горам, — улыбнулся я собственным мыслям. — А что? Теперь и мы станем бойцами, а разве нет?»

Я ласково обнял маму, прижал ее к себе.

— Я буду приходить, мама, по вечерам… Если горяченьким чем покормишь, очень хорошо будет.

— Ах, Фери, Фери!..

— Ведь я рядом буду, не на край света ухожу, а тут, по соседству, в горах… Ну, бог вам в помощь. Целую ваших детишек, — попрощался я с мамой, братом и Рожи.

Дойдя до порога, я обернулся и сказал:

— Если меня будут искать, скажите, что я как утром ушел из дому, так больше и не приходил. Ушел, мол, рыть окопы и не возвращался. Мол, мы сами его ищем, беспокоимся.

Мама кивнула мне, вытирая рукой слезы.

Взвалив на плечо завернутое в одеяло оружие, я взял в руки корзину с вещичками и пошел, стараясь не оглядываться. Но как только дверь за мной захлопнулась, я почувствовал, как больно сжалось мое сердце, и невольно прислонился к забору.

«Ну и вояка же я! Не успел выйти из дому, как затосковал. Разве так можно?»

Обойдя вокруг дома, я направился в условленное место.

Бубик сидел на пеньке и, держа в зубах сигарету, снаряжал магазин патронами.

Я прислонил винтовки, завернутые в одеяло, к дереву.

— У меня все карманы набиты патронами, — засмеялся Бубик. — Во дворе у Келеменов стоял грузовик с боеприпасами, так вот я их там и набрал. Можно было хоть целый ящик унести: гитлеровец-шофер спал прямо за рулем. Нет, они уже не солдаты!.. Вот грабить — это они умеют, тут уж ничего не пропустят мимо рук. Только что у Балогов маленького телка пристрелили, ему и полгода не было. Вывели его из хлева — и бац… А какой бы бычок из него вырос! Но им и дела до этого нет! Знаешь, что сказал мой отец? Если, говорит, сынок, твердо подумал, то ступай! А сам даже руки не дал мне на прощание. А ведь он меня сильно любит…

Фекете опоздал минут на десять. Отдышавшись, он, как бы извиняясь, сказал:

— Не сердитесь на меня, ребята… Столько сделать нужно было… А там еще жена, сами понимаете…

Мы не собирались на него сердиться. Главное заключалось в том, что он пришел и мы были вместе.

Фекете рассказал нам, что успел отвести жену к родителям, потом вернулся домой и переоделся. Надел военные брюки, казенные сапоги, которые ему выдали в части как офицеру. Не забыл прихватить с собой и служебный пистолет.

Таким образом, оружия у нас оказалось достаточно. Патроны тоже были.

— Теперь нужно все это донести до погреба, — сказал Бубик.

Мы взвалили на себя оружие и, спотыкаясь, пошли дальше.

В доме Келлера огня не было. Однако сам мельник, как мы полагали, должен был быть дома. Часы показывали уже половину десятого.

— Только тихо, — предупредил нас Бубик.

Я предложил закрыть лица платками, чтобы Келлер не мог узнать нас.

Однако ребята сказали, что сейчас это ни к чему. И вообще раз уж мы на это решились, то действовать нужно открыто, без всяких масок.

Оставив свою ношу в сторонке, мы приблизились к дому Келлера.

Бубик постучался в окно с опущенными жалюзи. Ему никто не ответил. Тогда мы постучались еще раз. Через минуту мы услышали за дверью легкий шум. Наконец смотровое окошечко приоткрылось, и сонный женский голос спросил, кто там.

Черт возьми! Это была Терчи, экономка Келлера. Мы совсем забыли о ее существовании, но менять что-либо было уже поздно.

— Я принес записку от нилашиста Реше, — скороговоркой выпалил Бубик.

Экономка была явно недовольна тем, что ее побеспокоили в такое время. Она протянула в окошечко руку за запиской.

— Нет, так дело не пойдет, — схитрил Бубик. — Записка секретная. Мне приказано передать ее из рук в руки. Господин Келлер дома?

Терчи пробормотала что-то непонятное и пошла за ключами.

— А у вас в доме никого из посторонних нет? — продолжал хитрить Бубик. — Знаете, военная тайна есть военная тайна. Ее при посторонних не передают.

— Хорошо, входите и передайте ему свою записку лично в руки, — с раздражением произнесла экономка, — а меня оставьте в покое с вашими тайнами.

Проговорив это, она распахнула дверь, и мы трое почти одновременно вошли в нее.

— Что это такое? — удивилась Терчи. — Что вам здесь нужно? — Однако, узнав Фекете, тут же изменила тон: — О, господин учитель! Так поздно…

— Запомните, вы никого не видели и ничего не слышали, — оборвал ее Фекете. — Поняли? Ни меня, ни моих товарищей вы здесь не видели! Мы вас не тронем, не бойтесь… но чтобы ни единого слова!

Бедняжка Терчи так перепугалась, что стояла ни жива ни мертва. Она даже забыла закрыть за нами дверь, и нам пришлось самим сделать это.

— Да-да, я ничего не скажу, — испуганно лепетала она, часто моргая вытаращенными глазами.

— Идите к себе в кухню.

— Хорошо, хорошо…

От страха экономка закрутилась по прихожей и даже не сразу нашла дверь в кухню.

— Ну а теперь быстро! — торопил нас Бубик. — Время не ждет!

Мы вошли в темную комнату. Бубик чиркнул спичкой и, быстро подскочив к двери, которая вела в другую комнату, распахнул ее настежь.

Келлер сидел на диване и складывал в открытый чемодан белье. Вся комната была заставлена чемоданами, какими-то свертками, узлами, туго набитыми сумками.

— Господин шарфюрер? — спросил Келлер, не глядя на нас.

Однако, не получив ответа, он поднял глаза и весь сразу как-то обмер. Его и без того худое лицо еще больше вытянулось, а уши, казалось, еще плотнее прилипли к голове.

— А-а-а, — наконец проговорил он. — Добрый вечер, господин учитель… Прошу меня простить, а я подумал, что…

— Что же вы подумали?

— О, ничего…

Фекете смерил Келлера презрительным взглядом:

— Значит, вы ждали шарфюрера? Бежите с тонущего корабля, да? А все это хотите увезти с собой? — Уголки губ учителя дрожали от гнева. — Грязный доносчик! Что такие, как вы, сделали со страной? До чего вы ее довели?

Келлер вскочил, попятился к письменному столу. Схватился за ключ: хотел открыть ящик стола.

— Стой! — выкрикнул учитель, выхватывая из кобуры пистолет. — Два шага вперед!

Бубик оттолкнул Келлера от стола.

— А тебе известно, что сделали с Пиштой Тотом? — грубо спросил он. — Не знаешь? Ничего, узнаешь… Сейчас ты получишь то, что получил он.

— Точно. — Фекете спрятал пистолет в кобуру. — Только за жертву ты себя не выдашь. Ты как был тряпкой, так ею и останешься.

Бубик первым ударил Келлера, тот пошатнулся и тонко завизжал, но тут же замолк под градом ударов, которые посыпались на него с трех сторон, и вскоре его физиономию не смог бы узнать даже господин шарфюрер.

Мы устали бить доносчика. Глаза у Фекете возбужденно блестели. Взяв со стола тетрадь, он вырвал из нее листок и крупными печатными буквами написал: «Так будет с каждым предателем», а чуть ниже подписал: «Солдаты Кошута». Записку эту он положил на живот неподвижно лежавшего на полу мельника.

Мы переглянулись и словно по команде улыбнулись. Вот как-то само собой и название у нашей тройки появилось, и к тому же неплохое: «Солдаты Кошута».

Не желая встречаться с господином шарфюрером, который наверняка прибудет сюда не один, мы поспешили покинуть дом мельника. Когда мы проходили через кухню. Терчи сидела на табурете, зажав уши ладонями.

Забрав свои вещи и оружие, мы тронулись по дороге, которая вела в горы.

9 декабря 1944 года

В свое убежище мы наносили сухих кукурузных стеблей и ими же обложили его снаружи, чтобы какой-нибудь гитлеровец, случайно забредший в это место, не обратил внимания на ветхую постройку и не захотел спрятаться в подвал.

Чтобы было на чем спать, мы натаскали сена из стога, который наметал Кота. Представляю, как он будет ругаться, когда пойдет посмотреть копенки и увидит, что кто-то разворошил одну из них. Но выхода у нас не было: ведь мы должны были побеспокоиться и о себе.

Тогда мы полагали, что у нас будет возможность и желание спать. И вот мы забрались в подвал, который, собственно говоря, представлял собой не что иное, как давильню для винограда, а до настоящего винного погреба ему было далеко. Короче говоря, это была не очень глубокая, но объемистая яма, накрытая сверху крышей.

Мы застлали дно подвала сеном, уложили свои узелки, и только тут выяснилось, что никто из нас не захватил с собой ни лампы, ни фонаря.

Чтобы осмотреться, Бубик зажигал спичку за спичкой, и от этого загорелось сено, которым мы выстлали пол. Бросились кто шапкой, кто одеялом тушить огонь.

Этот инцидент невольно навел нас на мысль о том, что наше убежище с соломенной крышей и стенами, обложенными стеблями сухой кукурузы, будет гореть, как хороший факел, на свет которого сбегутся гитлеровцы чуть ли не из самого Берлина… А нам только этого и не хватало.

С грехом пополам мы расположились на сене, утешая себя тем, что спать можно хорошо и без фонаря или лампы.

Без света жить еще как-то можно, а вот холод нас действительно мучил. И не столько сам холод, сколько ветер и влажность, которые, казалось, пронизывали до костей, как ты ни кутайся.

— Печечку бы сюда, вот тогда жить можно было бы, — пробормотал Бубик. — У нас дома в сарае есть небольшая железная печурка, завтра же притащу ее сюда.

— Но ты забываешь о том, что дым и искры от твоей печурки будут видны издалека.

— А мы смастерим искроулавливатель, — не сдавался Бубик. — Из металлической сетки. Фери, ты же у нас техник, вот ты и сделаешь это.

— Сделать можно, была бы проволока.

Наговорившись вдоволь, мы попытались уснуть. Фекете вытянулся во весь рост и свалил ногами наши винтовки. Они упали на Бубика и ушибли его. После этого мы решили, что лучше продолжать разговор.

Заговорили о том, долго ли продержится в наших краях фронт. На эту тему можно было говорить двое суток подряд, она была неисчерпаема. С тех пор как линия фронта прошла по околице нашего села, все мы здорово просветились в военных вопросах. Однако, несмотря на это, ни один из нас не мог точно ответить на вопрос, долго ли продержится фронт, и тем более — долго ли будет продолжаться эта проклятая война…

Фекете высказал предположение, что здесь, за Дунаем, на северо-восточном, так сказать, «языке», гитлеровские войска вряд ли долго продержатся, потому что русские успешно наступают на Будапешт. Далеко на севере войска Советской Армии быстро продвигаются вперед, в Чехословакии они добились немалых успехов, на юге, на Балканах, гитлеровский фронт тоже трещит по всем швам, вот и выходит, что в наших краях гитлеровцы как бы оказались на своеобразном полуострове. Исходя из всего этого, ждать нам осталось немного, так как до нас основным силам советских войск осталось проделать каких-нибудь двадцать — тридцать километров, а тогда и наше село окажется в советском тылу.

Мы не без внимания слушали Фекете.

— Ну а что же будет потом? — спросил вдруг Бубик.

На этот вопрос, разумеется, никто из нас не мог ответить. Более того, мы не знали, чего именно хотим…

Я, например, хотел, чтобы поскорее закончилась война, чтобы везде смолкли пушки, чтобы прекратились взрывы, выстрелы, слезы и крики… Мне хотелось, чтобы нашу родную землю больше никогда не топтали сапоги немецкого солдата. И почему мы, венгры, должны поступать так, как хочет германское военное командование? Почему мы должны рисковать судьбой всей страны ради чуждых нам интересов? Я многого еще хотел, все даже перечислить невозможно.

Бубик отодвинул от себя сено и закурил.

— Говорят, — начал он, — помещичьему господству пришел конец. Потому что господство — это господство… Отец мой тоже не раз говорил, что у нас тогда другая жизнь наступит, когда не будет господ. А пока они существуют, у крестьянина не может быть хорошей жизни, потому что он не имеет земли. Вот и у наших господ Холлоши больше пятисот хольдов земли… Ну как же такое возможно? Все наше семейство Бубиков — а нас немало — за это время не смогло заиметь более четырех хольдов земли да вот этого крохотного виноградника, который, собственно, и виноградником-то еще не скоро станет. Если потом будет такая жизнь, как обещают, то тогда и мы можем надеяться на получение земли из имения Холлоши… — Бубик так разошелся, что начал размахивать руками. — Не думайте, что я лично о себе беспокоюсь. Мне что нужно? Мне и нескольких хольдов из пятисот хватит. Ну, скажем, пяти хольдов. К примеру, пять хольдов у Сильфаши, а там хорошая земля — чернозем. Ее в руку возьмешь, так сразу почувствуешь, как ладонь становится жирной… Пять хольдов — больше мне, ребята, не нужно. Тогда Яни Бубик… — Он не докончил фразы, тяжело вздохнул и, затушив окурок, тихо продолжал: — Одним словом, мы и сами не знаем, что будет завтра, какая будет жизнь.

Фекете зашевелился на своей подстилке.

— Какая бы жизнь ни была, — проговорил он, — а хуже той, что сейчас, она никак быть не может.

— Может или нет… — пробормотал Бубик. — В жизни все возможно, не сменять бы плохое на худшее.

— Нет! — воскликнул Фекете. — Худшего быть не может! Настанет новая, лучшая жизнь!.. Вот нам все время твердят, что мы обязаны защищать свое отечество. Но почему его надо защищать на берегах Дона? Где проходит граница нашего государства? И кому сейчас принадлежит наше отечество? Все наши богатства разграблены нацистами, которые чувствуют себя на нашей земле как дома. Кто бесчинствует на улицах? Нацисты! Немецкие оккупанты сломали нам всю жизнь. Кто командует в нашей стране? Кто чувствует в ней себя хозяином? Нацисты! Нам твердили, что мы должны защищать идеи христианства. А позавчера гитлеровцы избили верующего только за то, что он призывал к милосердию. Некоторые люди утверждали, что страну может спасти только война, а на самом деле война погубила ее. Для нацистов наша страна — это всего лишь театр военных действий! — Фекете так разошелся, что даже стал бить кулаком по стене. — Какая глупость, более того, какое преступление — доверить страну германцам, которые четыре столетия топили ее в крови! Они потопили в крови движение Ракоци, Кошута, венгерскую свободу!.. Мой прадедушка Балинт Фекете служил в гусарах при Кларке, унтер-офицером он был. В битве под Комаромом ему проткнули пикой легкое. А мой отец в первую мировую был так контужен, что после этого у него, бедолаги, голова все время тряслась. А ради чего? Мы всегда были либо противниками германцев, либо их скотиной, друзьями же мы никогда не были! Так неужели мы ничему не научились, не смогли извлечь урок из прошлого?.. Я ненавижу нацистов больше всего на свете! — Тяжело дыша от охватившего его волнения, учитель замолчал.

Бубик встал и вышел из погреба, чтобы посмотреть, что делается снаружи. Вскоре он вернулся и заговорил:

— Я был на Восточном фронте, в излучине Дона, и на собственной шкуре познакомился с нашими союзничками — гитлеровцами. Когда мы по колено в снегу удирали от русских, как сейчас помню, за один только день наш взвод потерял восемь человек. Еды у нас никакой не было, желудок сводило от голода. А в это же самое время гитлеровцы жгли свои склады, в которых чего только не было. Жгли, боясь, что они попадут в руки русским. Однако нам, венграм, даже куска хлеба не дали… И все это я видел собственными глазами…

Фекете хрипло засмеялся:

— Глупый ты! Уж не думал ли ты, что тех, кто туда пришел, русские будут встречать кашей, а? Ведь они защищают свою родину от захватчиков…

В ночной темноте прозвучало несколько далеких выстрелов. Мы притихли, прислушались, но выстрелов больше не было.

Бубик заерзал на своей подстилке, а затем сказал:

— Конечно, они защищают свою родину. Но теперь и они уже далеко от своей родины.

— Ну и что? Не останавливаться же им на своей границе! Ведение войны — это тебе, Бубик, не шутка… Врага нужно громить там, где он есть. Если же он бежит, то его нужно догонять и бить. Русские совершенно правы. Пусть они бьют нацистов там, где их догонят, пусть хоть пол-Европы заберут, пусть дойдут до Берлина. Лишь бы только они рассчитались с гитлеровцами в настало мирное время…

Учитель закурил сигарету.

— Вся наша беда заключается в том, — продолжал он, — что мы не знаем русских и не понимаем их. Что мы о них знаем? У них огромная страна, живут они без господ… Мы о них много слышали, только не понимали, где правда, а где нет. Как бы там ни было, а войну начали не они. Они только оборонялись, а это очень важно. Тот, кто не нападает на других, не станет навязывать чужим народам своей воли… Подождите, я как-то читал одну книгу. Называется она «Тихий Дон». Очень интересная книга. Автор ее описывает, как рождалась Советская Россия…

Ткнув окурок во влажную землю, Фекете начал пересказывать содержание «Тихого Дона»…

Мне нравилось, как рассказывает Фекете, нравилось, что та огромная армия, о которой он говорит, находится совсем рядом с нами.

Как-то мы ее встретим? Когда это произойдет? Какой будет эта встреча?

Вскоре я услышал мирное посапывание Бубика: он задремал. Замолчал и Фекете. Он потянулся, сено зашуршало под ним. Я тоже решил немного подремать, если, конечно, удастся.

Утром мы проснулись. Однако умыться, как это обычно делают люди утром, мы не могли, так как не имели ни тазика, ни воды, а до ближайшего колодца не менее километра.

Мы топтались на месте, не зная, что делать дальше.

— Эх вы, солдаты Кошута! — засмеялся вдруг Фекете. — Да вы посмотрите на себя!

В руках у учителя было маленькое зеркальце. Не скрою, вид у меня был не ахти какой: заспанная, помятая, неумытая физиономия с растрепанными волосами, в которых торчит солома.

Но и сам Фекете выглядел нисколько не лучше.

Посмотрев друг на друга, мы одновременно рассмеялись.

Ничего, и к такому можно привыкнуть.

Протерев глаза и поправив одежду, мы решили позавтракать, так как человек, в какой бы обстановке он ни оказался, все равно, проголодавшись, есть захочет.

Вечером, когда стемнеет, нам нужно будет принести из села железную печурку, трубу, таз для умывания, воду.

Днем мы не сидели без дела. Бубик смастерил полку, а Фекете провертел несколько дырочек в задней стенке, чтобы мы могли наблюдать за местностью со стороны леса. Я вычистил винтовки и пистолеты. Хорошо, что я забрал из дому тряпки и пузырек машинного масла.

Примерно в полдень Фекете, наблюдавший за местностью, сказал:

— Ребята, сюда кто-то идет!

Из двери подвала было неплохо видно долину и даже полсела, остальную его половину закрывали виноградники.

Из долины на холм поднимался человек. Вот он остановился, огляделся и пошел дальше по направлению к вырубке.

— Черт бы его побрал! — выругался Бубик. — А ведь это солдат! Интересно, что ему тут надо?

И действительно, это был солдат.

Мы разобрали винтовки. Бубик свою даже зарядил.

— Посмотрим, кто это и что ему тут нужно, — заметил он хриплым от волнения голосом. — Если будет нарываться… — И он многозначительно щелкнул языком.

Я тоже послал патрон в ствол своей старенькой винтовки и даже прицелился в солдата — просто так, тренировки ради.

Солдат шел, ничего не подозревая, и мне было трудно удержать его на мушке.

Наконец я поймал его на мушку. Стоило мне только нажать на спусковой крючок, и человека не стало бы… Меня охватило странное чувство.

«Вот сейчас я держу на мушке человека, который об этом даже не догадывается, я могу запросто оборвать его жизнь, а ведь у него тоже есть мать…»

Я осторожно отвел ствол винтовки в сторону и с облегчением вздохнул. От Бубика это не ускользнуло, и он, скривив губы, заметил:

— Ничего хорошего из этого не будет, Фери. Учти, если ты его не клацнешь, то он тебя…

Я в замешательстве начал вертеть головой.

Выручил меня Фекете, который вдруг закричал:

— Эй, да это ведь Козма!

— Кто?

— Йошка Козма, с вашей улицы.

Теперь я узнал Йошку. Ну конечно же, это он! Такой подвижный крепкий черноволосый парень. До призыва в армию он работал в кузнице у Даниэля. Если я не ошибаюсь, в армии он стал унтер-офицером. Во всяком случае, когда он последний раз приезжал в отпуск, на воротничке его френча белели две звездочки.

Да, это Йошка Козма. Но что ему тут нужно?

Дойдя до вырубки, Йошка остановился и как-то беспомощно осмотрелся. Затем сделал шагов десять и почесал затылок.

— Я сейчас крикну ему, — предложил я. — Он же наш парень!..

— Подожди! — резко оборвал меня Бубик. — Что ты знаешь о нем?..

Тем временем Йошка негромко свистнул.

— Не больно-то кричи! — огрызнулся я на Бубика. — Другие не глупее тебя… Придет время — посмотрим, кто будет на нашей стороне!

— Тогда и посмотрим, — согласился Бубик, — а сейчас гляди… Хотя можешь бежать к нему, мне не жалко.

Я вышел из погреба. Увидев меня, Йошка радостно замахал рукой.

— Ну и спрятались же вы, что и найти нельзя, — прерывистым от волнения голосом сказал Йошка. — Я уже и забыл, где находится тот погреб. Да вы еще так его замаскировали, что совсем ничего не видно.

— Неплохо, говоришь?

— Я бы, правда, сделал по-другому: прикрыл бы его тремя копенками кукурузы, тогда никто не догадался бы, где стожок, а где замаскированный погреб…

Дойдя до двери, которая вела в погреб, он остановился и отдышался. Никому не подав руки, он сначала снял с ремня сумку с патронами и бросил ее у порога на землю, прямо под ноги Бубику.

— Это чтобы вы видели, что у меня нет плохих мыслей. Я хочу остаться у вас, если вы, конечно, меня примете.

Мы с удивлением уставились на Йошку. Он сильно исхудал, лицо — одна кожа да кости, под глазами синие круги. Губы потрескались. Вид у него был как у больного.

— А откуда ты узнал, что мы здесь? — спросил его Бубик, не выпуская из рук винтовки, дуло которой смотрело на Йошку.

— От тетушки Серенчеш… Нас перебросили в Модорош, а я оттуда сбежал. Домой! Тогда я еще не знал, что тут у вас произошло… Сначала спрятался на кладбище, дождался там темноты и пошел к вам, Фери. Твоя мать и сказала мне, где вы… Она рассказала, что ты недавно ушел… В кухне мы с ней разговаривали…

Фекете отвел винтовку Бубика от Козмы и сказал:

— Проходи.

Мы пожали ему руку, угостили сигаретами. Он закурил.

— Я как пошел в Модорош, так сразу и решил, что вернусь домой. Будь что будет, а дальше не сделаю ни шага. Зачем? Пережду где-нибудь… Но я не знал, что и вы тоже…

Йошка сухими глазами смотрел прямо перед собой. По всему его виду чувствовалось, что ему очень тяжело. Слова застревали у него в горле.

Ему было всего двадцать лет, но он выглядел очень постаревшим, и по его измученному, испещренному морщинами лицу ему можно было дать почти вдвое больше.

— Что тебе известно о положении на фронте? — спросил Йошку Фекете.

Йошка молчал.

— Фронт, — повторил учитель, — когда, по-твоему, через нас перекатится?

Козма вздрогнул, устало махнул рукой:

— Немного осталось… Гитлеровцы, можно сказать, доживают последние дни: мечутся, стараются заткнуть все дыры, а их столько… Да и что толку, несколькими ротами положения не исправишь… Судя по всему, русские вовсе не собираются прорывать фронт на этом участке, они, как видно, хотят окружить всю группировку…

— А ты сам как думаешь? — перебил Йошку Бубик.

— Я? Я воевать кончил… Как увидел родной дом, так и… — Козма затушил окурок.

Несколько минут все молчали. Первым нарушил молчание Козма:

— Я останусь с вами. Сегодня утром я сжег свою солдатскую книжку… Вот моя винтовка. — Он даже зубами заскрипел. — Но мне хочется кое с кем расплатиться. Если бы не эта война, я бы не стал сиротой.

— Ну как, возьмем его к себе? — спросил Фекете, обращаясь ко мне и Бубику.

Мы согласно кивнули.

— Хорошо, — проговорил учитель, — только учти, что мы все вопросы решаем коллективно. А тот, кто подведет нас…

Йошка протянул Фекете руку со словами:

— У меня теперь никого нет. Куда я пойду?

Бубик локтем пододвинул к Йошке пистолет:

— Возьми свой пистолет. У нас и винтовки есть… Ты хоть ел?

— Ел. Тетушка Серенчеш меня из дома не выпустила, пока не накормила. — Йошка скупо улыбнулся. — Да, новости я вам принес: Годора утром подобрали в кювете, избитого, с тремя или больше переломанными ребрами. Потом Келлера…

— А с этим что?

— Сбежал он сегодня утром. Экономка Терчи рассказала о записке. Об этом все село знает.

— И о том, что мы к нему заходили?

— Нет, об этом никто ничего не говорил. Правда, после разговора с твоей матерью я подумал… Утром я заглянул к своему мастеру в кузницу. Даниэль сказал мне, что все же есть на свете смелые люди… Но и бед у нас немало: сегодня на рассвете Маленького Балога расстреляли.

— За что расстреляли? Кто?

— Гитлеровцы. Он что-то кричал им, когда они у него теленка забрали. Кричал до тех пор, пока его не схватили. А потом стали обыскивать его дом и нашли старую винтовку под матрасом… Тогда его поставили к стенке и расстреляли прямо во дворе управляющего.

Значит, гитлеровцы расстреляли Балога. Это был высокий сухощавый человек с отвислыми усами. Односельчане прозвали его Маленьким Балогом отнюдь не в насмешку над его высоким ростом, а из-за того крошечного клочка земли, который он имел: всего-навсего три хольда. В нашем селе жил и Большой Балог. Это был Имре Балог, у которого было семнадцать хольдов земли.

И вот Маленького Балога расстреляли.

Интересно, зачем он хранил у себя винтовку? Хотя если бы у него и не нашли винтовки, то все равно придрались бы к чему-нибудь другому. Главная причина его смерти, конечно, в том, что он осмелился перечить гитлеровцам.

Бегут гитлеровцы, бегут на всех фронтах и не могут остановиться под мощным напором русских войск. Нацисты, не способные справиться с противником, теперь всю свою злость вымещают на мирном, беззащитном населении.

Невеселый рассказ Йошки Козмы о расстреле Маленького Балога не только огорчил всех нас, но и напомнил о том, чтобы мы были бдительны, так как в нашем родном селе уже пролилась кровь мирных жителей.

Йошка стоял, искоса разглядывая Бубика, нервно теребя пуговицу френча. Он мялся, мялся и наконец с трудом выдавил из себя:

— Знаешь, Яни, а твоего братишку тоже схватили…

Бубик весь побелел, отчего рыжая щетина на его подбородке, казалось, потемнела.

— Которого из братьев?

— Мишку.

Мишка — самый старший из всех, у него уже двое детишек есть.

Бубик вскакивает. Глаза у него налились кровью, в горле что-то клокочет. Подбежав к двери, он кулаками бьет по косяку и грубо матерится. Затем, схватив винтовку, бросается к выходу.

— Я их всех перестреляю! — кричит он. — Всех до единого!

Его нужно остановить, так как все это может плохо кончиться. Однако ноги мои не повинуются мне. Бубика хватает Фекете:

— Никуда ты не пойдешь!

Бубик с трудом владеет собой: глаза его готовы выскочить из орбит, в уголках рта появились маленькие пузырьки слюны.

— Не задерживайте меня! Ради бога, пусти!

— Никуда ты не пойдешь! — решительно повторяет учитель. — Дай-ка мне твою винтовку!

Фекете силой забирает у Бубика винтовку. Никто из нас не думал, что учитель так силен: Бубик теряет равновесие и падает, жадно ловя ртом воздух.

— Какой же ты солдат, если не знаешь дисциплины! — продолжает учитель. — Запомни раз и навсегда: у нас все делается по коллективному согласию!

Учитель тоже взволнован, он нервно ходит взад-вперед по маленькому пятачку подвала, словно разгневанный лев в клетке.

— Если мы будем распылять свои силы, то ничего не добьемся! Нас и без того слишком мало. Всего-навсего четыре человека, верно? Именно поэтому мы должны тысячу раз как следует продумать каждый свой шаг, прежде чем сделать его!

Неожиданно он остановился и, приблизив свое лицо вплотную к лицу Бубика, продолжал:

— Наша дальнейшая судьба во многом будет зависеть от того, насколько разумно мы будем действовать. Если решили действовать, будем действовать!

Бубик схватил учителя за плечи, потряс его.

— А брат?! — выкрикнул он. — Его же схватили! Я сижу здесь сложа руки… Так какой же я после этого брат ему?

— Один ты его все равно не освободить. Для этого нужно несколько человек. Все мы. И не теряй головы! Все будет в порядке!

Бубик снова хотел было подойти к двери, но грозный оклик Фекете остановил его:

— Сядь!

Какое-то мгновение они стояли друг против друга, скрестив взгляды. Скрывающиеся от отправки на фронт подпоручик и солдат-фронтовик. Учитель и крестьянский парень. Трезвый ум и горячая голова.

И хотя мы не выбирали Фекете нашим командиром, чувствуя себя равными, в душе мы, разумеется, понимали, что среди нас четверых Фекете был самым образованным и умным. Мы понимали, что с нами он пошел совсем не потому, что у него просрочено отпускное свидетельство: спрятаться он мог и один, и притом в более безопасном месте.

Наконец Бубик вздохнул и, отвернувшись, опустился на ступеньку лестницы.

Фекете тоже сел. Повернувшись к Козме, он попросил его подробно рассказать обо всем, что ему известно.

— Известно мне не так уж и много, — начал свой рассказ Йошка. — Утром Реше вместе с двумя гитлеровцами пошел обходить дома. Их интересовали не столько дома, сколько коровники и хлева. Входя во двор, они направлялись прямо в хлев. Таким образом они забрали штук тридцать коров, согнали их во двор правления, сказали, что скот пойдет на бойню, а мясо нужно армии. Телок твоего брата тоже попал к ним в руки… С этого все и началось… Мишка, как мне позже рассказывали — я-то сам там не был, — взорвался, начал ругаться с ним. Реше толкнул его в грудь, а Мишка бросился на него. Вот и все…

— А что потом?

— Потом его увели.

— Куда?

— К нилашистам в дом управляющего. Увели не только его, но и еще двоих. Келемена… И, кажется, Балинта Хорвата.

— Ну а дальше? Что они там с ними сделали?

— Этого я не знаю, — покачал головой Йошка. — Слышал, что их пока заперли в дровяном сарае — кирпичный такой домик… Нилашисты превратили его в камеру. Охраняют этот сарай один гитлеровец и один нилашист. Пирингер болтал на улице, что завтра над арестованными якобы будет суд.

— Суд? Так, выходит, они их судить собираются?! Это совсем плохо, добром такое судилище кончиться никак не может!

Бубик не сдержался и выругался.

— Судить только за то, что люди защищали себя и свое добро?! Да эти негодяи сами не имели права забирать чужое добро!

Я встал и вышел, чтобы посмотреть, что делается вокруг нашего убежища.

По небу ползли густые темные облака. Они вот-вот могли разразиться снегом, который покроет белым покрывалом всю землю. И лишь на западе синий краешек неба был окрашен закатом… Кругом стояла тишина. Со стороны шоссе доносился приглушенный скрип телег, шум машин.

Я невольно подумал о завтрашней комедии импровизированного суда, который и длиться-то долго не будет. Для вынесения смертного приговора довольно пяти минут, а то и меньше.

А если не допустить этой расправы? Нас как-никак четверо. Нужно только время для подготовки, много времени. А для освобождения и пяти минут хватит.

Вот и кузнец Даниэль сказал, что в окрестностях еще не перевелись смелые люди…

Прислушавшись к голосам, я услышал, как Йошка Козма сказал:

— Лучше всего, конечно, если бы события на фронте сейчас активизировались. Для нас это самое важное.

— Что верно, то верно, — согласился с ним учитель. — Канонада обычно начинается часов в восемь.

«Но тогда будет уже поздно, — подумал я. — Разумеется, будет поздно. Так можем ли мы, четверо вооруженных людей, допустить, чтобы за несколько часов до освобождения гитлеровцы и нилашисты расстреляли трех наших односельчан? Кузнец Даниэль сказал, что есть еще смелые люди. Да, есть!»

— Возможно, вот-вот выпадет снег, — сообщил я, вернувшись в подвал.

Бубик посмотрел на меня сощуренными холодными глазами. Видимо, он уже успокоился.

— Снег — это хорошо, — хрипло проговорил он. — По крайней мере не будет слышно шагов…

Весь вечер мы разрабатывали план действий. Придумывали один вариант, отказывались от него, принимались за другой. В каждом нам не нравилось то одно, то другое, тем более что все они казались нам слишком рискованными.

Странное существо человек с его безграничной фантазией! Вот мы сидим в подвале, в довольно безопасном месте, и строим различные планы. Бубик пристроился как раз напротив меня. И вдруг мне кажется, что вместо его худого лица я вижу перед собой рожу в нацистской фуражке. На меня уставилась наглая физиономия с хитровато прищуренным левым глазом и неестественно расширенным правым. Вот гитлеровец поднимает свой карабин и целится мне прямо в лоб.

«Ну и глупости же приходят мне в голову», — мысленно одергиваю я себя, но в тот же миг, словно из тумана, перед моими глазами встает другое видение. Вроде бы я иду по густой грязи, в которой вязнут ноги. Потом я падаю и вижу над собой широкий штык-тесак. Вот он поднимается, а затем молниеносно опускается и колет меня…

Я хватаюсь рукой за лоб. Он весь покрыт крупными каплями пота.

«Черт бы побрал мое дурацкое воображение!» — мысленно кляну я самого себя.

В конце концов Бубику приходит в голову идея добраться до дровяного сарая через сад Пинтера, дом которого стоит по соседству с усадьбой управляющего. Более того, в заборе, который их разделяет, даже имеется небольшая калиточка, через которую жена Пинтера ходит к управляющему стирать и гладить белье.

Это самое лучшее, до чего мы могли додуматься.

В начале седьмого со стороны фронта доносятся первые одиночные выстрелы.

Пора и нам собираться. Фекете берет винтовку, кладет себе в правый карман пистолет. Бубик запирает погреб на замок, и мы трогаемся в путь.

Мы идем, и от одного этого всем нам становится как-то легче. Мы полны решимости что-то делать, готовы действовать.

Я чувствую, как винтовка тихонько бьет меня по спине, а тяжелый «фроммер» в кармане холодит ногу.

В такие минуты раздумывать опасно и вредно.

Мы пересекаем вырубку и выходим на тропу. Впереди идет Бубик: у него самые зоркие глаза.

Медленно падает снег. Неожиданно в небе над долиной взлетает ракета, и в тот же миг за селом начинается пальба. Эти жандармы, видимо, совсем с ума посходили: чуть что — открывают стрельбу. Со стороны Сильфаши им отвечают тем же. Несколько пуль пролетает и у нас над головами.

Лучше всего было бы залечь сейчас и лежать, так как шальная пуля ничего не видит в темноте. Но Бубик все идет вперед, увлекая нас за собой, словно мы с ним связаны одной веревкой.

У одиноко стоящего тополя тропа раздваивается. Одна дорожка ведет в село, к главной его улице, а другая огибает сады и огороды. Мы сворачиваем на левую.

Стрельба между тем усиливается. К винтовочной трескотне и автоматным очередям присоединяются разрывы мин. Вся долина прочерчена горящими трассами пуль.

Шум стрельбы как бы расшевеливает нас. Безоружный человек, когда слышит стрельбу, как правило, пугается, но если он вооружен, то стрельба его только подстегивает.

— Бегом! — кричит нам Фекете и первым бросается вперед.

У меня такое ощущение, что в данный момент всем моим телом управляют ноги, а не голова. Лишь бы только они побыстрее бежали!

Наконец мы у линии садов.

Со стороны главной улицы до нас доносится топот многих ног, какие-то неясные крики и звук разбиваемого стекла.

Бубик ускоряет шаг. Мне хочется сказать ему, чтобы он не спешил, но я не могу этого сделать, так как от такого быстрого темпа задыхаюсь.

Мы бежим по грязной Кладбищенской улице. Миновали пять дворов, затем еще два. Над нашими головами с воем пролетает мина и с неприятным визгом разрывается на поляне. Вот и дом Пинтера!

За плечом у меня винтовка.

Бубик толкает калитку и бежит к дому.

В саду среди кустов мы неожиданно наталкиваемся на человека, который притаился и явно наблюдает за кем-то.

Фекете уже вытащил пистолет из кармана, но Бубик тихо окликнул человека:

— Отец!

— Мишка… там…

— Мы знаем, а ты отсюда никуда не уходи!

Старик встает, трогает нас руками, словно хочет погладить каждого.

— Сыночки мои, — тихо шепчет он, но голос его заглушают автоматные очереди.

А вот и калитка! Хорошо, что она открыта!

Слух у меня настолько обострен, что я, несмотря на страшный шум, слышу, как кто-то чиркает спичкой.

Я вижу пламя спички, прикрываемое двумя ладонями, а затем и два лица, которые наклонились к огоньку, чтобы прикурить. Быстро срываю с плеча винтовку, но меня опережает Йошка, который уже загоняет патрон в патронник. Бубик, делая огромные прыжки, вырывается вперед. Не проходит и минуты, как двое часовых летят на землю. В ушах у меня звенит. На разгоряченное лицо падают холодные снежинки.

— Быстрее, — тяжело дышит Бубик, — ищите ключ, а я их посторожу!

Мы шарим по карманам часовых. Мои пальцы вдруг попадают во что-то мягкое и липкое. С отвращением выдергиваю руку из кармана.

— Нашел! — шепчет Фекете и сразу же бежит к дверям сарая. Гремит замком и тихо шепчет:

— Ребята… это мы…

— Кто это? — доносится из-за двери хриплый голос Келемена.

— Ваши друзья. Солдаты Кошута.

Негромко скрипит дверь.

— Разбегайтесь по домам! — торопит узников Фекете. — Да спрячьтесь получше! Осторожней, не сюда, а вон туда! Садами бегите!

— Мишка! — тихо зовет Бубик брата.

— О… Яни…

— Беги!

— Братишка, спасибо…

— Беги же, черт возьми!

Они бегут без дальнейших напоминаний. Фекете тихо окликает их и спрашивает, где Пишта Тот.

— Дома, — отвечает кто-то. — Отпустили его. Утром он должен сам прийти…

— Утром?

Выходит, с ними играют, как кошка с мышкой: то выпустят, то арестуют… Подобным образом можно сломить волю человека. Или, быть может, им сейчас так туго приходится, что они сами стараются освободиться от лишних узников? Но тогда почему они не выпустили и Мишку Бубика? Нет, не такие уж они добренькие! Если им придется отступать, то они попросту расстреляют всех арестованных.

Со стороны дома управляющего доносятся чьи-то шаги.

Затаив дыхание, я напрягаю зрение, но ничего не вижу. Судорожно сжимаю в руках винтовку.

Но вот во двор входят не то двое, не то трое. Они о чем-то говорят, но я не слышу ни слова, так как в этот момент совсем рядом раздаются выстрелы.

Незнакомцы сразу же выскочили на улицу, а я с облегчением вздохнул. В этот момент из темноты кто-то громко спросил по-немецки, все ли тут в порядке.

— Так точно! — не задумываясь гаркнул Фекете.

Молодец, Геза Фекете! Этот трюк ему явно удался.

Рядом со мной оказался отец Бубика: он все-таки не выдержал и пришел к нам. Сын, заметив отца, шепнул ему, чтобы старик полз домой, так как тут далеко не безопасно.

— Сынок, — зашептал старик, — я хочу тебя спросить… может, тебе нужно что… Так я ночью принесу.

Это уже совсем другое дело. Если в нашей холодной яме появится железная печурка и лампа, жизнь пойдет веселей.

Яни тихо перечислил, что нам нужно. Старик что-то пробормотал и так же незаметно, как появился, скрылся в темноте.

— Ну, что делать будем? — спрашиваю я.

— Пошли за Пиштой Тотом, — решительно говорит Козма.

— А если он и ходить-то не может?

— Все равно. Раз уж мы здесь, то должны ему помочь.

— Пошли прямо по центральной улице! — бросил нам Бубик и зашагал первым.

Прогулка будет небезопасной, но Бубик прав. Пишта живет в доме у мясника, в задней комнатке, а дом стоит на центральной улице. Можно, конечно, попасть к нему и огородами, но для этого придется сделать громадный крюк.

Мы уже не идем, а бежим.

Бубик осторожничает: двигается не по дороге, а по обочине. Хорошо еще, что мы ни с кем не сталкиваемся. На нашем пути попадается несколько небольших мостиков, через которые нужно пробежать.

В крышу одного из домов попадает автоматная очередь, и осколки черепицы разлетаются по сторонам. Порыв ветра швыряет нам в лицо снег.

У здания управы гудят моторы автомашин, оттуда доносится ржание лошадей, слышатся обрывки команд.

Стрельба слышна теперь в другом направлении, со стороны кладбища.

Что все это значит? Быть может, именно сегодня русские прорвали линию фронта? Нам нужно спешить, чтобы не попасть меж двух огней.

— Быстрее! — торопит нас Бубик.

Через ворота мы врываемся во двор мясника. Через секунду Бубик уже стучит в окошко задней комнаты и зовет:

— Пишта! Пишта Тот!

Но ему никто не отвечает. Наконец из соседнего окна слышится голос мясника:

— Кто там?

Хитрый мясник носа не показывает, спрашивает через стекло.

— Нам нужен Пишта.

— Нет его дома.

— Не может этого быть! Его же отпустили!

— Но домой он не пришел. А кто его ищет?

Черт возьми! Выходит, мы напрасно сюда пришли.

— Не любопытствуй, без нужды, а то скоро состаришься! — довольно грубо кричит мяснику Фекете.

Мы бегом бросаемся на улицу, которая пока еще свободна. Едва мы свернули с улицы в переулок, как Бубик вдруг остановился:

— Сюда нельзя. Обратно!

С противоположного конца переулка слышна стрельба. Кто-то шарит лучом фонарика по дороге, но потом фонарик гаснет.

Прислушавшись, я понял, что в бой вмешалась и артиллерия, которая бьет с трех направлений: от Домохазы, Рожамайора и Кешерюкута. Значит, кольцо окружения замыкается… На ум мне пришли слова Келлера, когда он говорил, что русские не сегодня-завтра попадут в клещи. Клещи действительно есть, только попали в них не русские, а гитлеровцы.

Артиллерия ведет огонь по долине, в которой творится что-то невообразимое.

Мы выбегаем на центральную улицу, которую уже не узнать: по ней снуют гитлеровские солдаты, нилашисты и местные жители. Хорошо, что ночь темная и на нас пока не обращают внимания. Все заняты своим делом. Однако передвигаться по улице почти невозможно.

— Попытаемся пролезть через сад Вадоцкого и выйти на улицу Йожефа, — запыхавшись, говорит Бубик, — а оттуда уже нетрудно будет попасть на шоссе…

Вариант довольно неплохой.

Мы залезаем во двор Вадоцкого, работающего в управе возчиком. Во дворе ржут лошади и бегают какие-то люди. Однако поворачивать обратно уже поздно, тем более что Бубик на кого-то натолкнулся. Его крепко выругали, а затем спросили:

— А кто ты такой?!

Милосердный боже! Да это же сам Реше, которому нужна подвода.

— Назад, на главную улицу, — шепчу я Фекете, — а то влипнем сейчас…

Но уже поздно.

— Стой! Кто там?! Стрелять буду! — гремит голос Реше.

В руках у Реше карманный фонарик, свет которого он направляет в лицо Бубика.

Старый Вадоцкий, сообразив, что это не к добру, пятится, держа сбрую в руках, к конюшие, возле которой видны две человеческие фигуры.

Гремит выстрел. Бубик бросается на нилашиста, и фонарь в руке того прыгает из стороны в сторону.

— Не стреляй! — рычит Реше. — В меня попадешь, скотина!

Фекете стреляет четыре раза подряд, и фигуры прячутся за конюшню.

Бубик одной рукой крепко схватил Реше, из другой он не выпускает винтовки. И тут откуда-то из темноты прямо ему на спину бросается человек. С двоими Бубику, конечно, не справиться.

В этот момент свет фонаря падает на грудь Реше. И я нажимаю на спусковой крючок… Передергиваю затвор и еще раз стреляю, не отдавая себе отчета в том, что винтовка-то у меня однозарядная.

Нилашист роняет фонарик из рук, и, полуобернувшись ко мне, медленно оседает на землю.

Второго нападающего Бубик без особого труда сбрасывает со своей спины и с силой бьет прикладом.

Третий нилашист пускается наутек.

Мы все вместе бросаемся бежать по направлению к улице Йожефа и слышим за своей спиной крик возчика, который, сообразив, что опасность уже миновала, начинает кричать, не выходя из конюшни: авось его кто-нибудь да услышит.

Вдогонку нам раздается несколько винтовочных выстрелов. Видимо, стреляет третий нилашист.

Козма на миг останавливается и палит наугад из пистолета.

Еще минута — и мы уже на улице, по которой сломя голову бегут какие-то люди, лошади тянут пушки, телеги, зарядные передки.

— Назад! Куда бежите, свиньи? Стойте! К бою! — по-венгерски кричит кто-то хриплым голосом, пытаясь остановить бегущих солдат. Раздаются крики и по-немецки. Кричат, насколько я понимаю, примерно то же самое.

Пусть кричат сколько им хочется!

Мы снова бежим по обочине, но и там солдаты. Кто-то хватает меня за полу пальто. Я вырываюсь и ору по-немецки все, что знаю…

На ухо мне дышит Фекете.

— Не валяй дурака, это же я… Хорошо, что мы не оторвались друг от друга…

Главное — что я не двинул его прикладом.

Постепенно улица начинает пустеть. А вот и одиноко стоящий тополь! Еще один поворот, и мы будем в безопасности.

Наконец-то! Но бежать дальше уже нет сил: нужно остановиться и хоть немного передохнуть.

Останавливаемся. Фекете вытирает платком лицо и шею.

— Ну, это уже кое-что…

Мы дышим тяжело, как загнанные лошади. Вытираем пот.

Козма, покрыв голову полой шинели, закуривает. Угощает нас сигаретами, дает прикурить от своего окурка.

— Я только не знаю, — обратился Козма к Бубику, — каким образом ты уложил второго нилашиста? Одному я послал «привет», а вот второго…

Бубик засмеялся и вытащил из-под полы топор, которым он работал утром, когда мастерил полку.

— Ударил я его. Хотел, правда, обухом, но долбанул лезвием… А вот Реше не успел… Кто из вас его продырявил?

— Я, — тихо сказал я.

— Да ну?! — удивился Бубик. — Молодец! — И он так похлопал меня по плечу, что чуть не сбил с ног. — Право, молодец, дружище! Здорово ты меня выручил. — Он крепко пожал мне руку и продолжал: — А как мне хотелось самому продырявить этого негодяя! Ну да ладно… Вот папаша принесет нам железную печурку. Затопим мы ее и хорошенько выспимся, а?

Снег пошел сильнее, ветер тоже крепчал.

Фекете поднял воротник шинели и со вздохом произнес:

— Лишь бы дома все было в порядке…

«Да, дома! Но где он теперь, наш дом? Казалось бы, совсем рядом, только очутиться в нем почти невозможно…»

В ночном небе зажужжал одинокий самолет, сбросив осветительную ракету на парашюте. И сразу же стало светло, как днем.

— Как свечка! — заворчал Бубик.

«Хороша свечка! — подумал я. — Теперь еще и бомбы начнут бросать!»

Село наше стало видно как на ладони, можно было рассмотреть даже петушок-флюгер на шпиле протестантского собора. Крыши домов, казалось, залило жидким золотом. Красиво — глаз не отведешь!

Под горой били минометы, стреляла автоматическая пушка. С околицы доносились крики и разрывы ручных гранат. Там же загорелся один дом.

Вдруг Фекете вскочил, словно подброшенный невидимой пружиной.

— Ребята! Русские прорывают фронт именно на этом участке! — радостно закричал он.

От неожиданности мы не знали, что и делать: радоваться или бежать дальше. Русские прорвали гитлеровский фронт, гонят нацистов дальше на запад. Быть может, нам осталось ждать совсем немного, и тогда конец кровопролитию, страхам и бродяжничеству…

Навстречу нам со страшным грохотом и скрежетом движется советский танк. Произведя выстрел с короткой остановки, он ползет дальше. От нас до него совсем недалеко. Слева в низине слышны команды и громкое чавканье сапог по грязи.

— На гору! В окопы! — кричит кто-то охрипшим голосом по-немецки. — В окопы!..

Мы понимаем, что место, где мы находимся, далеко не безопасное. Наступающие карабкаются на склон горы.

Мы бежим в сторону просеки, но туда же направляется один советский танк, за ним — другой, третий… А следом несется громогласное тысячеустое русское «ура».

Нам становится ясно, что в свое убежище мы уже не попадем: путь туда отрезан наступающими частями Советской Армии.

— Бежим влево! — кричит нам Бубик. — Скорее в лес!

В лес так в лес. Пожалуй, под его защитой мы будем в большей безопасности. Но добраться до леса не так-то просто, потому что на его опушке стоят гитлеровские танки, по которым русские бьют из пушек.

Пришлось залечь и ползти по грязной земле по-пластунски. Бегом эти проклятые пятьдесят метров, которые нас отделяют от леса, можно было бы пробежать очень быстро, но тут и головы-то поднять нельзя.

Загорелся один из гитлеровских танков. Начали рваться боеприпасы, и взрывом у танка снесло стальную башню. В воздухе засвистели осколки, запахло горелым.

Советские танки — я насчитал семь громадин — продвигаются вперед, ведя огонь с ходу и с коротких остановок.

Загорелся еще один немецкий танк. Он накренился набок, из него выскочили танкисты и бросились бежать к лесу, но русский пулеметчик скосил их раньше, чем они добежали до опушки леса.

Я делаю несколько судорожных движений по земле и наконец чувствую, как мои руки касаются первого дерева. Сердце у меня бешено бьется где-то в горле. Дышу я с трудом: не хватает воздуха.

Йошка Козма чувствует себя нисколько не лучше меня: в груди у него хрипит.

Бубик выглядывает из-за деревьев. Пламя горящих танков освещает его небритое лицо и большие глаза, обведенные темными кругами. По лицу ручьями течет пот.

— Теперь куда? — спрашивает Фекете, приподнимая голову. — По просеке вниз, да?

Разумеется, только по просеке, так как другого пути для нас нет.

Но Бубик почему-то трясет головой.

— Мы попали между двух огней, — тихо говорит он.

— Это почему же?

— А вон, смотрите, в той стороне тоже стреляют. В Модороше нацисты… и здесь тоже… — И он устало махнул рукой.

— Но я хочу попасть в село! — выкрикнул Фекете. — Домой я хочу! Да и ты тоже…

Учитель, который никогда не выходил из себя и не терял хладнокровия, на этот раз громко кричал и потрясал в воздухе кулаками.

Да и не удивительно: только что мы, можно сказать, вырвались из ада, из села, где нас могли запросто перестрелять, а теперь вот, очутившись в лесу, попали, можно сказать, в мешок, приготовленный для бегущих в панике гитлеровцев.

От бессилия хотелось кричать и плакать.

На Кладбищенской улице горел дом. Стрельба в селе постепенно затихала, а над нами еще свистели пули.

— Давайте попытаемся прорваться к югу, — неуверенным голосом предложил Фекете, — попробуем…

— Нет, — покачал головой Бубик. — Я довольно долго был на фронте и знаю, что это такое! Нам нужно залезть в какую-нибудь яму и переждать, пока не стихнет стрельба. — Повернувшись к учителю, он уже со злостью продолжал: — А ты чего хочешь? Знаешь, сколько войск сейчас сосредоточено на этом крохотном пятачке?.. До нескольких рот, а то и батальонов!.. А ты хочешь пробиться с тремя винтовками? В своем ли ты уме?

По середине просеки в нашу сторону бежало несколько человек. Это были гитлеровцы, они что-то кричали по-немецки.

— Быстро в лес! — крикнул Бубик и бросился бежать.

Ноги у меня будто свинцом налились, никак не хотели мне повиноваться, но через несколько шагов бежать стало легче.

По гитлеровцам, залегшим на опушке леса, русские открыли огонь из всех видов оружия.

Мы сломя голову мчались подальше от этого места. Хотелось бросить и оружие, и пальто, и все на свете, лишь бы только ничего не мешало бежать. Но ведь оружие нам еще может понадобиться.

— Быстрее! — орал Бубик, он мчался впереди. — Быстрее к дому лесника!

Удивляюсь, откуда у Бубика были силы, чтобы так быстро бежать. Не знаю, как я сдержался, чтобы не крикнуть ему: «Дурень ты! Мы же за тобой не поспеваем!» Однако я сдержался, а потом почувствовал, что бегу все быстрее и быстрее.

11 декабря 1944 года

Около полутора суток мы пробродили по лесу.

Когда мы вышли к домику лесника, хозяева так обрадовались нашему появлению, что чуть не расцеловали нас.

Лесник и его жена — молодые люди. Познакомились они год назад и сразу же поженились. Жена лесника, полненькая, светловолосая, располнела еще больше: было заметно, что она скоро подарит леснику сына или дочку.

Они сидели за столом, на котором стояла керосиновая лампа с сильно прикрученным фитилем. Сидели как дети, плечом к плечу, держась за руки.

Мы, разумеется, тоже очень им обрадовались.

Лесник угостил нас вином, а его молодая жена поставила на стол хлеб, ветчину и вареную грудинку.

Мы с жадностью набросились на еду.

После еды хозяйка постелила нам на полу одеяло, чтобы мы могли немного отдохнуть после всех наших мытарств и бесконечной беготни. Однако не успели мы заснуть, как где-то совсем близко разгорелся бой.

Бубик вскочил первым и, надев пальто, с винтовкой выбежал во двор.

Хозяева уговаривали нас никуда от них не уходить в такую темную и беспокойную ночь. Но мы не могли остаться у гостеприимных хозяев, боясь, как бы они не пострадали из-за нас.

Быстро собравшись, мы ушли в лес. Шли в южном направлении и вскоре оказались на опушке, где разгорелась такая перестрелка, что нам невольно пришлось повернуть обратно. Тогда мы попытались пробиться на шоссе, что вело в Модорош, но оно было забито отступающей гитлеровской пехотой и артиллерией. Эта пестрая толпа пеших, конных и моторизованные колонны двигались на север. Временами поток останавливался для короткого отдыха, а затем с еще большой скоростью двигался дальше, так как бой в лесу все еще продолжался.

У нас осталось всего пять сигарет. Бубик уже пробовал курить растертые сухие листья, говоря, что без дыма не может жить. В кармане у него лежал блокнот. Время от времени он вырывал из него листок бумаги и сворачивал толстую цигарку. Мы просто задыхались от горького едкого дыма.

Сигареты мы поделили: всем досталось по одной, а пятую мы раскурили сообща, передавая ее по очереди. Какой маленькой показалась она нам: каждому удалось сделать лишь по нескольку затяжек.

В районе виноградников бой продолжался. Собственно говоря, от виноградников уже ничего не осталось. Во всяком случае — от молодых посадок Бубика. С юга все еще доносились разрозненные звуки далекого боя. Тише всего было на севере, куда вела дорога на Модорош.

В одном месте лес разрезала глубокая вымоина, похожая на овраг. В нее мы и свернули, решив, что по ней идти легче и лучше, чем плестись по забитой людьми и техникой дороге.

Посмотрев на часы, Бубик не без ехидства сказал:

— Пора садиться к столу.

Это была шутка, но никто не засмеялся: не до того было.

Полдень. В селе, наверное, трезвонят колокола, если там еще не отказались от этой доброй старой традиции. Но нет, никакого колокольного звона не слышно ни из Модороша, ни из Кешерюкута, ни из Домахазы. Колокола молчат. И хотя все звонари давным-давно привыкли к высоте своей колокольни, в такое время, когда кругом посвистывают пули и рвутся бомбы, они почему-то с большей охотой отсиживаются в убежище, предпочитая его колокольне.

Не могу сказать, что нам было приятно не слышать обычного колокольного звона в полдень, но без него еще можно было жить, а вот обеда нам действительно недоставало.

Йошка Козма общипал с куста боярышника все ягоды, но эта пища пришлась ему явно не по вкусу.

— Черт бы побрал этих немцев! — сердился он. — Зря мы тут по лесу бродим, когда они все едут и едут.

Со стороны дороги до нас долетал шум автомобильных моторов и скрип повозок.

Фекете молча пожал плечами. За последний день он весь как-то обмяк, осунулся, от его прежнего хорошего настроения не осталось и следа.

Соблюдая меры предосторожности, мы вышли на опушку леса и залегли в кустарнике.

На повороте дороги показался грузовик. В кузове какие-то бочки, ящики, а на них устроились шестеро: четверо в форме и двое в гражданском. Позади грузовика тянулся длинный ряд подвод вперемежку с мотоциклистами и пешими, которые то и дело оглядывались назад. Замыкала эту колонну противотанковая пушка, привязанная к повозке, в которой на сене спала крепким сном орудийная прислуга.

Сокрушенно покачав головой, Козма пробормотал:

— Печальное зрелище! Ну и сволочи же!.. Если бы у меня была хоть одна ручная граната, готов спорить на что угодно, я бы их сейчас всех разогнал!

— Ну-ну! — замахал на него рукой Бубик. — Вот они дадут сюда очередь, тогда запрыгаешь.

Вдруг послышалось сильное гудение. Из серых туч со стороны Кешерюкута вынырнули два советских истребителя. Они пролетели над нами на небольшой высоте, поливая из пулеметов дорогу.

— Вот это точность! — восхитился Бубик. — Как метко они стреляют!

На шоссе упала лошадь, она силится, но не может подняться. К ней подскочил гитлеровец, он бьет ее ногами, но бедное животное даже шевелиться перестало. Колонна повозок остановилась. Немцы соскочили с козел на томлю, они что-то обсуждают, размахивают руками.

От шума и криков проснулись даже артиллеристы, которые спали в повозке на сене. Они подскочили к пушке, и, вращая различные маховики, задрали ее дуло к небу. Но стрелять уже не в кого.

А тем временем из-за леса появляются два истребителя и снова поливают колонну свинцовым дождем.

Из радиатора грузовика вырывается столб пара. Огромная машина начинает чихать, дрожать мелкой дрожью и наконец, развернувшись поперек дороги, останавливается.

Один из гитлеровцев срывает с плеча автомат и стреляет в самолет, которому такая стрельба не может причинить никакого вреда.

Разумеется, все это не обходится без толкотни и криков. И словно для того, чтобы паника была большей, из-за склона холма появляются солдаты в длинных шинелях.

— Это советские солдаты! — обрадованно воскликнул Фекете. — Смотрите-ка, со стороны луга тоже!

Мы видим, что и со стороны луга появляются советские солдаты.

Гитлеровские мотоциклисты не долго думая вскакивают на свои юркие машины и мчатся в сторону Модороша. Большинство гитлеровцев залегли в кювет, а шофер, распластавшись на крыле сбоку от радиатора, тщетно пытался вдохнуть жизнь в утихшую машину.

— Осторожно, — прошептал Бубик, прижимая приклад винтовки к плечу.

Двое гражданских, которые находились в кузове грузовика, соскочили на землю и со всех ног бросились к лесу. Оба молодые, лет им по двадцать — двадцать два, одеты в ватники какого-то странного покроя, грубые штаны и солдатские ботинки.

Увидев, что они убегают, шофер на миг оторвался от своего дела и что-то громко закричал.

Один из гитлеровцев приподнялся из окопа и дал по бегущим очередь из автомата.

Бубик выстрелил, и гитлеровец тюкнулся носом в землю, но, к сожалению, он успел попасть в одного из бежавших. Тот сразу весь как-то скорчился и покатился в яму. А второй продолжал бежать. До крайних деревьев ему осталось пробежать шагов десять, не больше.

Мы словно по команде открыли огонь из винтовок по немцам, чтобы не дать им подстрелить и этого паренька. Ему таки удалось добежать до леса. С противоположного холма по шоссе открыли огонь русские солдаты…

Фекете, которому не нравилась однозарядная винтовка, выхватил из кармана пистолет. Как жаль, что нет автомата!

Стоило только гитлеровцам сообразить, что нас всего-навсего четверо, как они с нами быстро разделались бы.

Немцы действительно отошли к лесу, однако несколько человек открыли огонь по нас. Кто-то из них бросил в кусты, где мы залегли, ручную гранату. Она разорвалась, и мне засыпало глаза землей. Я вслепую выпустил шесть пуль из своего «фроммера» и на ощупь отполз в гущу кустов.

— Что с тобой, дружище? — испуганно произнес Йошка Козма, хватая меня за руку.

Я затряс головой:

— Ничего особенного, только я ничего не вижу…

— Бежим, я помогу тебе!

Мы снова побежали.

«Интересно, что сталось с тем парнем в ватнике? Не попал бы он к немцам в лапы… Его нужно как-то остановить, предупредить».

— Эй! — громко крикнул я.

Бубик удивленно остановился:

— Ты что?

— Давай послушаем… куда делся тот несчастный?..

Фекете нервно хихикнул:

— Разве здесь есть более несчастные, чем мы? Мы самые несчастные…

Мы остановились и прислушались, но ничего не услышали, кроме звуков дальней перестрелки.

Пошли дальше. Я протер глаза носовым платком, не очень чистым правда, но что поделаешь: другого у меня нет.

— Оставь их в покое, не три, — посоветовал Козма. — Прослезишься, и все пройдет.

Пройдя еще несколько шагов, Бубик остановился и сказал:

— Зарядим оружие, нам это не помешает.

Мы зарядили оружие и закурили последнюю сигарету. Теперь нас мучила не только усталость, но и голод.

— А ведь в погребе у нас и сало есть, и хлеб, — вздохнул Козма, — а мы тут от голода мучаемся.

— Сейчас там вроде бы все затихло. — Бубик показал рукой на юг. — Попробуем снова добраться до лесника.

«Да-да, к дому лесника! Если мы до него дойдем, то сразу же окажемся вроде в раю. Еда у лесника есть, в доме тепло. Жена лесника даст нам по одеялу…»

— Пошли скорее!

Смеркается. На лес опустился серый туман. Ветер шелестит голыми ветками. Мы идем все медленнее и медленнее. Мы так устали, что останавливаемся через каждые двадцать — тридцать шагов. Остановимся, прислонимся к стволам деревьев и вслушиваемся в тишину.

В конце концов мы вышли на поляну, где стоял домик лесника.

Бубик пятится назад и шепчет:

— Боже мой!

На самой опушке лежит женщина. Она не шевелится. На ней клетчатое фланелевое платье, все перепачканное грязью. На лице и шее засохла кровь.

Да это же добрая жена лесника… А шагах в пяти от нее лежит и сам лесник. Лежит он на животе, раскинув в стороны руки, пальцами вцепившись в землю. Спина его буквально изрешечена пулями: зеленая куртка из искусственной кожи разорвана…

Что здесь произошло? Кто посмел зверски убить этих людей, не имевших никакого отношения к войне?

Стены дома исчерчены пулями и осколками, окна вылетели, видимо, от удара взрывной волны, а весь дом страшно закопчен. Неподалеку от дома — убитый гитлеровец, чуть поодаль — другой. Еще один сидит, прислонившись спиной к стене, безжизненно уронив голову на грудь…

Было тихо. Из дома не доносилось ни звука.

Бубик вопросительно посмотрел на нас, словно спрашивая, входить ли в дом.

Мы вошли. В кухне осколки стекла и полно дыма. На полу в самых различных положениях лежат трупы гитлеровцев. Я насчитал пять. В комнате еще два трупа. Гитлеровцы, по-видимому, погибли в ходе ночного боя.

Между тем стемнело еще больше.

Бубик вздохнул:

— Как по-вашему, что здесь произошло? Я так думаю, что гитлеровцы решили остаться в доме и потому выгнали из него лесника с женой…

Мы поспешили выйти из дома.

Бубик шел не оглядываясь, низко опустив голову и согнувшись, будто нес на спине тяжелый мешок.

Через несколько шагов мы споткнулись о труп гитлеровца, но прошли мимо, даже не забрав у него пистолет, который он зажал в руке. Шли, машинально переставляя ноги, все еще никак не оправившись от потрясения, связанного с гибелью лесника и его жены.

Когда мы вышли на опушку леса, там тоже было тихо. То тут, то там в самых неестественных позах валялись трупы гитлеровцев. Земля вокруг двух сгоревших танков была черной, пахло гарью.

Фекете остановился и скорее простонал, чем проговорил:

— Не могу больше… сил нет…

— Нужно, — коротко бросил Бубик.

Однако учитель не двинулся с места, а лишь замотал головой. Козма тоже остановился, оперся на винтовку.

— Если доживем до утра, значит, доберемся до погреба, — сказал он.

Однако Фекете в самом деле уже не мог идти самостоятельно. Пришлось Бубику, который устал не меньше нас, вести его, поддерживая за талию.

Прошло несколько мучительно долгих часов, прежде чем мы с огромным трудом добрели до нашего подвала.

Козма, тяжело дыша, засмеялся прерывающимся смехом:

— Ничего не понимаю… ха-ха-ха!.. Полмира сгорело или разбито… в пух и прах… а эта дыра, замаскированная кукурузой, стоит себе, как ни в чем не бывало… ха-ха-ха!.. Ну что вы на это скажете? Что?!

Бубик чиркнул спичкой, осветив на миг черное пятно двери, ведущей вниз, и раскинувшегося поперек входа мертвого немца.

Мы спустились вниз по лестнице и, обессиленные, моментально уснули, повалившись на свои подстилки.

12 декабря 1944 года

На следующее утро нас всех разбудил Фекете.

— Ребята! — закричал он. — Тихо как, нигде не стреляют!

Мы выскочили из погреба. Шел густой и пушистый снег. Он укрыл всю землю легким одеялом. Но самым главным, что нас особенно порадовало, была тишина. Не стреляли пушки, не ухали мины, не трещали автоматы, не щелкали винтовки, не слышно было ни криков, ни стонов. Тишина, полная тишина!

Мы, как дети, бросились обнимать друг друга, что-то выкрикивали, бросались снежками.

— Ребята, выжили!.. — На глазах учителя заблестели слезы.

— Солдаты Кошута! — громко и как-то по-особому торжественно крикнул он. — Приготовиться к построению! И шагом марш в Варьяш!

Мы почти обезумели от радости. Бубик затянул какую-то песню, мы подхватили: нам было все равно что петь, лишь бы петь, лишь бы как-то выразить свою радость.

— О небо! — изумленно воскликнул Бубик, поглядев на часы. — Долго же мы спали! — Он засмеялся: — Мы так долго бродили по лесу, что во всем селе будем самыми последними, кто узнает об освобождении!

По склону холма между виноградниками спускалась группа советских солдат, которые несли на плечах разобранные минометы и пулеметы и что-то пели.

Мы покричали им и помахали руками.

Фекете посмотрел на нас с улыбкой и сказал:

— Я в свое время выучил несколько русских слов. — И, сложив руки рупором, громко прокричал по-русски: — Здравствуйте, товарищи!

— Эти слова и я знаю, — заметил Бубик. — Ну ладно, пошли скорее!

Советские солдаты были довольно далеко от нас и, видимо, не слышали нашего приветствия. Может быть, они даже не заметили ни нас, ни нашего размахивания руками. Однако это нисколько не испортило нашего радостного настроения. Быстро собрав свои немудреные пожитки, мы тронулись в путь.

Бубик шагал широко и командовал:

— Шире шаг! Пошевеливайтесь! Бегом марш!

Мы охотно выполняли все его команды.

Шел такой густой снег, что села почти не было видно.

«Неважно, — мысленно утешал я себя. — Через какие-нибудь полчаса будем дома. Мама… Дорогая мама! Я даже знаю, какими словами она меня встретит. Наверное, ругать будет… А на плиту поставит кастрюльку, в которой каждый день варила для меня что-нибудь вкусненькое».

Мы идем по открытому месту не таясь. Кончились наши мытарства. Больше нам уже не нужно будет скрываться и прятаться!

Вдруг Бубик остановился и, обернувшись к нам, сказал:

— Смотрите! Кажется, там русский человек! — Он улыбнулся, но улыбка его была несколько неуверенной.

Сердце у меня сильно забилось.

Из-за снежной завесы появились три советских солдата. У того, что шел впереди, на рукаве шинели виднелась красная повязка. Он показался нам великаном: таким высоким он был. Из-под шапки-ушанки выбилась густая прядь светлых волос. Цвета его глаз я разглядеть не смог, так как солдат жмурился, чтобы снег не попал в глаза.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался с русскими Фекете.

Белокурый великан рывком сорвал с плеча автомат и, направив его дуло на нас, крикнул:

— Стой! — И еще что-то, чего мы, разумеется, не поняли.

Мы инстинктивно подняли руки вверх. Солдаты подошли к нам ближе. Великан внимательно оглядел каждого из нас с головы до ног. Глаза у него потемнели, и он что-то крикнул. Никто из нас не понял, что он сказал, но мне показалось, что он выругался.

Сначала я удивился такой встрече, но, представив себя в их положении, понял, что иначе они действовать не могли. Как они должны были поступить, увидев, как с горы, где еще вчера шел жаркий, кровопролитный бой, спускаются четверо обросших, вооруженных мужчин, причем один из них в форме солдата хортистской армии, а другой — в офицерских брюках и сапогах…

Хорошо еще, что они не скосили нас очередью из автомата!

Один из солдат подскочил к нам и, не успели мы опомниться, отобрал у нас сначала винтовки, а затем, быстро обыскав нас, — пистолеты и патроны. Сделав это, он посмотрел на нас, и взгляд его не сулил нам ничего хорошего.

Великан что-то спросил, и из всех слов, которые он произнес, я понял одно-единственное: «Партизан».

— Да-да… Мы мадьярский партизан! — чуть ли не хором заговорили мы.

Однако русские не обратили на наш жалкий лепет никакого внимания и под охраной повели нас в село. Наверное, если бы меня окатили холодной водой, то и тогда я чувствовал бы себя лучше.

«Видать, такие уж мы несчастливые, — думал я, — если прошли через столько бед и так бездарно закончили».

— Черт возьми! — с разочарованием вырвалось у меня.

Один из русских солдат наставил на меня автомат и со злостью повторил по-венгерски:

— Черт! Черт!

«Ох уж эти русские, они даже по-венгерски кое-что успели выучить», — подумал я и невольно поднял вверх руки.

Когда мы пришли в село, было совсем темно.

По улицам села время от времени проезжали советские грузовики, в кузовах которых сидели вооруженные солдаты. Во дворах стояли машины незнакомых марок и повозки, запряженные лошадьми. Вдоль всей улицы Йожефа стояли орудия на высоких лафетах. Односельчан не было видно. На глаза нам попался лишь один Вадоцкий, который что-то услужливо объяснял русским солдатам, размахивая при этом обеими руками, кивая головой и, как мне показалось, даже шевеля ушами.

Когда мы проходили мимо его дома, он удивленно вытаращил на нас глаза и широко раскрыл рот, а закрыть его забыл и беззвучно шевелил губами, словно рыба, выброшенная из воды на берег.

Лавка бакалейщика Шипоша сгорела дотла, на тротуаре валялись лишь металлические жалюзи. В здании сельской управы в окнах не осталось ни одного целого стекла. Половину колокольни католического собора снесло снарядом, и на земле валялись обломки кирпича, битая черепица, куски штукатурки…

Мы свернули к дому управляющего. У ворот стояли часовые, и по веткам деревьев тянулся телефонный провод. На стене дома что-то было написано по-русски красной краской.

Когда мы подошли к воротам, из них как раз выехала крытая машина.

Великан вошел в дом.

Мы растерянно смотрели на двух часовых, что стояли по обе стороны ворот.

Постепенно я осмелел и, поднеся к губам два оттопыренных пальца, несколько раз подряд повторил:

— Сигарет… сигарет…

Один из солдат, что был пониже ростом, бросил на меня недовольный взгляд и отвернулся. Второй смерил нас тоже не очень ласковым взглядом, но все-таки полез в карман и дал нам по папиросе.

— Ну, что скажешь, Мишенька? — спросил он у великана, который вышел из дома.

«Какое странное имя — Мишенька… Детское какое-то… Интересно, почему такого здоровенного, сильного мужчину называют так ласково — Мишенькой?»

Мишенька показал рукой в угол двора, где находился кирпичный сарай для дров. Спустя минуту нас отвели в сарай и закрыли на замок.

Мы не сразу пришли в себя от случившегося. Козма уселся на большую плашку, стоявшую в углу, и сосредоточенно тянул папиросу до тех пор, пока окурок не стал жечь ему пальцы.

Фекете быстро и нервно расхаживал взад и вперед по сараю, словно пытаясь кого-то догнать.

Бубик, прислонившись к стене, смотрел неподвижным взглядом прямо перед собой в темноту.

Вскоре у двери послышались шаги часового, приставленного к нам.

Фекете остановился и сказал:

— Не расстраивайтесь, вот допросят нас, и тогда все выяснится.

Он сказал это спокойным голосом, но чувствовалось, что он нервничает и сердится, потому что из одного переплета мы попали в другой.

— Оно, конечно, нехорошо получилось, — пробормотал Йошка Козма, словно не обращался к нам, а просто вслух рассуждал с самим собой: — Задержали нас с оружием в руках… Хорошо еще, что мы не тащили за собой пушку на веревке.

Бубик рассмеялся.

— Если бы я знал, что нас посадят именно в этот сарай, то сохранил бы при себе ключ от него, — сказал он хриплым голосом. И тут он ни с того ни с сего подскочил к двери и начал кулаками барабанить в нее.

Часовой прикрикнул на нас, чтобы мы не шумели.

Бубик, словно опомнившись, перестал барабанить и, подойдя к Козме, молча уселся возле него на плашку.

Часов в восемь вечера дверь отворили. Мы сразу же вскочили на ноги.

Часовой по очереди осветил нас фонариком, а Мишенька дал нам буханку хлеба и открытую банку мясных консервов.

При этом он не произнес ни одного слова, а когда пошел вслед за часовым к двери, будто бы случайно уронил на пол пачку папирос.

Дверь снова захлопнулась.

Что нам оставалось делать?

Мы поделили, как могли, в темноте поровну хлеб и консервы. Поели. Будь что будет, когда-нибудь с нами ведь что-то решат сделать?..

— А теперь поделим папиросы, — предложил Бубик, — но курить будем по очереди, так как у меня всего-навсего две спички: придется огонек передавать от одного к другому…

ПОРЯДОК УСТАНАВЛИВАЕТСЯ

13 декабря 1944 года

О чем только не передумает человек в тревожную и бессонную ночь!

Сначала, сам не знаю почему, в памяти всплыли картины далекого детства. Я вспомнил, как лазил по деревьям в поисках птичьих гнезд, как сломя голову носился по зеленому лугу в погоне за бабочками-капустницами, как мы с ребятами сооружали запруды на небольшой речке, как вместе с Йошкой Козмой купали жеребенка.

Потом передо мной возник образ тетушки Жофи, младшей сестры моей матери, которая все свободное время занималась тем, что молилась господу богу и просила у него, чтобы он прибрал ее к себе в один день с ее милым мужем, но пережила его ровно на десять лет.

Затем я вместе с Илуш ходил по лесу и собирал грибы, а когда пришел домой, то пришлось все грибы тщательно перебрать. Оказалось, что среди съедобных грибов попалось и несколько мухоморов. И все это случилось только потому, что я, что бы ни делал, ломал себе голову над тем, как бы мне сказать Илуш о том, что я ее люблю…

Потом я вспомнил завод… Я долгое время не думал о нем. Когда началась война, завод как бы перестал для меня существовать, а теперь, когда наступило мирное время, мне показалось, что он снова заработал. Интересно, сохранились ли мастерские, сборочные цеха, контора с широкими светлыми окнами, тикают ли, как прежде, часы на проходной?

Что стало с Имре Мохарошем, вместе с которым я работал за одним столом? Сопит ли, как и раньше, мастер Виталиш? Раньше он всегда важно сопел носом, когда мы получали какой-нибудь серьезный заказ.

Неужели господин генеральный директор Полнер по-прежнему, как ни в чем не бывало, разъезжает на большом черном автомобиле? И вообще что будет с заводом теперь?

Если поезда уже ходят и я вернусь на завод, не спросят ли у меня, где я был все это время? Бросил работу и, никого не предупредив, исчез неизвестно куда. А вдруг мне скажут: «Очень сожалеем, но теперь мы не можем вас принять»?

После многодневной суматохи и страхов, когда бои шли совсем рядом, наступившая вдруг тишина так подействовала на меня, что я начал все представлять себе ясным и понятным.

Вот мы и спаслись, остались в живых. Больше уже не нужно бояться, так как нет здесь ни гитлеровцев, ни нилашистов… А мы живем! Живем!

Но теперь передо мной встало множество вопросов, на которые мне необходимо ответить. Что было, то прошло. Но навсегда ли оно прошло, нет ли к прошлому возврата? И что будет в ближайшем будущем, кто знает?

Я чувствовал, что чему-то старому пришел конец и что-то новое только начинается. Но что именно, я и сам не знал и тем более не мог выразить это словами.

Да и стоило ли?

Может быть, нас без всяких допросов посадят в поезд и отправят в далекую и холодную Сибирь? А почему бы и нет? Ведь мы же пленные… Фекете, правда, верит в хорошее, но если я его сейчас спрошу о том, что нас ждет завтра, то, возможно, и он упомянет о поезде…

Нет, этого быть не может. Та новая жизнь, которая наступила сейчас, не может начаться с несправедливости…

А если не будет несправедливости, то восторжествует справедливость.

Советские солдаты, которые выбили отсюда гитлеровцев, ничего не знают о нас, точнее говоря, то, что они знают о нас, недостоверно. Они сражаются на земле противника и на нас смотрят сейчас как на противника…

Да и станут ли они разбираться, кто мы такие? Что, у них другого, более важного дела нет, что ли, чем разбираться с четырьмя неизвестными, на которых они натолкнулись в районе военных действий?..

Нам же некуда обратиться: венгерских властей сейчас не существует, нотариуса и того не найдешь. Что делается в сельской управе, я не знаю, в областном управлении до сих пор сидят нацисты и господа, а что творится в Пеште, тем более неизвестно.

В сарае было так холодно, что мы замерзли.

Про себя я решил вот что: если мне и на этот раз повезет и я попаду домой, то всегда вовремя буду приходить к ужину, чтобы маме не приходилось подолгу ждать меня и волноваться.

В половине девятого Мишенька открыл дверь.

— Мадьяры, давай-давай! — сказал он.

На сей раз его голос не был чересчур мрачным. Мне даже показалось, что Мишенька чуть заметно улыбнулся. Автомата у него не было, и он не очень внимательно смотрел на нас, а спокойно разговаривал о чем-то с часовым. Часовые, стоявшие у ворот, смотрели на нас скорее с любопытством, чем со злостью.

Перед сельской управой оказалось много венгров. Курят, разговаривают, чешут затылки. С деревьев на землю сыплется иней, над садом кружатся вороны. Люди говорят, что вороны — хитрые птицы: издалека чуют запах пороха. Тогда почему же они не улетают отсюда? Потому что здесь много оружия: винтовки, автоматы, пушки, которыми смело можно запрудить Дунай? Или, быть может, с тех пор как началась эта война, вороны перестали реагировать на запахи?

Андраш Келемен распоряжается вовсю: назначает людей в поездки на повозках, кого-то он назначил в Кешерюкут: нужно же как-то помогать Советской Армии…

Видимо, старик стал здесь важной персоной. Оно и не удивительно: он неплохо разговаривает по-русски. Языку он научился в плену, еще во время первой мировой войны.

Надь Балог задумчиво пощипывал свои усы.

— Интересно, отпустят ли они нас обратно? — спросил он. — Время сейчас такое, что, если человек куда едет, то не знает точно, вернется ли он оттуда.

— Почему бы и нет?! — набросился на него Келемен. — Почему? С вами поедет один офицер, русский лейтенант… Это же русские, красные! Не то что нацисты! Я у них четыре года провел в плену, два года с оружием в руках вместе с ними, плечом к плечу, сражался против белых… Уж кто-кто, а я-то их хорошо знаю!

— Ну ладно, — буркнул Надь Балог, — ладно!

Как только старый Келемен заметил нас, глаза его радостно заблестели.

— О, вы уже здесь! — воскликнул он. — А то мы уже начали думать, что с вами что-то случилось. Не бойтесь, освободят вас… Доброе утро, господин учитель! — Старик громко засмеялся. — Фери, Йошка, Яни! Как хорошо, что вы живы! — С этими словами он бросился пожимать всем нам руки и хлопать нас по плечу. — Этот недотепа Вадоцкий только утром сказал мне, что в темноте он не ходит по улице… Яни, отец твой тоже здесь. Сегодня утром мы с ним вместе бегали к русскому майору.

«К майору? Что им там понадобилось?» — подумал я.

— Хороший человек этот майор, — продолжал Келемен, — очень добрый и тактичный… вот сами увидите…

Он тут же повернулся к Мишеньке и начал что-то объяснять ему.

Великан заулыбался во весь рот, а затем подошел к нам и дружески похлопал каждого из нас по спине.

«Ну и силища же у него! — мелькнуло у меня в голове. — Если он так по-доброму хлопает, то как же он бьет, когда бывает зол?»

— Ну пошли, ребята! — Старик первым направился в здание управы.

— Сейчас мы увидим этого русского майора, — шепнул мне Фекете.

Келемен заговорил с советскими солдатами. Чувствовал он себя здесь как дома, многих русских даже знал по именам.

«Ну что ж, в этом нет ничего плохого, — решили мы про себя. — Совсем неплохо, если наш человек будет среди них».

В соседней комнате кто-то громко разговаривал по телефону. Мимо нас по коридору пробежал посыльный с бумагами в руке.

Старый Келемен постучался в дверь столовой управляющего.

Я невольно вспомнил страшную картину, которую видел в последний раз через окно: нилашисты избивают ремнем подвешенного за ноги Пишту Тота.

Где-то он теперь? Жив ли?

Открыв дверь, Келемен пропустил нас вперед. Первым, кого мы увидели, был старый Бубик, который бросился обнимать сына, расцеловал его в обе щеки, а затем и всех нас по очереди поколол немного своими усами.

Я мысленно ругал себя за то, что в тот момент не чувствовал ни радости, ни особого волнения. Мне, попросту говоря, захотелось спать, так как в тепле меня разморило.

Посреди комнаты стоял длинный стол, а на нем — телефон и жестяной чайник с горячим чаем. Тут же лежали какие-то бумаги и топографические карты. В горящей печке весело потрескивали дрова. Около печки стоял высокий седой офицер и сушил шинель. Сначала я подумал, что это и есть тот самый майор.

Кроме седого в комнате находились еще три офицера. Один из них коренастый, круглолицый, с выступающими зубами, отчего лицо его имело такой вид, будто он все время смеется. Рядом с ним, слегка раскачиваясь вперед-назад, стоял худой черноволосый офицер. Третий офицер был темноволосый, большеглазый, с румяными щеками. Над верхней губой у него красовались маленькие элегантные усики.

В конце стола сидели двое гражданских. Одного из них мы знали: это был Жига Мольнар. Он работал столяром на судостроительном заводе. Вместе с ним я обычно ездил в Будапешт утренним поездом. Последний раз я видел Жигу месяца два назад. Вторым гражданским человеком, сидевшим у стола, была худенькая девушка лет двадцати, которая смотрела на нас горящими глазами.

Над столом висел портрет человека с усами в военной форме. Я начал ломать голову, пытаясь понять, кто бы это мог быть, но так ни до чего и не додумался.

Старый Келемен все время без умолку что-то говорил. Казалось, его речи и конца не будет.

— Хорошо, хорошо, — перебил его офицер с усиками и даже махнул рукой. Он встал и вышел из-за стола.

«Так вот какой этот майор! Самый молодой, — мелькнуло у меня в голове. — А кто же тогда седоволосый? Если судить по его внешности, ему положено быть главным».

— Майор все знает, — скороговоркой начал объяснять нам Келемен. — Все-все знает. Я ему еще рано утром про вас рассказал и о том, как вы разделались со свиньей мельником… Так что ничего не бойтесь, ребята, майор — замечательный человек!

Майор снова махнул на Келемена рукой, желая остановить старика, но не тут-то было: тот все сыпал и сыпал словами. Даже позже, когда ему пришлось переводить нам слова майора, он переводил так, что получалось очень длинно, так как старик обязательно добавлял к словам русского майора что-нибудь от себя. Стоявшие в комнате офицеры добродушно посмеивались над ним.

Майор по очереди протягивал каждому из нас руку и приятным грудным голосом представлялся:

— Головкин…

Значит, это был майор Головкин.

К нам подошел Жига Мольнар и с улыбкой сказал:

— Хорошо, товарищи, все хорошо.

Вид у Мольнара нездоровый: лицо — одни кости да кожа, глаза ввалились. Тогда мы еще не знали, что нилашисты арестовали его, когда он был на заводе, и бросили в концлагерь, где он, видимо, и погиб бы, если бы части Советской Армии не освободили его.

Худенькая девушка, показывая на нас рукой, что-то рассказывала майору. Выходит, она тоже умела разговаривать по-русски.

Майор смотрел на нас с явным любопытством.

Затем девушка встала и, подойдя к нам, начала благодарить нас на ломаном венгерском языке.

— За что вы нас благодарите? — удивился Фекете.

Оказалось, что эта девушка — чешская коммунистка. Тот парнишка в телогрейке, которого гитлеровцы расстреляли на наших глазах, был ее брат. Группа, в которую он входил, пыталась бежать от нацистов в районе Дунафельдвара. Но перейти линию фронта там им не удалось. Их поймали и повезли в Будапешт, а по дороге и произошло то, чему мы стали невольными свидетелями.

Девушка теперь работает в русской комендатуре, так как немного говорит по-венгерски.

Майор угостил нас папиросами, дал всем огонька и, что-то проговорив, рассмеялся.

— Он спрашивает, — с улыбкой начал переводить нам слова майора Келемен, — вчера вечером вы, наверное, здорово перепугались, да? Сначала вы всыпали нацистам, а когда пришли русские, вас самих арестовали… Он говорит, что вы, должно быть, решили, что теперь вас без остановки отправят в Сибирь? Товарищ майор хорошо знает, что нас всех на протяжении многих лет пугали этими ужасами…

Я опустил голову, вспомнив, что такая глупая мысль действительно приходила мне в голову. Хоть на миг, но все же приходила.

Майор стоял и улыбался.

Затем настала наша очередь представляться. Мы называли свои фамилии, а черноволосый офицер записывал их на каких-то небольших бумажках. Майор при нас подписал эти бумажки, поставил печать и вручил их нам.

— С этими пропусками можете ходить куда угодно, — объяснил нам Келемен, — с ними никто вас не задержит. Ну вот видите, — добавил старик уже от себя лично, — я же вам говорил, что майор добрый человек… Теперь вы даже вечером можете выходить из дому, несмотря на комендантский час. Остановит вас патруль, а вы пропуск предъявите и в ответ услышите: «Пожалуйста! Пожалуйста!»

Майору снова пришлось успокаивать словоохотливого старика.

— А теперь, — посмотрел на часы майор, — чем бы вы хотели заняться?

— Этого мы и сами не знали.

Первым заговорил Фекете. Он сказал, что хотел бы начать работать в школе, потому что сам по профессии учитель. При этих словах Фекете седовласый офицер, сушивший свою шинель, подошел к нему и протянул руку, сказав, что он тоже учитель, но вот из-за войны оторван от любимой работы.

Майор Головкин задумался на миг, а затем сказал:

— Надеюсь, что очень скоро можно будет начать занятия в школе. — По лицу его пробежала легкая улыбка. — Но сначала нужно как следует проучить противника: ведь фронт совсем рядом. — И, обратившись к Бубику, майор спросил:

— А вы?

Бубик ответил, что он крестьянин.

— Я тоже, — заметил майор. — На фронте были?

Бубик кивнул:

— Да, на Дону.

— И стреляли в русских, да?

На лбу Бубика выступили капельки пота.

— Стрелял, — ответил он со вздохом после небольшой паузы. — Что поделаешь?.. Приказывали…

— Приказывали… Хорошо, что хоть не отпираетесь. Сколько вы пробыли в армии?

— До июня.

Головкин сделал несколько шагов по комнате, а потом что-то спросил у Келемена.

— Оружие у вас хранилось? — спросил майор, подойдя ко мне вплотную.

— Да.

— Кто вы по профессии?

— Техник.

— А-а, техник? — Брови майора удивленно поползли вверх. Он посмотрел на Жигу Мольнара, который, поняв майора, еле заметно кивнул ему.

Майор сел за стол, переложил с места на место какие-то бумаги, повертел в руках карандаш.

— В армии были? — спросил он меня.

Я ответил, что был.

— Где?

— Дома, в Задунайском крае… Один год. В прошлом году меня демобилизовали по просьбе завода. Мы выпускали радиостанции для армии.

— Сколько вам лет?

— Двадцать четыре. Если бы не этот вызов, то меня демобилизовали бы только летом следующего года…

Майор улыбнулся:

— Хорошо… Слушайте меня внимательно. Ваше село мы освободили от гитлеровцев. И теперь здесь, естественно, нужно что-то делать… Мы, разумеется, не собираемся вмешиваться в ваши дела. Этими вопросами будет заниматься новое венгерское правительство. Мы солдаты, и наша задача иная. Я назначен здесь комендантом… Жизнь никогда и ни при каких обстоятельствах не должна останавливаться. Для нас сейчас очень важно, чтобы у вас был какой-то свой орган, который занимался бы всеми вопросами, имеющими непосредственное отношение к мирному населению. Мы со своей стороны хотели бы иметь некоторый контакт с таким органом. Вы меня понимаете? Например, очень важно, чтобы работала аптека, чтобы врачи лечили своих больных и тому подобное… И конечно, самое важное будет заключаться в том, чтобы в селе были порядок и спокойствие. Без этого ни вы, ни мы не можем обойтись. — Майор посмотрел на меня испытующе и спросил: — Не взялись ли бы вы за организацию местной полиции?

Предложение майора было настолько неожиданным для меня, что я сразу даже не мог сообразить, что ему ответить. В голове моей роились самые различные мысли. Но такая!..

Организовать местную полицию?.. Новое положение… Новое венгерское правительство… Выходит, и у нас такое будет?.. Аптека… Врачи…

Майор, видя, что я молчу, еще раз повторил свое предложение.

Жига Мольнар одобряюще подмигнул мне, а Фекете прошептал на ухо:

— Берись. Дело это нужное!

— Но ведь я никогда не был полицейским! Я даже не знаю, с чего следует начинать… И именно мне предстоит быть блюстителем порядка в родном селе?

— Соглашайся, — посоветовал мне Йошка Козма. — Если ты за это возьмешься, тогда у нас совсем другая полиция будет, не то что старая.

Мольнар укоризненно посмотрел на меня и сказал, покачав головой:

— Это будет не жандармерия, товарищ, а новая полиция. Жандармерия защищала господ. А твоя обязанность будет заключаться в том, чтобы защищать народ… И по мере возможности помогать частям Советской Армии, которые ведут бои за освобождение всей нашей страны.

— Но ведь я ничего в этом не понимаю! Этак меня и епископом можно назначить…

— Что такое? Что он говорит? — спросил Головкин, видя, что я начинаю соглашаться.

Келемен перевел ему мои слова и упомянул, видимо, даже о епископской должности, так как майор громко рассмеялся.

— Точно такое положение было и у нас в страде, когда победила Октябрьская революция, — начал майор. — Очень многое из того, что нам тогда приходилось делать, мы не знали, не умели, но делали, учились в процессе работы. Рабочий, например, сегодня работал на заводе, а завтра его назначали командиром полка и отправляли на фронт. Понимаете? У нас министры — выходцы из рабочих и крестьян… Человек всему может научиться. И поверьте, это гораздо легче, чем выполнять приказы эксплуататоров. Вы меня понимаете?

— Ну вот видишь! — закивал Мольнар. — Не упрямься и соглашайся…

«А что на это скажут местные господа богатеи? — подумал я. — Ну, например, господин Холлоши и его приближенные или господин Полнер? Они нам такое подстроят, что крутиться будем».

Разумеется, о своих опасениях я умолчал, а товарищу майору сказал, что предложение его очень серьезное и потому мне нужно как следует подумать.

— Хорошо, хорошо, — согласился Головкин. — Завтра утром у меня здесь будет небольшое совещание. Приходите и вы.

Прощаясь, майор пожал мне руку и сказал:

— До свидания!

Мольнар вышел вслед за нами в коридор.

— Ты не больно-то тяни время: нам сейчас не до игры в прятки. Откровенно говоря, я тебя не понимаю. Чего ты тянешь?

— Я не тяну, просто…

Когда мы вышли во двор, то первым, кого я увидел, был Мишенька. Он сидел верхом на маленькой лошадке, и ноги у него чуть ли не по земле волочились.

— Здравствуйте, здравствуйте! — закричал он нам, не слезая с лошади.

За воротами мы распрощались и разошлись по домам. Йошке Козме некуда было идти, и я предложил ему временно пожить у нас. Он пошел со мной. Пока мы шли, он уговаривал меня:

— Соглашайся ты. Начальником полиции будешь… Слышишь? Это большая должность. Если бы мне предложили, я бы не стал ломаться.

С волнением взялся я за ручку калитки родного дома.

— Фери! — услышал я крик из окошка, и в тот же миг вся наша семья выскочила из дому: впереди мама, за ней Шандор, его жена и их детишки.

— Где ты был, боже мой, где же ты пропадал?..

Не сразу я попал в дом: так крепко они меня обнимали.

— Я все вам расскажу потом, — попросил я, — а сейчас, мама, не сердись, пожалуйста, мне нужно помыться, побриться, поесть и выспаться…

Проснулся я поздно вечером и только тогда почувствовал, что лежу в чистой постели на мягкой, пахнущей крахмалом подушке. Вставать не хотелось, так приятно было понежиться в постели, потянуться, помечтать. Из кухни до меня доносились приглушенные голоса домашних.

Йошка уже встал, я отчетливо слышал его голос. Прислушавшись, я понял, что разговор в кухне идет о предложенном мне назначении.

Мама, как с ней часто бывает, и на этот раз испугалась.

— Зачем это ему? — спросила она и, не дожидаясь ничьего ответа, продолжала: — Еще не известно, что будет дальше… Господи упаси, опасное это дело! Плохие люди будут на него зубы точить, а потом какой-нибудь негодяи еще пристукнет его в темноте…

Брат Шандор бормотал, что он чего-то не понимает в этом, да, видимо, и не очень-то старался понять, так как его интересовало совсем другое.

Жена брата, Рожи, возмущалась тем, что охрану порядка хотят доверить какому-то сопливому мальчишке, который сам-то еще не понимает, что такое порядок. В голове у него одни, мол, глупости. Да в довершение всего он еще и непоседа, который сегодня здесь, завтра там, а послезавтра вообще неизвестно где его искать. Семьи у него нет: разве его привяжешь к одному месту?.. Видать, мир совсем перевернулся, раз мальчишке такую должность дают.

«Ну и баба же эта Рожи! — думал я, потягиваясь в постели. — Все-то ей нужно, везде-то она должна сунуть свой нос. Не успела собственное горе расхлебать, а уже опять хочет показать, что она умнее всех. Бедный Шандор, ну и жена ему досталась! У такой во двор захочешь выйти — и то нужно будет спрашиваться… Но почему она меня до сих пор считает мальчишкой? Для советского майора я не мальчишка, а для свояченицы — мальчишка, да еще сопливый?! Завидует она, да и только! Вот от зависти и несет такую околесицу. И вообще неправда, что я не имею представления о том, что такое порядок. Почему не имею? Имею. А если даже и не имею, так научусь. Но я этой умнице сейчас все выскажу, чтобы она не больно-то беспокоилась обо мне».

Однако стоило мне только выйти в кухню, как желание что-то доказывать и объяснять у меня прошло. Я молча сел на табуретку и был мрачнее, чем когда бы то ни было.

— Эх, — вздохнул мой брат, — в этом мире ничего хорошего, видать, уже не будет…

Мама, как всегда, суетилась у печки.

— Ешьте… вот паприкаш… ешьте… — И она испуганно посмотрела на меня. — Поросеночка-то пока поберечь надо. — Улыбнулась виноватой улыбкой и добавила: — Но с голоду мы не помрем…

Только тут до меня дошло, что с переселением к нам Шандора с женой и детишками семья наша утроилась, а это значит, что запасы продуктов в кладовке тают втрое быстрее. Заработка ни у кого никакого, да если бы он и был, то разве чего на деньги купишь?

Вечером к нам зашел Жига Мольнар.

Когда мама назвала Мольнара господином, он улыбнулся и запротестовал:

— Я для вас, тетушка Серенчеш, не господин, а товарищ.

— Хорошо, хорошо, господин товарищ, — растерялась мама.

Мольнар сделал мне знак, что он хочет поговорить со мной с глазу на глаз. Я догадывался, что ему нужно от меня.

— Ну? — спросил он меня, когда мы остались одни. — Как ты решил?

— Успею еще решить, до утра есть время.

— Знаю, но все же… чем скорее решишься, тем лучше. — Он пододвинул табурет, на котором сидел, поближе ко мне и продолжал: — Фери, послушай меня… Товарищ майор был с тобой краток, у него много других дел. А вот я хочу поговорить с тобой более обстоятельно. Я обошел все село. Сейчас в нем тихо, очень тихо… А все это потому, что люди еще не поняли всего, что произошло. Они еще пребывают в страхе, так как фронт пока недалеко от нас ушел… Ференц Кота только что сказал: «До этого у нас в селе стояли солдаты и сейчас стоят, так что ничего нового нам ждать не приходится». Видишь ли, люди не понимают, что советские солдаты — это совсем другие солдаты. Они принесли нам свободу. А люди сомневаются, не зная, что будет завтра. Им не ведомо, останутся ли те, кто к нам пришел, или на их место могут прийти другие. Людей нужно расшевелить! Наша задача в том и заключается, чтобы вдохнуть в них веру в лучшее будущее.

Я с недоумением посмотрел на Жигу, так как был далеко не уверен в том, что в моих односельчан можно вдохнуть веру. Как это сделать? Они ведь не привыкли доверять нам. Те, кому они верили до этого, сбежали на запад: судья, нотариус, господа. Их слова были для жителей нашего села все равно что закон — неважно, хороший или плохой, но закон. Что же мы можем им сказать? Как заставить их поверить нам? Этот Мольнар, пожалуй, чересчур самонадеян, но он, быть может, и сам того не понимает.

— А что могут сделать какие-то два человека? — спросил я просто так, лишь бы что-нибудь спросить.

— А зачем вы вчетвером уходили из села с оружием в руках?! — набросился он на меня. — Да еще тогда, когда никто не решался напасть на нацистов?..

Наступила небольшая пауза. Жига немного успокоился, а потом продолжал:

— Как-то надо начинать. А для начала и два человека — это уже хорошо… А потом появятся и другие люди. Шевелись, Фери, шевелись! В первую очередь необходимо установить порядок в селе — чтобы люди видели на улице венгерских блюстителей порядка! Понимаешь ли ты, что это такое? Пойми, как только люди это увидят, они не будут бояться выходить на улицу… Страх у них пройдет, и мы получим подкрепление… А сейчас они сидят по домам и трясутся от страха. Их нужно воодушевить! Тот, кто старается, достигнет желаемого! Если же мы не сделаем этого, то сделают другие. Я имею в виду господ. Ты не думай, что они добровольно расстанутся со своим богатством. Почему, собственно, началась эта война? Из-за них она и началась. А если они опять придут к власти, то еще сильнее сожмут нам глотку. Пойми, нам нужно опередить их в захвате власти. Это сейчас самое важное. Нужно сделать так, чтобы вся сила и власть были уже в наших руках, когда они опомнятся.

Жига встал и возбужденно заходил по моей маленькой комнатушке.

— Ты что-нибудь слышал о классовой борьбе? — спросил он меня. — И о власти народа?

— Ну как тебе…

— А о роли партии? О коммунистической партии? — Не дождавшись от меня ответа, он продолжал: — Ну, хорошо… — И посмотрел на часы: — Принеси-ка мне кусок хлеба, если есть, а то я сегодня ничего не ел.

Я сбегал на кухню, принес оттуда кусок хлеба и сала.

Мольнар сел к столу и, вынув из кармана перочинный ножик, начал есть.

Потом мы с ним еще долго беседовали, стараясь говорить тихо, так как час был уже поздний и все наши легли спать.

Распрощались далеко за полночь. Я проводил Мольнара до калитки. Снег скрипел у нас под ногами.

«Видимо, морозец ударит», — подумал я.

14—15 декабря 1944 года

Утром я спросил Йошку Козму, пойдет ли он ко мне работать, если я стану начальником местной полиции.

Йошка ответил согласием, заметив при этом, что давно уже мучается от безделья и очень соскучился по работе.

Йошка — спокойный, хороший парень. Тихий, но настойчивый. Он не гнушался никакой работой, пока жил у нас: и дров нарубит, и печку растопит, и воды из колодца наносит. И все это делал с такой охотой, что у меня даже сердце щемило, так как я знал, что этим Йошка хотел в какой-то мере отблагодарить нас за гостеприимство. Спал он на кухне на соломенном матрасе рядом со мной. Когда я смотрел, как Йошка рубит дрова, мне ничего не оставалось, как брать топор и идти помогать ему, потому что мне вовсе не хотелось, чтобы он чувствовал себя у нас работником.

— Невеста у тебя есть? — как-то спросил я его.

Он махнул рукой.

— Есть, только нездешняя она. Из Сексарда. Когда служил в солдатах, с ней и познакомился… Но когда я смогу съездить в Сексард?

— Придет время — съездишь, дружище, — пытался я успокоить его. — Подожди немного.

«Выходит, у бедняги никого из близких не осталось на этом свете», — подумал я.

Посмотрев на часы, я заспешил в комендатуру к майору Головкину.

В конце улицы Уйшор я заметил двух советских патрульных с повязками на рукаве. Оказалось, что они собирают народ на работу. Мне они тоже сказали:

— Давай, немного поработай!

Я, как мог, начал объяснять им, что ни на какие работы я, к сожалению, пойти не могу, так как спешу к майору. И тут я вспомнил, что у меня в кармане лежит пропуск, который мне выдали в комендатуре.

Волшебная бумажка произвела впечатление, и мне разрешили идти.

Когда на соседней улице я встретился с другим патрулем, то еще издалека показал комендантский пропуск, подумав: «Э, друзья, вы, конечно, не знаете, что я официальное лицо. Оставьте-ка меня лучше в покое».

Однако эти двое спокойно посмотрели на мой пропуск, но от своего намерения все же не отказались.

— Давай-давай! — настойчиво повторяли они.

Увидев, что я не собираюсь подчиниться им, один из солдат рассердился и снял с ремня карабин.

«Ого! — понял я. — Да это уже не шутка!»

«Давай-давай!» Я тогда еще не понимал этих слов, но что означает, когда солдат берет на изготовку карабин, я прекрасно знал.

Пришлось подчиниться и делать то, что мне приказывали.

Таких, как я, солдаты собрали человек тридцать. Нас заставили носить в здание школы ящики с боеприпасами. Не знаю, что в них было: мины или снаряды, но ящики оказались страшно тяжелыми.

«Не хватает только, чтобы хоть один из них сейчас взорвался», — подумал я, и по спине у меня побежали мурашки.

Затем мы перегружали боеприпасы с грузовиков на конные повозки, из чего я сделал для себя вывод, что, видимо, их теперь повезут в такие места, куда на машине не добраться.

Рядом со мной, тяжело отдуваясь, работал возчик Подолак.

— Разве это жизнь? — жаловался он мне. — Черта с два, господин Фери. Стар я для такой работы, да и болен к тому же: руки-ноги трясутся… Оно и не удивительно: сколько лет я проработал возчиком на этой вот самой — будь она проклята! — повозке. Лучше бы я ее сжег! Зачем она мне? Настоящего извоза здесь теперь никогда не будет. Сейчас возчику лучше в колодец броситься, да он и этого-то сделать не может, так как его оттуда вытащат…

— Почему это не будет извоза? Он и сейчас есть, — успокаивал я его.

Старик бросил на меня такой взгляд, будто хотел сказать, что он еще не тронулся умом, а вот я…

— Это, по-вашему извоз? Не смешите меня, господин Фери! Это не извоз, а черт знает что. За извоз, мой дорогой, деньги платят, насколько я знаю. А здесь только одно и слышишь: «Давай-давай!» По мне, пусть делают, что хотят, лишь бы меня домой отпустили. — И, наклонившись к моему уху, он прошептал: — Боюсь я только, что лошаденка моя задохнется. Тогда мне одно останется — в петлю лезть.

— Это как же она задохнется? — поинтересовался я.

— А я ее замуровал, — со вздохом начал объяснять Подолак. — Сейчас у меня две конюшни стало: одна настоящая, в которой пусто, а другая потайная, там и стоит моя лошаденка. Здорово я придумал, а? Из стены, у которой растет сирень, я вынул три кирпича, чтобы лошаденке моей дышать можно было… Есть еще у меня ум, не выжил я из него… Хе-хе-хе… Вся беда-то в том, что сегодня утром я так торопился, что забыл вытащить эти кирпичи… Если что с ней случится, я, ей-богу, повешусь!

Он с такой злостью швырнул ящик, что тонкая металлическая лента, которой тот был стянут, лопнула. Крышка сползла с ящика, и мы увидели, что в нем противотанковые мины-тарелки.

— Святая Мария! — испуганно залепетал старик и осторожно, словно ящик был наполнен сырыми яйцами, поставил его на повозку.

— Ну вот видишь, спокойнее-то оно лучше, — заметил я старику. — И вот еще что я тебе посоветую: выбрось ты из головы мысль о самоубийстве… Лошадь в этом смутном мире ты себе еще найдешь, а вот на свет второй раз не родишься.

— Хорошо, если бы меня и совсем не было, — пробормотал возчик, — тогда никто не заставил бы меня что-то делать…

Проговорив это, дедушка Подолак начал осторожно нагружать на повозку ящики. Вскоре он прервал работу, вытащил из кармана полкруга колбасы и начал ее есть, воровато оглядываясь по сторонам, чтобы никто этого не заметил.

В полдень Подолак принялся разгребать снег, а я направился в комендатуру.

Когда я вошел в комендатуру, офицеры как раз обедали. Открыв дверь, я тотчас же хотел закрыть ее, но майор Головкин замахал мне рукой, приглашая войти. Солдат принес и мне тарелку, почти до краев наполненную тушеным мясом с картофелем. Я улыбнулся, так как солдатом этим был Мишенька.

— Где ты был? — набросился на меня старый Келемен. — Мы же тебя ждали.

Я ответил ему, что разгружал боеприпасы.

Теперь настала очередь майора смеяться. На груди у него в два ряда висели ордена и медали, и они мелодично позванивали, когда майор смеялся.

— Немножко поработал значит? — Маленькие усики майора при смехе как-то странно вздрагивали. — Это ничего…

Келемен, заметив, что я не спускаю глаз с наград Головкина, шепнул мне:

— Его четыре раза ранили… Он раньше летчиком был. После ранения ему не разрешили летать: у него пробито одно легкое. Выздороветь он выздоровел, а летать категорически запретили… Я же не зря тебе говорил, что он добрый человек.

Поев, майор отодвинул от себя тарелку и спросил меня:

— Ну, что скажешь?

Я кивнул, показывая этим, что согласен.

Жига Мольнар, который тоже был здесь, радостно заулыбался. А чешская девушка-коммунистка через стол протянула мне руку. И только тут я заметил, что девушка эта очень симпатичная. Густые черные волосы коротко, по-мальчишески, пострижены. В больших темных глазах светится надежда. Худощавые щеки тронуты легким румянцем. Мне хотелось заговорить с ней, но я не знал ее имени.

Словно отгадав мое желание, она улыбнулась и сказала:

— Меня зовут Ирен.

После обеда мы пили чай. Мишенька принес всем по стопке водки, но, отпив маленький глоток, я понял, что это не водка, а спирт, который получали на соседнем винном заводе из репы. Я его по запаху узнал.

Головкин тоже отпил всего один глоток и, поморщившись, бросил на Мишеньку недовольный взгляд.

Со склада трофейного оружия мне выдали винтовку системы «Маузер» и допотопный бельгийский пистолет без магазина. Это был огромный пистолет, и во время выстрела его невозможно было удержать в руке. Про себя я решил не стрелять из него, тем более что магазина у него не было и патроны нужно было посылать прямо в ствол.

— Что, не нравится? — спросил меня Мишенька и тотчас же принес мне вальтер.

Вальтер мне понравился. Я тут же разобрал и собрал пистолет. Более того, мне даже захотелось сразу же пристрелять его, но от этого пока пришлось отказаться.

Мишенька сдвинул шапку с красным верхом на самый затылок и спросил:

— Ну, начальник, как ты себя чувствуешь?

Я сообразил, что «начальник» — это мой новый титул по-русски.

— Хорошо, хорошо, — поспешил я с ответом. — Очень хорошо.

Мишенька тут же снабдил меня и патронами.

Однако на этом мое вооружение не закончилось. Мишенька долго копался в куче трофейного оружия, пока не разыскал еще один вальтер. Этот пистолет был совершенно новенький.

— Хорошо! — воскликнул я и протянул руку, чтобы взять пистолет.

Но Мишенька покачал головой и что-то сказал по-русски, чего я не понял, но что вполне можно было понять как отказ. Он сунул вальтер себе в карман.

Тут я не мог сдержаться и расхохотался. Мишенька носил с собой целый арсенал оружия: несколько пистолетов, автомат, ручные гранаты. Единственное, чего у него не было, так это пушки.

Вооруженный до зубов, я вернулся в комендатуру, где мне выдали справку с печатью, которая удостоверяла, что я являюсь начальником местной полиции.

Став начальником, я сразу же почувствовал, что мне необходимо иметь несколько подчиненных. Решил поговорить с майором Головкиным относительно моих обязанностей, но он был очень занят разговором со старым нотариусом Имре Матэ и попросил меня зайти к нему примерно через часок. Этот час я решил провести в прогулке по селу: пусть люди увидят меня с оружием в руках.

Свой мандат я сунул в верхний карман френча, чтобы он всегда находился у меня под рукой. Повесив винтовку за спину, я пристроил пистолет на ремень. Жаль, что у меня не было зеркала, чтобы полюбоваться на себя.

Мишенька шутливо отдал мне честь да еще крикнул часовым у ворот, чтобы они сделали то же самое.

Я был горд своим положением и думал: «Не такое уж плохое дело быть начальником местной полиции. Как приятно, широко расправив плечи и подняв голову, пройти по центральной улице села, по которой еще вчера ходил пригнувшись».

Четко печатая шаг по мерзлой земле, я шел по тротуару. Дошел до сожженной лавочки бакалейщика, и тут ко мне подошли трое советских солдат.

— Что вы хотите? — не без гордости произнес я. — Я начальник!

Сказав это, я вынул свой пропуск и показал солдатам. Но через минуту понял, что, покажи я золотую рыбку, и она не произвела бы на них должного впечатления.

Посмотрев на пропуск, они переглянулись между собой, а затем, не говоря ни слова, отобрали у меня винтовку и вальтер, да и пропуск тоже не вернули. И повели меня в комендатуру.

«Ну и хороший же я начальник, — подумал я, — если меня задерживает каждый, кому не лень».

Мишенька, увидев меня под конвоем солдат, начал смеяться. Он даже на скамейку сел, так его душил смех. Оно и не удивительно: пять минут назад я попрощался с ним и шел гоголем, высоко задрав голову, а теперь меня ведут разоруженным, да еще под конвоем…

— Ничего, — махнул он рукой. — Ничего. — Он тут же отдал мне пропуск и отобранное у меня оружие.

Однако теперь я знал, как поступить: тут же зашел в комендатуру и попросил, чтобы мне выдали такую справку, с которой меня никто не мог бы задержать.

Но офицеры комендатуры, к которым я обратился, тоже сказали мне: «Ничего».

Ну и слово же у русских это их «ничего»: с ним тебе выдают оружие, с ним же и забирают.

— Ничего-то ничего, товарищи, — сказал я офицерам, — но с вашим «ничего» я никакой пользы никому не принесу. Не успею я выйти из комендатуры, как меня снова задержат. Этак в нашем селе никогда порядка не будет… В таком случае я ни за что не отвечаю…

Офицеры посмеялись между собой и сказали, что никакой другой справки или пропуска мне никто не выдаст.

И тут я вдруг вспомнил, что в моем пропуске они забыли отметить, что я имею право на ношение оружия за таким-то номером. Возможно, потому меня и задерживали русские солдаты.

Один из офицеров сразу же написал на моем пропуске, что мне разрешается носить оружие, и скрепил эту запись печатью. Таким образом, на моем пропуске стало две печати.

И тут седовласый офицер, фамилия которого была Меркулов, посоветовал мне первое время вообще не носить винтовки. Пусть, мол, она пока полежит в комендатуре. Позже, когда в селе станет больше полицейских, да и советские солдаты привыкнут нас видеть, тогда можно будет носить и оружие. А пока я вполне обойдусь одним пистолетом, но и его лучше держать не на виду, а под пальто.

Офицер, разумеется, был совершенно прав. Лучше мне отказаться от желания ходить, так сказать, при параде, с оружием, но зато я буду иметь возможность попасть домой.

Когда я пришел домой, у нас сидел Фекете. В кухне дым стоял столбом: трое мужчин дымили сигаретами.

Фекете как раз рассказывал, с какой радостью его встретили дома родные, которые уже думали, что он под землей нюхает, как пахнут фиалки.

Увидев меня, он бросился ко мне:

— Ну, как дела?

Я распахнул пальто, чтобы он видел, что я вооружен пистолетом.

— Хорошо, дружище, хорошо! Раз ты уже начальник, тогда дай мне утром двух полицейских.

— Двух полицейских? Откуда я их возьму? Да и зачем? Уж не шутишь ли ты?

Оказалось, что Фекете не шутил. Пока я таскал ящики с боеприпасами, Фекете сходил в комендатуру и попросил дать ему временно какую-нибудь работу, пока снова не начнутся занятия в школе.

— Теперь я комиссар по продовольствию, — весело объявил он. — Что ты на это скажешь? Жига Мольнар предложил произвести учет в господских амбарах и кладовых, чтобы установить, сколько там зерна, солонины, сала и других продуктов… Дело в том, что сейчас в селе много голодных, приходят люди из других краев, просят накормить их. Этот Мольнар нравится мне, он начинает правильно… Сейчас моя задача заключается в том, чтобы вести точный учет продуктов. Вот, старина, не до гулянки нам сейчас: работы полон рот. Директор школы Вандор стал комиссаром по делам труда. Он составил список лиц, которым надлежит явиться на военные работы. Не бойся, утром и он будет просить у тебя людей: сам понимаешь, один он ничего не сделает.

— Но где я вам возьму людей? Ты что думаешь, мне вместе с пропуском выдали целый взвод полицейских, да?

— Должны бы дать, дружище. Иначе я лично не согласился бы занять эту должность. Если мы немедленно не выставим охрану к господским зернохранилищам, тогда зерно, считай, пропало.

Стоило мне только выслушать эти слова, как я сразу по-иному взглянул на вещи. Я понял, что Мольнар мыслит совершенно правильно. В одном нашем селе жило не менее пятисот голодных семей, которых нужно как-то накормить.

Мама принесла мне что-то поесть в маленькой кастрюльке.

— Наверное, сынок, — начала она, сокрушенно качая головой, — не стоило тебе соглашаться на такое дело, не для тебя оно…

Я ничего не ответил ей. Да и что можно было сказать? Из головы у меня не выходили слова Жиги Мольнара, который лучше меня понимал обстановку в селе и знал, с чего именно нужно начинать… Я согласен: мне нужно не говорить, а действовать. Абсолютно прав Фекете, говоря, что работы у нас сейчас по горло, а будет еще больше.

Выручил меня Козма.

— Тетушка Серенчеш, — сказал он, — оставьте Фери в покое, он сам разберется, что к чему. Все со временем образуется.

— Конечно, образуется! — согласилась мама.

— Йошка, утром пойдешь вместе со мной в комендатуру, — сказал я другу. — Получишь оружие, пропуск… заступишь на дежурство. А сейчас иди и отыщи мне Пишту Тота, хоть из-под земли, но найди. Понял? Поговори с ним, пусть и он присоединяется к нам. Из него толковый полицейский получится… Кого же еще можно будет взять? А, вот кого! Скажи Имре, сыну Балога Надя… А вечером, когда я вернусь домой, доложишь, что ты сделал.

Йошка с довольной физиономией бросился одеваться. Надел на себя бекешу моего бедного отца, хотя она и была ему велика — вполне два Йошки влезли бы в нее, — но делать нечего: не мог же он ходить по улицам в военной шинели.

— Не беспокойся, — бросил он мне на прощание. — Я пошел!

— Потом подумай, кого мы еще можем зачислить в полицию. Разумеется, возьмем далеко не всякого.

Дойдя до двери, Йошка остановился и заметил:

— Не забыть бы нам о Яни Бубике!

— Не забуду! К нему я сам забегу!

Мама хотела накрыть на стол, но я замахал на нее руками, сказав, что в полдень уже ел и вполне вытерплю до вечера.

— Когда вернусь, тогда и поем, — сказал я.

Мама, качая головой, печально смотрела мне вслед.

У Бубиков не протолкнешься: вся семья столпилась в маленькой комнатушке. Бубик-отец чинил старую уздечку, поплевывая время от времени на нитку и скручивая ее у себя на колене. Двое малых детишек ползали под кроватью, ловили кошку, и она жалобно мяукала. Тетушка Бубик рушила кукурузные початки, приговаривая при этом, что мир теперь совсем перевернулся: в церковь и то сходить нельзя, да и старый священник никак не отважится отслужить службу… Оно, конечно, и не удивительно, ведь в селе поселились антихристы, которые даже крестом себя не осеняют, когда проходят мимо храма господня…

Яни сразу же согласился на мое предложение, сказав, что до самой весны он свободен. Все равно он сейчас ничего не делает и охотно будет помогать нам до тех пор, пока не начнутся полевые работы.

Его старший брат Мишка, посасывая огромную цигарку, похожую по форме на рукоятку кнута, задумчиво почесал затылок и спросил:

— Выходит, вы в свою полицию набрали одних сопляков? Ну ладно, когда нужно будет им сопли вытереть на службе, позовете меня.

Старый Бубик, услышав это, прекратил свою работу.

— Так-так! — Он хрипловато хихикнул. — Вам и мужчин не мешало бы взять.

Яни со злостью стукнул кулаком по столу.

— Ну что ты за человек! Когда мы с винтовками по селу ходили, ты сам сидел под кроватью!

Я посмотрел на них: того и гляди поссорятся! Ох уж эти мне родственники, вот-вот до драки дело дойдет!

И чего этот Мишка так ехидничает? Быть может, он сам не прочь вступить в полицию? Нужно будет спросить у него.

Мишка тем временем посмотрел на меня и, выпустив из ноздрей густое облако дыма, пожал плечами.

— Ну что я вам могу сказать кроме того, что тот, у кого сейчас есть состояние или что-либо подобное, не больно-то спокойно чувствует себя… а вот у кого ничего нет, тянется к его добру… Что ты трясешь головой? Я это точно знаю, кое-что в жизни повидал.

Я протянул ему руку и предложил:

— Иди к нам, Мишка!

Но он неторопливо почесал себе затылок, затем деловито поинтересовался, куда именно ему предлагают идти, что он должен делать, так как бесчинствовать в своем родном селе вовсе не намерен, а уж если снова нужно брать в руки оружие, то он охотнее пошел бы в пограничники.

— Это так, — кивнул, глядя на него, отец. — Сейчас у нас туго с мясом, а там, на службе, нет-нет да и попадет в руки какой-нибудь глупый зайчишка… хе-хе-хе…

«Ну и народ! — удивился я в душе. — Выходит, для вас сейчас самое главное — это подстрелить зайца?!»

— Я тебе предлагаю быть патрульным, нести охранную службу, — строго сказал я Мишке, — а о мародерстве лучше и не мечтай!

Он хитро подмигнул мне и протянул руку. Видимо, думал, что для него самое главное оказаться на границе нашего села, а там, мол, мы все равно по его следам ходить не станем. Пусть думает как хочет, но мы его без внимания не оставим.

Старый Бубик достал из шкафа расписанную узорами кружку, чтобы выпить по этому поводу. Вино было страшно кислое. Кто знает, из чего только делают такую кислятину! На цвет оно синее, плавают в нем какие-то волокна, а если потрясти стакан, то в нем моментально появляется пена.

— Неплохое винцо, а? — подмигнул мне старик. — Пить вполне можно.

— Можно, — крякнул я. — Довольно мне, дядюшка Бубик. Нам ведь работать нужно, а если поймаем какого негодяя, то его допрашивать придется…

В хорошем настроении мы направились в комендатуру: Йошка Козма, Яни Бубик, Мишка Бубик и я. Хотя нас пока было всего четверо, но ничего, Йошка быстро найдет и других.

Когда мы вошли в комендатуру, майор Головкин все еще разговаривал с Имре Матэ.

Толковый мужик этот помощник секретаря сельской управы, добрый, тихий. Он был единственным человеком в управе, с кем можно поговорить по душам. Каждый раз, придя утром в управу, он выходил в коридор и медленно шел по нему, расспрашивая просителей, кто по какому делу пришел. Послушает просителя, а затем бормочет себе под нос:

— Так-так, душа человек, что же мы тут можем для тебя сделать…

Таким образом, многие прошения, которые, попади они в руки главного нотариуса, были бы обречены на провал, с его помощью решались положительно.

Надеяться на повышение Матэ вряд ли мог, так как ему было уже за пятьдесят.

По совету Жиги Мольнара майор хотел назначить Матэ старшим нотариусом, хотя бы до тех пор, пока временное венгерское правительство не пришлет на это место своего человека.

Однако старик заупрямился. Он никак не хотел занять столь почетную и ответственную должность. Он волновался, нервничал, потел, приводя на память десятки параграфов, доказывая, что согласно им ни при каких условиях и ни из чьих рук он не может принять столь высокое назначение…

Беседа эта затянулась и стала походить на спектакль. Келемену, знающему о редком упрямстве Матэ, надоело это, и он даже перестал переводить слова старого упрямца майору. А Матэ, как ни в чем не бывало, стоял на своем и никак не хотел понимать того, что все формальности в данной обстановке отменили не районные или областные власти и не министерство, а война, и с этим никак нельзя не считаться.

Келемена даже в сон начало клонить.

Ирен зажгла лампу и, спустив на окнах шторы затемнения, подсела к столу, сложив руки на коленях. Она тяжело вздохнула.

О чем она думала? Вид у нее был довольно уставший. Ей бы уже пора идти домой. Но где теперь ее дом? Временно девушку приютил Жига Мольнар, хотя я не знаю, куда он ее умудрился поместить и чем кормить будет. У Мольнара большая семья: жена и пятеро ребятишек. Они ютятся в крохотном домике, где всего одна комната да кухонька…

В комнату вошел посыльный и, отдав майору честь, передал ему какую-то бумагу.

Прочитав бумагу, Головкин на миг задумался, затем закурил папиросу и, глядя задумчиво в пустоту, спросил у Матэ:

— Ну? Я жду ответа.

— Поймите меня правильно, я не имею права назначить самого себя на должность старшего нотариуса… Я только тогда могу вступить в эту должность, если вышестоящие власти назначат меня…

— Пока что я и являюсь здесь вышестоящей властью. А поскольку я согласен с вашим назначением, то никаких утверждений больше не требуется.

Келемен бойко перевел слова майора.

— Да не упирайтесь вы, в конце концов! — заметил старику Жига Мольнар. — Мы в вас верим, а вы все какие-то лазейки себе выискиваете.

Матэ потер лоб. Тайно он небось не раз мечтал о том, чтобы его назначили старшим нотариусом… Кто из нас не мечтает о повышении по службе? И вот теперь, когда ему предлагают эту должность, он не смеет согласиться и упрямо отказывается.

— Видите ли, — мямлил он нерешительно, — если это приказ, то… Если это приказ, которого нельзя ослушаться…

Головкин улыбнулся и, покачав головой, заметил:

— Это не приказ, а предложение.

Мольнар устало уронил руки на стол:

— Но с нашей стороны это приказ! Приказ жителей всего села… Неужели вы этого не понимаете? Вы, честный венгерский гражданин, который разбирается в хозяйстве, разве вы можете спокойно смотреть на то, как в сельской управе все идет кувырком? Должен же кто-то заняться делами, которых там накопилось видимо-невидимо?

— Ну если вы так считаете, — развел руками Матэ, — пожалуйста… Раз вы так решили…

— Ну наконец-то! — воскликнул Келемен.

Матэ весь взмок от волнения. Достав носовой платок, он вытер мокрую шею.

«Ну что ж, теперь я ему не дам покоя, — тут же решил я, — раз он назначен старшим нотариусом, то пусть дает какое-нибудь помещение под полицию».

— Завтра, сынок, — со вздохом отвечает мне старик, — завтра. На сегодня с меня хватит.

— Но мы не можем больше ждать, нам давно пора наладить работу полиции! Товарищ Матэ, зернохранилище все равно сейчас пустует. Дом большой, как раз нам подойдет.

— Завтра, завтра…

Матэ опускает в карман пропуск, который ему только что вручили, и, отвешивая поклоны, пятится к двери.

— Товарищ Матэ, так мы занимаем дом! — кричу я ему вслед.

Матэ скрывается за дверью. Кричать уже бесполезно, он все равно не вернется. Он не идет, а бежит домой, чтобы проветрить голову.

— Он порядочный, честный человек, — с улыбкой говорит о Матэ Мольнар, — но ему нужно будет избавиться кое от каких устаревших представлений. Ты можешь смело занимать то помещение, — говорит он, обращаясь ко мне. — Документ мы оформим позже. Да! — Он вдруг хлопает себя ладонью по лбу. — Есть у нас один задержанный, в гражданском он, так ты забери его к себе. Товарищу Головкину он показался подозрительным: похоже, переодетый нацист. Сейчас в этих краях таких переодетых много может оказаться, если учесть, что кольцо окружения вокруг Будапешта полностью замкнулось и недобитые гитлеровцы бегут.

— Но ведь у меня еще нет ни камеры, ни полиции!

— Тогда охраняй его сам! Поторопись с организацией, времени у нас нет… Начиная с сегодняшнего дня всех гражданских, которые по какой-либо причине будут задержаны, будут передавать тебе, комендатура занимается только военными. Келемен, скажи об этом товарищу майору!

Майор Головкин очень спешит, он уже вызвал машину, и мне снова не удается поговорить с ним.

— Так дело не пойдет, — горячусь я, — я даже не знаю…

Мольнар хлопает меня по плечу и успокаивает:

— Брось бездельничать, товарищ, ты совсем не такой… Чего ты не знаешь? Собери вокруг себя человек двадцать, надежных таких парней, которые хотят работать в полиции. Принеси мне список, я посмотрю… Организуй два отдела: уголовный и политический. Политический отдел должен заниматься тем, чтобы в селе не поднял голову ни один недобитый фашист. Понятно? Ни один! За это ты отвечаешь головой! Сотрудники этого отдела должны знать абсолютно все. Ну, например, о том что где-то в темной комнатушке скрывается недобитый нилашист, мечтающий о том, чтобы вернулись гитлеровцы… А уголовный отдел должен заниматься уголовниками… Ну да что тебе объяснять? Воровство, грабеж — всем этим ты должен заниматься. Организуй полицейские пункты и в Рожамайоре, побеспокойся о том, чтобы действовала патрульная служба… А ты говоришь, не знаешь…

— Так-то оно так, но Фекете просит у меня полицейских, чтобы произвести аресты, Вандор — тоже…

— Ну и дай им, раз просят.

— А откуда?

— Сынок, дорогой, не валяй дурака! Ты начальник, тебе и заниматься этими вопросами.

Такого я еще не видел: выслушать меня здесь никто не собирался, все только распоряжались, да еще как! Будто у меня за спиной целая рота полицейских. Кто я такой? Волшебник?

— Товарищ Мольнар, — начал я со злостью, — я… — И тут я замолчал, так как Мишенька ввел в комнату худого маленького человека с испуганным лицом и прищуренными глазами. Он был в бараньей шапке и длинном зимнем пальто точно такого серого цвета, как шинели гитлеровских офицеров. Вполне возможно, что пальто было перешито из офицерской шинели.

— Заберите его к себе, — сказал мне Головкин, — а завтра допросите.

Человек раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но так ничего и не сказал, а только пошевелил губами. С ужасом в глазах он смотрел вслед удалявшемуся майору.

Меня охватил приступ злости: об ужине и отдыхе не могло быть и речи. И все из-за этого маленького человечка, похожего на лягушку!

«Ну, подожди, мерзавец, я тебе покажу!» — мысленно выругался я.

— Куда ты его поведешь? — спросил Мольнар, не глядя на меня и закусив уголки губ, словно боясь рассмеяться.

— Куда? — повторил я сердито. — В полицию.

Мольнар отвернулся, что-то поискал на подоконнике, а затем протянул мне кусок хлеба.

— Возьми, чтобы с голоду не умереть, — сказал он и быстро вышел в коридор, где, как мне показалось, прислонился к стене и, видимо, расхохотался.

Я посмотрел на Ирен и заметил, что у нее тоже дрожат уголки рта, а глаза хитрые-хитрые. По правде говоря, я на ее месте тоже засмеялся бы…

Она дала мне керосиновую лампу, чтобы в полиции был свет. Когда она произнесла слово «полиция», то ее лицо исказилось, и, чтобы не рассмеяться, она закрыла лицо ладонью.

Что же это такое в самом деле? Я взял винтовку и крикнул арестованному:

— Шагом марш!

Чем дальше шел несчастный человечек, тем чаще спотыкался и беспрестанно оглядывался, словно боялся, что пришел его последний час.

Идя за ним, я размышлял, не заберут ли меня и на этот раз советские патрули: вот когда мне майору стыдно будет в глаза смотреть!

Однако в пути ничего со мной не произошло, и мы благополучно добрались до дома, в котором никто не жил.

Я вошел в него следом за арестованным, зажег лампу. В первой комнате у стены стояло несколько стульев.

«По крайней мере, хоть сесть можно», — мелькнуло у меня в голове.

— Прошу вас, господин часовой… — жалобно залепетал человечек. — Я вижу, тут и дрова есть, я бы мог растопить печку…

— Тихо! — грубо оборвал я его.

Мало того, что он испортил мне всю ночь, так еще и говорить вздумал!

Я поставил лампу на подоконник и запер дверь. И только тут вспомнил, что винтовка-то моя даже не заряжена. Пока человечек устраивался в углу, я незаметно зарядил винтовку.

Вскоре я понял, что идея затопить печь была явно неплохой, так как в помещении был страшный холод. Здесь, видимо, давно не топили, и от стен так и несло холодом.

— Затапливай печь! — приказал я.

Человечек живо засуетился, и скоро в печке весело затрещал огонь, а в комнате стало немного уютнее.

Тут я почувствовал, что голоден, да и по времени уже пора было поужинать. Я отломил кусок хлеба, дал арестованному и начал есть свою половину.

Он посмотрел на меня благодарным взглядом и торопливо начал рассказывать, что ни в чем не виновен, что тут произошло какое-то ужасное недоразумение. Он якобы помогал советским солдатам грузить продукты на повозки, уже закончил всю работу, как вдруг, откуда ни возьмись, появился огромный солдат в казацкой шапке и, схватив его за шиворот, привел в комендатуру.

Я снова прикрикнул на него.

«Ну и мерзавец! — подумал я. — Хочет прикинуться невинным барашком… Завтра я его допрошу! Пусть товарищу майору расскажет свою сказку! Дурака тоже нашел! На самом офицерская шинель добротного сукна. Наверное, большой шишкой был, а теперь прикидывается».

Но если он немец, тогда откуда же он так хорошо знает венгерский язык?!

Я пригляделся к нему. Худое, обросшее щетиной лицо, несколько искривленный нос, словно по нему когда-то сильно ударили. Переднего зуба во рту не хватает, остальные все желтые от никотина. И вдруг мне показалось, что я где-то видел это лицо. Но где и когда?

— Возьми себе стул, поставь в угол, — сказал я ему. — Садись. Но если попытаешься бежать, то пеняй сам на себя!

— Что вы, что вы, дорогой господин часовой, и не подумаю…

— Тихо!

— Слушаюсь, пожалуйста!

Сидим, дремлем. Часы показывают одиннадцатый час. Чувствуя, что вот-вот засну, я решил, что, пожалуй, лучше поговорить с ним.

— Собственно говоря, за что вас задержали?

Человечек снова начал было твердить, что он ничего плохого не делал, да и не мог сделать, так как человек он смирный, а единственное оружие, которое он когда-либо держал в руках, — это портновские ножницы…

— Что-что?

— Портновские ножницы. Я, видите ли, портной, живу в Кешерюкуте, зовут меня Адам Мюллер… Видите ли, мой зять увидел… как бы вам получше сказать… нашел несколько немецких шинелей…

— Украл, что ли?

— Боже упаси! Как вы могли такое подумать? Мне пятьдесят два года, но я ни разу в жизни не взял в руки чужого…

— Хорошо, хорошо, продолжайте!

— Вот я и говорю, зять мой принес мне эти шинельки и попросил, чтобы я из одной сшил пальто ему, из другой — его жене, из третьей — старшему сыну, а так как заплатить за работу ему было нечем, он и мне дал одну шинельку. Изволите ли знать, господин начальник, зять мой — человек бедный, как церковная крыса, живет случайной работой: у него суставы больные, и потому он не может долго работать…

«А что, если этот человечек и на самом деле Мюллер? Постой-ка… Ну конечно же! Вот где я его видел! На осенней ярмарке в Варьяше он торговал бархатными брюками в одной из палаток… Да, подвела его гитлеровская шинель!»

— Документы у вас есть?

Адам поспешно вынул документы:

— Пожалуйста… Я знал, правда всегда восторжествует…

— Не спешите.

— Пожалуйста.

Посмотрев документы, я убедился в том, что передо мной действительно портной Мюллер. Все это я вычитал из военного билета, удостоверения личности и прав на вождение велосипеда. Со всех фотографий на меня смотрел человечек с прищуренными глазами и искривленным носом, сидевший теперь передо мной.

— Ну хорошо, — проговорил я, возвращая документы портному, и при этом посмотрел на него так строго, как обычно смотрит судья на мелкого воришку, которого поймали на поле за кражу чужих овощей. Одного я никак не мог понять: зачем было трудовому человеку вступать в нилашистскую партию? Об этом я тут же и спросил его, не скрывая возмущения.

— Я? — удивился портной. — Я?

Он как-то странно начал захватывать ртом воздух и чуть не упал в обморок. А когда он наконец обрел дар речи, то начал божиться со слезами на глазах, что ни в какой партии он не состоит, что это страшная клевета и наговоры. А наговорить такое мог только Карой Ширито, этот мерзавец, на котором и пробы ставить негде и который уже два года должен ему за пошив брюк. И сколько портной у него не спрашивал, не отдает да и только…

— Хватит об этом! — оборвал я его.

Я порылся у себя в кармане и, найдя какой-то кусок бумаги, вытащил его и стал рассматривать, словно это было заявление.

— Я ошибся, — после небольшой паузы сказал я. — Здесь говорится не о нилашистской партии, а о худшем… Вы состояли в фольксбунде?

Сказав эти слова, я тотчас же пожалел об этом, так как портной совсем расстроился. Он онемел и только смотрел на меня, дрожа как осиновый лист.

Я больше не сомневался в том, что этот Мюллер ничего не совершал, более того, его от одной мысли о преступлении бросает в дрожь.

— Они хотят погубить меня… — наконец пробормотал он. — Я вижу, они решили меня погубить… — Опустив голову на грудь, он пальцами нервно теребил материю пальто.

— Хорошо, только не нужно так сильно расстраиваться, — утешил я его. — Если за вами нет никакой вины, товарищ майор вас наверняка отпустит. Он добрый человек, и к тому же справедливый.

Портной взглянул на меня с надеждой:

— Правда? Он отпустит меня домой?

— Да, но вы тоже хороши, разгуливаете себе в таком пальто! Конечно, вас могут принять за гитлеровского офицера!

— Пожалуйста, если хотите, я сожгу его! Мне не жалко, если хотите… Я никогда…

— Бросьте его в огонь, по крайней мере печка не потухнет…

Над домом пролетел самолет, потом стало тихо, а затем со стороны Мадяроша послышалась стрельба. Судя по звуку, стреляли зенитные пушки.

Маленький портняжка, задрав голову к потолку, скорчившись, сидел в углу у самой печки…

Я же в этот момент думал о том, что вот уже сколько дней не слышал ни артиллерийской канонады, ни стрельбы из стрелкового оружия.

Интересно, где сейчас проходит фронт? Сколько еще могут продержаться нацисты? Я лично не имею ни малейшего представления о том, что делается на фронте. Нужно будет утром спросить у Жиги Мольнара. Он наверняка знает, сегодня утром что-то говорил об окружении Будапешта… Скорее бы утро настало! Утром ко мне придут Бубик с братом, Йошка Козма… Интересно, найдем ли мы Пишту Тота?.. Хорошо было бы осмотреть весь этот дом, чтобы знать, как в нем расположиться, но ведь я не могу ни на шаг отойти от арестованного. И не потому, что я боюсь его, а потому, что порядок есть порядок… Адам ни на что не решится, бежать он, естественно, не осмелится…

Если же я засну, ему достаточно будет повернуть ключ в замке, но он даже на это не отважится… Завтра утром я доложу товарищу майору о том, что они задержали самого обыкновенного портного, хотя на нем и была офицерская шинель. Представляю, как майор будет смеяться…

Когда я проснулся, Мюллер подкладывал в печку дрова. Было уже достаточно светло, лампа не горела. Винтовка моя лежала на стуле, стволом к стене.

Боже мой, а ведь я на самом деле уснул!

Проснувшись, я сразу же схватил в руки винтовку. Мюллер смотрел на меня и как-то добро улыбался.

— Изволили задремать, господин начальник, — тихо произнес он. — Винтовка ваша упала, а я ее, правда, поднял, но очень боялся, как бы она не выстрелила. С оружием не шутят! Не хотите ли закурить?.. У меня в запасе есть немного табачку. Хорошо подымить, когда ночь такая длинная… — Он поднес мне портсигар: — Прошу вас…

Боже мой, до чего же я дошел! Если бы наш разговор слышал майор Головкин… Арестованный поднимает с пола винтовку полицейского! Арестованный угощает полицейского табачком!.. Уж лучше закурить!

Утром ровно в восемь я отвел Мюллера в комендатуру. Майор Головкин внимательно выслушал мой доклад, затем просмотрел документы портного, после чего передал их Жиге Мольнару.

— Ну, каково ваше мнение? — спросил меня майор.

— Портной этот из соседней деревни, — ответил я. — Полагаю, что нам им не стоит заниматься… Виною его ареста явилась его шинель, и только…

Мольнар кивнул, соглашаясь со мной.

— Если хотите, можно допросить его, — предложил я майору.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Можете быть свободны, — сказал майор портному, отдавая ему документы.

Мюллер чуть не обезумел от радости. Он бросился обнимать и целовать великана Мишеньку, что выглядело особенно комично, а затем вихрем вылетел из комнаты, бормоча что-то непонятное.

— Ничего страшного не случилось, — заметил майор, когда Адам был уже за дверью. — Поедет домой, да и только… А вас я хвалю…

Я почувствовал, что краснею.

Майор Головкин спросил меня, как я живу. Что мне было отвечать? Постарался перевести разговор на дела, обойдя молчанием свою персону.

Потом я осматривал дом, который занял под полицию. Я обошел его от подвала до чердака. В доме была мебель, о существовании которой я не имел ни малейшего представления… В двух комнатах стояли столы, стулья, шкафы, которые могли нам пригодиться.

Хоть какую-то пользу извлечем из Лугоши. Мерзавец он порядочный, и к тому же друг Реше. А еще он дружил с мельником Келлером.

Я выдвинул ящик письменного стола, начал рыться в многочисленных бумагах. В основном это были счета и бумаги, написанные от руки. Случайно я прикоснулся к штемпельной подушечке, и рука моя моментально оказалась в краске. Я чуть не выругался, хотя зачем ругаться, когда эта подушечка может нам пригодиться. Рано или поздно и у меня будет своя печать… Я уже хотел задвинуть ящик, как вдруг увидел перевязанную желтой тесьмой картонную коробочку. Черт возьми!.. Да ведь это, кажется, картотека!..

Я не верил своим глазам. В светло-зеленой коробочке лежали рядком темно-зеленые нилашистские кресты и тут же был список, в котором стояли имена Иштвана Адорьяна, Ференца Бозаи, Шандора Бозаи, Эрне Фюлеки…

А-а, вот оно что! Господин старший нотариус был нилашистом. То-то его поведение казалось таким странным!

Я не сомневался: мне в руки попал список местной нилашистской организации.

Интересно только, как он оказался в этом столе? Ну ладно, посмотрим дальше. Кто еще состоит в этом списке? Ну, конечно же, господин Отто Лугоши. Ну подожди, попадешься мне в руки, я тебе прямо под нос и суну этот список!

Я искал фамилию Келлера, дважды прочел список, но почему-то его фамилии в нем не оказалось. Не может этого быть! Чтобы Келлер — и не состоял?!

Возможно, он успел вовремя выйти из организации? Такой мерзавец! Неплохо было бы иметь против него конкретные улики.

Утром меня разбудили братья Бубики. Я спрятал картонную коробочку в карман вместе со списком, а ящик стола запер на ключ: вдруг там лежит еще что-нибудь интересное?

Затем пришел Йошка Козма в дырявой бекеше. А позади него я увидел Пишту Тота.

— Пишта! — Я вскочил и обнял друга. — Наконец-то ты нашелся, дружище!

— Я на хуторе у отца скрывался. В тот вечер, когда вы меня искали, мне как раз удалось перейти через линию фронта.

— Это в том аду-то? И не страшно тебе было?

Пишта засмеялся. С лица его не исчезли еще следы побоев. Левое ухо было наполовину оборвано. Но глаза его уже смеялись.

— Как хорошо, что ты здесь! Очень хорошо, дружище!..

— Да, здесь! — Пишта улыбнулся. — Я хочу работать у тебя в полиции: сам понимаешь, у меня есть кое-какие счеты…

— Я тебе обещаю, если эти мерзавцы попадутся нам в руки, ты лично будешь беседовать с ними… Кроме Реше, с которым уже не поговоришь…

— Почему? — удивился Тот. — Его уже поймали?

— Нет. Он как раз хотел бежать, но я его уложил…

И тут настала моя очередь удивляться. Пишта сказал, что я, видимо, еще не беседовал со старым Вадоцким, а то узнал бы, что Реше жив и здоров. Он был всего лишь легко ранен и, придя в себя, бежал без задних ног…

Известие это неприятно поразило меня. Я-то был уверен, что Реше уже нет в живых, и даже немного гордился тем, что отправил его на тот свет.

В этот момент за дверью раздался голос Йошки Козмы:

— Входите же!

В комнату вошло сразу человек пять. Впереди шел Имре Шанта, здоровенный такой детина из путейских рабочих. Вслед за ним — Бела Резлер, которого вряд ли можно было назвать первым парнем во всем Варьяше: было ему лет сорок, виски уже слегка тронула седина, да и профессия у него была далеко не воинственная — цирюльник.

«Не беда, — подумал я, — по крайней мере свой брадобрей будет…»

Среди вошедших был Шани Балог, мой ровесник, Фери Пота, которому было лет двадцать шесть. Последним в комнату вошел сын кузнеца Даниэль, небольшого роста, но крепкий, как и его отец.

Набралось всего десять человек. Это уже кое-что: с такими ребятами вполне можно начать работу.

Коротко побеседовав с ними, я спросил:

— Выходит, все согласны? Ну, смотрите, чтобы потом никаких заявлений об уходе!

Все согласно закивали.

«Как было бы хорошо, если бы с нами был теперь и Фекете», — подумал я, чувствуя, что сейчас мне следует сказать ребятам что-нибудь торжественное, но на ум ничего такого не приходило.

— Хорошо, — начал я, — хорошо… Советская военная комендатура назначила меня начальником местной полиции. Сейчас наша с вами задача заключается в том, чтобы навести в селе порядок. Несколько позднее каждый из нас примет присягу. А сначала получите пропуска и оружие. Отныне мы будем называть друг друга «товарищ». Господ больше нет. Товарищи, я хочу, чтобы вы поняли, какая ответственность лежит на нас… Навсегда прекратила свое существование жандармерия!.. А это значит, что ушли в прошлое и методы работы жандармерии. Теперь мы будем поддерживать порядок! Какое бы задание вы ни выполняли, в какой бы обстановке ни оказывались, никогда не забывайте о том, что вы народные полицейские! И все ваши действия должны защищать интересы народа, в данном случае интересы нашего села…

И тут я заметил, что все стоят с непокрытыми головами, внимательно слушая меня. Мишка Бубик расчувствовался и в смущении нервно потирал рукой свой курносый нос. Сын кузнеца прокашлялся и, сделав шаг вперед, сказал:

— Товарищ начальник, я хочу предложить: давайте споем венгерский гимн!.. И этим начнем свою работу.

Начали мы негромко, а затем запели все сильнее и сильнее, так что наше пение услышали даже на улице, где в этот момент ковылял Берти Хорват (три года назад он сломал ногу во время молотьбы и с тех пор сильно хромал). Услышав пение, он задрал кверху голову и неподвижным взглядом долго смотрел на дом, откуда оно доносилось. Ближе он подошел только тогда, когда мы уже кончили петь.

Вскоре пришел Фекете и привел с собой двух добровольцев.

Затем мы все отправились в советскую комендатуру. Навстречу нам вышел майор Головкин в накинутой на плечи шинели. Поглаживая усики, он внимательно осмотрел моих людей, а затем кивнул:

— Хорошо. — И поздоровался с каждым за руку. Мишеньке он тут же приказал выдать нам девять винтовок, а меня попросил зайти к нему в кабинет.

— Надежные они люди? — спросил у меня майор.

— Да, надеюсь, что надежные.

— Имейте в виду, вы отвечаете за них. — Головкин угостил меня папиросой и, немного помолчав, сказал: — Через несколько дней через ваше село в сторону фронта проследуют воинские части. Кстати, вы знаете, где сейчас находится фронт?

Я пожал плечами. Тогда майор разложил на столе карту и карандашом показал линию фронта. Она проходила через горы и тянулась до самого Дорога и Эстергома. Участок Дуная был стянут дугой. Однако дорога на Вену все еще находилась в руках нилашистов, и по ней нацисты подвозили свои резервы.

— Ну вот, теперь вы знаете, где находится фронт, — заметил Головкин. — Самое близкое расстояние до фронта — километров тридцать. Жители села могут быть спокойны… Это им и нужно разъяснить. — Майор сложил карту и продолжал: — Я бы хотел, чтобы вы лично занялись размещением прибывающих частей на отдых. Венгры с венграми скорее договорятся… Возможно, что эти части задержатся здесь только на одну ночь, возможно — на две. Сможете вы разместить, скажем, тысячу человек?

Я задумался. Разместить тысячу солдат в таком небольшом селе — дело далеко не легкое. Школа у нас маленькая, другие общественные здания и того меньше…

Хотя есть!.. Господский замок! Как хорошо, что я о нем вспомнил! Хоть немного проветрим замок господ Холлоши!

— Да, — ответил я, — смогу. — В господском замке примерно семьдесят комнат… Подойдет?

— Конечно, почему бы и нет? — Майор улыбнулся. — Неплохая гостиница получится. Я предупрежу командиров подразделений, чтобы они бережно отнеслись к обстановке. А теперь дайте мне список ваших сотрудников, мы выпишем им пропуска. А к замку пока выставьте охрану. У меня своих людей мало, так как почти все ушли на фронт. И вообще будет неплохо, если вы будете поддерживать высокую бдительность. Как-никак до линии фронта всего тридцать километров, а на таком удалении сюда могут попасть оторвавшиеся от частей нацисты, да и мелкие группы противника могут просочиться. Это я, к сожалению, по собственному горькому опыту знаю. С некоторых пор я как-то не очень люблю неожиданности… Сколько у вас человек?

— Десять.

— А в селе, если не ошибаюсь, проживает до пяти тысяч человек, не так ли? Я полагаю, что вам в полиции нужно иметь не менее двадцати человек, по крайней мере до тех пор, пока фронт не отодвинется дальше, на запад… А вы как думаете, товарищ Мольнар?

Жига Мольнар тем временем возился с автоматической ручкой. Хорошая вещь авторучка: наберешь в нее чернил — и пиши. Беда только в том, что иногда она не к месту ставит огромную чернильную кляксу на уже почти готовом документе.

— Двадцать пять даже лучше, чем двадцать, — заметил Мольнар. — На одном хуторе проживает шестьдесят семейств. Туда надо послать человек пять, не меньше…

В этот момент во дворе послышался выстрел. Мы все бросились во двор. Посреди двора стоял Шани Балог, держа в руках винтовку, из дула которой вился тонкий дымок.

— Что случилось? — спросил я.

— Выстрелил случайно, — пробормотал Шани, держа винтовку подальше от себя на вытянутых руках, словно боясь, что она может выстрелить еще раз. — Выстрелила сама…

«Ну и сотрудников я себе набрал! — подумал я. — Этак они друг друга перестреляют».

— Винтовка — это вам не детская игрушка! — сердито закричал я. — Смотреть лучше надо!

— Конечно, не игрушка, — спокойно согласился со мной Шани, — конечно…

И он опять начал возиться с затвором и снова выстрелил. Хорошо еще, что дуло винтовки смотрело в небо. Тогда он осторожно поставил ее к стене и вытер руки о штаны.

Я взял винтовку в руки.

— Она же опять заряжена! Смотри, патрон в патроннике! Разрядить ее надо, а то ты нас тут всех перестреляешь! — Сказав это, я затвором выбросил на снег три патрона. — Вот как нужно разряжать оружие! Видел? Держи свою винтовку. — Повернувшись к Козме, я сказал: — А ты, Йошка, проведи занятие со всеми и научи их, как нужно обращаться с оружием! С завтрашнего утра по полчаса занятий с оружием. И так до тех пор, пока не научатся. Понял?

Вышедший на выстрел майор Головкин улыбнулся:

— Желаю тебе успехов, начальник! — И ушел к себе в кабинет.

«Я вижу, что успехи у меня будут, только какие и когда?» — злился я сам на себя.

После этого мне пришлось разнимать братьев Бубиков, которые одновременно вцепились в одну винтовку с с красивым желтым ремнем.

Мишка божился, что он первый выбрал себе именно эту винтовку, а Яни ругался и утверждал, что он даже в руки ее брал и поставил на это место, когда услышал стрельбу.

Прошло примерно с час, пока всем выдали пропуска. Бубики, к счастью, нашли еще одну винтовку с желтым ремнем, и спор уладился сам собой.

Ирен сделала нам красные нарукавные повязки, на которых было написано всего одно слово: «Полиция».

Наконец я построил своих сотрудников в две шеренги. Зрелище довольно пестрое: одинаковыми у них были лишь повязки да винтовки, которые они держали кто как.

У Яни Бубика на голове была баранья шапка, у Мишки — широкополая шляпа, у Даниэля — кожаный берет.

«Ну да ладно, — мысленно утешал я себя. — Главное, что мы уже существуем!»

— Шагом марш!

Громко топая ногами, мы пошли по улице.

Фекете, который никак не мог нас дождаться, встретил нас на улице. Он сразу же попросил дать ему двух человек: ему давным-давно пора быть на хуторе.

— Подожди, не спеши, — остановил я. — Двоих я тебе не дам. Мне на ночь нужно выставить людей на посты. Забирай одного и иди. Товарищ Даниэль, пойдете с товарищем Фекете! В четыре часа я вас сменю.

Даниэль щелкнул каблуками и ушел.

Я забыл сказать ему, чтобы он пообедал или хотя бы взял с собой что-нибудь перекусить.

Перед зданием полиции я выставил часового. Итак, работа началась!

Примерно в полдень, когда я собирался идти в замок, к нам пришел Мишенька. За ним со слезами на глазах шла тетушка Пинтерне, а в шаге от нее Михай Рушка, очень злой. На Рушке была старая рваная бекеша.

— Эта ворюга украла у меня дрова! — начал на высоких тонах Рушка. — Зачем же тогда существует полиция? Пока вас не было, у меня никто дров не крал, а теперь только и следи. Да почему и не красть, если вы тут в бирюльки играете…

Рушка говорил и говорил…

Мишенька пожал плечами, показывая, что он к этой истории не имеет никакого отношения, и ушел.

Тетушка Пинтерне все еще всхлипывала, вытирая мокрые глаза углом передника.

Мне стало жаль бедную женщину. Я знал, что у нее дома целая орава детишек.

— А что, собственно говоря, случилось? — спросил я у нее.

Но Рушка снова закричал, не давая старушке говорить.

— Не кричите, — остановил я его. — Мы здесь не глухие. Спокойно расскажите нам, кто вас обидел.

— Вам? А кто вы такие?! Тебя кто сюда поставил? Я что-то не слышал, чтобы тебя сюда назначили. Если бы майор не послал меня сюда, ноги моей здесь не было бы, а он меня, значит, затем и послал, чтобы отделаться от меня?!

Бубик весь покраснел как рак, я тоже. Мы чувствовали, что этот Рушка, который, по сути дела, является одним из самых богатых людей в Варьяше, уже решил подорвать наш авторитет.

Я так стукнул кулаком по столу, что пыль поднялась столбом.

— Тихо! На каком основании вы оскорбляете народную полицию?! Не забывайте, что вы находитесь в полиции, а не у себя во дворе! Хорошенько запомните это! — Расстегнув пальто, я вытащил пистолет и положил его на стол. — И чтобы я больше не слышал, как вы мне «тыкаете». Меня называйте «товарищ начальник». Понятно?

Бубик громко вздохнул. Он только теперь несколько успокоился, увидев, что я дал отпор Рушке, которого сам Бубик был готов на куски разорвать.

Рушка с удивлением уставился на меня.

— Товарищ Бубик, возьмите бумагу и составьте протокол, — приказал я.

В ходе расследования выяснилось, что тетушка Пинтерне собрала в саду у Рушки охапку валежника. Это было все.

— Но это повторяется уже в который раз! — снова закричал Рушка. — Только об этом никто не знает. Я мог бы уже десять раз на нее заявить!..

Я сделал знак, чтобы он замолчал.

— Тетушка Пинтерне, скажите, сколько раз вы собирали валежник?

— Раз всего… — всхлипнула бедная женщина. — Я бы и не стала ни за что, если бы не этот холод… Но я теперь ни за что не пойду, лучше уж мы замерзнем в своем доме. Не дай бог, чтобы меня еще раз так избили… Если бы муж был дома!..

Бубик стукнул ручкой по столу.

— Он вас бил? — спросил он.

— Бил, да еще как!..

Чувствуя, что сейчас может произойти непоправимое, я сказал Бубику:

— Товарищ Бубик, продолжайте вести протокол!

Бубик опустился на стул и, едва сдерживаясь, снова взялся за ручку.

— Вы ее били? — спросил я у Рушки.

— Я ее убью! Если еще раз увижу на моей земле, прямо возьму и убью!

«Старик, видать, совсем тронулся», — мелькнуло у меня в голове.

Рушка так разошелся, что посинел от злости, а глаза его готовы были выскочить из орбит.

Имре Шанта тихо выругался.

Мишка Бубик пытался свернуть цигарку, но он так нервничал, что бумага рвалась у него в руках.

Я, тоже нервничая, ходил взад и вперед по комнате, не зная толком, как мне поступить в данной ситуации.

— У нас самосуда быть не должно! — Я остановился перед Рушкой. — Какое право вы имели бить? Старым порядкам пришел конец!.. Если я узнаю, что вы еще кого-нибудь ударили, я посажу вас под арест!

Охотнее всего я сделал бы это немедленно. Мне было от души жаль бедную женщину, которая одна как перст, не получая никакой помощи, растила и воспитывала целую кучу детишек. А этот старый богатей посмел избить ее!

— Товарищ Бубик, запишите: за мелкое хищение хвороста гражданка Пинтерне должна отработать один день в полиции!

— Это же очень мало! Разве это наказание? — возмутился Рушка.

— Боже мой, да я не могу и на один день к вам прийти, — вздохнула женщина.

— Тихо, тихо! Товарищ Бубик, записывайте дальше: гражданина Михая Рушку за рукоприкладство направить на трое суток на военные работы!

— Никуда я не пойду! — воскликнул разозлившийся старик. — Я до сих пор не ходил ни на какие работы, у меня для этого есть поденщики.

Я написал короткую записку директору школы Вандору и передал ее Имре Шанте со словами:

— Товарищ Шанта, возьмите винтовку и проводите Михая Рушку в здание сельской управы. Передадите его и вот эту записку директору Вандору.

— Слушаюсь, товарищ начальник.

Рушка заупрямился и все время повторял, что он ни за что и никуда не пойдет.

— Не хотите три дня отработать, можете отсидеть под арестом, — предложил я ему. — Выбирайте сами, что вас больше устраивает.

Бормоча что-то себе под нос, Рушка поплелся к выходу. Вслед за ним, шел Имре Шанта с винтовкой в руках.

Тетушка Пинтерне тоже хотела идти, но я остановил ее.

— Послушайте меня, Пинтерне, вам не нужно приходить сюда на целый день. Разок зайдете часика на два, другой раз — на полчаса, и все. Поймите меня, по-другому я поступить не мог… А то ведь этот старик взбаламутит все село!.. Михай Бубик! — крикнул я. — Возьми свою повозку да наложи в нее дров, благо во дворе их много. Отвези все это домой к тетушке Пинтерне. Хотя подожди, я тебе сейчас выпишу пропуск: пусть все будет официально.

Тетушка Пинтерне снова заплакала.

— Не плачьте… повода нет никакого.

Взяв с собой Яни, я отправился в замок. Настроение у нас было превосходное. Яни негромко что-то насвистывал себе под пос.

— Ну и молодец же ты, Фери! — сказал Яни, перестав свистеть. — Как ловко уладил это дело…

Садовые ворота замка оказались запертыми, и нам пришлось довольно долго звать сторожа. Им оказался сухощавый мужчина лет сорока с водянистыми голубыми глазами. Движения его были неторопливы, исполнены важности. Выяснили, что зовут его Лацко, что не так давно он сам был небогатым помещиком, но имение уплыло у него из рук и ему пришлось наняться к господину Холлоши ключником. Разговаривал он с нами через узорную решетку ограды, решив, что открывать калитку вовсе не обязательно.

Я сказал Лацко, чтобы он открыл калитку, так как мы хотим осмотреть замок: он нам может понадобиться.

Ключник уставился на нас с таким удивлением, будто мы у него просили его собственный кошелек.

— Я очень сожалею, — передернул он плечами, — но его сиятельство не отдавал мне такого распоряжения.

Видите ли, ему не отдавали такого распоряжения! Мне захотелось посоветовать ему побыстрее отправляться вслед за своим господином и спрятаться вместе с ним. Однако пришлось сказать, чтобы он не играл с нами в прятки, так как мы не шутить пришли. Я сказал ему, что являюсь начальником полиции, и приказал немедленно открыть ворота.

Лацко попросил предъявить ему документ. Я показал ему свой пропуск. Он посмотрел на него, но даже не пошевелился, чтобы открыть ворота или калитку.

Пришлось прикрикнуть на него, пригрозить даже, а он, как ни в чем не бывало, смотрел на меня своими невыразительными рыбьими глазами, и на его гладко выбритом лице не дрогнул ни один мускул.

Выйдя из себя, я повысил голос, потребовал, чтобы он не упрямился, так как осмотр замка я произвожу по прямому указанию советского коменданта.

— Вот как? — с ехидством спросил Лацко. — Любопытно весьма… Тогда почему же сюда явились вы, а не советские солдаты?

«Ну подожди, негодяй, будут тут и советские солдаты», — решил я и, оставив Бубика у ворот, побежал за Мишенькой.

Я понимал, что с моей стороны глупо было не заставить этого мерзавца подчиниться моему требованию, но что поделаешь…

Мишенька взял с собой старого Келемена, служившего в комендатуре, как я уже говорил ранее, переводчиком, и мы втроем направились к замку.

— Этот тип, — рассказал нам Бубик, — как только ты убежал, повернулся ко мне спиной и ушел в замок… Но знаешь, мне показалось, что за мной все время кто-то наблюдал из угловой комнаты.

Что ж, вполне возможно. А почему бы и нет? В этом огромном замке было столько челяди, что я ничему не удивился бы.

Наконец ключник появился снова. На этот раз он потребовал от нас письменного распоряжения, которое он потом мог бы показать его светлости, чтобы отчитаться перед ним по всей форме.

Нам стало ясно, что негодяй просто-напросто издевается над нами.

Однако Мишеньке быстро надоели шутки ключника. Он сунул наглецу под нос пистолет, один вид которого подействовал лучше любого мандата.

Лацко задрожал, от страха его губы вытянулись в узкие полосочки. Ворота он открыл тут же. Пропуская нас вперед, он старался не смотреть нам в глаза.

«Ну и тип же этот ключник! — мелькнуло у меня в голове. — Хитрит очень, но почему?»

Вспомнив слова Бубика, я спросил Лацко, кто в настоящее время проживает в замке.

— Кроме меня, ни одной живой души.

Неужели Бубику показалось? Не может быть, парень он очень внимательный… Нужно быть осторожным.

Не расстегивая пальто, я снял пистолет с предохранителя.

Через террасу мы прошли в огромный зал нижнего этажа, погруженный в полумрак. Свет проникал лишь через полуопущенные жалюзи на окнах. Сильно пахло нафталином. Толстые ковры заглушали звуки наших шагов.

Келемен, каменщик по профессии, уже не раз ремонтировал кое-что во дворце и потому знал, где и что тут находится.

— Вот здесь коридор, — объяснил он нам, открывая одну дверь. — По коридору расположены комнаты нижнего этажа.

Я обратил внимание на то, что ключник как бы прислушивается к тому, что происходит наверху.

— Все комнаты пусты? — спросил я у него.

Он ничего не ответил, а лишь злобно сверкнул глазами, затем отвернулся и начал быстро подниматься по лестнице.

Мишенька поставил свой пистолет на боевой взвод.

Бубик рванулся вслед за ключником.

В замке стояла та самая тишина, при которой даже малейший звук кажется громким.

Меня охватила злость, захотелось сорвать со всех окон жалюзи, чтобы яркий свет осветил этот мрачный замок.

— Стой! — громко крикнул я ключнику. — Я тебя еще раз спрашиваю: есть кто-нибудь в замке или нет?

Мне ответило эхо. Однако Лацко остановился.

— Нет! — почти крикнул он. — Пусто! — И спустился на несколько ступенек ниже.

Почему он так громко крикнул? Смеется над нами? Или же хочет кого-то предупредить?

Где-то наверху послышался тихий звон. А может, мое это только показалось?

Ключник спокойно стряхнул с сюртука невидимые пылинки и, холодно улыбнувшись, сказал:

— Я к вашим услугам, господа! Можете осмотреть все этажи.

Бубик хитро подмигнул мне и сказал, что останется внизу. Не спеша зарядил винтовку.

Мы шли вслед за Лацко. Он по очереди открывал перед нами двери многочисленных комнат. В одной из комнат мебель была обита светло-голубым шелком, в другой — шерстяной тканью табачного цвета, в третьей — натуральной мягкой кожей.

Нечего сказать, постарался его сиятельство покрасивее украсить свою гнездышко! Разумеется, имея пять тысяч хольдов земли, можно обставить комнаты такой прекрасной мебелью…

В одной из комнат Мишенька уселся в мягкое кресло-качалку и, раскачиваясь, засмеялся: неплохо быть буржуем! От кресла в воздух поднялся столб мельчайшей пыли.

— Прошу вас, пройдемте дальше. — Ключник пошел вперед.

Мишенька продолжал смеяться, но сам не спускал глаз с Лацко, а указательный палец правой руки — со спускового крючка автомата.

Келемен осматривал последнюю комнату, в которой было на удивление тепло. Белая, выложенная фигурными изразцами печка приятно грела.

«Постой! — осенило вдруг меня. — Во всех комнатах холодно, а эту почему-то натопили?»

Ключник, словно угадав мой вопрос, сказал:

— Днем я обычно сижу в этой комнате. — При этом он улыбнулся: — Я думаю, это не запрещается…

И вдруг его улыбку точно рукой сняло. Встревоженные глаза уставились на стол, где в хрустальной пепельнице еще дымился большой окурок.

Келемен тоже заметил его.

— Я учуял этот запах, — показал он рукой на окурок. — Дыма дешевых вонючих сигарет я не замечаю, а дорогих — чувствую издалека.

Однако Лацко уже овладел собой. Он подошел к столу и быстрым движением загасил окурок, а потом, улыбаясь, начал объяснять:

— Приходится курить такие слабенькие сигареты, которые обычно дамы любят. Но других сейчас нет. Кончились все. А сейчас разве достанешь что-нибудь?..

Я даже не слушал объяснения Лацко. Моя мысль судорожно работала: «Сколько минут мы находимся в замке? Минут пять или десять? Если бы эту сигарету курил Лацко, как он пытается утверждать, то она давным-давно потухла бы. Нет, это не так. Готов голову отдать на отсечение, что ее курил кто-то другой. Да и вообще тут происходит что-то неладное…»

Старый Келемен, внимательно осмотрев комнату, сказал, что шкаф, стоящий у одной из стен, как бы сдвинут со своего места.

Я согласился с ним.

— А ну-ка покажи свой портсигар! — крикнул я ключнику, который замотал головой, показывая этим, что у него никакого портсигара нет.

— Нет есть! — крикнул я, вытаскивая из кармана пистолет.

Лацко побледнел и моментально вытащил из внутреннего кармана сюртука плоский кожаный портсигар, набитый дешевыми сигаретами «симфония».

— Выходит, ты нам врал! А ну становись к стене!

Келемен предложил посмотреть, что находится за шкафом.

На какой-то миг я перевел взгляд с Лацко на шкаф, и этого ключнику было вполне достаточно для того, чтобы выскочить в коридор, с силой оттолкнув меня в сторону.

Не ожидая толчка, я больно ударился головой о косяк, так что искры посыпались у меня из глаз.

Ну и силен же этот обманщик ключник!

— Бубик, осторожно! Ложись! — успел крикнуть я.

Мишенька камнем упал на пол. Вслед за ним, ругаясь, растянулся и старый Келемен.

И в тот же миг из-за шкафа послышался треск автоматной очереди; лакированные створки шкафа распахнулись, и перед нашими взорами предстало его содержимое — многочисленные дорогие наряды.

Мишенька крест-накрест прошил шкаф из своего автомата.

Я тоже успел выстрелить по шкафу два раза из вальтера.

Однако никакого ответа из-за шкафа уже не последовало. Послышался стук открываемой и закрываемой двери, а затем наступила полная тишина.

Я хотел встать, но Мишенька сделал мне знак, чтобы я подождал немного. Секунд через десять он сам вскочил на ноги и плечом сдвинул шкаф в сторону. За шкафом находилась потайная дверь.

Я крикнул:

— Кто там есть? Выходи!

Ответа не последовало.

Тогда Мишенька сильным ударом сапога распахнул дверь настежь. Мы оказались в маленькой комнатке, в которой остро пахло порохом, а на полу валялись стреляные гильзы и опрокинутые стулья.

В этот момент в коридоре грохнул винтовочный выстрел, а ему, как раз под нами, ответил автомат. Немецкий автомат! Я сразу же узнал его по звуку.

Мишенька перебежал через комнату и застыл у изразцовой печки, рядом с другой дверью.

Снизу до нас донеслась еще одна автоматная очередь, потом сдавленный крик.

По звукам мы поняли, что вторая дверь, видимо, ведет на потайную лестницу.

Затолкав нас в соседнюю комнату, Мишенька снял с пояса две гранаты и бросил их под дверь.

В ответ раздалась новая автоматная очередь. Пули врезались в изразцы.

Улучив момент затишья, Мишенька бросил в зияющую дыру на месте двери одну за другой еще две гранаты.

Загрохотали взрывы. Из дыры повалил темный коричневатый дым.

Келемен усиленно тер глаза руками.

Мишенька хитро улыбался. Он сделал жест рукой, который можно было понять не иначе как: путь свободен! Можно идти!

«Что же с Бубиком! Где он?» — мелькнуло у меня в голове.

— Товарищ Бубик! Яни! — закричал я и выскочил в коридор.

Бубик, живой и невредимый, стоял внизу у самой лестницы, а у его ног поперек ступенек неподвижно лежал ключник.

— Что вы там делали? Из пушек, что ли, палили? — Бубик сокрушенно покачал головой. — Дверь прямо с петлями вырвало!.. А этого негодяя я голыми руками уложил… на пол. — Сказав это, Яни снял с себя брючный ремень и, перевернув ключника на живот, связал ему руки за спиной. — А теперь, — продолжал он, выпрямившись, — можно посмотреть, что там делается наверху.

Я примерно догадывался, что ничего хорошего мы наверху не увидим, но то, что предстало перед нашими глазами, было отвратительно: это были жуткие останки двух гитлеровских офицеров и одного гражданского, изуродованных взрывами четырех гранат.

Мишенька, повесив автомат на шею, остановился на винтовой лестнице и внимательно смотрел вниз.

В коридоре послышались шаги. Это прибыли майор Головкин и с ним два солдата. Оказалось, что взрывы гранат услышали даже в комендатуре, вот майор и прибыл в замок, чтобы узнать, что тут за баталия разыгралась.

Мишенька доложил по всем правилам.

Выслушав его доклад, майор обошел комнаты, поднялся по потайной лестнице на второй этаж и осмотрел его. Потрогал одежду в шкафу, заглянул в тумбочку у окна, а затем, отряхнув руки, протянул правую Мишеньке и коротко сказал:

— Хорошо.

Затем он подошел ко мне, обнял и поцеловал, уколов мою щеку своими усиками.

— Молодец, начальник! — улыбнулся он. — Теперь я вижу, что ты не растеряешься и в трудной обстановке. — Майор угостил меня папиросой, а потом что-то быстро сказал Келемену.

— Знаешь, что говорит товарищ майор? — начал переводить мне Келемен. — Он дарит тебе автомат!.. Он говорит, что ты его заслужил, что теперь он тебе не помешает…

— Да-да, — закивал Головкин. — Только не вздумай палить из него куда попало!

Майор впервые назвал меня на «ты». Я хотел спросить у Келемена, как мне теперь называть Головкина, но не время и не место было для таких расспросов, тем более что ключник пришел в себя и начал стонать.

Мы подняли жалюзи в большом зале. Бубик усадил еще не совсем пришедшего в себя Лацко на стул.

Головкин пододвинул стул и сел. Он задавал ключнику короткие, но ясные вопросы. Поинтересовался, что за люди были в замке, чего они хотели, что здесь делали и почему он, Лацко, скрывал гитлеровских офицеров.

Ключник, низко опустив голову, бормотал что-то маловразумительное.

Бубик принес холодной воды и брызнул ею в лицо Лацко. Это подействовало, и ключник окончательно пришел в себя.

Майор приказал проводить ключника в угловую комнату.

Оказавшись в дверях, Лацко хрипло вскрикнул. Он побледнел, по лицу его покатились крупные капли пота. И тут же он бросился в коридор, но майор втолкнул его в комнату и продолжал допрос.

— Кто эти люди? — спросил он. — Когда они появились в замке?

Ключник тяжело дышал, глядя по сторонам безумными глазами.

Бубик снова принес воды и подал Лацко.

Ключник жадно выпил воду, залив ею свой великолепно отутюженный сюртук.

— Можете говорить? — спросил его майор.

Лацко кивнул, а спустя минуту рассказал, что два гитлеровских офицера и венгерский жандармский офицер в гражданском появились в замке несколько недель назад. Они радисты. Передавали радиодонесения в штаб немецкого корпуса. Они не успели бежать, а может, даже не хотели этого, так как, несмотря на прорыв фронта русскими, постоянно передавали донесения в свой штаб…

Ключник замолк и попросил дать ему еще воды. Напился.

— Вы, конечно, знаете, что вам полагается за ваши действия? — спросил Головкин у Лацко.

Ключник молчал.

— Это вы доставляли им сведения, не так ли? — продолжал майор. — Ибо гитлеровские офицеры, с тех пор как мы находимся в селе, не высовывали из замка даже носа… Или они выходили? Какие сведения вы им передавали, где они хранили рацию? На каких волнах велись переговоры и в какие часы?..

Ключник молчал. Выражение ужаса, которое только что было на его лице, сменилось холодной презрительной усмешкой. Низко опустив голову, он смотрел на трупы гитлеровцев. Затем он попросил закурить.

Мишенька сунул ему в рот папиросу и дал огня.

— А теперь отвечайте на мои вопросы! — потребовал майор.

Лацко затряс головой и хрипло выдавил из себя:

— Мы проиграли.

— Отвечайте на мои вопросы!

Лацко продолжал молчать. Бубик подскочил к нему с кулаками, чтобы заставить говорить, но майор остановил его.

— Кто из вас хорошо знает замок? — спросил нас майор.

— Я, — ответил Келемен.

Солдаты из комендатуры остались охранять Лацко, а все остальные обошли замок от подвала до чердака.

Бубик на каждом шагу ругался, так как брюки его без ремня то и дело сползали и ему приходилось придерживать их одной рукой, а другой он держал винтовку.

Рацию нашли на чердаке. Это была немецкая радиостанция в безупречном состоянии. Работала рация на коротких и ультракоротких волнах. В углу в ящике лежали запасные батареи питания.

Головкин внимательно осмотрел рацию и установил, на какой волне она работала. И тут майору в голову пришла дерзкая мысль… Если только гитлеровцы не сменили волну…

— Рацию доставьте в комендатуру, — обратился майор ко мне. — Только прошу вас, будьте очень осторожны. Она нам может пригодиться. Лейтенант Григоренко прекрасно говорит по-немецки…

Он растворил маленькое чердачное окошко. Смеркалось. На голые деревья господского сада ложился полумрак, хотя отсюда все еще было далеко видно.

— Выходит, что они прямо-таки заглядывали нам в рот, — с раздражением произнес майор. — Какое великолепное здание, а ведь если бы мы сегодня не заглянули сюда, то так и не узнали бы, что за гнездышко тут свито…

Покидая замок, мы оставили в нем двух часовых: одного солдата от комендатуры и Бубика от полиции.

Я пообещал Бубику прислать ему смену, как только сдам рацию в комендатуру. Он ответил мне, что сможет обойтись и без смены, но настоятельно просил прислать ему брючный ремень.

По прибытии в комендатуру майор Головкин уселся писать донесение вышестоящему начальству. Арестованного он под охраной отправил в штаб дивизии, где его отдадут под суд военного трибунала за шпионаж. Ни у кого из нас уже не было и тени сомнения в том, что ключник Лацко не кто иной, как вражеский агентурный разведчик, который работал в тылу частей Советской Армии.

В хорошо натопленной комнате комендатуры меня так разморило, что я начал клевать носом. Сказывалось и только что перенесенное сильное нервное напряжение, и то, что предыдущую ночь я не спал, а всего лишь дремал.

Ирен, заметив, что я сплю на ходу, предложила мне чашку крепкого горячего чая, сказав, что он освежит меня. Что правда, то правда, выпив несколько глотков чая, я обжег себе рот, но почувствовал себя бодрым, как никогда.

— Подуть надо было, друг, — со смехом посоветовал мне Мольнар.

— Вот ты и дуй, у тебя свободного времени много, — добродушно огрызнулся я.

В воротах я столкнулся с Резлером. Вместе с ним шел Имре Доханеш, житель с окраины села. Лицо Доханеша было испуганным.

— Товарищ начальник, — начал первым Резлер, — этот человек, то бишь Имре Доханеш, пришел к нам, то есть в сельскую управу, а там его направили в полицию, короче говоря, ему сказали…

Хороший парень этот Резлер, но понять его не так-то просто. С ним и позже немало пришлось повозиться. Когда его посылаешь в наряд или на выполнение какого-нибудь особого задания, то считай, что тебе самому нужно писать за него донесение.

— Лучше расскажите сами, дядюшка Доханеш.

Доханеш, конечно, рассказал бы лучше, но теперь он был в таком состоянии, что понять его было нисколько не легче, чем Резлера.

Прошло немало времени, пока я понял, что же, собственно, случилось.

Оказалось, что жене Доханеша пришло время рожать, у нее начались схватки, а врач сказал, что роды, по-видимому, будут сложными и потому лучше было бы положить роженицу в больницу. Километрах в двадцати пяти от нас в соседнем селе была небольшая больница, но дядюшка Доханеш боялся пускаться в дорогу без сопровождения.

— Если вы истинный христианин, господин начальник, то умоляю вас дать мне полицейского и еще какую-нибудь бумагу… — попросил Доханеш.

Я, конечно, понимал, что в обязанности полиции не входит сопровождать больных в больницу. Но что я мог сказать расстроенному человеку, тем более, что его послали ко мне? А если с роженицей что-нибудь случится в пути, тогда наша репутация навсегда будет подмочена.

— Это же первый ребенок, товарищ начальник, рожденный при новом порядке, — объяснял Доханеш, уверенный в том, что именно поэтому его жена имеет все права на помощь со стороны полиции.

Что правда, то правда — это действительно будет первый в селе новорожденный, который родится на нашей земле, освобожденной от гитлеровских захватчиков. А это уже кое-что да значит!

Я вернулся в комендатуру и спросил у майора, как мне лучше поступить в данной обстановке.

Лицо майора сразу же просветлело.

— Первый ребенок при новом порядке, говорите? — Он дружески похлопал меня по плечу и сказал: — Пусть будущий отец зайдет ко мне!

Доханеш вошел в кабинет.

Майор поздоровался с ним за руку, усадил его на стул, предложил закурить. От волнения Доханеш взял сигарету в рот не тем концом.

Затем майор долго разговаривал с кем-то по телефону.

— Все в порядке, — сказал он, положив трубку на рычаг и широко улыбаясь. — Все будет в полном порядке.

Келемен наклонился к Доханешу и зашептал ему на ухо:

— Да успокойся ты, Имре. Товарищ майор вызвал по телефону советскую машину с красным крестом. Через полчаса вы уже будете в больнице… Да возьми ты, наконец, сигарету правильно!

Доханеш, все еще с трудом соображая, вскочил со стула и, подбежав к майору, от переполнившей его благодарности долго тряс ему руку, повторяя одно слово:

— Авто… Авто…

Сообразив, что жена без него и шагу не сделает, Доханеш попросил разрешения самому поехать вместе с женой в Игед, где находилась ближайшая больница.

Майор охотно согласился.

— Так, так!.. — никак не мог успокоиться обезумевший от радости отец. — Жена-то моя ничего не знает. Я побегу домой, предупрежу ее. А найдет ли ваш шофер мой дом?

Успокоил его Жига Мольнар, сказав, что, как только подъедет машина, он сам покажет шоферу дорогу до дома Доханеша.

Однако беспокойный Доханеш никак не уходил. Он спрашивал, кому и сколько он должен заплатить за машину.

Майор весело рассмеялся и ответил, что никому ничего платить не нужно.

— Да иди уж ты, наконец, — сказал Доханешу Мольнар. — То бежать собирался, а теперь попусту тратишь время.

Но тут у Доханеша появился новый вопрос:

— Если я с женой уеду в Игед, кто тогда останется дома с двумя детишками? Старшенький-то — ему уже шестой годок пошел — еще кое-как найдет себе еду и наестся, а ведь и малыша тоже нужно покормить и напоить.

Ирен вопросительно посмотрела на майора, а затем, сказала:

— Если разрешите, я посидела бы…

Головкин согласно кивнул.

Ирен быстро надела пальто и шапку и пошла вслед за Доханешем, который так торопился, что забыл даже надеть на голову шляпу и держал ее в руке.

Майор с улыбкой смотрел им вслед, его красивые темные глаза подобрели, а коротенькие усики как-то смешно топорщились.

Я подошел к нему, чтобы поблагодарить его за ту доброту, которую он проявил к Доханешу.

— Ничего особенного в этом нет. — Майор пожал плечами, словно удивляясь тому, что за это нужно благодарить.

Вполне возможно, что для майора в этом и не было ничего особенного, но для нас, жителей села Варьяш, это было целое событие. Сегодня же вечером в селе все будут знать о том, что роженицу, жену Доханеша, увезли в соседнее село в больницу, и не на чем-нибудь, а на военной санитарной машине, которую выхлопотал сам советский комендант.

Я невольно вспомнил молодую жену лесничего и ту страшную ночь, когда мы увидели ее на земле с распростертыми руками на красном от крови снегу. Перед моими глазами встала ее спина, прошитая очередью гитлеровца. А ведь женщина была в положении.

Я не мог удержаться, чтобы не рассказать майору об этом случае, и попросил Келемена перевести мои слова.

Моложавое лицо майора сразу же как-то посуровело, глаза сделались серьезными.

Я представлял, сколько ужасов видел и пережил этот человек, пройдя много километров по нелегким военным дорогам, сколько видел разрушенных и сожженных городов и сел, сколько слез и крови, однако трагедия венгерского лесника и его молодой жены, готовившейся стать матерью, глубоко тронула его.

Майор подошел к окну, посмотрел на вечерний закат. Закурил, а когда повернулся ко мне, лицо его уже было спокойным.

— Солдаты разные бывают, — тихо начал он. — Фашисты воспитывают у своих солдат ненависть к другим народам. Мы же ни в коем случае не отождествляем народ с разбойничьей кликой. Наша армия преследует цель освободить от фашизма порабощенные страны… — Майор вышел в соседнюю комнату и принес оттуда новенький автомат. — Я обещал тебе подарить автомат. На, держи… Будь смел и верен, тогда станешь для меня хорошим другом…

Выйдя из комендатуры, я направился в полицию. Моросил мелкий дождь. У ворот на посту стоял Имре Шанта. Увидев меня, он поприветствовал по-ефрейторски — «на караул».

«Жиденькое пальтишко у Имре, — заметил я, — из искусственной кожи, подбито ветром, как говорят, не для такой погоды… Нужно будет достать ему хорошее пальто. Может, в замке присмотреть?»

— Вы не замерзли, товарищ Шанта? — поинтересовался я.

Имре, чтобы не замерзли ноги, притоптывал на одном месте. Нос и губы у него посинели.

— Ничего со мной не станет, — улыбнулся он. — Сменюсь, тогда и согреюсь.

Мне надо было послать двух человек в замок: одного, чтобы он сменил Бубика, а другого за рацией.

— Послушай, Йошка, — сказал я Козме, — возьми этих двоих и проводи их в замок, да заодно найди там в господском гардеробе хорошее пальто для Шанты. Понял? Хорошее и теплое!

— Понял.

— Сейчас я тебе расписку дам, чтобы не подумали, что ты себе берешь… Хотя там сейчас никого нет, кто мог бы помешать тебе.

В комнате я застал Габора Шуйома, одного из батраков-поденщиков Михая Рушки. Это был здоровенный парень с русыми волосами. Услышав, что в Варьяше создается полиция, он добровольно пришел к нам, разумеется, не сказав об этом ничего своему хозяину. Рушка, узнай он сейчас, где находится его батрак, озверел бы. Отвечая на мои вопросы, парень все время оглядывался на дверь, словно боялся, что его хозяин явится за ним.

— Ну, как вы думаете, примем его? — спросил я своих ребят.

Первым кивнул Пишта Тот, остальные тоже не возражали. Решили взять парня в полицию.

— Прямо сейчас можешь здесь остаться?

Габор остался.

Я был доволен, что у нас появился еще один человек. И тут только до меня дошло, что я весь свой штат разослал на задания, а ведь мне нужны были люди для смены.

Я отдал свою винтовку Габору и спросил:

— С оружием умеешь обращаться?

— Умею! В солдатах служил, как же не уметь!

Я коротко объяснил ему, в чем будут заключаться его обязанности. Однако парень уже ничего не слышал и не видел: он вынул затвор, посмотрел в ствол, затем вставил затвор на место и любовно провел по винтовке рукой. Укоротил ремень, чтобы удобнее было брать винтовку за спину. Теперь он больше не оглядывался на дверь: видимо, страх перед хозяином уже прошел.

— Где же ты теперь жить будешь? — спросил я у парня. — От хозяина-то ты ушел.

— Не бойтесь за меня, — засмеялся Габор. — Я хоть где проживу… — Взяв винтовку, он прищурился и продолжал: — Раз кусок хлеба у меня есть, к Рушке я не вернусь. Ни за что на свете не вернусь!

— Послушай, Шуйом! — крикнул из соседней комнаты Даниэль. — Жить ты можешь и у нас. Я один сплю в комнате, а рядом свободная кровать…

По виду Габора можно было понять, что он очень доволен тем, что оказался среди простых людей, среди друзей.

— Иди смени Имре Шанту, — распорядился я.

Габор на миг застыл по стойке «смирно», а затем повернулся кругом по всем правилам устава. Еще долго я слышал, как он четко печатал шаг по коридору.

Пишта Тот отпросился ночевать домой, сказав, что ночное дежурство он разделит с Габором.

— Не возражаю, — ответил я, — последние дни тебе редко удавалось поспать по-человечески. Только проверь, чтобы рацию доставили в комендатуру. А если что случится, немедленно дайте знать мне.

Я не спеша пошел домой. По дороге меня обогнала советская санитарная машина. На крыле слева стоял Жига Мольнар, показывая шоферу, как лучше проехать к дому Доханеша.

18 декабря 1944 года

Утром следующего дня, когда я собирался на работу, мама потихоньку, но так, чтобы я все-таки слышал, ворчала: какая же у нас полиция, если на улице Уйшор кто-то поворовал кур, а у Ференца Кадока украли дубовые заготовки, которые он нарубил еще два года назад?

— Вы продолжайте расхаживать по улицам со своим оружием, а воры и жулики в это время будут делать свое черное дело.

— А чьих рук это дело? — спросил я.

— Это уж вам нужно знать, а не мне, не я ведь служу в полиции. Вы вот их поймайте, тогда и узнаете, кто они такие. Мне же теперь только и приходится слышать: «Ну, тетушка Серенчешне, теперь и твой сын стал украшением деревни. Скорее слепая курица зернышко отыщет, чем он воров. При такой полиции с собственного дома крышу могут унести. Не будет у нас, видать, больше порядка…»

— Кто же такое говорит? — рассердился я.

Мама, прежде чем ответить мне, прихватила концом фартука ручку кастрюли, стоявшей на плите, и сняла ее с огня, а уж потом сказала:

— А разве не все равно, кто говорит? Люди говорят… Вот поймайте воров, тогда и разговоров не будет.

— Поймайте! Легко сказать… У нас дел и без того хватает, только успевай крутиться. Родную мать и то понять нелегко: то говорила, чтобы я ни в коем случае не ходил работать в полицию, то требует, чтобы я как можно скорее выловил в селе всех воров…

Шандор слушал маму, потирая нос, а Рожи ехидно хихикала в углу. Она чистила картошку на обед, старательно срезая шелуху тоненькой полоской, так как теперь картошка дороже самых лучших яблок.

Поев на скорую руку супу и схватив кусок хлеба, я выскочил на улицу.

«Пусть только эти воришки попадут мне в руки! — мысленно мечтал я. — Я им покажу… Каковы мерзавцы: им и война не война, знай себе воруют. Ни стыда у них ни совести нет. Если бы хоть один из них попался мне в руки…»

Однако что-то никто из них в руки мне не попадался. Не такие уж они глупые, чтобы попадаться не только в руки, но и на глаза.

Придя в полицию, я занялся своими кадрами. Пока нас набралось четырнадцать человек в селе и трое в Рожамайоре, где временно установлен один трехсменный пост. И хотя зернохранилище на хуторе охраняли сами хуторяне, мне нужно было послать к ним для усиления двух человек, так как крестьяне уже начали возить зерно на мельницу. Итак, в селе, считая и меня самого, остается двенадцать человек. Из них двое выставлены к замку: один на день, другой на ночь. К сельской управе нужно выставить тоже двоих, к зданию полиции — двухсменный пост. В конце концов получилось, что без дела остался я сам да еще один полицейский. Вот как хочешь, так и лови воров. Не густо, что и говорить.

Едва я закончил распределение людей, как ко мне зашел Жига Мольнар, а с ним Ирен. Осмотрев здание, оба заключили, что я совсем не плохо устроился.

Мольнар сразу же поинтересовался, создал ли я отдел по разбору политических преступлений, а затем спросил, почему я утром не выделил директору школы Вандору двух человек. Теперь директор никак не может собрать людей на работу. Почему днем на улицах не видно патрулирующих полицейских, и вообще, как ведется работа в этом доме?

Я раскрыл тетрадь, где вел учет нарядов, и со злостью сказал, подавая ее Жиге:

— Пожалуйста, если можешь, распредели людей лучше, чем я.

Жига покачал головой и сказал:

— Не горячись, товарищ! Я прекрасно знаю, что вас мало. Но ведь дело не только в количестве, но еще и в объеме задач…

И тут меня словно бес обуял, я раскричался, выкладывая все мои проблемы: трое полицейских так одеты, что, того и гляди, замерзнут на посту, а у четверых дома нет ни куска хлеба, а другие…

— Это, конечно, никого не интересует, — продолжал я, — а вот указания давать любители находятся. Людей у меня просит чуть ли не каждый, а где я их возьму?

Мольнар задумчиво поглаживал свои впалые щеки: ведь у него тоже немало забот… Я, например, не знаю, когда он спит или отдыхает, когда ест.

Он внимательно просмотрел мою тетрадь для записи нарядов.

— Вот видишь, — он ткнул пальцем в бумагу, — для охраны перевозок, по-моему, вполне достаточно одного человека: пусть крестьяне выезжают все вместе. Возле сельской управы тоже достаточно одного. Восемь часов отдежурит, а ночью там нет смысла стоять, так как по ночам никто никаких приемов не ведет.

— А документы там!

— На ночь управу нужно хорошенько запирать. До этого разве кто-нибудь охранял управу? Вот видишь, нет. Не нужно стараться быть умнее других… Вот мы уже и сэкономили двоих, их-то и пошлем патрулировать по селу…

Я попытался спорить, но совершенно напрасно, так как Мольнар был абсолютно прав в том, что нужно незамедлительно создать при полиции политический отдел.

— Ты что, хочешь, чтобы еще такое повторилось, как в замке? — со значением спросил он. — Откуда ты знаешь, не прячутся ли в каком-нибудь доме или на хуторе у Рушки недобитые нацисты? И не готовят ли они нам или советской комендатуре какую-нибудь пакость? Мы даже не осмотрели место, где могут скрываться нилашисты, верно?

— Да.

И тут я вспомнил о карточках нилашистов, что лежали у меня в кармане. Хитро взглянув на Мольнара, я положил их перед ним.

Он пересмотрел карточки одну за другой и спросил:

— Ты хоть подумал, кого можешь привлечь для работы в политическом отделе?

— Думал. Ну, например, Пишту Тота.

Мольнар на миг задумался, а затем кивнул.

— Правильно. Хорошая кандидатура. Он здесь? Я хотел бы побеседовать с ним.

Ирен посоветовала, чтобы сотрудники политического отдела не ходили с винтовками. Уж больно они будут бросаться в глаза и всех отпугивать.

Мишка Бубик свирепо взглянул на девушку, которая, на мой взгляд, внесла толковое предложение.

Про себя я решил назначить Пишту Тота следователем, вооружив его вместо винтовки пистолетом.

Пишта с радостью воспринял свое новое назначение. Они с Жигой вышли побеседовать в соседнюю комнату.

«Кого же назначить в уголовный отдел? — ломал я голову. — Лучше всего для этого дела подойдет Йошка Козма. Нюх у него хороший и выдержка есть. Нужно будет спросить его, согласен ли…»

Йошка не возражал против такого назначения.

Итак, с сегодняшнего дня Йошка Козма является начальником уголовного отдела, поскольку он пока единственный сотрудник этого отдела.

Появился красный как рак Бубик: его так и распирало от злости. Я догадывался о причине его возмущения. Мол, новеньких назначают на должности, а он что должен делать?

— Ну а я на что здесь гожусь?! — наконец выпалил он. — На что, я спрашиваю? Ни на что? Мне и так хорошо, да?

Он встал и, перегнувшись через стол, приблизил свое разгневанное лицо к моему. Я едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Ты мой заместитель, — спокойно сказал я ему и, повернувшись к ребятам, добавил: — Товарищи, имейте в виду, что Янош Бубик официально является моим заместителем. В мое отсутствие он выполняет мои обязанности.

Губы Бубика медленно расползлись в улыбке.

— Ну это другое дело, — смущенно пробормотал он.

И тут заговорил Мишка Бубик.

— Скажите, а почему эта Ирен во все сует свой нос? — спросил он. — Как вы думаете, почему? Как-никак она женщина, так сказать, баба… У нас ведь и своего ума вполне хватает.

Я давно приметил, что Бубик почему-то недоволен девушкой. Смотрит на нее косо, а за глаза даже передразнивает.

— Чего ты на нее косишься? — спросил я. — Бедняжке столько пришлось пережить…

— А чего ее жалеть? Вон она какую прическу носит, как парень! Черт знает зачем…

— Оставь ее в покое, она ведь и в тюрьме побывала.

— Уж больно она умничает… Да и смотрит на всех как-то не по-девичьи, хотя глаза у нее красивые… — Он покраснел и, повернувшись, вышел, громко хлопнув дверью.

Я выглянул в коридор и позвал его:

— А ну-ка вернись! Мы сейчас кое-какие перераспределения сделаем.

Бубик нехотя вернулся в комнату, сел и склонился над тетрадью, где были записаны наряды.

— Не для меня, как я вижу, эта работа… Ну так и быть, до весны уж как-нибудь протерплю, но как только снег с полей сойдет, только вы меня и видели…

Пиште Тоту и Йошке Козме я выделил по комнате. Оба начальника отделов разошлись по своим кабинетам.

Я же отправил смену в замок, маленького Даниэля послал на хутор, Имре Шанту — в сельскую управу, двух человек — директору Вандору и двух — на патрулирование.

Дождавшись, когда я освобожусь, Жига Мольнар подошел ко мне.

— Ну вот видишь, — закивал он, — и дело пошло на лад. Теперь же как-то нужно уладить вопрос с питанием: ты подготовь список всех своих сотрудников, передай его старшему нотариусу Матэ, а уж он распорядится, чтобы вам из первого же помола выдали пайки. Думаю, что и сала дадут. Мне сказали, что на хуторском складе обнаружили два вагона соленого сала… Вот хорошо-то, а? Все продукты мы поделили по справедливости, а твоя задача будет заключаться в том, чтобы не пропал ни единый грамм. Ты сейчас чем будешь заниматься?

Я сказал, что хочу пройтись по селу и разобраться со случаем кражи кур.

Мольнар покачал головой:

— Это просто возмутительно! В такое время — и кражи! Правильно, иди разберись. А если поймаете мерзавцев, то посадить их нужно!

«Куриным вопросом» занялись мы втроем: я, Йошка Козма и Бубик. Йошка пошел на улицу Уйшор, Бубик — на окраины, а я — на улицу Темете. С собой я взял Шани Балога, который уже привык к службе и больше не стрелял в воздух.

Шли по хлюпающей под ногами грязи и ломали голову над тем, как нам поймать воров. Дело было туманное, так как мы даже не знали, откуда, у кого именно и сколько кур украли.

Пройдя всю улицу Темете, повернули обратно на улиту Уйшор, чтобы там поговорить с пострадавшими.

Йошка Козма уже вовсю вел расследование. В тот момент он как раз допрашивал тетушку Видане, которая была очень остра на язык и по десятку раз повторяла одно и то же. Выяснилось, что украдены три курицы и один петух.

Я обошел курятник, вокруг которого оказалось немало следов: да и как им не быть, когда туда наведалась вся семья! Попробуй узнай, где тут чьи следы.

С важным видом мы рассматривали следы. Йошка даже измерял их, чертил на листке бумаги их расположение.

— Кого подозреваете, тетушка Видане? — спрашивает Йошка пострадавшую.

Тетушка отвечает сначала, что она не подозревает никого, а затем перечисляет не менее двадцати лиц, которых она вроде бы подозревает.

Когда мы вышли за ворота, на улицу, я спросил Йошку, что он думает делать дальше.

Он с недоумением уставился на меня.

Полдня мы только тем и занимались, что обходили дом за домом да опрашивали пострадавших. Головы наши гудели как пивной котел.

Чем больше мы ходили по селу, тем больше объявлялось хозяев, у которых якобы тоже поворовали кур. Видимо, жители решили: пусть, мол, полиция поищет воров — все равно ей делать нечего.

После обеда, устав до невозможности, мы вернулись в полицию. Обошли почти все село, а вернулись ни с чем.

Бубик сел к печке и начал сушить свои сапоги. При этом он так весело посвистывал, что можно было подумать, будто он нашел клад.

— У тебя что, все в порядке?

Он встал и, печатая шаг, подошел ко мне.

— Товарищ начальник, докладываю, я поймал воров, которые таскали кур. Обоих поймал и задержал, — доложил он по всем правилам.

У меня глаза полезли на лоб, а Надь Балог от удивления даже уронил винтовку, которая ушибла ему палец на ноге. Он застонал и на одной ноге запрыгал по комнате.

— Нашел?! — удивился я. — Где они? И как тебе это удалось?

Бубик с победным видом посмотрел на нас:

— Уметь нужно.

— Ну рассказывай же скорее!

— Сейчас расскажу… Поломал я себе немного голову. У нас в селе и до этого кур воровали. Вот я и решил, что нынешний вор, видимо, тоже не новый, а старый… Ну и стал я вспоминать, кто же они такие… Например Янош Форо. Он дважды раньше сидел за крашу кур. Или беспалый Марци Дуди, который способен на любую пакость. Вспомнил братьев Коломкар, Йошку Шимона, который у Вадоцких воровал колбасу…

— И ты их всех обошел?

— Нет. Но на воров я попал сразу же…

— И кто же они?

— Братья Коломкар.

— Вот мерзавцы! А как ты узнал, что это они?

Бубик рассмеялся:

— Сначала я посмотрел, не видно ли куриных перьев у них во дворе. Но перьев не оказалось. Однако меня это не остановило. Я хорошо знал, что оба они продувные бестии и попросту могут искусно замести следы… Я вошел к ним в дом и, наставив на них винтовку, припугнул их: мол, сейчас им конец пришел, зачем они украли кур? «Ой, господин полицейский! — испуганно завопили они. — Мы никогда не крали раньше, это в первый раз, не стреляйте в нас, пожалуйста!..»

В комнате грянул хохот. Балог так смеялся, что у него даже потекли слезы.

Так Бубик стал героем дня. Ничего не скажешь: мыслил он правильно и хоть действовал не совсем правильно, но добился успеха.

— А где куры? — спросил я. — Они-то хоть целы?

— За исключением двух остальные целы. Двух они уже съели. — Бубик открыл дверь в соседнюю комнату и сказал: — Посмотрите, вот они, вещественные доказательства.

По кабинету Пишты Тота важно расхаживал добрый десяток кур. Кое-где они уже успели загадить пол.

Я невольно засмеялся: как-никак кабинет начальника отдела полиции отнюдь не самое подходящее место для кур.

— А почему вы не посадили их в кладовку?

— Она же занята. Там теперь камера. Потом куры все равно у нас не останутся… Их нужно вернуть хозяевам, только сначала составим протокол.

Когда же дело дошло до допроса братьев Коломкар, они уже оправились от испуга и клялись всеми святыми, что они которые сутки из дому не выходили, а эти шальные куры сами заблудились и забрели к ним в огород.

— Как же они к вам в руки попали?

— Ой, господин полицейский… как бы вам это объяснить… Они забежали в курятник, мы их даже не заметили… Вы, наверное, не знаете, какая хитрая птица курица… Вы даже не поверите…

Разумеется, мы не поверили.

Пришлось припугнуть воришек, сказав им, что по новому закону их за это нужно строго наказать, но, так и быть, мы их пожалеем на первый раз, пусть только они подпишут протокол.

Йошка Козма принес из подвала плетеную бельевую корзину. Мы посадили в нее кур и отправили двоих полицейских отнести кур хозяевам.

Однако как поступить с воришками, я не знал. Решил посоветоваться с Жигой Мольнаром.

Выслушав меня, Жига задумчиво почесал затылок. Суда у нас еще нет, мы сами судить их не могли, так как не имели на это никакого права, отправить в район их тоже нельзя. Однако и просто отпустить тоже вряд ли разумно…

Итак, мы попали в довольно щекотливое положение. Пока мы советовались между собой, как нам поступить, пришел часовой, выставленный у камеры, и сказал, что оба Коломкара что есть силы дубасят в дверь и орут, что они там замерзнут, умрут с голоду и тогда мы окажемся их убийцами.

Мольнар посмотрел на меня. Усики его как-то комично шевелились. Наконец он не выдержал и звонко рассмеялся.

— Вы поймали воров, а они вас держат в страхе. Вот и попробуйте теперь отделаться от них!

Делать было нечего, пришлось приводить в порядок камеру для содержания задержанных. Поставили в углу маленькую печурку. Балог притащил из подвала две железные кровати. Бубик где-то достал два матраца, набитых соломой.

Оба Коломкара внимательно наблюдали за всеми нашими действиями.

Габор Шуйом начал было колоть дрова для печки, но я остановил его, сказав, что самим задержанным тоже не грех будет поработать.

Воришки так вошли в свою роль, что, сидя в тепле, потребовали подать им обед, заявив при этом, что, мол, арестованным положено регулярное питание.

Что делать? Пришлось готовить для них обед…

В тот же день в полицию приехал майор Головкин, поинтересовался, где и как мы содержим заключенных. Возможно, что мысль навестить нас ему подал Жига Мольнар: пусть, мол, майор посмеется немного.

Майор заглянул в камеру, спросил, обеспечиваем ли мы всем необходимым задержанных, и все это самым серьезным тоном, но от меня не ускользнуло, что в глазах майора бегают смешинки и он то и дело подносит ко рту носовой платок.

— Простыл я, — объяснил он смущенно, но сказаны эти слова были так, будто он даже рад был, что простудился.

Когда он уходил от меня, я заметил, что его плечи содрогались от смеха.

Ко мне пришел Подолак. Весь он был перепачкан известью, штукатуркой и пылью. Он испуганно улыбался, глаза беспокойно бегали из стороны в сторону. Стоило ему снять шляпу, как вся комната наполнилась пылью.

— Господин Фери, — начал он, — у меня к вам просьба…

Я оборвал его, сказав, что я никакой не господин и чтобы он меня так больше никогда не называл. Однако мое предупреждение не возымело на него никакого действия и он по-прежнему величал меня господином.

— Возьмите меня в полицию на работу, — выпалил он вдруг.

— Что такое? Вас?

Я невольно заулыбался при одной только мысли: «Подолак — полицейский!»

Однако этот кривоногий подслеповатый человек с согнутой спиной упрямо настаивал на своем, утверждая, что старый человек нам может очень пригодиться, что старый человек — это еще не старик… А если мы его возьмем, то у нас будет свой возчик-полицейский.

— Да к тому же, — продолжал он, — не идет вам, полицейскому начальнику, ходить по селу пешком.

Я сразу же догадался, куда метит хитрый старик.

— Поймите меня, господин Фери, я был унтер-офицером еще во времена императора Франца-Йосифа и научился этому делу… Если вам нужен верный служака, то вот он, Подолак, перед вами! Если же вам нужен писарь — опять же он перед вами. Если нужен возчик — Подолак тут как тут. Если же требуется завскладом — опять Подолак…

— Перестаньте шутить, никакого склада у нас нет.

— Нет — так будет. Поверьте мне, господин Фери, ни одно воинское подразделение не может обходиться без склада… Вам нужно будет оружие, боеприпасы, провиант. Если вы мне поручите это дело, то через пару деньков у вас будет такой склад, что…

Последнему я верил, так как Подолак охотно перевез бы к нам во двор полсела.

— Но вы мне все же скажите, почему вы хотите стать полицейским? — еще раз спросил я у него.

— Господин Фери, я чувствую дух времени. Когда молодые устанавливают новый порядок, старый Подолак не может стоять в стороне!

— А почему вы весь в пыли?

Старик сглотнул слюну и с шумом вздохнул.

— Я ведь загубил лошадку… Представьте себе, эта проклятая Треска никак не хотела стоять спокойно в своем потайном стойле… Начала лягаться, проклятая кобыла, и завалила всю стенку на меня! Я уже думал: «Был Подолак — и нет Подолака!» Хорошо еще, господь бог сохранил меня, а то превратился бы я в блин. Не тяните вы время попусту, господин Фери, я быстренько принесу вам присягу и уже могу ехать куда угодно на своей повозке. Дайте мне и моей лошадке пропуск, и все…

— Что такое? Подолак, да вы изволите шутить?

— Что вы, что вы! Чтоб у меня глаза повылазили… Уж раз моя Треска станет полицейской лошадью, господин Фери, не стоит мне выезжать на улицу без пропуска, чтобы ее, не дай бог, не отобрали у меня!

Бубик, стоя в сторонке, покатывался со смеху. Да и как тут было не смеяться: выдай лошади Подолака пропуск, да и только!

— Возьмем его, — тихо шепнул мне Бубик. — Он нам не помешает.

Не помешает… Разумеется, не помешает: нам с возчиком только легче будет. Не может того быть, чтобы он злоупотреблял нашим доверием, а если что и случится, то мы попросту расстанемся с ним, и все.

— Выходит, — обратился я к Подолаку, — вы пришли к нам только потому, что у вас обвалилась стена в конюшне? Потому, что испугались за свою лошадь?

Подолак начал божиться, что к нам он пришел вовсе не из-за лошади, а по велению собственного сердца.

— Ну хорошо. Тогда оставайтесь у нас без лошади.

— Это невозможно, господин Фери, — запротестовал старик. — Кто я такой без своей Трески? У меня ведь ревматизм, ноги-руки болят, пешком я шага сделать не могу… А на повозке… На ней я господин…

Бубик громко засмеялся.

Мы приняли Подолака на работу, сказав, что на следующее утро ему следует прийти на работу, но без лошади…

Подняв облако пыли со своей одежды, возчик удалился.

Вскоре пришел маленький Даниэль с Гезой Фекете. Учитель сразу же принялся составлять список лиц, зачисленных на довольствие. На каждого сотрудника приходилось по два кило муки свежего помола. Однако оказалось, что смолоть муку не так-то легко, так как мельница не работала: не было ни одного приводного шкива. Видимо, этот негодяй Келлер все ремни куда-то попрятал, а может, забрал с собой.

Видимо, так уж было суждено, чтобы тот день мы провели в поисках.

По дороге Бубик все время говорил, что он такой полиции сроду не видел. Что это за полиция такая, которая занимается ловлей немецких шпионов, доставкой топлива многодетным вдовам, поисками воров да развозом беременных баб по родильным домам? Не хватает только достать еще дюжину сосок-пустышек, чтобы было что совать в рот грудным младенцам, так как скоро и до этого дело дойдет… Я понимал, что Бубик в чем-то прав, но что мы могли поделать?

Подручные мельника, захватив фонари, облазили всю мельницу в поисках приводных ремней, но безрезультатно.

Мы обыскали весь амбар, перерыли всю квартиру мельника от подвала до чердака, все перепачкались в пыли и грязи, но ремней тоже не нашли.

Когда мы закончили поиски в подвале у мельника, Фекете, выбившись из сил, сел на какой-то ящик и, тяжело вздохнув, сказал:

— На сегодня хватит, завтра продолжим. А я-то думал…

Бубик нашел где-то бутылку со сливовой палинкой. Гвоздем он вытащил из горлышка пробку и, понюхав палинку, по очереди угостил нас. Отпив из бутылки по нескольку глотков, мы сразу же оживились.

Поздно вечером из сада прибежал Йошка Козма с радостным известием. Оказалось, что он, вооружившись вилами, начал прощупывать в саду всю землю. И наткнулся под сливой на что-то твердое.

Мы, захватив лопаты, сразу же побежали в сад. Начали под той сливой копать и вскоре откопали деревянный ящик, в котором обнаружили приводные ремни.

Фекете, несмотря на усталость, приплясывал от радости.

Однако в яме лежал еще один ящик. Когда мы его открыли, то увидели, что он весь наполнен одеждой, бельем, обувью и столовым серебром. По-видимому, мельник просто не мог увезти с собой все это барахло.

— Товарищ Бубик, — сказал я Яни, — все это нужно отправить в полицию.

— Сейчас? — спросил он.

— Сейчас, пока все это не растащили.

Бубик почесал затылок.

— Выходит, мы будем охранять имущество этого негодяя? Раздать его нужно, и баста!

— Ты сейчас внесешь все эти вещи в опись: с сего момента они больше не являются собственностью Келлера.

Один из подручных мельника вытащил себе из ящика пару добротных коричневых ботинок. Бубик сделал вид, что не заметил этого. Громким голосом он заявил, чтобы к вещам никто не притрагивался.

— Послушай, Яни, ты куда смотришь?.. — начал было я, но тут же замолчал, решив, что подручный наверняка за долгую работу на мельника заслужил себе пару обуви.

Переписав все вещи, хранившиеся в ящике, мы поставили его в одну из комнат дома мельника. Дверь комнаты я запер на ключ и тут же отдал его на хранение Бубику.

Подручные мельника уже прилаживали ремни, а Фекете светил им фонарем. В помещении пахло бензином: старый механик смазывал двигатель, подготавливая его к запуску. Значит, завтра намелем муки и начнем раздавать ее жителям села…

21—23 декабря 1944 года

Подолак по собственному почину величал себя старшим полицейским.

Однажды под вечер я вошел в общую комнату, где располагались полицейские. Надо было провести с ними занятие. Ко мне подошел Подолак и начал говорить о том, что если человека, который охраняет порядок пешим порядком, называют просто полицейским, то его, выполняющего свои обязанности на лошади, следует по крайней мере называть старшим полицейским.

— Во всяком случае, — продолжал разговорившийся старик, — вы повыдумывали для себя такие должности, как начальник, помощник, начальник политического отдела, начальник уголовного отдела и так далее, а почему бы вам не придумать должность старшего полицейского? Пора бы и такую придумать…

Мы, словно по команде, громко засмеялись.

Я решил потешить самолюбие старика и согласился с назначением его на эту самим им придуманную должность.

Подолак и глазом не моргнул. Выслушав меня, он вскочил и лихо щелкнул каблуками. При этом его кривые ноги, когда он сдвинул пятки, образовали огромную букву «О».

— Товарищ начальник, — начал он, — старший полицейский Подолак находится в вашем распоряжении!

Однако на этом Подолак не успокоился. Буквально на другой день он пришел ко мне с предложением, чтобы ему поручили возить пшеницу на хутор.

— Так, — продолжал он, — мы одним ударом сразу убьем двух зайцев: во-первых, сэкономим одного человека, так как я в одном лице буду и полицейским и возчиком, а во-вторых, я смогу выездить Треску, а то она застоялась совсем…

Я разрешил старику возить хлеб. И что же вы думаете? Сделав три ездки с хутора на мельницу, он во время четвертой ездки как-то заблудился и привез целую повозку зерна на улицу Уйшор. Только я сел за стол, чтобы поужинать, как слышу, во дворе кто-то сбрасывает мешки верна с подводы. Я думал, меня удар хватит!

Выскочив во двор, я начал ругать старика, который, как ни в чем не бывало, начал рассказывать мне, видимо, только что сочиненную им сказку. Если верить словам Подолака, то он был прямо-таки на волоске от смерти. Когда он вошел в амбар, то гора тяжелых мешков с зерном вдруг ни с того ни с сего обрушилась и они посыпались на пол и на его повозку. Обезумевшая от страха Треска бросилась бежать и не остановилась до самого двора, а как он упал на повозку, так сразу же потерял сознание и пришел в себя вот только сейчас. Такой беззастенчивой лжи мне никогда не приходилось слышать ни до, ни после этого.

— Тогда почему же вы, как только пришли в себя, не повернули обратно? — набросился я на него. — Почему вы стали сгружать мешки здесь?

— Поздно уже, господин Фери…

— Никакой я вам не господин!

— Я хочу сказать: товарищ начальник… Я подумал, что будет лучше, если зерно до утра полежит здесь, а не там, где его могут растащить… Мне только того и не хватало, чтобы люди говорили, что Подолак не смог уберечь добро… А утром я его спокойненько отвезу на мельницу. Поэтому, черт возьми, не стоит на бедного человека кричать, когда он заслуживает благодарности. Вот настанет утро, положу я на стол пропуск и винтовку, и ищите себе тогда другого дурака…

Я так разозлился на Подолака, что приказал ему, чтобы он немедленно сдал мне сбрую, однако он мои слова спокойно пропустил мимо ушей, а мне сказал, чтобы я пересчитал мешки с зерном, а то, чего доброго, еще запятнают имя честного человека злые языки.

Я пересчитал мешки, а утром в шесть часов разбудил Подолака, приказав ему отвезти зерно на мельницу.

— Ну подожди, старший полицейский Подолак, я тебе покажу, как делать «левые» ездки!

После завтрака я направился в полицию. Проверив наряды и понаблюдав за тем, как идут занятия по обращению с оружием, я вернулся в помещение, где Жига Мольнар проводил политзанятия. Вернее, это были не занятия, а короткая, минут на пятнадцать, политинформация, во время которой он рассказывал о борьбе против фашизма, об исторической роли рабочего класса…

Мне нравилось, как говорил Мольнар — зажигательно и красочно. И хотя голос у него был хрипловатым, тембр все же был мягким и каким-то теплым. Когда он, быстро прищуриваясь, произносил слово «фашисты», в глазах у него зажигались злые огоньки, а само слово он отчетливо разделял на три слога, произнося их с ненавистью.

Когда же он выговаривал слово «свобода», глаза у него становились большими, на худом скуластом лице появлялась улыбка, а руки он как-то по-особому вытягивал вперед, будто хотел за что-то ухватиться, чтобы уже никогда не выпустить этого из рук.

Однако красивее всего он произносил слово «человек», которое в его устах звучало по-особому, словно он языком ласкал каждую его букву…

Я никогда раньше не думал, что так красиво могут говорить простые люди. Хотя, откровенно, ничего особенного он не говорил, в речи он употреблял обычные простые слова, но мне это особенно нравилось.

На первой политинформации Мольнар спросил нас о том, кто что хотел бы иметь после окончания войны. Мы охотно перечислили ему все, что нам пришло на ум: мир, спокойствие, здоровье, хорошее питание, добротное жилье, цветы, человечность, чтобы не нужно было бояться господ, чтобы у каждого были бы хорошая одежда, умные книги, красивая девушка, а самое главное — мир людям, земле, всему земному шару.

Мольнар по очереди оглядывал нас, а затем спрашивал:

— А знаете ли вы, что такое коммунистическая партия? — Широко раскинув в стороны руки, он медленно сводил их, образуя как бы круг. — Именно она объединит все ваши желания и поможет вам осуществить их!..

Я был готов весь день слушать Мольнара, но он обычно говорил не более четверти часа, после чего отпускал нас со словами, что нам нужно работать, так как только трудом можно добиться результатов.

Однажды я случайно услышал, как Габор Шуйом, стоя на посту у ворот полиции, негромко повторяет слова, которые он слышал от Мольнара. Я с удивлением посмотрел на Габора: в рваных ботинках, с красными от холода руками, он сжимал винтовку и еле слышно повторял слова Мольнара.

Поскольку Габор не заметил меня, я потихоньку вернулся в помещение и, вызвав к себе Йошку Козму, приказал ему сходить в замок и подобрать там обувь для Шуйома.

Йошка выполнил приказ и принес великолепные теплые сапоги, в которых ноги не замерзли бы даже на Северном полюсе. Господин Холлоши обычно надевал их, когда зимой обходил свое имение. Единственным недостатком сапог был их светлый цвет, который не очень гармонировал с темными брюками Габора, отмеченными многочисленными пятнами, ну да черт с ним, с цветом, важно, чтобы в них ногам тепло было. Шуйом буквально влюбился в эти сапоги и с тех пор ходил, поглядывая то на одну, то на другую ногу.

Пишта Тот решил заняться нилашистами. Он вызвал к себе сразу пять человек, — разумеется, мелкую сошку, так как крупная рыба, конечно, уплыла. Однако откровенного разговора с ними у него никак не получается: бить их он не хочет, а добром они не желают признаваться, прикидываются этакими невинными овечками. Пишта не выдерживает, взрывается и, ругаясь, спрашивает: если все нилашисты такие невинные голубки, тогда почему же они довели страну до столь ужасного положения?..

Взяв с собой Бубика, я пошел к Подолаку. Самозваный старший полицейский важно восседал на куче мешков, погруженных на повозку, однако он почему-то с беспокойством оглядывался по сторонам.

Увидев нас, он спросил:

— Можно трогать?

Я сказал, что сначала хочу пересчитать мешки. Подолак с хитрой улыбкой наблюдал за мной. Шестнадцать мешков было вчера, шестнадцать и сейчас лежит на повозке.

Однако Бубика это нисколько не успокаивает, и он осматривает двор, заглядывает в дом, копается в подвале и конюшне, а когда возвращается, то спрашивает возчика:

— А что за мешки лежат в конюшне под сеном?

Подолак растерянно моргает глазами и невнятно отвечает:

— Это моя пшеничка.

— С каких же пор вы, товарищ старший полицейский, начали хранить свое зерно в господских мешках?

Подолак на это не ответил ни слова, словно у него язык отвалился. Он молча слез с воза и один за одним принес все пять мешков. Затем, словно одумавшись, заворчал:

— Вот черт, чуть было не забыл их тут…

На мельнице, как только мы сгрузили мешки, Подолак хотел сразу же уехать, но мы с Бубиком предусмотрительно задержали его: как бы он опять чего-нибудь не натворил…

— Сейчас поедем в Рожамайор, — сказал я ему. — Мне как раз нужно проверить там пост.

Подолак недовольно заворчал, что бедняга Треска не вынесет такой тяжелой дороги, а у нас, как он сказал, нет ни капли совести: гоняем взад-вперед бедное животное, а вот о том, чем его кормить, никто не позаботится.

Зная характер Подолака, мы не обращаем на него ни малейшего внимания. По сути дела, его следовало бы немедленно выгнать из полиции, но нам жалко расставаться с конной повозкой, которая у него есть…

Полицейский пост на хуторе располагается в домике садовника, что стоит позади дома управляющего. Аккуратный домик садовника сложен из кирпича. Он как бы делится на две части: в одной ее половине хранится садовый инвентарь, а в другой живет сам садовник.

Перед домом я почему-то не вижу полицейского, а ему следовало бы там стоять. Может, зашел в дом, чтобы немного погреться?

Заходим в дом садовника. В комнате дым коромыслом: так полицейские натопили печку.

На шум шагов выходит Бела Шатори. Винтовки при нем нет, он даже не докладывает о себе. Узнав нас, он как угорелый скрывается в другой комнате.

Оно и не удивительно: полицейские преспокойно гонят здесь самогон, благо нашли две бочки виноградного сусла да какой-то мудреный самогонный аппарат, и все это во время исполнения служебных обязанностей.

— Что здесь такое? — спрашиваю я у длинноусого Пали Балико, назначенного мною начальником полицейского участка. — Это полицейский пост или винокуренный завод?

Балико делает горлом глотательные движения, хотя во рту у него нет ни капли палинки.

— Видите ли, — робко начинает он, — я хочу сказать, что… что так уж получилось…

И он начинает плести несусветный вздор, хотя вообще-то, откровенно говоря, Балико — хороший и честный человек, и к голосу его прислушиваются на хуторе буквально все.

Бубик, как ни в чем не бывало, подходит к самогонному аппарату и, начисто забыв о том, что он мой помощник и, следовательно, должен помогать мне, вместо этого нюхает пар и даже пробует мутную жидкость.

— Палинка еще не готова, — говорит он со зданием дела.

— Конечно, не готова, — заметно оживляется Балико, — конечно, еще нет… Но я головой ручаюсь, что из этого выйдет добрая палинка, вот увидите! Напиток и сейчас неплох, вот, извольте попробовать, товарищ начальник… Ведь мы все равно для вас же всех гоним: подумали, пусть у ребят будет лекарство от простуды.

— Личному составу полиции прежде всего нужна дисциплина, — рассерженно перебиваю его я. — Порядок и дисциплина! Стреляй, грабь, делай у вас тут что хочешь, а полицейского днем с огнем не сыщешь! Ну подождите, я вам покажу!

Балико шарит по карманам, словно хочет найти там утерянную дисциплину.

— Ну а теперь, — робко начинает он, переступая с ноги на ногу, — что же, теперь все это вылить, что ли?

При этом он смотрит на меня глазами, полными ужаса. Я невольно рассмеялся, а затем спросил:

— Зачем же выливать? А если бы я сказал, что нужно вылить, вы бы вылили?

— Не надо так говорить! — качает он головой. — Жаль каждую каплю.

Шатори берет винтовку и идет к выходу.

— Товарищ начальник, — продолжал он. — Я лучше позже отстою целый день на посту, а сейчас разрешите доварить палинку до конца?

Что мне было делать? Оставалось только сказать: «Доваривайте». А если бы не сказал, так что толку: только мы уйдем, они снова примутся за свое. Про себя я решил, что позднее накажу их за это.

Я обошел весь хутор, даже заглянул в коровник, где Имре Ронто как раз месил бурду: реповую болтушку с отрубями.

«Странное дело! — думаю я. — Сейчас здесь никто ему не приказывает, ни помещик, ни управляющий, короче говоря, нет никого, кто мог бы ему приказать, а Ронто все равно сам кормит скот, ухаживает за ним, и, может быть, даже лучше, чем раньше…»

Я поинтересовался у Ронто, что они делают с молоком.

Ронто ответил, что молоко они пьют, делают из него творог, масло, а снятым молоком поят поросят.

«Не дело это! — мысленно решил я. — В селе детишки без молока сидят, а здесь его поросятам спаивают».

По дороге домой мы заехали в сельскую управу, чтобы договориться с Матэ о выдаче молока многодетным семьям.

Во время обеда ко мне ворвался Габор Шуйом. Запыхавшись от быстрого бега, он сказал, чтобы я как можно скорее шел к коменданту, так как случилась какая-то беда. Какая именно, он и сам не знал.

По дороге я начал расспрашивать его о том, с кем он разговаривал, что слышал. Однако Габор твердил одно и то же: ему сказали, чтобы я скорее пришел в русскую комендатуру, и только.

Когда я вошел в здание комендатуры, майор Головкин нервно расхаживал по комнате. Увидев меня, он быстро надел шинель, шапку и знаком приказал мне следовать за ним. Я успел заметить, что настроение у майора плохое, так как он все время нервно покусывал свои маленькие усики.

— Скажите хоть, что случилось? — спросил я. Старый Келемен коротко сказал мне, что, по слухам, на хуторе Рушки застрелили женщину и сделали это якобы русские солдаты.

«Русские солдаты? — удивился я. — Откуда они там взялись, если во всей округе нет ни одного русского солдата, не считая личного состава комендатуры?»

Повозка Вадоцкого стояла во дворе. Мы уселись на нее. Мишенька сел рядом с возчиком, а мы с майором и Жигой Мольнаром — на доске, положенной поперек повозки.

Ирен тоже отправилась с нами, хотя майор передал Мольнару, чтобы она этого не делала. Но она настаивала на своем.

Майор даже повысил голос на девушку, на что она только громче запротестовала.

— Хорошо, — наконец махнул рукой майор.

Ирен, сунув в карман пистолет, села позади старого Келемена.

Из полицейских мы взяли Йошку Козму, Пишту Тота, Габора Шуйома и Бубика, который ради этого прервал свой обед.

Дорога на хутор была скверная: на каждом шагу ямы и ухабины. Сильно трясло. Скрутить цигарку было почти невозможно: табак моментально высыпался на дно повозки.

Я спросил майора, что он лично думает о случившемся.

— Не знаю, — ответил он, пожимая плечами. — Приедем — увидим.

Весь хутор Рушки состоял из нескольких хозяйственных построек и длинного, крытого тростником дома для работников, в котором жили четыре семьи, хотя кухонь было всего две, то есть одна на две семьи.

В крайней комнате проживала семья Ланди, жену которого, как оказалось, и застрелили.

Завидев нас, сбежались все обитатели хутора, встревоженные, дрожащие от страха. Детишки испуганно жались к матерям, крепко ухватившись за их юбки.

Детей Ланди взяли к себе соседи Палинкаши.

В угловой комнате на столе, уже обмытая и одетая, лежала жена Ланди. На вид ей было не более тридцати пяти лет. Черные волосы венком обрамляли белое лицо, лишь слегка тронутое трупной желтизной. Ничего нельзя было прочесть на этом лице: ни страха, ни борьбы, ни боли. Чувствовалось, что смерть наступила мгновенно. Сам Ланди сидел на краешке кровати. Мельком взглянув на нас, он отвернулся и снова уставился на стол, на котором лежала его жена.

Вслед за нами в комнату набились обитатели хуторка. Майор Головкин подал мне знак, чтобы я начал их опрашивать.

Сначала я задал вопрос Ланди, но тот от горя почти ничего не соображал, да и знал он не так уж много. Он находился в хлеве, когда услышал чей-то разговор. Выйдя оттуда, он увидел, как один из троих солдат, что стояли у свинарника, выстрелил в его жену. Она умерла сразу же: пуля попала в сердце.

Остальные хуторяне рассказали все более подробно. Рано утром из леса вышли три солдата в советской форме. Один из них, краснолицый, с заросшими щетиной щеками, немного говорил по-венгерски. Он-то и сказал, что им нужны продукты. Хуторяне дали им кое-что из продуктов. Жена Палинкаша вынесла полбуханки хлеба и довольно большой кусок сала, старуха Тимнакне — мешок картошки, жена Ланди — кусок копченой грудинки. Однако солдатам этого показалось мало, они начали требовать еще, а затем просто-напросто начали грабить. Старуху Тимнакне они даже отколотили, у бедняжки до сих пор страшно болит поясница.

Ворвавшись в кухню к Палинкашне, они забрали муку, а что не могли унести с собой, рассыпали по комнате. У жены Ланди они хотели забрать поросенка, но она ни за что не хотела его отдавать. Слово за слово, женщина упорно сопротивлялась, и тогда краснолицый выстрелил в нее из автомата.

Хуторяне так перепугались, что ни один из них даже пошевелиться не смел. И только когда солдаты скрылись в лесочке, они подбежали к упавшей женщине.

Я попросил хуторян подробно описать мне каждого из солдат. Однако они рассказывали больше о второстепенных мелочах, чем о внешности солдат.

Майор вышел из комнаты, я — за ним. Головкин же пошел к хлеву, около которого была убита женщина. Обойдя лужицу крови, он поднял с земли несколько стреляных гильз и протянул их мне со словами:

— Посмотрите внимательно! Это гильзы от немецкого автомата… Значит, солдаты были вооружены немецкими автоматами.

— Но тогда почему они были в советской военной форме?

Головкин задумчиво перекатывал на ладони стреляные гильзы.

— А разве ты никогда не слышал о диверсантах? — спросил он меня после недолгого раздумья. — Я полагаю, что это были именно они. Дело в том, что нацисты формируют свои диверсионные отряды из разного отребья, часто переодевая его в форму противника, а затем со шпионскими и диверсионными целями забрасывают их на территорию, занятую нашими войсками. Действуют они, как правило, мелкими группами в ближнем тылу противника, стараясь посеять панику среди местного населения, поджигают дома, убивают. Их даже снабжают фальшивыми документами.

Майор подал мне одну гильзу, сказав:

— Возьми ее как вещественное доказательство. А чтобы эти мерзавцы больше не навлекали подозрения на советских солдат, мы обязательно должны поймать их. От нас они не уйдут! Мы их во что бы то ни стало поймаем! Я сейчас вернусь в село и по телефону извещу о случившемся все советские комендатуры и русские части, а потом снова вернусь сюда.

Майор протянул мне руку и сказал:

— Будьте очень осторожны, начальник. И до тех пор пока мы их не поймаем, ничем другим не занимайтесь, понятно? Миша останется с вами.

Я сразу же созвал всех хуторян и, показав им немецкую гильзу, вынул патрон из своего автомата.

— Видите, убийцы стреляли из немецкого оружия. Это были не русские солдаты, а фашистские диверсанты, переодетые в форму советских солдат! Русский солдат — вот он! — И я показал рукой на Мишеньку. — Разве он похож хоть чем-нибудь на тех, что приходили к вам из леса? — продолжал я. — Будьте спокойны, мы останемся здесь и не уйдем до тех пор, пока не поймаем убийц! Товарищ майор скоро вернется сюда.

Однако мои слова, видимо, не очень-то успокоили хуторян, которые разошлись по своим домам, оживленно обсуждая, что с ними будет. Их не приободрило даже то, что Ирен осталась с ними, заявив, что у нее есть оружие и они могут теперь никого не бояться.

Прежде чем отправиться в лес, в котором скрылись диверсанты, я попросил Ирен, чтобы она в случае чего предупредила нас об опасности тремя выстрелами в воздух.

Молодой лес густо зарос кустарником, пробираться через который было не так-то легко.

Вытянувшись цепочкой на расстоянии видимости, мы вошли в лес. Мишенька шел справа, а я — слева. Я предупредил своих людей, чтобы они были особенно осторожны и не теряли друг друга из виду, а в случае обнаружения противника немедленно открывали огонь.

Под вечер пошел такой густой снег, что очень скоро мы уже не видели дальше своего носа.

Когда мы вышли на противоположную окраину леса, стемнело. Остановились, чтобы решить, что делать дальше: то ли продолжать поиски ночью, то ли немедленно вернуться на хутор.

Бубик предлагал идти дальше, чтобы не дать диверсантам уйти или завести нас в какую-нибудь ловушку. Пишта Тот настаивал на том, чтобы вернуться на хутор. Откровенно говоря, я не знал, как мне следует поступить. Разумеется, я хотел как можно скорее поймать диверсантов, но в то же время боялся, как бы мои люди при таком снегопаде сами не нарвались на огонь противника. Верное решение принял Мишенька, заявив, что в такую непогоду мы все равно никого не увидим и нам лучше вернуться на хутор.

По узенькой тропинке мы спустились с холма и благополучно добрались до хутора, где нас уже ожидал майор Головкин, который привел с собой двух солдат из комендатуры.

Майор сказал, что он оповестил о случившемся все соседние комендатуры и они тотчас же подключились к розыску диверсантов.

Я же со своей стороны решил, что неплохо было бы оповестить об этом и местную полицию, с тем чтобы были выставлены усиленные посты в селе, а всех свободных полицейских направить сюда.

Майор Головкин согласился с моим планом. Втроем мы пошли в село.

Бубик заступил на пост у ворот, а я занялся распределением людей. Шестерых я назначил в патрулирование по селу, маленького Даниэля — связным, а остальным приказал ровно в восемь утра прибыть на хутор Рушки, имея на руках суточный паек.

Я понимал, что денек нас ждет жаркий. Головкин сказал, что своими черными делами диверсанты пытаются подорвать честь и авторитет Советской Армии, а следовательно, думал я, и честь новой, народной полиции, начальником которой я являюсь.

Несмотря на усталость, спать мне не хотелось. Походив по кабинету, я вышел во двор и подошел к стоявшему у ворот Бубику.

— Выпей один глоток для бодрости, — сказал он, протягивая мне небольшую плоскую фляжку.

— На службе я не пью, — отказался я.

Бубик тихонько засмеялся:

— Я ведь не часовой, понимаешь?.. Часовым стоит Балог, а я в данный момент только замещаю его.

Я отпил глоток из фляжки и начал ругаться!

— Что за пойло ты мне дал? Такое вонючее!

— Вовсе и не вонючее… Самогонка это… Пока ты ходил по комнате, Балик где-то откопал эту фляжку…

К рассвету вернулись патрули.

— Все в порядке? — спросил я у них.

— В порядке, товарищ начальник.

— Не сердитесь, ребята, — начал я им объяснять, — но отдыхать вам сейчас никак не придется. Придется еще сутки патрулировать. Но как только мы поймаем диверсантов, сменим вас и дадим хорошенько отдохнуть.

Балог поглубже натянул на голову шляпу, а затем ответил:

— Ничего, товарищ начальник, выдержим. Когда на свадьбах гуляем, по трое суток не спим — ничего. Верно говорю? А теперь и подавно выдержим…

Когда я вернулся в комендатуру, майор Головкин дремал, сидя на стуле. Он даже шинели не снимал.

Я дотронулся до рукава его шинели; майор быстро вскочил со стула и, протерев глаза, потянулся.

— Можем идти, начальник? — спросил он с улыбкой.

— Можем.

Повесив на шею автомат и сунув в карман сигареты, майор направился к двери, оставив за себя в комендатуре лейтенанта Григоренко, который с явным неудовольствием смотрел на нас: он завидовал, что ему не удастся участвовать в такой интересной и опасной операции.

В половине девятого мы вышли из хутора. Снегопад прекратился, но зато подул сильный северный ветер. Тетушка Палинкашне с небольшим узлом, в который она положила хлеб и сало на случай, если мы проголодаемся, тащилась вслед за нами.

Мы прочесали всю южную часть леска и, уставшие, вышли на полянку, чтобы немного перекусить. Руки и лица у нас были исхлестаны и исцарапаны ветками деревьев и кустарников. Отдохнув, снова отправились на поиски, но не то что диверсантов, но даже и их следов не находили.

Временами Бубик разводил костер, чтобы мы могли хоть немного погреться. Казалось, конца не будет нашему пути.

Впереди шел майор Головкин. Не знаю, какое здоровье было у этого человека, но шагал он проворно и легко, словно юноша, а на лице его не было и тени усталости.

— Ну как, начальник, есть еще силенка? — спросил он меня, оглянувшись назад.

«Конечно, есть, — подумал я. — Но черт бы побрал этих диверсантов!»

Северную часть леска мы прочесывали цепочкой. До самых виноградников, километров на пять, тянулась роща акаций, а за ней шли такие места, что можно было сразу же отказаться от дальнейших поисков, так как никаких результатов они уже не принесли бы.

Вскоре к нам присоединилась и Ирен, которая, по-видимому, никак не могла усидеть на хуторе.

«Не дай бог, с ней что-нибудь случится, тогда беды не оберешься, да и совесть замучает», — мелькнуло у меня в голове.

— Вы что думаете, товарищ, — обратился я к ней, — это игрушки, что ли? Почему вы ушли с хутора?

Ирен ничего не ответила мне, лишь опустила глаза. Но на сторону девушки неожиданно встал Бубик.

— Пусть идет, мы будем охранять ее, — сказал он, подходя ближе к Ирен, которая одарила его благодарным взглядом.

Выйдя из леска, мы шли уже по полю, как вдруг я увидел маленького Даниэля. Он что было сил бежал по склону холма. Я закричал, но он не услышал меня. Тогда, рупором приложив к губам ладони, я закричал еще громче. На этот раз он услышал окрик, остановился на миг, помахал нам рукой и снова бросился бежать со всех ног.

— Что такое? Что случилось? — недоуменно спрашивали мы друг у друга.

Через несколько минут Даниэль был уже около нас. Пот тек с него ручьями.

— Они хотели войти в село… — прерывающимся голосом сообщил он.

— Кто хотел?

— Убийцы!.. Это были они!… Михай Бубик узнал их по описанию хуторян. И красномордый с ними. Они натолкнулись на наш пост, обстреляли его и скрылись. Часовой тоже открыл по ним стрельбу.

— А куда они пошли? В каком направлении? — дернул я Даниэля за рукав.

Он кивнул головой в сторону виноградников:

— Туда… Может, они нашли какую-нибудь давильню и отсиживаются?..

Боже милостивый! От погребов, в которых крестьяне давят под прессом виноград, до леса рукой подать. А через час с небольшим настанет вечер — и ищи тогда ветра в поле.

— Товарищи! — крикнул я, обращаясь к своим ребятам. — Вы слышали? Если мы сейчас же оцепим холм, то поймаем их. Нельзя терять ни минуты. Бегом марш!

Мы побежали. Майор Головкин без перевода понял мой замысел и тоже бросился бежать. Сначала он бежал первым, но вскоре его обогнал Мишенька… Увидев это, мы приободрились и тоже побежали быстрее.

Мы мчались по склону холма, падали, вскакивали и снова бежали, цепляясь за кусты, чтобы лишний раз не растянуться на земле.

Сердце, казалось, билось у меня уже не в груди, а в горле, но я старался не отставать от майора.

«Только не отставать! Ни на шаг не отставать! — мысленно подгонял я себя. — Мое место теперь только впереди!»

Наконец мы выбежали на дорогу. И тут по нас неожиданно полоснули автоматной очередью.

Однако я все же успел заметить, что стреляли из давильни старого Коты.

Так вот, оказывается, куда они забрались!

— Ложись! — скомандовал я.

Собственно говоря, такую команду можно было бы и не подавать, так как все без того уже лежали на земле.

Мишенька, пристроившись за межевым камнем, открыл огонь из автомата. Вслед за ним начал стрелять Бубик, затем Габор.

Мы лежали в придорожном кювете, и стоило только одному из нас приподнять голову, как диверсанты открывали по нас огонь.

Майор Головкин расположился за небольшим бугорком.

Я лежал, судорожно пытаясь вспомнить, есть ли в давильне Коты окна на задней стене. Если есть, то наши птички легко упорхнут от нас. Вспомнить мне не удалось, и я спросил об этом Бубика, который лучше других знал все давильни, так как частенько заглядывал туда, чтобы пропустить стаканчик вина.

— Нет там никаких окон! — затряс он головой. — Окно только возле двери.

Ну, можно было считать, что нам повезло.

Майор подал мне знак рукой подползти к нему. Я не без труда сделал это. Оказавшись рядом с ним, я увидел, что майор начертил на снегу план, согласно которому мы должны были разделиться на две группы. Одна группа, возглавляемая самим майором, должна отойти в сторону и приблизиться к давильне с левой стороны, а другая группа, руководство которой пало на меня, должна была остаться на месте и своим огнем (правда, не очень частым, так как нужно было экономить патроны) отвлекать диверсантов, чтобы помочь первой группе выполнить маневр, задуманный Головкиным.

План майора показался мне неплохим, хотя я и не понимал, как можно проникнуть в давильню сбоку или с задней стороны, когда ни тут, ни там не было ни единого окошка. Разве что через камышовую крышу? Однако как бы там ни было, а выкуривать диверсантов из этого укрытия нужно.

Головкин, Мишенька, двое солдат из комендатуры и двое полицейских начали осуществлять свой маневр. Они отошли назад, за дорогу, чтобы потом, уже вне поля видимости диверсантов, зайти к ним слева.

Собрав поближе к себе оставшихся людей, я сказал:

— По очереди, экономя патроны, вести огонь по двери и окну давильни.

На левом фланге я оставил Бубика, как самого меткого стрелка, который не раз попадал на охоте в бегущего зайца. Бубику никаких указаний давать было не нужно. Стоит ему только заметить какое-нибудь движение, как он сам выстрелит, и притом без промаха.

Сам я, поползав по кювету, расположился как раз напротив давильни. Поставил автомат на ведение одиночного огня. До цели было не более семидесяти метров. Я видел, как в окопе вдруг показалось дуло автомата, из которого выпустили короткую очередь.

«Вслепую бьет, негодяй, — мелькнула у меня догадка. — Не смеет высунуть своей поганой рожи! Ничего, попробуй только высунь!.. Я тебя сразу успокою!»

Вдруг Шани Балог вскрикнул и выронил из рук винтовку.

«Черт возьми! Неужели его ранило?» — обожгла мой мозг мысль.

— Что там такое?! — крикнул я, оборачиваясь назад.

Вижу, к Балогу подползли трое. Снимают с него зимнее пальто, Бубик рвет на куски носовой платок.

— Почему не отвечаете? — кричу я им.

Сообщили, что, к счастью, рана не опасная, так как пуля пробила Балогу руку, но кость не задета. Рана пустяковая, только сильно кровоточит. Кровотечение, как ни странно, не удается остановить даже жгутом.

Ко мне подполз Бубик, чтобы спросить, что же теперь делать с Балогом.

Остается одно — дать двоих человек, которые отведут раненого в село к доктору Кабаи.

— Шани! — кричу я Балогу. — Самостоятельно сможешь идти?

— Конечно… смогу… — отвечает он.

— Выше голову, дружище! Ты смелый парень и хорошо держался! — подбадриваю я его.

Ранение Балога отвлекло наше внимание: по давильне уже никто не стреляет. Пока я это понял, из окошка давильни на нас обрушился шквал огня.

И тут я замечаю, что дверь давильни начинает медленно открываться и в ее проеме показывается дуло автомата, а затем шапка и рука, которой диверсант опирается о порог.

«Ага, улизнуть решили!» — понял я и решил вести огонь очередями. Крепко прижал приклад к плечу. Однако я так волнуюсь, что мушка прыгает у меня перед глазами. Стараюсь успокоиться, чтобы совместить прорезь прицела с мушкой и целью. Наконец мне это удается, и я нажимаю на спусковой крючок. Автомат выбрасывает длинную очередь. Через несколько секунд магазин автомата уже пуст, а я все еще до боли в пальце нажимаю на спуск. Шапка диверсанта и дуло его автомата неподвижны, — значит, я не промахнулся.

— Вот их и осталось двое, — сказал мне Бубик, а вслед за этим закричал: — Осторожно! Не стреляй!

Я заметил, как со стороны леса к давильне медленно ползли фигурки людей, а впереди всех — майор Головкин. Его по-юношески стройная фигура проворно перемещалась по снегу. Вот он остановился передохнуть. Я отчетливо вижу, что он смотрит в нашу сторону. Левой рукой майор опирается о землю, а правую слегка приподнял кверху, будто хочет о чем-то предупредить. Показывает ею в небо…

«Но о чем?.. — ломаю я себе голову. — Ага, понял, товарищ майор! Мы должны открыть огонь по крыше давильни, так как они вот-вот перейдут к атаке…»

— Бубик! — кричу я. — Огонь вести только по крыше! Ребята, не стреляйте по стенам, только по крыше!

Я заменяю пустой магазин автомата на полный.

Между тем майор находится всего в тридцати шагах от домика давильни. Вот уже в двадцати!.. Поразительно, как быстро он ползет! Мишенька тоже старается вовсю, но с его огромным ростом сделать это не так-то просто, и потому он несколько отстает от майора.

«Лишь бы только эти мерзавцы не заметили их!» — бьется в моей голове мысль.

Из окна давильни по кромке дороги, где в кювете лежим мы, длинными очередями бьет диверсант. Мне хочется крикнуть майору, предупредить его, чтобы он был особенно осторожен. И в тот же миг Головкин вскакивает на ноги и бежит к давильне, слегка пригнувшись. На землю он падает почти у самого угла домика.

«Боже мой!.. Да это уже не смелость, а настоящее безумство…» — мелькает у меня в голове, и я тут же кричу своим ребятам:

— Ребята, не стреляйте! Прекратить огонь!

Однако стрелять нужно, хотя бы для того чтобы диверсанты ничего не заподозрили и не увидели бы майора и его людей.

Головкин уже стоит возле самой двери. Автомат он держит в правой руке. Еще момент — и майор ворвется в давильню.

И вдруг меня охватывает какое-то удивительное спокойствие: кажется, даже сердце не бьется в груди, руки совсем не дрожат, глаза зорки, как никогда. Я прицеливаюсь в окошко и, нажав на спусковой крючок, выпускаю очередь за очередью до тех пор, пока не кончаются патроны.

А вслед за этим майор врывается в дверь. Я слышу лишь автоматную очередь да короткий вскрик. Чувствую, как меня бросает в пот, с трудом перевожу дыхание: ведь это бил советский автомат, звук которого не похож на немецкий.

Мишенька рывком поднимается с земли и впрыгивает в окно.

Я вскакиваю и со всех ног бегу к давильне.

— Товарищ Головкин! — кричу я на бегу. — Товарищ майор!

А Головкин, как ни в чем не бывало, стоит посреди давильни и преспокойно закуривает сигарету. Увидев меня, он жестами и мимикой показывает, что, к сожалению, им не удалось взять диверсантов живыми. Рукавом шинели майор вытирает пот со лба. Затем губы его растягиваются в улыбке. Взяв у меня из рук автомат, он подкинул его в руке, а затем отдал мне со словами:

— А ты, как я вижу, отличный стрелок… Ну, теперь можно идти.

Я оглядываю давильню и вижу: у окошка лежит краснорожий с автоматом в руке. Возле печки, за грудой кирпичей, — другой. Автоматная очередь пришлась ему прямо в лицо. Третий диверсант распластался на пороге.

Мишенька обыскивает убитых и забирает все их бумаги, документы и оружие. В комендатуре все это внимательно разберут, но уже сейчас ясно, что это переодетые немецкие диверсанты, а их бумаги — это письма родных из Германии.

Бубик предлагает войти в село с песней, как подобает настоящим солдатам после первого победного боевого крещения.

— Строиться! — подаю я команду.

Габор Шуйом встает в строй первым, но говорит, обращаясь к Даниэлю, все еще лежащему на земле:

— Петер, вставай в середину, ты у нас лучший песенник!

Видя, что Даниэль почему-то не поднимается и даже не шевелится, Габор испуганно уставился на неподвижного товарища, а затем тихо позвал:

— Петер… Товарищ Даниэль!.. — На какое-то мгновение Габор окаменел, а затем вдруг зарыдал, как ребенок, дрожа всем телом. Даже винтовка, на которую он опирался, задрожала мелкой дрожью.

Мы с Бубиком словно по команде бросились к Даниэлю. Бубик перевернул его с живота на спину, а затем растерянно посмотрел на меня. Уголки рта у него опустились, губы задрожали. Бубик стащил с головы шапку.

Пуля попала Даниэлю прямо в лоб, оставив маленькую дырочку, из которой еще медленно текла кровь.

Майор, передав Мишеньке свой автомат, опустился перед Даниэлем на колени, быстро расстегнул ему воротник пальто, рубашку, чтобы пощупать, не бьется ли сердце. Вскоре он встал и тоже снял шапку.

— Умер, — тихо проговорил майор. — Убит…

Шуйом уже не плакал, а лишь смотрел пустым взглядом прямо перед собой.

— Как же это случилось? — растерянно, ни к кому не обращаясь, спросил Козма. — Как это могло случиться?

Я построил людей. Четверо несли на пальто маленького Даниэля. Хмурый Головкин шел рядом со строем. Снег скрипел под ногами.

Голова Петера медленно раскачивалась из стороны в сторону. Широко раскрытые глаза смотрели прямо в небо. На маленьком личике словно застыла робкая улыбка.

Шуйом подошел к Петеру и закрыл ему глаза.

Когда мы свернули на центральную улицу, нам навстречу выбежал кузнец Даниэль, отец Петера: печальная весть уже долетела до него. Из горла кузнеца вырвались хриплые звуки. Он упал на грудь сына и зарыдал:

— Петер… родной ты мой… сыночек…

Бубик, который до сих пор крепился, тоже громко заплакал, вытирая глаза грязным кулаком.

Нам с трудом удалось оторвать старика от тела сына.

Мы медленно шли по центральной улице села, неся маленького Даниэля, худенького черноволосого парнишку, нашего незаметного героя. Вслед за нами шла довольно большая толпа жителей. Старик Даниэль словно прилип к сыну и ничего не замечал вокруг. Нам, по сути дела, приходилось нести и его, так как он с трудом переставлял ноги. Майор Головкин сочувственно пожал ему руку, выражая свое соболезнование, но тот даже не заметил этого.

Когда мы подошли к дому кузнеца, Шуйом зашептал мне на ухо:

— Мать Петера очень больна… Она лежит в задней комнате. Нужно сделать так, чтобы она не увидела сына…

Но, как назло, дверь в комнату, где лежала старушка Даниэль, была открыта настежь. Когда мы проходили мимо, мать Даниэля приподнялась на постели и тут же без чувств упала на подушку.

Вечером следующего дня состоялись похороны Даниэля.

Гроб с его телом провожала вся полиция за исключением единственного часового, которого мы оставили у ворот. У здания комендатуры к нам присоединились советские солдаты и офицеры. Всего их было шестеро: майор Головкин, лейтенант Григоренко, Мишенька и трое солдат.

Учитель Фекете над гробом Даниэля произнес прощальную речь. Он стоял у гроба, сняв шляпу, и тихо говорил.

Слов его я не слышал. Перед моим мысленным взглядом встал живой Даниэль: вот я вижу, как он, браво щелкнув каблуками, отправляется на пост к амбару, а потом в самом конце дежурства добровольно вызывается отнести приказ на хутор. Худенького личика его почти не видно из-под шапки, которую он натянул до самых глаз. Я говорю ему: «Петер, ты бы сначала поужинал, а уж потом пошел». Петер по-мальчишески смеется, говоря, что ему этот путь хорошо знаком и совсем не труден. Спустя минуту я уже вижу его бегущим по склону холма. И вот теперь Петера Даниэля, нашего маленького Петера, нашего товарища, уже нет в живых.

Йошка Козма застыл по стойке «смирно». По щеке его медленно сползает слеза.

— Дорогие односельчане, сегодня мы провожаем в последний путь нашего героя! — Голос учителя окреп. — Хорошего человека и смелого бойца! Солдата новой народной полиции, который отдал свою молодую жизнь за то, чтобы в родном селе царил мир. Так поклянемся же здесь, над этой могилой, что мы никогда не забудем его и отомстим врагам за его смерть!

— Клянемся! — повторяем мы хором.

Мишенька подает команду «Заряжай!». Все полицейские и советские солдаты по команде поднимают вверх оружие.

— Огонь!

Раздается залп. Майор Головкин снимает со своей шапки красную пятиконечную звездочку и кладет ее на грудь Петеру, а затем, быстро надев шапку, отдает честь павшему.

После похорон я распустил личный состав по домам. Почти все полицейские не спали двое суток, многие из них едва стояли на ногах. В полиции остались я да Бубик: будем по очереди стоять у ворот.

Примерно в полночь ко мне пришли майор Головкин и Жига Мольнар. У обоих строгий, я бы даже сказал, несколько торжественный вид.

— Я зашел попрощаться с тобой, Фери, — протянул мне руку Жига. — Уезжаю в Дебрецен.

Головкин на моих глазах обнял Жигу и пояснил:

— В Дебрецене собирается сессия свободного венгерского Государственного собрания. Мне об этом сообщили час назад.

Я перевел расстроенный взгляд с майора на Мольнара и обратно. Не шутят ли они? Но нет, они не шутили.

Боже мой!.. Свободное венгерское Государственное собрание! Неужели это правда? Ну конечно же правда!

Мольнар явно торопится.

— Не сердись, Фери, — говорит он, — у меня нет времени. Сейчас военный грузовик отправляется в том направлении, мне бы не хотелось опоздать на него… Я еду в ЦК коммунистической партии, хочу узнать, что нам нужно делать в первую очередь… Следите за порядком в селе!

— Яни! — кричу я. — Товарищ Бубик, иди скорей сюда!

И через минуту рассказываю прибежавшему Бубику о том, что в стране уже существует венгерское правительство, а следовательно, существует и сама Венгрия.

Бубик ничего не говорит, а только смотрит на меня, вцепившись в мой рукав.

Майор Головкин и Жига Мольнар уходят, а мы с Бубиком неподвижно стоим посреди комнаты, крепко держа друг друга за руки.

С улицы до нас доносится шум отъезжающего грузовика.

6 января 1945 года

Этот день остался в моей памяти как настоящий мирный праздник. Правда, у нас в доме не было рождественской елки, увешанной конфетами, которые по традиции в этот день можно снимать с нее, однако мама сварила хороший обед: приготовила голубцы и даже испекла слоеный пирог. У брата Шандора в тот день было особенно хорошее настроение, так как утром он ходил в Модорош, а вернувшись оттуда, сказал, что скоро они с женой и детишками переселятся в дом тестя, где им выделена комната, кухня и кладовая. Но это было событие, касающееся только нашей семьи, а более важное заключалось в том, что механику с мельницы удалось починить старый электрогенератор, с помощью которого освещалось все село еще до того, как нас подключили к областной электросети.

Механик обещал, что сегодня вечером в селе будет электрический свет, — правда, пока только в домах, уличного освещения сейчас не будет.

Учитель Фекете каким-то чудом сумел организовать самодеятельность, участники которой в четыре часа будут выступать перед односельчанами. Уж сам по себе этот факт имел немаловажное значение.

После обеда я пошел на кладбище, на могилу Даниэля, возле которой встретил Габора Шуйома и Бубика.

В полицию мы возвращались втроем. Мне, правда, можно было бы в тот день и не ходить, так как дежурил Йошка Козма.

Там все было в порядке: посты своевременно выставлены. Должен заметить, что после случая с диверсантами дисциплина в полиции значительно повысилась.

В полиции нас поджидал Подолак.

— Господин Фери, — начал возчик, глядя на меня снизу вверх.

— Я уже сто раз говорил, что я вам не господин.

— Это верно, ну да все равно. Послушайте меня, товарищ начальник, внимательно: что это за полиция, когда у полицейских нет своей формы?

«Что теперь придумал этот старик? — подумал я. — Откуда нам взять форму? Ну да послушаю, что он там еще сморозит», — решил я про себя.

— Священник только тогда священник, — продолжал старик, — если на нем ряса. А если ее нет, тогда что же это за священник? Разве это не так? Пожарники да железнодорожники и те свою форму имеют.

— А наши полицейские неплохо выполняют свои задачи и в гражданском платье, — ответил я ему.

Старик упрямо замотал головой:

— Ни сено, ни солома. В форме совсем другое дело. Представьте, что все полицейские ходят в одинаковых дождевых плащах или в одинаковых непромокаемых шинелях! Если господь бог выглянет из-за облаков и увидит их, то сразу же подумает: вот, мол, бравые ребята…

Проговорив это, старик даже языком прищелкнул, словно хотел доказать, что лучше непромокаемых шинелей на свете больше ничего не может быть.

«Ну и чудак же этот Подолак! — подумал я. — На дворе январь, середина зимы, а он размечтался о дождевиках и непромокаемых шинелях! А может, этот хитрец вовсе и не пустой мечтатель, а просто опять что-то такое задумал?»

— А ну-ка выкладывай, что придумал, — приказал я ему.

И тут наш возчик самым подробным образом начал распространяться о том, что мы, быть может, и не знаем даже, что неподалеку от дороги, что ведет в Кешерюкут, стоит небольшой хуторок, который принадлежит одному паршивому заводчику. Только нужен он был этому буржую не для того, чтобы вести там хозяйство, а главным образом для того, чтобы наслаждаться в одиночестве со своей любовницей.

— Грязный тип этот буржуй, — продолжал расходившийся вовсю Подолак, — не то что честный пролетарий Подолак. Пришло время утереть этому буржую нос…

— Каким образом? — поинтересовался я.

Подолак рассказал, что он вывез с того хутора две парусиновые палатки, которые без дела валялись в подвале. Из них, как он рассчитал, выйдет не меньше двадцати дождевиков, красивых и таких крепких, что их не только дождь не пробьет, но и топором не прорубишь.

— Об этом не может быть и речи! — решительно заявил я, прервав водопад слов болтливого возчика. — Палатки немедленно вернуть их законному хозяину.

— Ай-ай, это никак невозможно. — Старик закачал головой. — Хозяина уже нет давно. Господин буржуй сбежал на запад.

— Тогда отнесите брезент на наш склад и оприходуйте!

— Это можно… Но только не целиком, а кусками… Знаете ли, я еще позавчера договорился с портным Чинчаком, и, как я думаю, он уже скроил двадцать плащей…

В этот момент, взглянув на меня, Подолак, видимо, сообразил, что ему лучше замолчать. Дойдя до ворот, он остановился и, обернувшись, прокричал, чтобы мы особенно-то не волновались, так как плащи из брезента выйдут великолепные и мы еще будем благодарить старого Подолака.

«Ну и пройдоха же этот Подолак! — думал я, решив про себя, что сама по себе идея с плащами не так уж и плоха. — А как обрадуются ребята! Все-таки, как ни говори, форменная одежда! Вот только я не знаю, сколько нажил себе Подолак на этом деле. А что нажил, в этом смело можно не сомневаться…»

В школе состоялся небольшой импровизированный концерт. Сначала Геза Фекете продекламировал несколько стихотворений, затем выступил детский хор человек из десяти, после чего была разыграна небольшая сценка, суть которой заключалась в следующем: одна крестьянка хотела отучить своего мужа от пьянства и для этого угостила его керосином. Это был концерт, первый концерт, данный в мирное время: хотя война еще и не закончилась совсем, но уже перекатилась через нас. В тот день я впервые видел маму спокойной. На концерте она много смеялась, а по дороге домой улыбалась.

— Думаешь ли ты об Илуш? — неожиданно спросила она меня. — И о том, что с вами будет?

Я не знал, что ответить ей, и потому промолчал. Однако я был немало удивлен тем, что мама уже задумывается о нашем будущем.

18—19 января 1945 года

Со вчерашнего дня через наше село идут советские части: пехотинцы, артиллеристы, танкисты.

Утром мне позвонил майор Головкин и попросил меня освободить замок, в котором, вероятно, расположится военный госпиталь.

Я с удивлением уставился на майора. Он улыбнулся и объяснил:

— Война еще не закончилась, противник окончательно еще не разбит. — И, не удовлетворившись этим своим объяснением, он пододвинул ко мне карту и продолжал: — Вот линия фронта. — Он провел пальцем дугу по карте. — Видишь? Гитлеровские войска в Будапеште мы окружили, однако гитлеровское командование пытается прорвать кольцо окружения и нанести нам контрудар. Вот эти стрелы обозначают направления контрударов. Левое крыло фашистских войск намерено нанести удар в направлении Эрчи, а правое — на Дорог и дальше до Дуная… Вот такое складывается положение. — Майор посмотрел на меня. — Разумеется, тебе хочется знать, что же будет дальше, не так ли? Так могу тебе ответить: мы их побьем. — Сделав по комнате несколько шагов, он продолжал: — Мы им такой удар нанесем, что они уже не оправятся. Дней через восемь-десять сюда подойдут наши войска, но учтите, пока это секрет. — Он улыбнулся и потрогал усики. — До тех пор мы обязаны держаться, а уж потом — вперед!

Положив мне на плечо руку, майор продолжал:

— Спокойствие, спокойствие и еще раз спокойствие. Это я говорю не столько для вас лично, сколько для ваших людей. Мы сюда пришли от стен Сталинграда, и все с боями, для нас несколько десятков километров не расстояние. Я понимаю, для вас это другое дело. Но вы не пугайтесь. Самое главное сейчас — это сохранить спокойствие. Необходимо навести порядок и дисциплину. Мелочами вроде воровства кур не занимайтесь. Сейчас самая важная для вас задача заключается в том, чтобы сюда не просочились недобитые, может переодетые в гражданское, нацисты и не наделали бы здесь паники…

К майору пришел лейтенант Григоренко. Головкин куда-то заспешил, и наш разговор на этом прервался.

Я вернулся в полицию, где мои люди буквально засыпали меня вопросами: «Где стреляют? Кто стреляет? Почему стреляют? И вообще что означает все это передвижение войск?»

— Война еще не кончилась, — объяснил я им, почти слово в слово повторяя то, что сказал мне майор. — Враг еще не разбит, но скоро будет окончательно уничтожен.

Вскоре в полицию пришел Пишта Тот и сообщил, что ему якобы стало известно о том, что в село вернулся Годор. Пишта попросил меня дать ему двух человек, чтобы поймать этого мерзавца.

«Как быстро сбылось предположение майора!» — подумал я.

Выделив Пиште полицейских, я вместе с Бубиком направился в замок. Не успели мы с ним как следует осмотреться, как к замку подъехало несколько военных машин. Из них вышли офицеры, — как выяснилось, врачи из советского военного госпиталя, расположенного в Варьяше. Начальником госпиталя был высокий седоволосый полковник, который сразу же отчитал меня за то, что помещение до сих пор не освобождено. Вечером сюда уже прибудут машины с медицинским оборудованием.

Я сообразил, что нужно поворачиваться побыстрее. Мы с Бубиком бросились в село и прошли по домам, прося жителей помочь нам освободить замок для приема советских раненых.

Начальник госпиталя никак не успокаивался: он кричал, требовал чего-то и ворчал. Но вечером, когда весь нижний этаж был заставлен аккуратно застланными койками, он критически осмотрел помещение, после чего гнев его быстро прошел и он по очереди обнял каждого из нас и поблагодарил.

— Хорошо, хорошо, — похвалил он женщин, которые убирали замок, и раздал им по нескольку плиток шоколада, сказав, чтобы они отнесли это своим детишкам.

Когда стемнело, через село провели группу пленных. В большинстве своем это были гитлеровцы, грязные и обросшие, с ничего не выражающими взглядами, устремленными в пустоту. Однако было среди них и несколько венгерских солдат, и даже один поручик, который упал на землю в тот момент, когда колонна проходила перед бакалейной лавочкой Шипоша. Ко мне подошел начальник конвоя, сопровождавший пленных, и попросил:

— Оставьте у себя этого пленного. Мы не можем его на себе тащить. Доложите об этом местному военному коменданту.

Я почесал затылок и задумался. Где мы будем держать этого пленного? Ведь у нас для подобных целей даже помещения нет. К тому же пленный явно болен: его трясет лихорадка. Однако спорить было некогда, так как колонна пленных не стояла на месте.

Больного пленного мы отвели в полицию, и я сейчас же послал Габора Шуйома за доктором Кабаи, а пленному поручику предложил сесть.

В это время Пишта Тот привел в полицию Годора, которого ему все-таки удалось схватить. Пишта был зол на весь свет, потому что ему целый день пришлось бегать за этим негодяем, который рискнул вернуться в село. Ну и наглость!

Заведя Годора в соседнюю комнату, Пишта отвесил ему пару таких звонких оплеух, что мы услышали их даже через стенку.

Пленный поручик поднял на меня глаза. Вид у него был действительно неважный.

— Зачем вам меня мучить?! — хрипло выкрикнул он. — Прикончите меня, и все!

Я посоветовал Пиште Тоту перенести допрос Годора на следующий день, а пленного нилашиста приказал запереть в нашу импровизированную камеру.

— Невозможно это, — запротестовал Пишта. — Ведь там сидят братья Коломкар, а я не имею никакого права помещать политического заключенного с уголовниками. Это запрещено!

— Тогда выпусти этих воришек! Все равно мы не знаем, что с ними делать. Они нас только объедят: вон у них какой аппетит!.. Как вас зовут? — спросил я у пленного.

Он ничего не ответил мне и, смерив меня взглядом, полным презрения, отвернулся.

— Хорошо, — заметил я, — можете не отвечать. Вы военнопленный, и нам, полиции, с вами незачем разбираться.

Помолчав немного, пленный все же заговорил.

— Полиции? — удивился он. — И это у вас называется полицией? Драчуны вы…

В это время пришел врач, и я попросил его внимательно осмотреть пленного.

Старый Кабаи подождал немного, пока его глаза привыкнут к свету керосиновой лампы, а затем принялся за осмотр.

Рана у поручика оказалась скверной. Осколком мины его ранило в правое плечо. Рана была сильно запущена, вся рука у него опухла и даже почернела. Доктору пришлось разрезать рукав кителя ножницами.

— Плохая рана, видите ли, очень скверная, — тихо произнес доктор.

Во время осмотра поручик потерял сознание. Кабаи сделал ему какой-то укол, и раненый вскоре пришел в себя. Взгляд у него был туманный, на измученном бледном лице выступил пот.

— Если его немедленно госпитализировать, то, возможно, руку еще и удастся спасти, — объяснил Кабаи. — Я лично никаких гарантий не даю: рана слишком запущена…

— Что же нам делать, доктор?

— Не знаю. Где вы здесь найдете госпиталь? Да если он и есть, то кто возьмет в него пленного хортистского офицера?

Бубик, облокотившись на стол, уставился на раненого поручика, а потом неуверенно обратился ко мне:

— Послушай, Фери, а почему бы нам не попросить об этом русского главврача, полковника, а?

Пленный попросил воды. Мы дали ему напиться и угостили сигаретой. В удивлении он уставился на нас.

— Значит, мы драчуны, да? Ничего, мы на это не обижаемся. Мы знаем, какие ужасы рассказывают о том, что якобы творится на освобожденной территории… Пишта Тот, иди-ка сюда! Расскажи господину поручику о том, что с тобой сделали нилашисты и почему ты так обозлился на Годора.

Пишта не любил особенно распространяться о своих злоключениях, но все же коротко рассказал о том, что с ним сделали той страшной ночью…

— И знаете, почему это произошло? — спросил я пленного. — Только потому, что товарищ Тот сказал им, что пленный тоже человек.

Раненый осторожно поглаживал перевязанную руку, затем он с трудом встал со стула и сказал:

— Извините меня, пожалуйста. Я поручик Эрне Варна из запасного полка, до армии преподавал. В ноябре меня призвали в армию, в самый последний момент, можно сказать… Я уже думал, что мне удалось отвертеться от призыва, но, как видите, не удалось. — И он снова опустился на стул. — Что-то теперь делается дома? Как там семья? Вы представить себе не можете, в каком я состоянии… Будапешт полуразрушен… Мосты через Дунай взорвали немцы… — Рыдания душили его, и он замолчал.

Взорваны мосты через Дунай? Не может этого быть! Какие же немцы варвары, если они пошли на это! Первым опомнился Бубик.

— Я сейчас схожу за Фекете! — И, повернувшись к поручику, он объяснил: — Это учитель местной школы. Он объяснит вам, что новый порядок намного лучше старого…

— В Будапеште, — перебил я Бубика, — пока еще идут бои… Но в освобожденных районах начинается новая жизнь. В Дебрецене, в том самом соборе, в котором Лайош Кошут в свое время провозгласил независимость Венгрии, собралась сессия венгерского Государственного собрания.

Пленный поднял на меня глаза, и я увидел в них слезы.

Оставив поручика Пиште, я пошел к майору Головкину и попросил, чтобы тот поговорил с начальником госпиталя. Майор не мог выйти из комендатуры, но дал мне записку.

Я с трудом шел по центральной улице, так как по ней в северном направлении двигались советские части, а в обратном направлении — довольно большие группы пленных.

Ко мне подошел русский капитан и сердито спросил меня, почему я расхаживаю по селу с автоматом. Он потребовал, чтобы я немедленно отдал ему оружие. Однако, посмотрев пропуск, который я ему предъявил, он сразу же успокоился и сказал:

— Хорошо, товарищ начальник, можешь идти, только, раз ты нам помогаешь, выпей-ка глоточек. — С этими словами он протянул мне свою фляжку.

Я начал отнекиваться, говоря, что очень спешу, но капитан не отпустил меня до тех пор, пока я не отпил из фляжки несколько глотков. Вино оказалось кислым, но все же это было вино…

Начальник госпиталя, когда я передал ему записку майора, сказал, что я, видно, сошел с ума, раз считаю, что советский госпиталь можно забивать ранеными пленными.

Я пробормотал, что речь идет всего-навсего об одном человеке, на что полковник начал кричать, что у него и так все места заняты. Потом он начал ругать на чем свет стоит майора Головкина за его записку, советскую комендатуру и вообще всех на свете. Я прекрасно понимал, что у него и без меня забот полон рот, тем более что в это время человек пятнадцать солдат сновали взад-вперед, заносили в него кровати, матрасы, медицинское оборудование и медикаменты.

Я пробормотал, что, конечно, понимаю, что пришел не вовремя, и быстрыми шагами направился к выходу.

Полковник, скомкав записку коменданта, в сердцах бросил ее в угол.

— Ты куда?! — крикнул он мне вслед. — Ты-то чего побежал? Черт бы вас всех побрал! Где ваш раненый?

— Он не здесь… — растерянно пробормотал я. — Сейчас я его приведу.

— Так почему же до сих пор не привели?! — обрушился на меня полковник. — Носитесь здесь с бумажками, вместо того чтобы немедленно привести раненого!

Я бегом помчался в полицию.

— Быстро пошли в советский госпиталь, — сказал я поручику. — Вам дали там место!

Учитель Фекете вызвался сопровождать нас. Пока я ходил в госпиталь, он успел познакомиться со своим коллегой из области Хеваш.

Раненого при нас уложили в кровать, и он здоровой левой рукой помахал нам на прощание.

На обратном пути мы попали под бомбежку и обстрел вражеской авиации. Советские солдаты, шедшие в колоннах по улице, по команде «Воздух!» мигом рассыпались по садам, укрывшись под деревьями.

«Черт возьми! — обожгла меня мысль. — Видать, слишком рано размечтались мы о мире. Вот нас снова окунули в войну. А мы уже начали привыкать к тому, что небо над селом стало мирным…» Мы с Фекете залегли в придорожном кювете.

— Эх, дружище, а я-то думал, что подобное больше никогда не повторится, — печально прошептал учитель.

Я промолчал, да и что я мог сказать ему, чем мог успокоить? К тому же не такой он человек, что его постоянно нужно утешать.

Когда самолеты улетели и мы поднялись с земли, Фекете сказал:

— Знаешь, Фери… Я пока все равно не смогу учительствовать… Дай мне оружие: буду работать у вас…

— Правда?

Он кивнул.

Особенно обрадовался решению учителя пойти на работу в полицию Бубик:

— Вот это да! Теперь вся наша старая гвардия будет вместе.

И тут я решил, что мне следовало бы забежать ненадолго домой.

— Послушай, Геза, — попросил я учителя, — пойдем к нам. Я решил, что в такое трудное время мне лучше вообще пока ночевать в полиции: знаешь, сейчас работы невпроворот и днем и ночью… Лучше, если я буду все время с ребятами… Ты меня, надеюсь, понимаешь? Но ты знаешь, что я не мастер уговаривать, и будет лучше, если ты сам поговоришь об этом с моей мамой.

Фекете согласился. По улице он шел рядом со мной и молчал, но, как только оказался у нас дома, так заговорил маму, что она довольно спокойно согласилась на мое временное переселение в полицию.

— Ну, раз так нужно, — тихо сказала она, — спи в своей конторе, только не жалуйся, что постель жестка будет…

Когда я уходил из дому, она подошла ко мне и заботливо спросила:

— Сынок, а беды от этого не будет? Время-то какое беспокойное…

— Нет-нет, что ты! Все будет в порядке. Уж я-то знаю… Не беспокойся, мама!

Только мы с Фекете вышли из нашего дома, как снова налетели немецкие самолеты и снова начали бомбить село. Во дворе у Кережи загорелся стог сена. Кережи босиком выбежал во двор и начал вилами разбрасывать горящее сено. Мы с Фекете бросились помогать ему. Учитель успел притащить несколько ведер воды, и часть сена удалось спасти от огня.

На углу улицы Фекете попрощался со мной.

— Завтра ровно в восемь я буду у тебя, хорошо? — спросил он.

— Хорошо, старина, очень даже хорошо!

Все мои люди, кроме тех, кто стоял на постах, были в сборе. Набралось нас не так уж много, особенно для такого тяжелого времени. Я даже не мог сказать, когда нам всем удастся как следует выспаться. Однако когда я спросил ребят, кто добровольно согласится пойти сегодня ночью на патрулирование, от желающих не было отбоя. Не без труда мне удалось отобрать четверых.

— Благодарю вас, товарищи, — сказал я им, — и хочу вам кое-что сказать… Не всегда бывают солнечные дни, но ветер быстро разгонит тучи… Можете мне поверить! А до того времени мы должны выдержать. Вы видите, наши ряды растут. К нам на работу пришел учитель Фекете…

Я не успел договорить: в нашу комнату вошел майор Головкин. Он чуть ли не с порога протянул мне руку, а когда подошел ближе, то обнял и поцеловал меня.

— Дорогой друг, — начал он как-то по-особому ласково, — временно мы должны расстаться. Я еду на фронт: назначен командиром батальона. Прежний командир батальона погиб в бою.

Старый Келемен со слезами на глазах перевел мне слова майора.

— Ай-ай! — шутливо покачал головой Головкин. — Неужели, товарищ Келемен, вы и тогда плакали, когда в Советской России сражались против отрядов Колчака?

— Нет, конечно, Федор Васильевич… — зашмыгал носом старик. — Я понимаю, что война есть война… Но уж больно вы хороший человек, и нам не хочется расставаться с вами…

Майор улыбнулся, его большие темные глаза слегка затуманились.

— До свидания, товарищи! — Он попрощался с каждым за руку и вышел из комнаты, сопровождаемый старым переводчиком.

— Федор Васильевич Головкин… — чуть слышно прошептал я. — Федор Васильевич… — Мне хотелось навсегда запомнить имя этого советского человека.

Со стороны Модороша доносились раскаты артиллерийской канонады, а в оконных стеклах отражались блики далекого зарева.

— Вот и уехал наш Федор Васильевич, — тихо проговорил Габор Шуйом.

Все сотрудники почему-то застыли по стойке «смирно», хотя я и не подавал им такой команды.

26 января 1945 года

Перед самым рассветом, когда я немного задремал, со стороны центральной улицы села забили автоматические зенитные пушки.

«Ладно, пусть бьют, — мелькнуло у меня в голове. — По крайней мере, не усну. За последние дни гитлеровцы совсем обнаглели, не мешало бы их как следует проучить».

Со стороны кладбища и с противоположной окраины села тоже били советские зенитки.

Бубик беспокойно заходил по комнате. Опустив низко голову и засунув руки в карманы, он бормотал себе под нос что-то непонятное. Густые черные волосы на правой стороне головы всклокочены и торчат во все стороны: видимо, он спал на правом боку.

Я смотрю на него и думаю: «Ну и крепкий же парень! Последние дни, можно сказать, не выпускает оружия из рук и без устали носится по всему селу: то устраивает на ночлег подразделение советских войск, двигающихся в сторону фронта, то рыскает в поисках провизии для сотрудников полиции, то добровольно помогает Пиште Тоту ловить по окрестностям беглых нацистов, которых в последнее время становится все больше и больше. Многим из них, переодетым в гражданское платье, удается выскользнуть из окруженного советскими войсками Будапешта. От их прежнего нахальства не осталось и следа: они сразу же стали льстивыми и, прикидываясь этакими овечками, врут без зазрения совести, стараясь выдать себя за мирных немцев, которые не надевали на себя военную форму и живут в области Толна, Баранья и Комаром. Однако ни гражданской одеждой, ни слащавыми фразами нас не проведешь. Мы их обыскиваем, приказываем до самого плеча обнажить левую руку и если там находим татуировку с указанием группы крови (татуировка есть у всех нацистов), то немедленно передаем таких в советскую комендатуру, откуда их направляют в ближайший лагерь для военнопленных.

Только за несколько дней нам удалось обнаружить сто тридцать переодетых эсэсовцев. Позавчера, например, мои люди задержали недалеко от села на опушке леса белокурого молодого человека с нежным, почти девичьим лицом. На вопрос о том, кто он такой, неизвестный предъявил удостоверение сотрудника Красного Креста.

Нам он показался подозрительным, и мы обыскали его. И что же? Бубик вытащил у него из кармана пистолет, какими были вооружены нацистские офицеры. Стали смотреть дальше и, разумеется, нашли татуировку. А затем, обнаружили у него двадцать семь золотых обручальных колец. Вот тебе и «брат милосердия»!

До этого нам приходилось ловить переодетых нацистов, карманы которых были набиты награбленными часами. У других на шее болтались по нескольку массивных золотых цепочек. Попадались и такие, которые наматывали себе на туловище десятки метров шелка, а у одного эсэсовца отобрали сто десять пар шелковых чулок.

Даже сейчас, разбитые в пух и прах, бродя, чтобы спасти собственную шкуру, по ими же попранной и оскорбленной стране, они не побросали награбленного добра…

Бубик остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Знаешь, — начал он, — сейчас столько видишь всякой пакости, что порой хочется бежать от нее хоть на край света. Душа у меня вся горит… — Поставив стул на середину комнаты, он уселся как раз напротив меня. Дал мне сигарету, а сам совсем забыл, что во рту у него торчит незажженная сигарета.

— Ну, рассказывай, — попросил я.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю?.. Совсем недалеко от нас, за лесом, идет бой, а мы с тобой, как ни в чем не бывало, сидим, пишем какие-то дурацкие протоколы, снуем туда-сюда, но, можно сказать, без особой пользы… Черт бы нас побрал!

Я промолчал. Да и что я мог ему ответить? Меня и самого какой уже день мучила совесть, так как я тоже считал, что было бы полезней, если бы мы были не здесь, а там, где сейчас гремит бой… Русские, белорусы, татары, грузины за этим лесом сражаются с врагом за нашу землю, за наше село, за нашу жизнь, а мы, словно зрители в театре, следим за ходом ожесточенных боев…

Что я мог сказать Бубику? Если бы я мог открыть ему свое собственное сокровенное желание, то сказал бы «Яни, бери винтовку и пошли туда!» Но ведь кроме Яни у меня есть еще двадцать два человека. И все они разные люди: у одного здесь семья под боком, у другого молодая жена, третий сам далеко не молод… Есть среди них и такие, кто согласен работать в полиции, только не покидая пределов села…

Начало светать. Из своей комнаты вышел Пишта Тот. Он протер кулаками глаза, пригладил пятерней лохматые волосы, а затем пошел во двор. Через минуту он вернулся, неся целый таз холодной воды.

— Умойтесь-ка, ребята, сразу приободритесь, — предложил он.

Раздевшись по пояс, мы принялись умываться, ухая и фыркая от ледяной воды. Умывание и на самом деле освежило нас.

Выйдя во двор, мы закурили. Над селом на небольшой высоте пролетели самолеты с красными звездами на крыльях. Через минуту за первой волной последовала вторая, третья… Казалось, морозный воздух дрожит от рокота авиационных моторов.

Мы насчитали пять воздушных волн. За Модорошским лесом раздавались взрывы, от которых содрогалась земля, из-за леса вставало кровавое зарево, к небу поднимались клубы черного дыма.

Я понял, что пролетевшие над нами краснозвездные самолеты — предвестники большого сражения… Значит, ждать осталось совсем немного!

Вдруг скрипнула калитка, и мы с удивлением посмотрели в ту сторону.

— Жига! Товарищ Мольнар! — почти в один голос обрадованно воскликнули мы с Бубиком.

Приехал, значит, проделав большой и довольно трудный для этого времени путь от Варьяша до Дебрецена и обратно. Жига еще больше похудел, осунулся. Волосы выбивались у него из-под шапки, глаза его блестели как-то по-особенному радостно.

Он обнял нас.

— Молодцы, ребята, — похвалил он нас. — Мне уже сообщили, что вы хорошо показали себя.

— Кто сообщил?

— Майор Головкин.

— А разве он еще здесь? Еще не уехал?

— Здесь, ему разрешили денек отдохнуть… Подожди, не беги, сейчас вместе пойдем к нему… Пусть он хоть отоспится. Я к нему в полночь пришел, долго разговаривали. Ну, пошли в дом.

Стоило Мольнару войти в помещение, как его буквально засыпали вопросами.

— Подождите, ребята, не все сразу, — попросил Мольнар. — Все вам по порядку расскажу. В настоящее время Коммунистическая партия Венгрии вышла из подполья и работает в легальных условиях. Существует и венгерское правительство. Это, так сказать, самое главное. На днях и в Варьяше будет создана партийная организация. Вам, если желаете, я сегодня же раздам бланки заявлений о вступлении в партию… Об остальном поговорим позже. Сейчас самое важное, как говорит майор Головкин, решается на фронте… Завтра сюда должны подойти новые советские части, тогда положение резко изменится, а сегодня нам дорог каждый человек, каждая винтовка!

Мольнар встал, расправил плечи и продолжал:

— Я думаю, что мы с вами, как представители местного населения, немедленно обратимся к советскому командованию с просьбой разрешить нам в эти нелегкие дни сражаться на стороне Советской Армии. — Сделав небольшую паузу, он продолжал: — У меня лично оружие уже есть: попросил у товарища майора…

К майору Головкину нам не пришлось идти: он сам к нам пришел.

— Федор Васильевич! — радостно воскликнул я.

Мы обнялись. Майор, как всегда, был подтянут, глаза радостно блестели. Шинель подпоясана ремнем с портупеей, на ремне — пистолет.

— Отдохнуть особенно не удалось, — сказал он, — только что позвонили из штаба, чтобы я поторапливался… Ну ничего, надеюсь, что сегодня вечером у нас будут уже добрые вести.

Я подошел к Головкину и высказал ему все, о чем мы говорили до его прихода.

— Товарищ Головкин, к бою, который ведется вблизи села, мы имеем самое непосредственное отношение… Линия фронта, как нам стало известно, проходит всего в семи километрах от села. Фашистская оккупация нам давно осточертела, разрешите вместе с вами выехать на фронт!.. Нам стыдно сидеть сложа руки!

Майор не сразу ответил мне. Несколько секунд он тихонько подергивал пуговицу на шинели, глядя себе под ноги, потом вдруг обнял меня.

— Это целиком и полностью зависит от вас самих, — сказал он. — Вы, венгры, решили сражаться за независимость своей родины. У нас таких людей называют патриотами, то есть верными сынами своей родины…

— У нас есть такие люди, товарищ майор, — согласился Пишта Тот.

Головкин явно спешил, однако, прежде чем уйти от нас, он настоятельно подчеркнул, чтобы в венгерский отряд добровольцев мы записывали только тех, кто добровольно решится на такой шаг.

— Когда отряд будет готов, скажите об этом лейтенанту Григоренко, он даст вам указания, что нужно делать дальше… Вас направят на левый фланг моего батальона, — проговорил он уже с порога. — Хорошо?

Дверь за майором захлопнулась.

Без четверти восемь. Через пятнадцать минут в помещении полиции соберутся все сотрудники.

«Приказ бы нужно сочинить, но сегодня я не буду ничего приказывать», — решаю я про себя.

Раздался стук в дверь: это Подолак принес заказанные для нас плащи, согнувшись под их тяжестью чуть ли не до земли.

— Господин Фери, — тяжело дышит он. — Я хочу сказать, товарищ начальник… Фу, как я устал! Старший полицейский Подолак докладывает: я принес двадцать плащей.

Я сразу же простил возчику все его хитрости. И не из-за этих плащей, а за то, что он в такой трудный день не исчез, а, напротив, прибыл на службу.

— Хорошо, товарищ Подолак, положите плащи вон туда!

— Дядюшка Жига, — обратился я к Мольнару, — дай мне бланк заявления о вступлении в партию. Я его сейчас же заполню.

Кроме меня заявление о вступлении в партию подали Яни Бубик, Пишта Тот и Йошка Козма.

Утром в положенное время весь личный состав полиции построился во дворе на зачитку приказа. Я провел перекличку: присутствовало пятнадцать человек. Трое находились на посту на хуторе, четверо в наряде, еще четверо отдыхали.

Стоя перед строем, я коротко объяснил людям обстановку. Сказал, что не сегодня-завтра советские войска отбросят фашистов дальше на запад, а сейчас, когда бои идут, можно сказать, на границе нашего села, мы сами должны показать, на что мы способны…

— Товарищи, неужели мы с вами не выступим на защиту родного села? — продолжал я, все больше и больше воодушевляясь. — Оружие у нас в руках, так давайте же организуем отряд добровольцев и немедленно направим его на фронт! Мы хотим бороться за свободу своей страны плечом к плечу с солдатами Советской Армии! Этого требует от нас наша совесть!

— Согласны! — выкрикнул Габор Шуйом.

— Пусть каждый из нас хорошо подумает, прежде чем принять решение: я не приказываю, а обращаюсь к вам с призывом! Прислушайтесь к зову собственного сердца, и, если кто из вас чувствует, что его место там, где сейчас идет бой за свободу, но где и голову можно сложить, тот пусть назовет свое имя и фамилию. — Проговорив эти слова, я взял в руки список личного состава.

— Прошу записать Яноша Бубика! — Яни сделал шаг вперед, выйдя из строя.

— Пометил, — ответил я ему.

— Михай Бубик! — Это Мишка вышел из строя и встал рядом с братом.

Однако я не спешу поставить галочку против фамилии Михая Бубика, зная, что дома у него жена и двое малолетних детишек, но понимаю, что он поступает так по велению сердца. Замешкавшись, я смотрю на Жигу Мольнара, взглядом спрашивая у него совета, но Мольнар стоит на левом фланге и задумчиво смотрит прямо перед собой.

Что делать? Ребята смотрят на меня, чувствуют, что я колеблюсь… «Ничего, сейчас нужно продолжать, — решаю я, — а чуть позже разберусь с Михаем».

— Запишите Гезу Фекете, — громко просит учитель и тоже выходит из строя.

— Тогда лучше я буду зачитывать фамилии, — предлагаю я, — а тот, кто согласен добровольно вступить в отряд, пусть отвечает «согласен» или «не согласен»… Товарищ Ференц Иллеш! — выкликиваю я.

Смуглолицый Иллеш, сын нашего почтальона, — парень смелый и решительный.

— Согласен! — выкрикивает он и выходит из строя.

— Товарищ Болдижар Хорват!

— Согласен!

— Товарищ Йошка Козма!

— Согласен, а я уж думал, что обо мне совсем забыли…

— Товарищ Шандор Марки!

Марки — пожилой человек, ему далеко за сорок, к тому же у него дома шестеро детей, да в сам он, видимо, не совсем здоров, так как часто кашляет. При раздаче муки ему всегда выделяют двойную порцию. Я вижу, что Шандор не решается и явно борется с собой.

— Я считаю, — не дожидаясь ответа, продолжаю я, — что по возрасту товарища Марки следует оставить в селе для несения патрульной службы.

Все согласно закивали.

— Товарищ Шандор Балог… Но он еще болен: у него не зажила рука, — тут же объясняю я и называю следующую фамилию: — Товарищ Берталан Подолак! Что касается товарища Подолака, то, как мне кажется, ему следует поручить охрану арестованного Годора. Согласны? Но только смотрите, чтобы он у вас не убежал, а то вам за это влетит!

— Пусть попробует, господин… товарищ Фери, — довольным голосом отвечает возчик, поглаживая свою лысину.

Все громко смеются.

— Товарищ Бела Резлер!

Парикмахер растерянно смотрит на меня.

— Я… — начинает он и тут же умолкает.

— Товарищ Резлер, — выручаю я его, — нужен в селе. Будет в охране.

— Правильно, — поддерживает меня Яни Бубик.

Резлер благодарно улыбается и хлопает глазами.

— Ференц Серенчеш! — выкрикиваю я собственную фамилию и сразу же добавляю: — Согласен… Товарищ Иштван Тот!

— Согласен!

— Товарищ Михай Вадоцкий!

— Согласен!

— Товарищ Янош Жотер!

— Согласен!

На этом список заканчивается. Но ведь на левом фланге строя стоит Жига Мольнар?!

— А я? — с удивлением спрашивает он. — Почему меня не назвал?

— Но… но ведь ты не числишься в штате полиции.

— Тогда напиши меня туда! Черт возьми! Или думаете, что раз у меня седина в волосах, так я уже и не вояка? В деле посмотрим, кто из нас боец!..

Я быстро вношу Мольнара в свой список, не дожидаясь, пока он совсем рассердится, и убираю список в карман.

— Товарищи, а сейчас быстро получать патроны и по две гранаты на человека. Товарищ Подолак, раздайте всем плащи!

Подолак, стараясь произвести на присутствующих впечатление, слишком резко поворачивается «кругом», но поскальзывается на мерзлой земле и падает. Выругавшись, он поднимается, сердито бормочет:

— Черт бы побрал заводчика с его брезентом: из-за него чуть шею себе не сломал…

Слова возчика вызывают всеобщий смех.

Не скрою, брезентовые плащи всем очень понравились. Ребята бросаются примерять их, с любопытством оглядывают друг друга, а спустя полчаса уже не снимают их даже в помещении.

— А сейчас всех на один час отпускаю домой, — распоряжаюсь я. — Построение ровно в половине десятого. С того момента дисциплина самая строгая, как и положено во фронтовом районе.

Мы с Йошкой Козмой тоже идем домой, однако ни он, ни я не смеем сказать моей маме, что отправляемся на фронт. Перебивая друг друга, мы говорим ей, что сначала-де отправляемся в Рожамайор, а затем на хутор Рушки, да и вообще, у нас сейчас столько дел, что трудно даже сказать, когда вернемся в село.

С Жигой Мольнаром мы встречаемся на центральной улице. Он в новом плаще, на плече у него висит автомат. Вид у Мольнара совсем военный, только берет на голове выдает его.

— Знаете, что я вам хочу сказать? — тихо говорит он, — Фекете и Мишку Бубика, по-моему, нужно бы оставить в селе: как-никак они люди семейные и многодетные…

— Товарищ Мольнар, ты тоже семейный человек.

Жига энергично трясет головой:

— Я совсем другое дело. Если бы не приход Советской Армии, фашисты меня уже расстреляли бы в концлагере. Советские солдаты спасли мне жизнь, так что я перед ними теперь в долгу.

— Мишку я сам не хотел записывать, — начал было я, — у него двое детишек, но как сказать Фекете, почему мы его оставляем в селе?

Мольнар недоуменно пожимает плечами.

— Назначь его начальником караула, а Мишку Бубика — старшим среди патрулей.

Придя в полицию, я вызываю их обоих к себе. Мишку долго уговаривать не пришлось, зато Фекете смотрит на меня исподлобья и слышать ни о чем не хочет.

— У тебя же жена в положении, — пытаюсь я уговорить его. — Будет лучше, если ты останешься рядом с ней.

— Семь километров не такое уж большое расстояние, — отвечает он.

— Но ведь там очень опасно и…

— Не умничай, — машет он на меня рукой. — Я лучше тебя знаю, где мне охранять свою жену! В селе я ни за что не останусь!

В душе я рад такому решению: значит, солдаты Кошута снова будут вместе.

— Хорошо, Геза, — соглашаюсь я, — я не возражаю.

Мольнар идет в советскую комендатуру, а мы направляемся в полицию.

Через десять минут Мольнар уже появляется во дворе, но не один, а вместе с лейтенантом Григоренко.

Мы выстраиваемся в ряд: нас двенадцать человек, двенадцать молодых вооруженных венгров из села Варьяш…

Лейтенант Григоренко подносит правую руку к козырьку фуражки и почти торжественно говорит:

— Благодарю вас, товарищи венгерские бойцы!

Мы выходим на улицу, где нас уже ждет советский грузовик, в кузове которого на ящиках со снарядами сидят несколько артиллеристов.

— Быстро в машину! — кричит Григоренко. — А то пешком придется идти!

Мы залезаем в кузов. Артиллеристы с любопытством рассматривают нас, наши плащи с национальными повязками на рукаве, наше оружие.

Григоренко что-то объясняет им, и после этого они сразу же веселеют, с улыбками пожимают нам руки, угощают папиросами и теплым чаем из своих фляжек. Мы в свою очередь делимся с ними соленым салом, которое выдали нам из запасов бежавшего на запад помещика Холлоши.

Лейтенант Григоренко запевает «Три танкиста», и артиллеристы потихоньку подпевают ему.

Бой идет между Кешерюкутом и Модорошем, а вернее говоря, на участке, непосредственно прилегающем к нашему селу. Русские минометы ведут огонь по высотам, на которых окопались гитлеровцы. Вдоль дороги расположилось до трех советских рот, — по-видимому, с задачей зайти во фланг гитлеровцам, находящимся на высотах. К югу отсюда, в районе Кешерюкута, идет жаркий бой: воздух в долине содрогается от грохота пушек, на лугу ревут советские танки, а позади русских позиций, совсем рядом с ними, снуют взад-вперед грузовики и повозки, запряженные лошадьми. Повсюду дым, грохот… Какими маленькими кажутся с высоты люди! Танки и те скорее похожи на игрушечные. Кисловато пахнет порохом. Ветер доносит до нас шум близкого боя…

Грузовик, на котором мы едем, от развилки сворачивает влево. Шофер на минуту тормозит, и мы спрыгиваем на землю. Артиллеристам нужно дальше, на их огневые позиции, они приветливо машут, прощаясь с нами.

Дальше наш путь лежит по лесной просеке, на которой мы встречаемся с множеством советских солдат, одни из которых куда-то идут, другие, видимо, отдыхают.

Лейтенанту Григоренко то и дело приходится объяснять командирам встречающихся нам на пути подразделений, кто мы такие, куда и зачем идем. Выслушав объяснения, советские офицеры смотрят на нас доброжелательно.

На соседней просеке наталкиваемся на советских связистов, которые катят большую катушку с телефонным кабелем. Командует связистами, все время торопя их, офицер с закопченным от пороха лицом, с воспаленными до красноты глазами. Одна рука у него забинтована и висит на перевязи.

Через полчаса мы уже находимся на вершине одного из холмов, откуда все видно как на ладони. Если оглянуться назад, увидишь даже родное село. Справа от нас долина, а над ней цепь холмов, на которых и расположился батальон майора Головкина.

И тут гитлеровцы открыли по нас минометный огонь, да такой сильный, что мы врассыпную бросились по окопам.

До чего же надежное дело окоп или траншея! Очень надежное… В момент обстрела его не променяешь ни на какую квартиру, обставленную самой шикарной мебелью. Метрах в двадцати от нас, тоже в траншее, лежали советские солдаты.

Григоренко громко позвал старшину, и тот, низко пригибаясь, пробежал по неглубокому ходу сообщения. Скуластый и желтолицый, он был худ и не походил на русского. Очутившись в нашем окопе, он присел на корточки, чтобы не высовывалась голова, и доложил лейтенанту о прибытии. Когда же Григоренко что-то сказал ему, старшина одарил всех нас улыбкой.

— Хорошо, очень хорошо, — закивал он.

Нас расставили по окопу шагах в пятнадцати друг от друга. Соседом Габора Шуйома справа оказался советский солдат. Григоренко ушел, и мы остались одни.

— Ну, дружище, — заговорил первым Бубик, обращаясь ко мне, — горячо здесь будет, можешь мне поверить. А разве нет? Посмотри, ведь мы находимся почти на самом гребне горы.

— Это неплохо, — заметил Йошка Козма. — По крайней мере видно, что делается внизу.

Мы закурили, но не успели докурить, так как немцы усилили и без того сильный минометный огонь. Все кругом содрогалось от разрывов мин, осколки с отвратительным свистом пролетали над головами: какое уж тут курение! Мы скорчились на дне окопа, и лишь один Бубик выглядывал из-за бруствера, оповещая нас о том, что творится на поле боя, внизу.

— Вижу два немецких танка!.. Ползут, мать их задери! Вот они приближаются к шоссе… О боже, что это! Да ведь за ними идет пехота… да еще сколько!.. Смотрите, ребята, русские артиллеристы влепили снаряд в эту стальную махину. Да еще как влепили! Прямое попадание! Ну и метко же они стреляют… А вот и второму танку каюк. Но пехота все равно лезет и лезет наверх. Эй, Фери, не пора ли и нам открыть огонь?

Мы заняли свои места и увидели, что гитлеровцы цепью карабкаются на гору. Правда, расстояние до них еще порядочное, не менее километра, так что стрелять пока нет никакого смысла.

— Огонь не спешите открывать, — сказал я, — пусть подойдут поближе.

Однако подойти к нам ближе гитлеровцам не удалось, так как русские накрыли их таким огнем, что фашисты в панике бросились кто куда. Однако они на этом не успокоились и полезли на нас со стороны Кешерюкута. Правда, там у них не было танков, но пехоты было много. Роты две-три, а то и целый батальон…

Я подполз к старшине с нерусским лицом и, показывая на немцев, сказал:

— Видишь? Много гитлеровцев!

— Вижу, — ответил он, — много.

— Что делать?

— Ничего, — спокойно ответил он мне.

«Ну, раз ничего, значит, ничего, — подумал я. — Если вы «ничего», то как бы гитлеровцы не показали вам «ничего». Руки у меня так и зачесались, чтобы открыть огонь, но нельзя — приказа нет еще.

Когда немцы подошли еще ближе, я ужаснулся: как же их много! Невольно я даже оглянулся назад, чтобы посмотреть, куда в случае чего бежать.

— Огонь! — крикнул вдруг маленький сержант.

И в тот же миг слева от нас на склоне холма затараторили пулеметы, затрещали автоматы, защелкали винтовочные выстрелы.

— Огонь! — крикнул я своим ребятам.

От сильного волнения я выпустил сразу весь магазин, но только под конец заметил, что неверно определил расстояние до цели и пули зарывались в землю, не долетая до цепи противника.

Бубик стрелял не торопясь и уже первым выстрелом уложил гитлеровца.

— Вот так, — проговорил он и, прицелившись, выстрелил. И снова попал в цель.

«Ну и меткий же стрелок этот Яни! — мелькнуло у меня в голове. — Стреляет не торопясь, спокойно, и вот тебе, пожалуйста…»

Затрещал автомат Жиги Мольнара. Старый столяр тоже патронов зря не тратил: от одной его меткой очереди на землю свалились четыре гитлеровца. Вставив в автомат новый магазин, он снова без суеты и выкриков начал стрелять.

Сменив магазин, снова открыл огонь и я, на этот раз уже не безрезультатно, но тут, к своему сожалению, заметил, что у меня остался всего лишь один рожок.

— Ребята! — крикнул я, стараясь перекричать грохот. — Стреляйте, но цельтесь лучше!

— Товарищи, посмотрите назад! — услышал я вдруг радостный возглас Пишты Тота.

Я оглянулся и увидел, что по шоссе мчится колонна огромных танков, выкрашенных для маскировки белой краской.

— Ура! Наши тридцатьчетверки! — заорал во всю глотку маленький сержант.

Мы уже не только видели, но и слышали грохот гусениц и рокот моторов, а на лесной дороге показались грузовики с советской пехотой. А через минуту пехота, высыпавшись из машин, цепью устремилась за танками, сотрясая воздух громким «Ура!».

— Приготовиться к атаке! — командует майор Головкин, а через несколько секунд его голос гремит: — В атаку, вперед!

— Ура! Ребята, ура! — ору я во все горло и вместе со всеми выскакиваю из окопа. И вдруг чувствую, как в глазах у меня темнеет, и я падаю в какую-то темную бездонную яму…

15 марта 1945 года

В бреду я, как наяву, вижу различные картины из далекого и недавнего прошлого. Вот надо мной склонилась мама. Из ее больших серых глаз выкатываются крупные горошины слез. И тут же маму заслоняет бегущий по склону холма Даниэль, который на бегу показывает рукой, куда скрылись диверсанты… Затем я вижу себя в комнате с белыми стенами. В воздухе сладковато пахнет лекарствами. Седовласый врач-полковник держит в руках шприц. Вот он, покраснев от злости, кричит мне, что ему нужна не моя бумажка, а сам раненый. Затем я вижу, как Бубик подает команду «Смирно!» и уводит со двора полиции ребят, построенных в колонну по два, на улицу вслед за лейтенантом Григоренко… Но тут же снова чувствую, как куда-то проваливаюсь, а сердце мое и голова разрываются от ужасной боли…

Впервые я пришел в себя только спустя две недели после ранения. В первый момент я боялся открыть глаза, не соображал, что со мной случилось и где я нахожусь… Затем я услышал скрип двери и чей-то голос, который произнес по-русски несколько слов, но я разобрал только одно: «окно». Видимо, кому-то что-то нужно было сделать с окном… А через секунду я почувствовал, что в комнату вошла мама.

«Мама!» — хотел я крикнуть, а вслух еле слышно прошептал:

— Мамочка…

Мама схватила мою руку и прижала ее к своему сердцу.

— Фери! — со слезами в голосе причитала она. — Паршивый мальчишка, как же ты всех нас перепугал…

Спустя несколько минут я узнаю о том, что меня ранило в голову осколком. Майор Головкин сам отвез меня в госпиталь. По дороге он все время торопил шофера: «Гони быстрее! Быстрее!». А в госпитале старый врач сделал со мной прямо-таки невозможное… Чудо, да и только!

Через несколько недель я в первый раз встал с постели. Правда, всего на минуту, но все же встал.

Ноги у меня дрожали, как будто были чужими, в голове стоял страшный шум. Но это ничего, я был безумно рад, что жив и нахожусь в родном селе.

Ярко светит солнце. Стоит удивительная тишина, которую не нарушают ни стрельба, ни грохот танков, ни топот ног пехоты. На каштанах, растущих перед замком, набухают почки. В лавочке бакалейщика Шипоша работают каменщики. Мимо лавочки проходит мужчина с винтовкой за плечами. Он очень похож на Габора Шуйома… Удивительно похож…

А немного позднее во дворе замка собралось много народу. На небольшой импровизированной трибуне стоит учитель Фекете и декламирует стихотворение Петефи «Встань, мадьяр!». Его голос слышен даже через закрытые окна. В двух шеренгах замерли в строю мои ребята, все, как один, в серых шинелях, в одинаковых шапках, с винтовками у ноги. Стоят, не шелохнутся. Что бы я не дал, чтобы стоять вместе с ними! Однако врач-чародей не очень охотно допускает ко мне даже посетителей. Правда, сегодня он обещал пустить, сказал, что в день юбилея венгерской свободы он может разрешить моим друзьям навестить меня при условии, что я буду хорошо себя вести.

После торжества в мою палату набивается полно народу. Первой входит мама, а за ней все ребята. Врач-полковник начал было что-то строго объяснять им, но, поняв, что ничего из этого не получится, махнул рукой и ушел. Длинноногий Яни Бубик, держа шапку в руке, мигом оказался около моей кровати.

— Фери, мы все здесь!

И действительно, пришли и Фекете, и Йошка Козма, и Пишта Тот, и Габор Шуйом, и улыбающийся во весь рот Шани Балог, и другие…

Я едва успеваю произнести несколько слов, так как мои друзья говорят все сразу, перебивая друг друга.

— Все мы, как видишь, живы и здоровы, демобилизовались только Мишка да Резлер… Мишка уже пашет в поле: он до мозга костей прирос к земле, служба в полиции не его призвание.

Я вопросительно смотрю на Мишку, но тут же вспоминаю, что он давно сам говорил мне, что останется у меня только до весны, а потом уйдет в поле. Он и сейчас повторяет это и краснеет, как девушка.

— Знаешь, а мне в полиции понравилась. Да и мама успокоилась, что чужую… — начинает Яни Бубик и внезапно замолкает.

Я невольно улыбаюсь, так как знаю, что он хочет этим сказать. Чужой девицей может быть только Ирен. Уж если мать Яни успокоилась, значит, она уверена, что сын женится на Ирен.

— Да ты ведь не знаешь, что я уже стал сержантом! Да-да, сержант Янош Бубик! У меня и документ есть… Йошке Козме и Пиште Тоту тоже присвоили звание сержанта. А знаешь ли ты, кто ты теперь такой?

— Знаю, — киваю я. — Раненый, больной, к сожалению.

Яни отступает на один шаг и шутливо докладывает:

— Товарищ лейтенант Серенчеш, докладывает сержант Янош Бубик!

— Не дури, — тихо прошу я.

— И не собираюсь дурить. Тебе, дружище, присвоено звание лейтенанта. Приказ пришел из областной полиции. Областная полиция действует вовсю. В самом начале мая приехал к нам какой-то тип в старой полицейской форме с золотым шитьем на воротнике. Собрал нас всех и начал шерстить за то, что мы забрали-де у заводчика парусиновые палатки. Больше он нам ничего не сказал, только отчитывал за них, будто специально за этим и приехал. А о том, что мы тут делали, как воевали, и словом не обмолвился… Послали мы его подальше, сказав, что пусть к нам пришлют кого-нибудь другого, более честного…

— Что вы с ним сделали? — с беспокойством спросил я Бубика, надеясь, что все это было несколько не так.

Яни не смотрит мне в глаза, а разглядывает носки собственных сапог, будто видит их впервые.

— Что мы могли с ним сделать?.. — бормочет он. — Отпустили, а он так заторопился, что поскользнулся во дворе и разбил себе нос… Зато потом к нам приехал новый офицер, коммунист. Он сказал нам, что областная полиция благодарит нас за хорошую работу и за участие в боевых действиях… Это было уже совсем другое дело. Этот офицер — фамилия его Барани — привез нам приказ о присвоении нам воинских званий… А вот и наш товарищ партийный секретарь!

В дверях показался Жига Мольнар.

— Вот хорошо-то! — радостно воскликнул он. — Наконец-то нас к тебе допустили!

Подойдя ко мне, он расцеловал меня в обе щеки, уколов своими усами.

Тут в палате появился врач-полковник и выпроводил всех моих посетителей в коридор, сказав, что теперь он разрешит им чаще навещать меня.

4 апреля 1945 года

Два дня назад я снова принял полицию.

К моему приходу Бубик навел в здании такой порядок, какого не бывает даже в доме невесты перед свадьбой. Ребята побелили стены известкой, натерли пол. Дорожки во дворе обложили галькой.

Как только я вошел в ворота, сержант Янош Бубик громко подал команду:

— Для встречи с фронта слушай: на караул!

Команду эту ставшие в строй полицейские выполнили хорошо, только конец встречи получился не таким, как его задумал Бубик. Взяв винтовки «на ремень», все сгрудились вокруг меня: одни обнимали, другие жали руки…

К десяти часам меня, как члена национального комитета, пригласили в сельскую управу на торжественное заседание.

«Заседать! — с опаской подумал я. — Придется и этому учиться».

Перед началом заседания Жига Мольнар сказал мне, что кроме национального комитета я вошел в группу коммунистов и поэтому должен голосовать за решение коммунистов.

В здании сельской управы меня ждало много неожиданностей. Приняли меня очень хорошо, я бы даже сказал, тепло. Члены комитета поинтересовались, как я себя чувствую. Когда же я сел на стул, то тут, к огромному своему удивлению, увидел, что сижу за столом напротив Михая Рушки.

«Эге! — мелькнуло у меня в голове. — А как сюда попал этот Рушка? Что ему тут нужно? С его-то богатством и двумястами хольдов земли?»

Чуть позже Рушка попросил слова. В выступлении он упомянул о каком-то соглашении «Об участии всех существующих партий в жизни страны» и о том, что, согласно этому документу, по его мнению, и в полиции должны быть представители от всех партий…

«Так вот он куда метит! — подумал я. — Интересно, где ты был, когда мы с оружием в руках защищали новый порядок? Тогда ты не просился на фронт!»

Жига Мольнар спокойно ответил Рушке, что с этим вопросом мы разберемся несколько позже.

«Уж не тронулся ли Жига? Что он говорит? — забеспокоился я. — О каком разбирательстве может быть разговор?» С этого момента я даже стал невнимательно слушать выступления других.

— Что ты хочешь разбирать?! — напал я на Мольнара, когда мы остались вдвоем.

Жига посмотрел на меня и улыбнулся:

— Не беспокойся! Все будет как нужно… Ты, дорогой товарищ, многого еще не знаешь. Узнаешь со временем. Фронт передвинулся далеко на запад, однако это не означает, что борьба прекратилась. Борьба продолжается, только иными средствами, и теперь мы не всегда видим своего противника…

— Тогда зачем эта игра? — никак не успокаивался я. — Неужели начнем все сначала?

Мольнар покачал головой:

— Сначала мы ничего начинать не собираемся. Господству нацистов пришел конец. Венгрию полностью освободила Советская Армия. У нас в селе функционирует партийная организация, коммунистическая организация… А у кого в руках находится оружие?.. Вот видишь… Так что сначала мы ничего не собираемся начинать. Мы просто продолжаем то, что начали. — Мольнар взял меня под руку и продолжал: — Пойдем, я вручу тебе твой партийный билет. Марки я уже наклеил, начиная с января… А потом поедем вместе на хутор, хорошо? Сегодня мы проведем первый раздел господской земли…

«Раздел господской земли! Боже мой! Той самой земли, которую долгие-долгие годы обильно поливали потом поденщики, безземельные и малоземельные крестьяне, их предки, их дети и внуки. Той самой земли, на которой с раннего утра и до позднего вечера гнули спину мои родители и деды, получая за свой каторжный труд нищенское пропитание и жалкие гроши, на которые с трудом удавалось сводить концы с концами…»

Мысли у меня в голове сразу как-то перепутались. Трудно было сообразить, что такое возможно, что наконец-то свершится самое что ни на есть справедливое дело на свете: земля будет принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Сбудется вековая мечта земледельца! За одно это стоило бороться, не жалея ни сил, ни самой жизни!..

— Ты поостынь и сильно-то не горячись! Сейчас не то время, чтобы рубить сплеча! — продолжал растолковывать мне Мольнар, беря меня за локоть и направляясь к выходу.

— Я ничего не собираюсь рубить сплеча, хотя, откровенно говоря, таких, как Рушка, на мой взгляд, новой власти надлежало бы убрать с нашей дороги. Каким образом? Руководящим товарищам это виднее, чем нам, но убрать надо. И чем раньше, тем лучше и безопаснее и для нас с тобою, и для этих товарищей, да и для всей новой власти! — с жаром выпалил я Жиге.

— Я с тобой, дорогой, полностью согласен, — продолжал Мольнар, не выпуская моего локтя. — Все, что ты мне сейчас сказал, абсолютно правильно. Только для борьбы со всякой контрреволюционной сволочью нам необходимо собрать силы. А ты знаешь, что их у нас в данный момент не очень-то много, и даже те, какие есть, еще распылены. Мы, коммунисты, это прекрасно знаем и принимаем все меры к тому, чтобы собрать эти силы и, более того, умножить их. Только после этого можно нанести последний и решающий удар по всей этой контре, да так нанести, чтобы от нее и следа не осталось… Вот почему я тебе и говорю: не горячись! Борьба еще совсем не закончилась. Она потребует от нас еще много сил. И сейчас нам, как никогда раньше, нужно действовать осторожно, с умом, чтобы не оттолкнуть от себя крестьян, а ведь они, как тебе известно, разные бывают…

— Разные-то они разные, но чрезмерной осторожностью тоже можно оттолкнуть от себя бедноту, которая так долго ждала освобождения от помещиков…

— Вот посмотришь, как мы тут будем сейчас делить землю, и кое-что поймешь прямо на месте. Выше голову! Все идет как нужно!..

На хутор мы поехали на повозке Подолака. К нам присоединились Бубик, Пишта Тот и Йошка Козма, которые в тот день были свободны от службы, но захотели присутствовать при столь радостном для хуторян событии.

Матьяш Риго уже запахивал кусок поля возле дороги. Он еще не был полностью уверен в том, что ему достанется именно этот участок, однако не хотел упустить лучшего времени для посева кукурузы. Вонзив лемех плуга во влажную землю, он бодро шагал за лошаденкой, решив, что бумаги на владение участком сможет получить позже.

Все хуторяне собрались перед домом садовника. Жига Мольнар встал на стул и начал объяснять жителям хутора, как будет проходить раздел господской земли.

В самый разгар его речи на дороге показалась советская штабная машина. Через минуту она уже подкатила к дому садовника. Я не поверил своим глазам, когда из машины вышел майор Головкин, а вслед за ним и Мишенька. Мы бросились обнимать друг друга.

— Федор Васильевич! Мишенька!

— О, товарищ начальник!

Переводчик майора, которого я видел впервые, с улыбкой смотрел на нас.

— Я привез всем вам большую радость, — начал Головкин, и глаза его весело блеснули. — Части Советской Армии полностью освободили от захватчиков территорию Венгрии и вступили на землю Австрии… Я искал тебя по всему селу. К сожалению, мне нужно ехать…

— Куда? — спросил я.

— Куда? — улыбнулся майор. — В Берлин!

И только тут до меня дошло, что войска Советской Армии, полностью освободившие нашу страну, продолжают борьбу и что для них еще не настал мир, который мы уже получили из их рук. Стоило только подумать об этом, как мне сразу же стало стыдно, что утром на заседании я сидел и злился…

Головкин поцеловал меня в щеку, прощаясь.

— Федор Васильевич, дорогой Федор Васильевич, — сказал я ему, — береги себя… А мы здесь, у себя, будем продолжать то, что начали. Будем продолжать до полной победы!..

Майор сел в машину и поехал, а мы с хуторянами долго махали ему вслед фуражками. А в руке у Жиги Мольнара, которой он махал, провожая майора, были крепко зажаты листки, дающие людям право на владение отобранной у помещиков землей.

РАССКАЗЫ

«КАМЕННАЯ СКАМЕЕЧКА КОРОЛЕВНЫ»

Бодра первым заметил парней в яме. Его напарник Салаи плелся позади, шагах в двухстах, опираясь на карабин, как на палку. Светило солнце, но сильный ветер гнал поземку, и крохотные острые снежинки били в лицо, мешая смотреть. Бодра чуть было не свалился в яму, вокруг которой громоздились каменные обломки.

— Салаи! — крикнул он, обернувшись назад. — Здесь венгры!

Похоже, что яма была естественной выемкой размером с бомбовую воронку — метров восьми — десяти в диаметре, — только более мелкой. Находилась она меж двух каменистых холмов, возле широкой проселочной дороги, по сторонам которой не росло ни одного деревца. Дорога сбегала с гор к реке. Талые воды, стекающие по склону холма, и дожди размыли стенки ямы. Возможно, когда-то из нее брали камень, а засыпать забыли. По краям ямы росло несколько уродливых кустов боярышника. Местность вокруг каменистая. Из-под снега — его выпало не много — то тут, то там виднелись грязно-желтые обломки песчаника.

— Пожрать есть что-нибудь? — спросил Бодра.

Пятеро парней лежали на краю ямы, словно на носу лодки, лицом на юго-восток. У четверых были винтовки, а пятый, с огненно-рыжими волосами, припал к пулемету, ствол которого смотрел на дорогу. Губы у парней были синими от холода, а уши подозрительно белели. Все обмундирование на них, от шапок до сапог с короткими голенищами, новенькое, с иголочки, рукава не по росту больших шинелей подогнуты.

«Окоченевшие маленькие кретины играют тут в солдатики, вместо того чтобы разбежаться по домам, в тепло».

На дне ямы, словно поленья, лежали десятка два фаустпатронов.

Бодра пожалел, что не поздоровался с ребятами, как-то не догадался. Вот уже трое суток, как он стал туго соображать. В голове ужасный шум, который не проходит со дня боя за переправу.

Командир роты говорил, что все это не так страшно: всего-навсего разведка боем. О наступлении русских и речи быть не может. Мы, мол, ребята, и не в таких переделках побывали. Важно продержаться минут десять, не больше, а там русские сами отойдут на противоположный берег. Он прямо так и сказал, слово в слово. Откуда он это взял? Неизвестно. Однако сказал. Ну да теперь уже все равно. Сейчас самое важное — наесться. Любой ценой. Трое суток у них крошки во рту не было в этой богом проклятой, словно вымершей пустыне. От голода он так ослаб, что временами у него начиналось сильное головокружение.

— Вы что, оглохли?!

Парень, лежавший ближе всех, с краю, что-то произнес окоченевшими губами, но ветер отнес слова в сторону.

— Что такое? — Бодра наклонился.

— Вон Вереша спросите, — повторил парень.

Вереш отвечать не спешил. Он внимательно осматривал Салаи, подошедшего к яме. Левую щеку Салаи подставил ветру, а правую прикрыл воротником шинели, придерживая его рукой.

На вид Верешу можно было дать лет шестнадцать, не больше. Парень был рослым, но скорее широким в кости, чем толстым. У него были нежные губы и густые волосы, выбивающиеся из-под шапки.

Бодре сразу же не понравился рот Вереша. При таких холодных глазах откуда взяться рту с мягкими и пухлыми, как у девчонки, губами?

— Вы пограничники, — сказал Вереш.

Бодра промолчал.

— А мы, — продолжал Вереш, — пехотинцы. Солдаты третьего взвода второго батальона двадцать шестого пехотного полка. А это значит, что мы с вами из разных частей.

— Точно, — вымолвил Салаи и сплюнул кровь на снег.

— Идите в свою часть, там и получите паек.

«Ничего мы там не получим, — подумал Бодра. — Там уже никто ничего не получит». И он снова, в который уже раз за долгий путь, вспомнил паромную переправу. Ему казалось, что он вновь отчетливо видит и ее, и наспех отрытые позиции перед ней: недоделанные ходы сообщения, неглубокие стрелковые ячейки и перекрытые бревнами пулеметные гнезда, беспорядочно разбросанные каменные глыбы, доски и ящики из-под снарядов, валявшиеся у самого основания дамбы. Две роты пограничников, которым было приказано оборонять переправу, не желали зря тратить силы. Зачем? Все равно вечно им здесь не быть: вот-вот их сменят. Однако до смены дело так и не дошло — времени не осталось.

После массированного минометного огня русские силами до батальона форсировали реку. Каждому было ясно, что оборонявшимся ротам не устоять. Оставалось одно: или бросить оружие и бежать, или отойти в гущу леса.

Какой-то солдат нацепил на штык кусок белой тряпки и высунул его из окопа. Но фельдфебель Габери выругался и выстрелил солдату в спину. Командир роты приказал открыть огонь по противнику. Началась отчаянная беспорядочная стрельба, в основном ружейная, так как тяжелого оружия у пограничников почти не было.

Бой продолжался не более двадцати минут, после чего Бодра и Салаи остались в живых вдвоем, кругом были только трупы. Волна наступающих перехлестнула через них и быстро ушла в направлении каменистых холмов.

От страха Бодра заплакал и даже обмочился, хотя раньше ему приходилось принимать участие в отражении и более жестоких атак. Русская артиллерия и авиация не раз обрушивала на них такие удары, что земля горела вокруг. Однако на этой проклятой переправе каждый снаряд противника попадал в цель. Дробь автоматов и пулеметов сменялась глухими разрывами снарядов. Куда ни посмотри, всюду изуродованные тела. Здорово их там покосило… И все из-за какого-то дурацкого приказа. Бодре еще никогда не приходилось видеть столько трупов на таком крохотном пятачке.

Когда они с Салаи наконец осмелились подняться с земли и, пригнувшись, обошли пятачок, то услышали стоны четырех или пяти раненых. Но они ничем не могли им помочь. Абсолютно ничем.

Штурмовые лодки, катера и буксиры снова отвалили от противоположного берега: русские продолжали переправляться. Они подберут раненых. Остается только надеяться на милосердие противника.

Бодра и Салаи добрались до леса в пойме реки, пробились сквозь заросли сухого кустарника, свернули направо и, обойдя на безопасном расстоянии шоссе, вышли на дорогу, которая вела в горы. Шли, время от времени оглядываясь на берег, усеянный трупами…

— Наш ротный говорил, — Бодра повернулся к Верешу, — что все это не так страшно. Разведка боем, и только.

Вереш с недоумением уставился на него.

Бодра спрыгнул в яму и оказался возле него. Одним сильным рывком он перевернул Вереша на спину.

— Встать!

Вереш повиновался.

«С этого, собственно, и следовало начинать. С сопливыми щенками не разговаривать надо, а приказывать им».

— Кто я такой?

— Господин унтер-офицер…

— Даже если я из другой части, а?

— Так точно, даже тогда.

— Советую тебе запомнить это! А если еще хоть раз забудешь, я выбью тебе все зубы!

— Слушаюсь, — ответил Вереш, однако в его бледно-голубых глазах не было и тени страха. — Я лишь сказал, что у нас продуктов только на пятерых…

— Заткни глотку!

«Подожди, я тебя обломаю, — думал Бодра. — Вот наберусь сил и так обломаю, что ты у меня будешь послушным, как побитая собака».

— Где жратва?

— Яри, — позвал Вереш парня, который лежал с краю.

Яри не спеша встал, несколько раз похлопал онемевшими руками, а затем полез под брезент, разостланный рядом с фаустпатронами, и вытащил из-под него консервную банку. Немного помедлив, он достал еще одну банку.

— А хлеб?

Яри покачал головой.

— Плохо, — сказал Бодра.

Тем временем Салаи тоже спустился в яму — там не так сильно дул ветер. Одной рукой он подкатил большой камень и сел на него.

Бодра перочинным ножом открыл банку. В ней оказалось тушеное мясо с фасолью, смерзшееся кусками. Консервы не имели ни вкуса, ни запаха — то и другое появилось только тогда, когда ледышка, положенная в рот с кончика ножа, растаяла. Бодра окинул яму взглядом, но не обнаружил ни костра, ни даже пепла от него.

— Вы что, так замерзшим это и едите?

— Да, — ответил сосед Яни, стуча от холода зубами.

— Ну и дураки!

— Нам обещали сухой спирт, но так и не дали.

Бодра наломал веток боярышника, сложил их в кучу и зажег. Над огнем поставил два плоских камня, а на них положил сверху третий.

— Прошу. На этом можно приготовить даже свадебный обед.

Он поставил банку на камень разогреваться, а затем открыл вторую и поставил ее рядом с первой.

— Да, — вымолвил Вереш, — но так противник может заметить дым.

«Чересчур умничает этот Вереш. Все-то он знает лучше, чем другие. Рта не закрывает. Ни на минуту не дает этим парням забыть о том, что он здесь командир. Попадись такому в руки, он тебя двадцать четыре часа в сутки будет поучать. Для начала ему нужно смазать по губам — хорошенько, ребром ладони. Словами такого не проймешь, нужно сразу бить по губам. По крайней мере, помолчит, пока будет слизывать кровь».

Камни разогрелись на костре, и снег на них начал таять. Бодра снял перчатки и обтер руки чистым снегом, а затем обсушил их у огня.

Салаи тоже погрел у огня одну руку — другой он все время прижимал воротник шинели к щеке.

Яри вернулся на свое место, туда, где лежала его винтовка. Теперь он не все время смотрел в пустоту прямо перед собой, а временами поглядывал и на маленькое пламя.

— Как хорошо горит! — заметил сосед Яри. — Как настоящий костер…

— А он и есть настоящий, только маленький, — сказал Яри.

Сосед на миг задумался, а затем спросил:

— Может, еще немного веток принести, чтобы огонь не погас?

Бодра посмотрел на Вереша, который больше уже ничего не говорил.

Сосед Яри встал и наломал небольшую охапку сухих веток.

— Меня зовут Маткович, — сказал он, кладя ветки возле костра.

Бодра молча кивнул ему.

«Нужно будет объяснить этим желторотикам, — думал он, — что противник все равно отыщет их, даже если они не будут разводить огня. Собственно, они ничего и не делают, даже и дышать-то свободно не смеют, лишь стараются поплотнее прижаться к земле. Нужно будет спросить у них, какого черта они тут дожидаются впятером, не имея связи со своей ротой и не получая подкрепления. Сидят в этом леднике, где за сутки можно отморозить и руки и ноги. Кто они, эти ребята? Студенты? Начинающие ремесленники? Или простые деревенские парнишки? По виду Вереша ясно, что он не из таких. Уже научился командовать. Откуда они сюда попали? До ближайшего небольшого городка Дерчхаза километров двадцать. Однако это ничего не значит, они могут быть и издалека. У Матковича под ногтями чернозем, как у пса, который разрывал нору суслика, хотя, быть может, он только здесь впервые испачкал руки. У Яри крестьянское лицо с боязливыми глазами, однако держится он уверенно и непринужденно, словно родился в господской семье».

— Еще не разогрелось? — спросил Салаи.

— Нет еще.

«Вот, оказывается, от кого должен зависеть исход этой тотальной войны: натянули на подростков военную форму — и баста. Пусть останавливают русских. Даже отлично обученные и снаряженные гитлеровские дивизии не смогли остановить их — пусть теперь эти остановят, с винтовками и единственным пулеметом да двумя дюжинами фаустпатронов. У них нет даже бинокля, чтобы как следует осмотреть местность. Никто им не объяснил, что временами нужно подниматься на вершину холма, с которой видно дальше, чем из этой ямы».

Содержимое консервных банок начало булькать и шипеть. Бодра лезвием ножа осторожно помешивал его.

— Что вы знаете о войне? — спросил он.

И тотчас же пожалел, что задал такой неудачный вопрос. Не так следовало начинать.

Парни сразу же отвернулись от огня, словно вдруг заметили что-то на безжизненной местности. Этот вопрос оскорбил их, так как поставил под сомнение именно то, во что они верили и что хотели доказать. Они верили: чтобы разбираться в войне, достаточно решимости и отваги. Они верили, что и одна винтовка — грозное оружие, если она находится в руках смелого, что их не одолеет никакая сила, что они вынесут все или, по крайней мере, способны на большее, чем уставшие, постаревшие за годы войны солдаты, которые все время отступают.

— Господин унтер-офицер, вы слышали когда-нибудь о Марафоне? — спросил Вереш.

Бодра никак не мог вспомнить, с чем связано это иностранное слово. В голове у него засело множество русских, украинских и русинских названий от Милитиново до Лавочне и Рахо. Он мог бы без запинки перечислить добрую сотню их, но Марафон… Впрочем, когда-то он слышал это слово. Что же это? Гора? Река? Фамилия человека?

— Вы ведь учились в школе?

«Ну и наглец же этот Вереш! Ну ничего! Придет время — я его проучу».

— Кончил четыре класса.

— Там это тоже проходят. Везде, где преподают мировую историю. Просто этого нельзя выбросить из истории. При Марафоне греки остановили превосходящие силы персов и разбили их.

— А, вспомнил! Марафонский бег!

— Важна была победа. Бег был после, когда нужно было принести известие о победе.

— Да…

— Словом, ничего невозможного нет.

— Нет?..

Бодра сердился на себя за то, что плохо соображал.

«Так ничего не добьешься. Начнется спор: я скажу — черное, а парни скажут — белое. И так до хрипоты. Но бросить их здесь жалко. А вдруг они сейчас спросят, что я знаю о войне? Что я отвечу? То, что им давно известно? Что война — это фронт, смерть, разрушение, раны, страх, голод, вши, когда баня и чистая постель кажутся даром божьим? А если еще посчастливится выпить да переспать с женщиной, то и мечтать больше не о чем! Или сказать им, что война прежде всего ремесло, искусство — очень опасное, трудное, страшное искусство, которому нужно долго и много учиться? У войны своя теория и практический опыт, приемы, навыки и даже трюки, как и в любой другой профессии. Чем дольше человек воюет, тем лучше разбирается в войне. При условии, если остается в живых… И особенно, если он становится победителем. Многие офицеры говорят, что в этой войне идет спор о принципах, о тысячелетних идеалах, которые не потускнеют, даже если их на время втоптать в грязь. Однако я и мои товарищи знаем по опыту, что поражение губит не только надежды, но и смысл самого дела. Побежденному ничего другого не остается, как спасать собственную шкуру — каким угодно способом, подчас с отвращением и стыдом, но спасать».

— Ешь помедленнее, — сказал Бодра, передавая Салаи консервную банку. — После каждого глотка делай небольшую остановку, не то тебя вырвет и будешь чувствовать себя еще хуже, чем до еды.

Салаи, склонив голову набок и тихонько кряхтя, медленно пережевывал левой стороной рта мясо с фасолью. Из уголков рта у него сочилась кровь. Как только он перестал придерживать воротник шинели, на правой щеке его стала видна огромная сизая опухоль, похожая на обвислый мешок. Цветом она напоминала несвежее, разлагающееся мясо. Под подбородком тоже виднелось большое вздутие.

Парни с ужасом уставились на Салаи.

— Что это у него? — спросил Вереш, не отводя взгляда от опухоли.

— Перед началом наступления русские обстреляли дамбу из минометов, — объяснил Бодра. — Здоровенный смерзшийся ком земли угодил ему в лицо.

— Здорово угодил… — заметил Яри.

— Да. Все зубы с правой стороны еле держатся, возможно, даже челюсть треснула.

Бодра ел медленно. Проглотив несколько кусочков, он оторвался от еды и сделал несколько глубоких вдохов. Затем встал и прошелся по яме. Проходя мимо Яри, он наклонился и двумя пальцами схватил того за ухо.

— Что ты сейчас чувствуешь?

— Ничего. А что нужно?

— Нужно чувствовать, что у тебя есть ухо.

— А я и так знаю, что есть.

Яри попытался засмеяться, но не смог, и улыбка получилась вымученной, похожей на гримасу. На миг он задумался. Он знал, что у него есть уши, здоровые уши, но сейчас он действительно почему-то не чувствовал их, а это значит, что с ними что-то случилось.

Бодра взял за ухо Матковича и спросил:

— А ты?

К Верешу Бодра не притронулся, а только сказал:

— Потрогай свое ухо, но только осторожно, а то кусок можешь оторвать.

Вереш тоже не ощущал, что у него есть уши. Удивившись, он вспомнил, насколько чувствительной всегда была его кожа — даже муха не могла сесть на нее незаметно.

Бодра снова сел. Пища в желудке, разумеется, еще не переварилась, но от одного сознания, что он поел, Бодра почувствовал, что силы у него стали прибывать.

Несмотря на это, неприязнь к Верешу у него не прошла. «Со временем этого наглого и коварного маленького диктатора нужно будет поймать на слове». Ребят ему было жалко, и он решил их спасти. Несчастные так старались, что даже уши отморозили.

Неожиданно Салаи, сидевший у огня, вскочил и, прижав ладонь к щеке, закричал и заметался по яме.

— Горячо! — со злостью выкрикнул он, наскочив на Бодру. — Ужасно обжегся! Лучше бы я съел консервы холодными!

Широко открытым ртом он жадно хватал холодный воздух, а затем, поддев пальцами комок снега, приложил его к нёбу. Постепенно он успокоился, снова сел к костру и начал есть.

Бодра посоветовал ребятам, пока не поздно, потереть уши чистым снегом.

На этот раз Вереш не возражал. Набрав полные горсти снега, он прижал его к ушам и потер сначала осторожно, а затем все сильнее и сильнее. Скоро он засопел, от боли на его глазах появились слезы.

— Черт бы их побрал! — выругался он, а затем еще несколько раз повторил: — Черт бы их побрал…

Маткович от боли присел на корточки, потом бросил шапку на землю и, встав, поддал ее ногой.

Яри никак не мог понять, почему он не почувствовал никакой боли, когда уши у него начали обмораживаться.

— Обморожение, — начал объяснять Бодра, — тем и опасно, что человек ничего не замечает. В лучшем случае чувствует небольшое онемение, но вовсе не неприятное.

Со стороны гор слышался далекий, часто повторяющийся резкий свист, за которым следовала серия разрывов. Сильный ветер разметал этот грохот меж холмов, относил в сторону реки, отчего казалось, что стреляют одновременно со всех сторон.

— Реактивные минометы бьют, — пояснил Бодра. — Русские называют их «катюшами», а мы — сталинским орга́ном. Скверная штука, должен вам сказать. От одного их грохота можно в штаны наложить.

Сквозь редкий снегопад временами отчетливо виднелись огненные трассы, оставляемые снарядами «катюш». Трасс было много.

Бодра попытался определить расстояние до стреляющих батарей, считая секунды, прошедшие от вспышки до грохота разрыва, но вскоре отказался от своего намерения, так как «катюши» стреляли без пауз и невозможно было определить, какая огневая трасса соответствует тому или иному разрыву.

— Где-то идет крупный бой, — сказал Бодра, — или передвижение войск, а может, русские бьют по сосредоточению танков. Возможно, километрах в пятнадцати отсюда, а то и в тридцати.

Вереш впервые за все время проявил беспокойство.

— Это означает, что русские зашли к нам в тыл? — спросил он у Бодры.

— Точно.

— Не понимаю, как они сюда могли попасть? Мы ведь ни одного их солдата не видели.

— Забыли они вам представиться. Но не расстраивайся, еще познакомитесь.

— Такими вещами не шутят!

— А я и не шучу. Чего тут не понять: нас окружили. Переправились через реку, разбили в пух и прах две наши роты и окопавшиеся в излучине реки части, а затем прорвались вперед справа и слева и заперли в котле всех, кто не смог из него выскользнуть. Лучше, если ты об этом узнаешь как можно раньше. Где сейчас находятся наши, неизвестно. Надеяться на них нечего. Ты напрасно ожидаешь противника отсюда, со стороны реки. Мы были там и остались в живых только вдвоем. Русские, видимо, решили обойти это место стороной. Если они будут наступать здесь, то ударят с тыла, после того как уничтожат части, попавшие в окружение, и тогда ты получишь пулю не в лицо, а в задницу.

Вереш молчал. Возможно, он уже разобрался в создавшейся обстановке, но не хотел признать это. Человек с трудом расстается даже с маленькой иллюзией. Тот, кто твердо решил выглядеть героем, будет упрямо придерживаться этого решения, хотя такой заранее запрограммированный героизм редко удается. Впрочем, вполне возможно, что Вереш просто-напросто не поверил Бодре.

— Нас сюда воевать прислали, — проговорил он, ложась за пулемет. — Вот мы и будем воевать.

— А с кем? И против кого?

— В этом районе находится весь наш батальон, на участке от горы Калмиа и далее к югу, до мельницы в Бикари. Я сам слышал, как господин комбат ставил задачу ротным командирам. Наша третья рота, в соответствии с приказом, расположилась вот на этих высотках.

— А тебе это откуда известно?

— Известно.

— А если ее здесь нет? Отошла она, или ее русские разбили? Тогда что?

— Неправда! Этого не может быть. Если бы рота отошла, нас бы здесь не оставили. Такого ни один солдат не сделает. Это было бы не по-товарищески… Нет, того, о чем вы говорите, не может быть.

«Если бы ты знал, — подумал Бодра, — чего только не бывает на войне, у тебя волосы бы дыбом встали!» Но спорить с Верешем он не стал. Подняв автомат одной правой рукой, он дал вверх короткую очередь.

— Если ваши здесь, — сказал он, — они ответят вам.

Вереш покачал головой:

— Мы не так договаривались. Если нам потребуется помощь, пустим зеленую ракету.

— А есть она?

— Есть.

— Тогда чего же ты ждешь?

Вереш замялся. Он боялся: а что, если на его сигнал никто не ответит? Но все же вытащил ракетницу, зарядил ее и выстрелил.

Ракета прочертила сквозь снегопад зеленый след. Взлетев над холмами, она на миг словно остановилась, а затем осыпалась огнями и погасла.

Бодра достал сигарету и закурил. Давно уже он не чувствовал себя так хорошо. Он начал думать о том, как бы ему и Салаи спастись, а заодно выручить и этих ребят.

Выскользнуть из окружения вряд ли удастся. По крайней мере сейчас, когда русские продолжают наступление. Найти какую-нибудь венгерскую воинскую часть, попавшую, как и они, в окружение, и присоединиться к ней? Это значит все начать сначала, воевать и погибнуть, в лучшем случае — попасть в плен. Встретиться с немцами — подумать об этом и то страшно. Хорошо бы найти какое-нибудь местечко, где можно спрятаться, готовить себе горячую пищу, топить печку, спать и спокойно дожидаться конца войны.

— Ничего нет, — произнес Вереш.

— Пусти еще одну ракету.

Вереш выстрелил. Было заметно, что он нервничает.

Парни проводили ракету глазами, а потом, как по команде, двое из них посмотрели на холм справа, а двое — на холм слева.

Минут через десять Яри встал.

— Если они ушли, — начал он и посмотрел на Вереша, — плюну я на все это…

— Что это, мятеж?!

— Где твоя рота? Ищи ее. До тех пор я беспрекословно буду тебе подчиняться. Если ты ее найдешь, то и после этого буду.

— А если нет? Никаких ультиматумов!

— Не забудь, что я добровольно пошел в армию, а не по призыву.

— И я, — заметил Маткович. — Да и другие тоже.

— А присягу вы принимали, а?

— Ну принимали, — ответил за всех Яри, — только не для того, чтобы впятером дожидаться русских.

— Здесь должны быть и другие! Может, они просто не заметили нашей ракеты!

— Что спорить попусту! — сказал Бодра. — Я сейчас такой шум подниму, что за десять километров слышно будет.

С этими словами он взял в руки фаустпатрон.

— Вы уже стреляли ими? — спросил он.

— Нет, — ответил Маткович. — Нам только показывали, как это нужно делать.

— Не стойте у меня за спиной. Это реактивное оружие: сзади так же опасно, как и спереди, мигом снимет голову.

Бодра лег на край ямы и осмотрелся. Примерно посредине левого холма он наметил довольно большую каменную глыбу. Из трубы фаустпатрона вырвался сноп пламени. Затем раздался оглушительный взрыв, который разнес глыбу на куски.

— Хорошо, — довольным голосом сказал Салаи. — Словно ножом срезало.

На холме все было неподвижно. На другом тоже. Подождали минут десять. Первым шевельнулся Маткович, но Вереш настоял на том, чтобы подождать еще десять минут.

— А что потом? — спросил Яри.

Вереш промолчал. Снег пошел реже, а затем вообще перестал. На северо-западе, в горах, снова заговорили «катюши». Три советских истребителя пролетели над каменистыми холмами. Летчики наверняка заметили яму, однако не обстреляли ее. Вскоре четырьмя или пятью волнами прошли тяжелые бомбардировщики.

— Десять минут кончились, — сказал Яри.

Вереш молчал. Он не спеша обошел всю яму, все осмотрел, словно свергнутый с трона король, озирающий в последний раз свои владения. Здесь он командовал. Здесь собирался совершить нечто героическое. Все важное, что могло бы здесь произойти, было бы связано с его именем. Но если они уйдут отсюда и отправятся туда, куда скажет этот унтер-офицер, что тогда будет?

Салаи тоже не понимал колебаний Вереша.

— А почему бы вам не слазить на высотку? — шепелявя спросил он. — Посмотрите своими глазами, есть там кто или нет. А потом, если захотите, можете пойти с нами, а если нет — куда пожелаете.

Вереш немного помолчал, потом, взяв с собой самого младшего паренька, которого звали Йенци, пошел с ним на высотку слева, а Матковича и пятого парня, по фамилии Шинораш, послал на правую высотку. Яри остался в яме.

— Ложись за пулемет, — приказал ему Вереш. — И если появится противник, отстреливайся до последнего патрона.

Яри лег за пулемет, но, как только Вереш начал подниматься по пологому склону на высотку, он не спеша спустился в яму, достал из-под брезента банку консервов и поставил ее разогреваться на камень над костром.

— Правда, это не будет предательством? — спросил он.

— Правда, — ответил ему Бодра. — Сначала открой банку, а то потом не размешаешь.

Яри достал нож и открыл консервы. Подбросил на горячие угли сучьев и подул, чтобы разгорелся огонь.

— Мы уезжали из дома, — произнес он без всякой высокопарности, — чтобы умереть за родину.

— Многие уже умерли.

— Да, я слышал. Но когда нас привезли сюда, здесь ничего не изменилось. Русские были на том берегу реки… Откровенно говоря, я даже ни одного убитого не видел.

— Помешай, а то пригорит.

— Как вы думаете, займут они нашу страну?

— Займут. Можешь не сомневаться. Мы с Салаи давно уже улепетываем от них. Если не ошибаюсь, полторы тысячи километров прошли по России.

— Но ведь они сами начали войну. Разве нет?

— Где? У себя дома? А нас зачем понесло туда, где мы сроду не были? Черта с два…

Яри положил в рот кусок мяса, но ему, видимо, было не до еды.

— И что же будет с Венгрией?

— Когда?

— Когда ее займут русские.

— Она и до сих пор была занята, — ответил Бодра, хотя никогда не задумывался над вопросом, который ему сейчас задал Яри. — Ты же знаешь, ее не раз захватывали. Мы находимся на бойком месте, вот через нас и идут туда-сюда. Но мы все равно существуем. И будем существовать. Не умирать же нам здесь! Жить надо, и чтобы нас в живых осталось как можно больше.

— Господин унтер-офицер, а сколько вам лет?

— Мне? Не так уж мало: двадцать четвертый пошел.

— А я думал, больше.

— Эх, братишка, три года на фронте моложе не делают.

— А до армии вы кем работали?

— Какая у меня специальность! Маслоделом был у богатого задунайского помещика.

Вереш проторчал на высотке довольно долго: он хотел во что бы то ни стало кого-нибудь найти. Однако, когда они, хватаясь за кусты и камни, а где и ползком, спустились вниз, еще издали по одному их виду можно было определить, что искали они зря.

— Какой позор! — возмущался Вереш, сбивая с сапог налипший снег. — Мне бы только добраться до комендатуры. За такие вещи кое-кто ответит!

— Ну а что теперь? — спросил Маткович. — Оставляем позицию?

Вереш посмотрел на Бодру. Вид у него был убитый.

— Зачем же тогда нам говорили, что оставлять товарищей в беде нельзя? Уж лучше бы не говорили…

Приказывать Бодра не хотел.

— Я и мой товарищ, — начал он, — хотим срочно найти какое-нибудь укрытие, достать еды, чтобы не питаться вашими запасами. Вам я тоже не советую ночевать под открытым небом и есть всухомятку. Так долго не протянешь.

— А куда мы пойдем? — поинтересовался Вереш.

— У реки ни жилья, ни людей нет. Идти надо в другую сторону.

— К горам?

— Да.

Вереш посмотрел в ту сторону, где стреляли «катюши» и от взрывов содрогалась земля. В глазах у него не было ни тени страха, — скорее, надежда на то, что там можно быстрее встретиться с противником.

— Шагом марш! — приказал он парням.

Магазины с патронами он положил в сумку, висевшую у него на боку, пулемет взвалил на плечо.

«Потом все лишнее бросишь», — подумал Бодра, но не сказал ни слова.

Ребята быстро собрали свои вещички. Однако Вереш не хотел оставлять даже фаустпатроны. Он потребовал, чтобы каждый из парней связал веревкой по пять фаустпатронов и нес их на спине. После долгих препирательств они взяли по две штуки на каждого.

Скоро дорога пошла в гору — не сильно, правда, но все-таки подъем почувствовался. Ребята раскраснелись, оживились, даже негромко запели в такт шагу танго «Поцелуй с твоих губ», словно это был марш. Эту песню Бодра уже когда-то слышал. Судя по глазам Вереша, и ему она нравилась.

— Кто из вас старший? — поинтересовался Бодра.

— Я, — ответил Вереш.

— Сколько же тебе лет?

— Семнадцать исполнилось. В мае я должен был закончить гимназию, но спустя три недели после крещения пришлось бросить учебу.

Ветер стих, но было холодно. Чем выше они поднимались, тем сильнее скрипел под ногами снег. Салаи приходилось немного поддерживать. На морозе он не чувствовал боли, но так ослаб, что шел пошатываясь и часто останавливался. В половине третьего вышли к редколесью. Широкая проселочная дорога пошла по просеке, а через несколько сот метров пересекалась с полевой: из-под снега были видны следы колес.

Пройдя немного и внимательно присмотревшись, Бодра высказал предположение, что дорога ведет или к дому лесника, или же к хутору сенозаготовителей. Большак же по-прежнему шел по опушке в северном направлении. Никакого жилья возле него не было видно.

Они решили идти по лесной дороге, которая вела наискось через буковую рощу, постепенно становящуюся гуще.

У Салаи закружилась голова, и он упал на колени. Он вспотел, его начало рвать.

— Не знаю, отчего бы это, — пробормотал он. — Консервы я ел не спеша.

Бодра же опасался совсем другого. Когда он поддерживал голову Салаи и смотрел на обезображенное огромной лиловой опухолью лицо, ему впервые пришла в голову мысль, что у того заражение крови.

— Мне стыдно за себя, — сказал Салаи.

— Не мели чепухи. Вот найдем крышу над головой, полежишь — и все пройдет.

Он забрал у Салаи карабин, а ему вырезал легкую палку.

Часа через три, когда уже начало смеркаться, они вышли на опушку. Жилья не было и здесь. Лежало перевернутое орудие, обгорелый грузовик и вокруг немцы. Человек тридцать.

Парни в ужасе остановились и издалека смотрели на трупы, застывшие в самых невероятных позах — как их застала смерть.

— Здесь что-то произошло, — заметил Бодра.

И тут он увидел гитлеровского майора. Он лежал на спине, широко раскинув руки. На груди великолепный цейсовский бинокль, на ногах новые сапоги. Бодра мысленно уже завладел и биноклем, и сапогами.

Он поспешно подошел к майору, хотя никто не собирался его обгонять. Бинокль, даже не взглянув в него, он повесил себе на шею и начал стаскивать сапоги, но они не снимались: то ли были малы майору, то ли примерзли к его ногам. Он дернул раз, другой, но сдвинулся весь труп, стуча по заледеневшему снегу.

— Встань на него, — попросил Бодра Салаи. — Черт бы его побрал! Никак не желает расставаться с сапогами!

Маткович позеленел и отвернулся.

— Видеть не могу, — сказал он.

— Чего ты не можешь? У меня дырявые сапоги, а ему они уже не нужны.

Салаи встал на живот майора, и только тогда Бодре удалось стащить сапоги с мертвого.

— Подумать только! — с довольным видом произнес Бодра, разглядывая теплые, на бараньем меху, сапоги. Он тут же снял свои и натянул новые. Сделав несколько шагов по полянке, похвастался: — Словно специально для меня тачали. — И махнул рукой, что можно двигаться дальше.

Йенци тем временем бродил возле трупов и собирал консервы. Ко дну некоторых банок были прикреплены таблетки сухого спирта: достаточно поджечь — и ешь горячее! Он сунул несколько банок себе в вещмешок. Наверное, он бы и еще взял, но тут Бодра услышал треск сучьев. Он огляделся, но никого не увидел.

— Спрячьтесь за деревья, — сказал он. — Кажется, кто-то идет.

— А вдруг это наши?! — обрадовался Вереш.

— Может, да, а может, и нет. Это или русские, или немцы.

— Если немцы, это не беда.

— Но и ничего хорошего. С ними всегда много хлопот, можешь мне поверить. Сразу же спросят, чего мы тут ищем, почему не в части, в два счета объявят дезертирами и, пока ты соберешься объяснить, расстреляют, и все!

— Но ведь не мы бросили…

— Тихо!

Бодра осмотрел в бинокль местность и на другом конце поляны, шагах в двухстах от них, заметил среди деревьев трех немцев, принадлежавших, видимо, к разгромленной части. Они шли осторожно, держа оружие наготове.

Бодра протянул бинокль Верешу.

— Посмотри направо от орудия, — сказал он. — Чуть подальше и правее.

Немцы не спеша вышли на поляну. Оглянулись и что-то прокричали.

— Они спрашивают, — перевел Вереш, — есть ли тут кто.

«Пусть себе спрашивают», — подумал Бодра.

Гитлеровцы тем временем подошли к трупам и начали собирать консервы.

Салаи, стоявший шагах в пятнадцати от Бодры за стволом большого дерева, слабеющим голосом произнес:

— Не сердись, я больше не могу. — Он пошатнулся и повалился на землю.

Один из гитлеровцев, хотя ничего не увидел, выстрелил на звук.

— Не стреляй! — крикнул Бодра по-венгерски.

Он замахал немцам рукой и бросился к упавшему товарищу.

И тут гитлеровцы увидели на нем сапоги. Все трое закричали, замахали руками и открыли огонь короткими очередями по Бодре, который, к счастью, успел спрятаться за толстое дерево.

— Пулемет! — крикнул он Верешу. — Помоги! Теперь они от нас не отстанут!

Бодра нагнулся и оттащил Салаи за дерево. Тот не был ранен, просто ему стало плохо и его снова прошиб пот.

Гитлеровцы, не прекращая стрельбы, приближались. Бодра снял с плеч Салаи карабин и ждал. Один из гитлеровцев, высунув голову из-за дерева, осмотрелся и быстро перебежал за другое. Бодра выстрелил в немца и попал. Зато двое других открыли такой огонь, что в ушах зазвенело.

— Почему не стреляешь?! — заорал на Вереша Бодра.

Вереш лежал на животе, держа пулемет у ноги, и не стрелял. Парни тоже не стреляли. Они так попрятались за деревья, что их не было видно.

Бодра выругался. Выходит, он может рассчитывать только на себя. Он материл Вереша, но понимал, что ругать-то ему следует прежде всего самого себя, так как это он стащил с майора сапоги. Если гитлеровцы подойдут поближе или, чего доброго, зайдут сзади, спасения не будет. Что-то нужно было предпринимать. Дождавшись конца длинной очереди, он отшвырнул карабин и, раскинув руки, рухнул на землю, притворившись убитым. Это был проверенный трюк.

«Кажется, удалось! — мелькнуло у него в голове. — Не переиграл ли? Уж больно картинным было падение».

Однако немцы не заподозрили обмана и, обменявшись знаками, вышли из-за деревьев.

И тут Бодра срезал их очередью из автомата.

— Ничего не поделаешь, другого выхода не было, — проговорил он, вставая.

Он не спросил Вереша, почему тот не стрелял. Он помог Салаи подняться, обхватил его одной рукой, и они двинулись дальше.

Парни шли за ними, немного поотстав.

Уже начало темнеть, когда Бодра наткнулся на мертвую собаку. Ее застрелили.

— Где-то поблизости должно быть жилье, — сказал он. — Эту собаку пристрелили, чтобы она не лаяла.

Метров триста они карабкались по склону. Сначала показался стог сена, затем хлев и, наконец, дом. Это был бревенчатый дом под драночной крышей. Сбоку к нему был пристроен сарай.

Бодра остановился. Подняв ком земли, он запустил им в дверь.

Вышла худенькая девушка в платке. Посмотрев по сторонам, она вернулась в дом.

— Все в порядке, — заявил Бодра. — Можем войти.

В доме кроме девушки находился еще старик.

Не успели солдаты закрыть за собой дверь, как старик скороговоркой заявил, что в доме ничего больше не осталось. Шли бы они ко всем чертям! Сколько солдат ни заходило, все что-нибудь да забирали. Не солдаты, а какие-то грабители!

— Мы просим пустить нас переночевать, — объяснил Бодра. — Не выгоните же вы нас на улицу в такую погоду?

Салаи сел, стащил с себя вещмешок и устало сказал:

— Не задаром.

Он порылся в мешке и вытащил из него будильник. Хозяин зажег лампу, занавесил маленькое оконце одеялом и только после этого осмотрел будильник.

— Не ходит, — сказал старик.

Салаи завел будильник, он нервно затикал.

— А карманных нет? — спросил старик. — Мне поменьше нужны — этот в карман не положишь.

Салаи порылся в мешке и вытащил большие карманные часы, какие носят железнодорожники. Он завел их, послушал и передал старику.

— Молока немного есть у нас, — сказал тот.

— Это за такие-то часы? — со злостью спросил Бодра.

— Завтра тоже дадим молока и немного хлеба.

— Я не против, — согласился Салаи. — Молоко хоть жевать не нужно.

Девушка все это время, стояла тут же и молча смотрела на солдат. Изредка она дотрагивалась до живота. Тогда старик бросал на нее угрожающие взгляды.

— Принеси молока, — сказал он ей. — Да подбрось хворосту в огонь.

Девушка вышла, не спеша и чуть ссутулившись. Даже в доме она не сняла с головы платка.

— Надругались над ней, — объяснил старик.

— Кто?

Старик не ответил. Он явно сердился на дочь: хортистский офицер, соблазнивший его дочь, ушел, а она осталась при нем.

— Ты почему не стрелял? — спросил наконец Бодра у Вереша.

— Я? — переспросил Вереш. — Я в союзников не стреляю, тем более за пару ворованных сапог.

Бодра поднялся и ребром ладони сильно ударил Вереша по губам, как он это представлял себе раньше. Обильно потекла кровь.

— Ах, это твои союзники?! — закричал Бодра. — Тогда беги за ними! Иди, мать твою так! И не забудь спросить у них, что они нам дали, кроме этой проклятой войны, которую они нам навязали! Ах ты, гниль… Выходит, я вор?! Я что, у живого их отнял? Он их что, носить будет?

Вереш заклеил разбитую губу кусочком папиросной бумаги, но кровь все не останавливалась. Пришлось наклеить шесть или семь бумажек.

— За это я расплачусь с вами, господин унтер-офицер, — сказал он, шурша бумагой. — В долгу не останусь! Сами увидите!

— Поговори у меня, еще схлопочешь! Ты что, думаешь, я тебя боюсь? Черта с два! Спать-то рядом будем, понял? Если ты такой храбрый, можешь перерезать мне глотку.

Девушка, вернувшись в дом, заметила разбитую губу Вереша, но ничего не спросила. Она поставила на стол большой жестяной бидон, кружки и положила хлеб. Затем добавила в печку хвороста и села возле нее на низенькую табуреточку.

Старик свернул цигарку. Руки у него были грязные, кожа усеяна маленькими черными точечками, словно в нее попал заряд мелкой дроби.

«Углежог, наверное», — подумал Бодра.

Пока солдаты пили молоко, старик курил.

Салаи благодарным взглядом окинул кухню. Молоко, которое он выпил, не причинило ему никакой боли.

— Отсюда куда направитесь? — полюбопытствовал старик.

Бодра пожал плечами.

— Понимаю, — проговорил старик. — Ищете свою часть.

Солдаты молчали. Старик продолжал курить, пуская клубы вонючего дыма.

— Понимаю, — повторил он. — Вы как раз не ищете.

— Ищем, — заверил его Вереш. — Мы вам не дезертиры.

Старик посмотрел на него, но не удостоил ответом. Он разговаривал с унтер-офицером — старшим по чину.

— Есть тут недалеко одна рота, — сказал он, немного помолчав. — Венгры. Пехота или стрелки. Думаю, они уже начисто забыли о дружбе с немцами.

— Перешли?

— Куда?

— На сторону противника.

— Этого я не знаю, — продолжал старик. — Не думаю. Два дня назад был тут их дозор. Русских с ними не было. Шесть или семь солдат приходили, — словом, целое отделение. Обвешанные оружием с ног до головы. Немцев искали. Я еще у них спросил, зачем им немцы. Ответили, что это не моя забота, и посоветовали держать язык за зубами, если я не хочу, чтобы мою лачугу сожгли.

«Такая рота нам и нужна, — подумал Бодра. — Хорошо бы найти ее. В ней, если и пришлось бы воевать, вполне можно дотянуть до конца войны. Хватит, повоевали на стороне немцев, с ними нас часто били, теперь не грех и их самих ударить. Только что на это скажут ребята? Ну да все равно. Если Вереш не захочет, пусть катится к черту на рога, а с остальными ребятами я смогу договориться».

— А где расположилась эта рота? — спросил Бодра у старика.

— Где-то здесь, неподалеку.

— А если точнее?

— Откуда мне знать? Адреса они мне не оставили.

— Оно и лучше, — заметил Вереш.

— Тебя забыли спросить! — огрызнулся Бодра. — Вот когда ты пробежишь тысячу километров, скуля, как побитая собака, и дрожа за свою паскудную жизнь, тогда и разговаривай!

— Я не побегу. Я буду стоять на месте. Пусть лучше погибну!

— Ты, пожалуйста, погибай, но только один. Других не заставляй погибать. Насколько мне известно, эта проклятая война уже отняла жизнь у полмиллиона венгров. А ты бы пожертвовал еще столькими же. Почему бы и нет? Тебе-то что? Но чего бы ты добился? Ничего!

— Это верно, — поддакнул старик. — Если с кем не можешь справиться, то и не пробуй лучше.

Старик снова закурил. Табак был таким черным, словно состоял из угольной пыли.

— Позади дома есть гора, похожая на митру священника. Сейчас ее не видно — темно ведь. На самой вершине гладкая такая скала. Словно скамеечка, на которой в церкви становятся на колени перед алтарем. Ее так и называют — «каменная скамеечка королевны».

— А почему так называют? — спросил Яри.

— Рассказывают, что когда-то, давным-давно, сюда приходила молиться королевна. Но это так только, сказка.

— Нет, — вдруг сказала усталым низким голосом девушка, — это не сказка, а чистая правда. Господин горозийский священник даже имя той королевны знает.

Старик безнадежно махнул рукой:

— Ладно, бог с ним. Я не об этом хочу сказать, а о «скамеечке» той. Если на нее взобраться, оттуда все видно кругом. Вокруг горы расположены три маленьких села: Черхаза, Миклошд и Гороза. Возле одного из них и находится венгерская рота.

— А высокая эта гора? — спросил Бодра.

— Метров триста. Но я вам покажу тропку, по которой от дома можно подняться туда.

— А части, — спросил Вереш, облокотившись на стол и нагло глядя на Бодру, — которые честно выполняют свой долг, где?

Старик перевел взгляд с унтер-офицера на парня и спросил:

— Ты сам-то откуда?

— Из Дерчхазы.

— Тогда тебе все равно, где какая часть стоит. В Дерчхазу вчера в полдень вошли русские.

— Нет!

— Сам увидишь, если попадешь туда.

Вереш сразу же сник. Он попросил у старика закурить, но руки не слушались его, и он никак не мог свернуть цигарку. Тогда он вышел на мороз и некоторое время шагал по двору. Когда он вернулся в дом, глаза у него были красными. Но он все-таки держался: сидел прямо и даже пытался разговаривать.

Старик не обращал на него внимания.

Салаи так уставился на свой вещмешок, будто хотел разглядеть его содержимое сквозь толстую парусину.

— По мне, — проговорил старик, — так вы в надежном месте. Я сена нанесу в кладовку побольше, дверь в кухню оставлю открытой, чтобы тепло шло. Там вы выспитесь, как на ладони у непорочной девы Марии. Постараюсь и еды какой-нибудь достать, а о плате потом договоримся.

Салаи молчал. Он приложил ладонь к больной щеке и не шевелился, словно заснул.

— В этом вещмешке наверняка есть что-нибудь такое, — громко продолжал старик, — что ни к чему вам, солдатам.

Салаи и на это ничего не ответил. Голова опустилась еще ниже, и его снова вырвало. Он с трудом встал и пошел к карабину.

— Не могу! — крикнул он. — Я больше не могу!

Бодра вскочил и удержал его, прежде чем он доковылял до оружия.

— Это от тепла, — проговорил Салаи. — Снова ужасные боли. Если бы ты знал, как это больно! — И он заплакал навзрыд, отчего его большая опухоль заходила вправо-влево по лицу. — Ты мне всю дорогу помогал и теперь не хочешь бросить. Не быть мне человеком! Застрели меня, дружище! Все лицо словно собаки рвут на части, а теперь боль до плеча дошла.

Старик сокрушенно покачал головой.

— Антонов огонь! — тихо вымолвил он. — Так мы его называли в первую мировую. Все тело от него горит.

Бодра схватил Салаи в охапку.

— Чтобы я больше такого не слышал! Ни разу! — Он уложил Салаи на скамейку, но тот не мог лежать и, вскочив на ноги, заметался по кухне, издавая такие стоны, что у парней мороз прошел по коже. Затем он выскочил из дома во двор, на холод. Там он быстро успокоился: как только лицо остыло, боль моментально прошла.

— Я здесь лягу, — сказал он Бодре.

— Можно, — согласился старик, — только не во дворе, а в сарае. Там на соломке неплохо будет.

Ему постлали в сарае. Салаи лег. Его хорошенько укрыли соломой, оставив открытым только лицо. Он сразу же заснул. Затем солдаты наносили в кладовую сена и стали готовиться ко сну.

— Долго он не протянет, — сказал старик о Салаи.

Бодра набросился на него:

— Замолчи! Мать вашу за ногу! Неужели поблизости нет врача?

— Есть, — ответил старик. — И в Миклошде есть, и в Горозе, но привести его сюда в такое время будет нелегко.

— Я приведу, — решительно заявил Бодра.

Утром, когда все встали и привели себя в порядок, унтер-офицер вынул записную книжку в, вырвав из нее листок, нарисовал на нем карандашом круг, похожий на каравай хлеба.

— Допустим, это «каменная скамеечка королевны». Вот в этой точке находимся мы. Покажите, где Миклошд, а где Гороза.

Старик наклонился над плечом Бодры и дважды ткнул пальцем в листок, потом еще раз.

— Это вот Черхаза, — сказал он. — Там, правда, врача нет, но вам скажут, где его искать.

Яри протянул Бодре банку консервов.

Заметив протестующий жест унтера, парень сказал:

— У нас еще есть. Вереш вам сейчас сам скажет… Мы с вами пойдем!

Вереш полночи проворочался на сене без сна. Ему хотелось убить Бодру, он даже обдумывал, куда всадить нож. Но с каждым новым придуманным вариантом гнев его все больше утихал и в голову приходили совсем другие мысли.

«Странный человек этот Бодра: вместо того чтобы спасать собственную шкуру и разыскивать роту, он сначала идет за врачом. Для него это самое важное. И все это без нашей помощи. Бодра не может оставить товарища в беде. А нас бросили в этой вонючей яме. Никто даже не удосужился крикнуть, когда все отступали: «Эй вы, скоты, чего ждете? Здесь ведь никого уже нет!»

— А чего мне говорить, — буркнул Вереш, — когда ты уже все сказал?

Унтер-офицер пожал плечами:

— Как хотите.

Увидев, что Вереш снова распределяет фаустпатроны между солдатами, Бодра подумал: «Да он, никак, начисто тронулся! На кой черт ребятам тащить эти печные трубы? Если бы у него была пушка, он и ее приказал бы взять с собой». Однако он промолчал — пусть делает что хочет. Он ничего не сказал и тогда, когда Вереш, сунув в сумку три магазина с патронами, взвалил себе на плечо тяжеленный пулемет.

Старик показал им тропинку. Было холодно, шел снег. В старом буковом лесу никаких следов войны, отзвуков боя и то не слышно. Только скрип снега под ногами нарушал первозданную тишину. Но минут через двадцать неожиданно началась адская канонада. По звуку можно было определить, что стреляли из орудий всех калибров. До огневых позиций артиллерии было не менее пятнадцати километров, а рвались снаряды еще дальше, но воздух был настолько чист, а ветер свеж, что грохот доносился почти без искажений.

— Жаль! — вздохнул Маткович. — Такую тишину нарушили! Как же в горах красиво!

В половине десятого они добрались до «каменной скамеечки королевны». Вершина горы была голой. Скала, гладкая, словно ступенька перед алтарем, блестела на солнце.

— Здесь можно б и помолиться, — заметил Яри.

Бодра в бинокль внимательно осмотрел окрестности. У самого подножия горы на опушке букового леса находились три небольшие деревеньки. В одной из них сновали солдаты. Это были венгры. Они грузили на крестьянские повозки оружие и боеприпасы.

— Скорее всего, это та самая рота, — сказал Бодра. — Ни одного немца я не вижу. Это что за село? Миклошд? Ну, здесь нам должно повезти: меня ведь тоже Миклошем зовут. Передохните немного, а потом и спускаться станем.

Спускаться было труднее, чем подниматься: то и дело кто-нибудь падал. А Вереш один раз проехал на животе метров двадцатых даже выпустил из рук пулемет, который потом с трудом отыскали.

Яри тогда вволю посмеялся и долго не мог успокоиться.

— Не гогочи, а то по морде получишь! — разозлился на него Вереш.

— А что поделаешь, если смешно?

В одиннадцатом часу они дошли до окраины Миклошда, вернее, до садов. Лесная дорога влилась в улицу. Чуть дальше, метрах в ста пятидесяти от перекрестка, перед большим крестьянским домом расхаживал взад и вперед часовой.

Парни хотели было сразу же выйти на улицу, но Бодра удержал их, сказав, что им пока лучше из-за деревьев не показываться, а сам он пойдет и разведает, что за часовой стоит перед домом.

— Эй, дружище! — крикнул Бодра часовому. — Где тут живет врач?

Часовой повернулся к нему и спросил:

— А ты кто такой?

— Унтер-офицер Бодра, от пограничников. Одного нашего товарища сильно ранило, мы не можем нести его по горам.

— А откуда ты идешь?

— Из-за собственной спины. Не шути, а то схлопочешь! Мне нужен врач, и притом срочно.

— Подожди.

Часовой вошел в дом и вернулся вместе с двумя полевыми жандармами. Те, ни о чем не спрашивая, вскинули свои автоматы, направив их на Бодру, и приказали:

— Руки вверх! Шагом марш!

— Бегите! — крикнул Бодра парням. — Эти и вам ни за что не поверят!

И в тот же миг Бодра, сорвав с плеча автомат, бросился на землю.

Очередь, которую выпустил один из жандармов, пришлась бы ему в грудь, но унтер упал, и она лишь сбила несколько веток с бука.

Бодра выстрелил. Жандарм взмахнул руками, словно собираясь прыгнуть в воду, и рухнул на землю.

Часовой и второй жандарм вбежали в дом и оттуда открыли ураганный огонь. Да и не только они — стреляли не менее шести человек.

Бодра, давая короткие очереди, отполз назад. Он не решался вскочить на ноги и бежать, так как до леса оставалось еще приличное расстояние. Вставив в автомат новый магазин, он стал ждать. У жандармов, видимо, патронов было много, так как они палили без остановки. Бодра ни отвечал. Не выстрелил он даже тогда, когда из дома осторожно высунул голову один жандарм, выстрелил наугад и тут же спрятался. Затем снова высунулся, на этот раз уже смелее.

Бодра слышал, как он сказал своим товарищам: «Выходите, мы сейчас возьмем эту свинью!» Можно было бы скосить его очередью, но другие из дома почему-то не выходили. Бодра не сразу заметил, что жандармы через сады добежали до опушки леса. Он понял, что, если их сейчас не остановить, преследование будет продолжаться до тех пор, пока его не схватят. Рисковать он не хотел, да и не мог.

Одолеть шесть человек, вооруженных автоматами, он один, естественно, не мог. Неожиданно он дал очередь по группе деревьев, что росли в стороне от того места, где находились жандармы. Пули с треском срезали несколько веток. Увидев, что жандармы повернулись в ту сторону, где шурша падали на землю ветки, и даже открыли в том направлении стрельбу, Бодра с облегчением вздохнул. Унтер-офицеру было по опыту хорошо известно, как трудно подчас определить в лесном бою, где именно находится противник, когда пули сбивают с деревьев ветки и они падают на землю. Кажется, что в тебя стреляют со всех сторон.

Он тут же вскочил и изо всех сил побежал по тропинке, которая вела на вершину горы. Пот заливал глаза, легкие, казалось, готовы были разорваться, когда он наконец добрался до «каменной скамеечки королевны».

Парии сидели съежившись возле каменной плиты.

Бодра, бросив автомат на землю, опустился, расстегнул шинель, китель и даже ворот рубашки.

— Вот теперь они могут нас переловить как зайцев, — тяжело дыша, заметил он.

Парни переглянулись. Между ними, видимо, что-то произошло за это время, так как вид у них был растерянный и сидели они неспокойно, хоть ничего и не говорили.

Жандармы внизу все еще стреляли время от времени.

— Не повезло нам, — проговорил Бодра, немного отдышавшись.

— Вернемся к старику? — спросил Яри.

— Нет, — ответил Бодра. — Я привезу доктора из Горозы, чего бы мне это ни стоило.

Маткович достал из кармана довольно грязный на вид сухарь без бумажной обертки. Разломив его, он протянул кусок Бодре.

— Спасибо, — поблагодарил унтер. Съев сухарь, он сунул в рот немного снега. — Сейчас ровно час, — произнес он. — Если вы идете со мной, то пора.

— Идем, — быстро ответил Йенци. — Только если вы нам снова скажете, чтобы мы убегали, то мы не послушаемся.

— Не будьте детьми! Такие дела не для вас.

Вереш, не вымолвив ни слова, взял пулемет на плечо.

Начали спускаться вниз по южному склону горы. Со стороны Горозы ничего подозрительного слышно не было. Без четверти два спустились в село и пошли по маленькой улочке, что вела в сторону церкви. На улице ни одной живой души. Поравнявшись с шестым или седьмым домом, Бодра увидел в огороде крестьянина, который доставал картошку из погреба.

— День добрый, — поздоровался с ним Бодра. — Скажи, дружище, где у вас живет врач?

Крестьянин смотрел на них такими глазами, будто впервые видел солдат.

— Эй! — крикнул Бодра. — Я ищу врача!

Крестьянин, все так же испуганно глядя на него, медленно поднял руки и приложил палец к губам, но было поздно — из дома уже выбежали два гитлеровца.

Они энергично замахали Бодре и его спутникам, требуя, чтобы те подошли. Оружия у немцев не было, а один из них держал в руке ложку: видимо, они выскочили прямо из-за стола.

— Черт бы их побрал! — тихо сказал Бодра. — Эти как сюда попали?

Тем временем из дома вышел еще один немец, а вслед а а ним — еще двое. Все в одних рубашках, дожевывающие еду.

— Я ищу доктора, — сказал Бодра. — Доктора!

Один из гитлеровцев направился обратно в дом.

«Добром эта встреча не кончится», — моментально сообразил Бодра и бросил ребятам:

— Бежим!

И сам первым побежал к лесу.

Когда до леса оставалось метров пятьдесят, гитлеровцы выбежали из дома с оружием и открыли огонь.

Бодра на бегу обернулся и дал по ним очередь, но ни и кого не попал, а только выдал немцам свое местонахождение.

— Бегите под защитой домов! — крикнул он парням. — Да поживее!

Сам он спрятался за столб и бил из автомата по немцам до тех пор, пока не кончились патроны. Тогда и он добежал вслед за ребятами в лес.

— Слава богу! — сказал Маткович, когда Бодра присоединился к ним.

— Рано радуешься! Эти бульдоги не отстанут от нас.

— Неужели пойдут за нами?

— Вполне возможно.

Пока добрались до «каменной скамеечки королевны», парни совсем выбились из сил.

— Третий раз сюда лезем, — тяжело дыша, заметил Яри. — Черт бы побрал эту скалу!

— Поесть надо, — предложил Маткович. — Половина третьего, а мы еще не обедали.

Ему никто не ответил. Ребята были в таком состоянии, что им было не до еды.

Через некоторое время Вереш осторожно поднялся на камень и долго всматривался в лес в стороне Горозы.

— Кажется, не идут, — с облегчением произнес он.

Бодра тоже осмотрел местность в бинокль, но ничего не заметил. Он сел на скалу и собирался закурить, как вдруг увидел на тропинке, ведущей к селу, двух человек, которые поднимались на гору. Он поднес к глазам бинокль и понял, что не ошибся: это были гитлеровские бульдоги. Он внимательно осмотрел местность еще раз. По узкой просеке не более чем в трехстах метрах от них цепочкой поднимались пятеро гитлеровцев. Направо Бодре даже не хотелось смотреть, так как он был уверен, что там тоже немцы. Он не ошибся: и там пятеро солдат карабкались к вершине.

— Уходите! — коротко бросил он парням.

Те встали и, выглянув из-за скалы, увидели немцев, которые подходили справа, слева и по центру.

— Убирайтесь к черту! Разве не понятно? Вас они не знают, только меня!

— Поздно уже, — произнес Маткович, лицо его побледнело. — Пока мы дойдем до леса, они нас с двух сторон, как воробьев, перестреляют.

Яри смотрел прямо перед собой.

— Какая же это жизнь, — устало сказал он, — если люди не могут помочь друг другу?..

Гитлеровцы открыли огонь.

Бодра приказал парням залечь за скалой, а сам достал из своего вещмешка пять автоматных магазинов и четыре ручные гранаты. Это было все, что у него было. Как только израсходует все — конец. А может, и не израсходует даже, если его раньше уложат. Он взял себя в руки и подавил злость, которая вот-вот готова была выплеснуться наружу. Злость мешает меткой стрельбе. Прицелился в двух немцев, которые взбирались по просеке. Выстрелил. От пуль позади гитлеровцев ударили снежные фонтанчики.

Бодра выстрелил еще раз. Снова перелет. И тут его осенило, что клонившееся к горизонту солнце, которое светило ему прямо в глаза, как бы увеличивало расстояние: и немцы, и деревья — все вокруг казалось дальше, чем было на самом деле. Он долго целился немцам под ноги. Выпустил остаток патронов из магазина и увидел, как один гитлеровец начал медленно сползать вниз. Второй уронил автомат, но тут же подхватил его и продолжал стрелять, держа оружие одной рукой.

— Один готов, — проговорил Бодра.

— А всего их одиннадцать, — сказал Вереш, пересчитав гитлеровцев.

Немцы справа открыли огонь по скале. Пули щелкали о камень.

Бодра повернулся направо, но в этот момент начали стрелять немцы, что карабкались слева. Унтер осторожно выглянул из-за камня. До гитлеровцев было немногим более ста метров — гранатой их не достанешь. Он заменил магазин и, отодвинувшись немного вправо, дал короткую очередь, затем отполз влево и выпустил еще одну очередь. Снова сменил магазин.

Снова перебираясь направо, он подумал, что все это совершенно напрасно, так как их в конце концов все равно убьют, но, несмотря на это, продолжал целиться в гитлеровцев и расстрелял еще один магазин. Отползая влево, он вдруг услышал за своей спиной звонкую пулеметную очередь. Оглянувшись назад, он увидел, что стрелял Вереш.

Он бил по группе, что приближалась слева. Бил длинными очередями, пока не расстрелял весь диск. Ножки пулемета во время стрельбы нервно прыгали по «каменной скамеечке королевны».

— Трое готовы! — заорал вдруг Вереш.

Теперь стреляли и другие парни из своих карабинов.

— Я попал! — радостно воскликнул Маткович. — Посмотрите, я тоже попал!

Вереш снова открыл огонь. Бодра ничего не сказал ему, сосредоточив все внимание на группе справа. Экономя боеприпасы, он вел одиночную стрельбу и скоро заставил оставшихся четырех гитлеровцев залечь.

Наступление застопорилось. Ребята постепенно освоились и стреляли чаще. Вереш же, словно только сейчас поняв, что такое пулемет, строчил без остановки до тех пор, пока не приходилось менять диск.

— Ребята! — сказал Бодра. — Кажется, они отступают.

Гитлеровцы на самом деле прекратили преследование. Изредка постреливая, они медленно отходили назад, по направлению к лесу.

— Ну, получите еще одну порцию! — воскликнул Яри, выстрелив. И тут же, вскочив с земли, он, не помня себя от охватившей его радости, забегал по площадке. — Ну и показали же мы им! Мы победили!..

Вдруг он схватился за горло. Посмотрел непонимающими глазами на ребят и что-то сказал, однако слов не было слышно, только шевельнулись губы. И упал лицом в землю. К нему подбежал Маткович.

— Боже мой! — воскликнул он. — Да у него в черепе дыра!

Вереш встал. Гитлеровцы уже не стреляли. Забрав убитых, они скрылись в лесу. Вереш наклонился над Яри, медленно перевернул его на спину. Спереди, пониже адамова яблока, по шее текла кровь, но само лицо было чистым.

— Нужно его похоронить, а? — спросил Вереш. По голосу чувствовалось, что он никак не может успокоиться.

— Нужно, — сказал Бодра. — Но только не здесь: в скале могилы не вырыть.

Вереш кивнул. Свой пулемет он отдал Матковичу.

— Хорошо, я понесу, — согласился тот.

— Один не сможешь, — сказал Бодра. — Дорога скользкая. Я тебе помогу.

Они и вдвоем-то еле дотащили пулемет до дома старика. Темнело, ветки кустов цеплялись за одежду, мешая идти. Все страшно устали. Маткович и Йенци несли мертвого Яри.

— Вот и врача не нашли, — заметил печально Вереш.

Старик-углежог бродил перед домом. Увидев Бодру с солдатами, он бросил окурок и поспешил ему навстречу.

— Убит? — спросил он, подойдя поближе к Яри.

— Да, — ответил Вереш.

— Плохо дело. А я не знаю, как вам и сказать о вашем друге…

— Что с ним? — спросил Бодра.

— Застрелился… Опять начал кричать, что больше не может, а когда я к нему подошел, он уже застрелился.

Вечером ребята ничего не могли есть.

— Кусок не лезет в горло, — проговорил Маткович.

И лишь когда дочь старика принесла молока и поставила на стол перед ними, они, не поднимая глаз, поели.

— Завтра мы их обоих похороним, — сказал Бодра.

— Завтра, — заговорил старик, — за вами придут из той роты. Здесь снова был их дозор, так примерно в полдень.

— В каком они селе?

— Не знаю. Где были, оттудова ушли: жандармы за ними гнались.

«Значит, мы все же встретились с той ротой», — мелькнуло у Бодры в голове.

— А вы? — обратился он к Верешу. — Я вам не приказываю, сами решайте.

Вереш ответил, что выбора у них нет.

— Я убил человека, — продолжал он. — Это ужасно. Но я думаю, что поступил правильно.

Он ушел в кладовку и лег там на сено. Ребята последовали за ним.

Бодра так устал (это была уже не обычная усталость), что даже спать не хотел. Он вышел во двор и немного походил по холоду. Над «каменной скамеечкой королевны» стояла тишина. Медленно взошла луна. Подмораживало, и деревья, росшие вокруг домика углежога, тихонечко начали потрескивать.

ЛИВЕНЬ

Когда Пато и его жена вошли в контору, Мишкеи оторвался от работы и локтем отодвинул документы на край стола. Его давно мучило любопытство: что за человек этот Иштван Пато, о котором он уже не раз слышал? И вот Пато перед ним. Не высок, но и не мал, не толст, но и не худ. Сложен превосходно. Гордо посаженная голова, прямая осанка, рукава рубашки, закатанные по локоть, обнажают сильные, загорелые руки, будто вырезанные из орехового дерева.

«А руки-то у него не крестьянские, — не без удивления заметил Мишкеи, но зависти не почувствовал. — Мои и то больше…»

На вид Пато можно было дать лет пятьдесят, а то и больше: виски уже посеребрила седина. Через весь лоб до переносицы тянулся глубокий багровый шрам, отчего лицо его казалось холодным и угрюмым. Правда, взгляд теплых глаз, мягкие очертания губ и густые усы вроде бы говорили о его покладистом характере.

— Добрый день, — сказал Пато таким тоном, словно отрекомендовался: «А вот и я заявился».

И чуть-чуть опустил плечи. Сделал он это почти незаметно, но от Мишкеи это не ускользнуло. Такое движение обычно делает грузчик, которому долго, до боли напрягая мышцы, приходится держать на плечах тяжелую ношу, а потом, сбросив груз на землю, удается наконец с облегчением расслабить плечи.

А председатель, опершись ладонями о стол и подавшись всем корпусом вперед, с сияющим лицом и вытянутыми трубочкой губами ждал, что еще скажет вошедший. Однако по голосу Пато и его жесту Мишкеи понял, что тот больше ничего не намерен говорить. Этот спокойный и сильный человек уже все сказал тем, что пришел в контору кооператива. Председатель в этот момент был похож на свата, который только что произнес речь перед родителями невесты и с умилением ждет торжественного «да». Украдкой разглядывая Пато, Мишкеи вспомнил, как председатель, чуть ли не ежедневно изливавший ему душу, все время расхваливал Пато, едва о нем заходила речь: «Умнейший крестьянин! Если он вступит в кооператив, то за ним все село повалит! А как он умеет ходить за лошадьми и коровами! От такого человека пользы больше, чем от безвозмездной государственной ссуды в сто тысяч форинтов!» Таким восторгам не было конца и краю. Вот почему сейчас председатель с трудом сдерживал охватившую его радость.

— Какими судьбами? — с притворным равнодушием спросил он наконец, будто и не подозревал, зачем понадобилось Пато заходить в контору. Впрочем, удивляться тут было нечему. Председатель давно ждал этого дня, часто и с удовольствием представлял себе его, и теперь ему хотелось хоть немного продлить этот торжественный момент.

— Дай мне бланк заявления, — попросил Пато.

— Садись. Это большое дело! По сравнению с таким шагом и женитьба пустяком окажется. Когда человек женится, то прощается лишь с холостяцкой жизнью, а когда вступает в кооператив, то навсегда рвет с прежней безрадостной жизнью, с обременительными заботами, которые обычно мучат одиночку…

Пато заулыбался. Улыбка выплыла из-под пышных усов и слегка тронула губы. Однако от этой легкой и снисходительной улыбки у председателя пропало желание говорить дальше, и он с разочарованием взглянул на Пато. «Вот и посмотрите на него, — подумал он, — так долго заставлял себя ждать, а когда наконец пришел, то у него, видите ли, не хватает терпения выслушать даже короткое внушение…» А к внушениям председатель питал особое пристрастие. Злые языки говорили, будто даже по ночам он донимал жену свою нравоучениями, а когда спохватывался, что он не только председатель, но и муж, бедная женщина уже крепко спала.

— Ну хорошо, — недовольно пробормотал председатель и достал из ящика стола бланк. — Если уж тебе даже доброе слово в тягость, тогда подписывай, и точка… Только запомни: ты сейчас находишься в конторе кооператива имени Петефи, а не на собрании глухонемых.

Облегчив душу, он обмакнул в чернила измазанную ручку с обгрызенным концом и подал Пато.

Мишкеи вдруг поймал себя на том, что он сам тоже улыбается. Ему понравился этот крестьянин. Он казался гораздо симпатичнее, чем можно было представить его по хвалебным отзывам председателя. Ведь вот он, Мишкеи, едва увидев Пато, уже готов вместе с ним беззлобно, по-дружески посмеяться над слабостями председателя. В Пато привлекали спокойствие, уверенность, немногословность, за которой угадывался ясный ум, а его мимолетная лучезарная улыбка, казалось, приоткрывала душу. Такая улыбка не оставляла сомнений в том, что этот человек не лишен тонкого и мудрого юмора. Такие люди знают, чего хотят…

Пато взял ручку и с серьезным лицом без колебаний подписал заявление. Председатель достал еще один бланк и обратился к жене Пато:

— Ну а ты, Мариш? Ты тоже надумала?

Даже много недель спустя Мишкеи не переставал удивляться, как он сразу не заметил такую женщину. Может, потому, что фигура Пато, дышавшая буйной, упрямой силой, заполнила собой чуть ли не всю контору, а Мариш почти не было видно из-за спины мужа. Мишкеи даже не удостоил ее внимательным взглядом. Да и что смотреть на немолодую жену пожилого крестьянина? С детских лет знал он многих крестьянок, которые безропотно следовали за своими мужьями. Смысл их жизни заключался в том, чтобы не перечить мужьям, и они осмеливались подавать голос лишь тогда, когда их спрашивали.

Мариш с удивлением взглянула на председателя.

— Я? — изумленно спросила она.

Чуть подавшись вперед, оттянув руками карманы вязаной кофты, она медленно обвела взглядом контору, будто только проснулась. Мишкеи, да и сам председатель интересовали ее, видимо, не больше, чем мебель, стоявшая в конторе: перепачканные чернилами столы, кривоногие стулья и пыльная лампа под потолком…

Председатель засмеялся:

— Ну конечно, ты! — И, сощурившись, посмотрел по сторонам: — Здесь одна Мариш, другой я не вижу!

Насколько Мишкеи стал симпатизировать самому Пато, настолько не понравилась ему его жена. Во-первых, Мишкеи удивило, что Мариш оказалась вовсе не такой уж старой: она была лет на двадцать моложе мужа. Мысленно Мишкеи осудил то, что такая здоровая молодая женщина является женой пятидесятилетнего мужчины!

Мишкеи с ног до головы оглядел женщину, которая застыла от смущения, оказавшись среди мужчин. Мишкеи понял ее смущение и вдруг остро ощутил каждую частицу ее требовательного и бесстыдного тела, переполненного зрелой, манящей женственностью. Мишкеи вдруг показалось, будто серая и прокуренная контора мгновенно наполнилась розовым светом и дурманящим ароматом. Крепкая и стройная фигура Мариш неудержимо влекла к себе. Мишкеи тщетно пытался оторвать от нее взгляд. Ее грудь при каждом вздохе высоко вздымалась, натягивая вязаную кофту, а точеная белая шея гордо поднималась из выреза блузки. Лицо Мариш можно было бы назвать красивым, если бы не какая-то застывшая горестная суровость, чуть ли не жестокость, сковывающая его черты, если бы не тусклый, безучастный взгляд ее карих глаз, похожих на оцепеневших жучков. «Ее муж — это разум, а она — тело, — подумал Мишкеи. — Муж живет осмысленной жизнью, а она только плотской…» И чем больше он сравнивал лица, голоса и движения этой пары, тем больше ему нравился муж и тем неприятнее становилась жена. «Когда они ложатся вечером в постель, — мысленно фантазировал он, — Пато, вытянувшись, долго смотрит в темноту, думая о делах, а эта глупая ненасытная ведьма прижимается к нему своим горячим телом и не дает ему покоя…» Мишкеи охватила злость: «Сказывается холостяцкая жизнь… Показал бы я тебе! Тогда сразу голос прорезался бы, завизжала бы…» Его охватило такое дикое желание тут же разделаться с этой ядреной бабенкой, что он даже скрипнул зубами.

— Ну, — ободрил женщину председатель, — язык, что ли, присох?

Мариш пожала плечами:

— Муж-то уже подписал заявление.

— Муж? С ним — порядок. А вот ты? Или ты не хочешь вступать?

— Я же говорю, муж… уже подписал.

— Да пойми ты наконец, что речь сейчас о тебе идет! Хочешь ты вступать в кооператив имени Петефи или нет? Ты сама-то чего хочешь?

Патоне вынула руки из карманов и беспомощно опустила их. Выражение безразличия сменилось испугом, тревожная гримаса исказила рот, а в глазах забегали беспокойные огоньки.

— Я?.. Чего я хочу? — переспросила она и недоверчиво посмотрела сначала на одного мужчину, затем — на другого, словно боялась, что они над ней подшучивают.

— Ну, решайся, Мариш! — торопил ее председатель. — Я знаю, ты послушная жена, но ведь у тебя своя голова на плечах.

Мишкеи окончательно решил, что это женщина вообще не способна проявлять свою волю. Она и в самом деле такая, какой кажется: глупая, безвольная самка, забитое существо, и только.

Пато тихо заметил:

— Я забыл дома сказать, что и тебе тоже надо подписать…

— Мне?

Председатель, приняв важный вид, продолжал:

— Разумеется, если хочешь. В нашем кооперативе женщина имеет равные права с мужчиной… Она такой же человек. И не косись на меня, душенька, пожалуйста. Небось понимаешь, что прошли те времена, когда женщина знала только одно слово: «Замолчи!»

Подобные слова он не раз говорил селянкам, говорил официально, как служащий загса произносит хорошо заученное поздравление. И в его голосе не проскользнуло ни единой живой нотки, никакого волнения. Однако Патоне восприняла его слова иначе.

Пато слегка кивнул.

— Верно, теперь другие времена, — сказал он и улыбнулся. — Подписывай…

И опять улыбка его была чуть-чуть снисходительной. Однако Мишкеи на сей раз улыбаться не хотелось. Он с любопытством разглядывал женщину, удивляясь тому, как она менялась буквально на глазах. Будто на ее плечи накинули легкое покрывало: над плотью неожиданно взял верх разум. На лице отразились сомнение и надежда, а прорвавшиеся наружу чувства стерли с него равнодушие.

— Что же я должна подписать? — спросила Патоне.

— Вот это заявление, — сказал председатель, протягивая ей бланк. — Вот тут, внизу, где точки стоят.

— Ну а раз теперь все по-другому, не как раньше… то какую фамилию мне писать?

Пато покачал головой, будто извиняясь за темноту своей жены.

— Свою фамилию ты хорошо знаешь, — поучающе произнес он. Так обычно помогают школьнику, который нетвердо знает урок. — Не тяни время. У нас дела, и они тоже люди занятые!

— Конечно… Тогда я напишу: «Пато Иштване». А может, рядом написать и девичью фамилию?

— Хорошо, — согласился председатель. — Можно и обе сразу.

Мишкеи не понял, но почувствовал, что в эту минуту женщина почему-то считает важным, чтобы в заявлении была указана ее девичья фамилия. Может, она хотела пустить собственные корни в новой жизни, как дерево, пересаженное в другую почву?..

Патоне облокотилась на стол и медленно написала: «Пато Иштване, урожденная Мария Кочиш». Она задумчиво смотрела на свою подпись, и черты ее лица смягчались, оживали, будто она любовалась чем-то прекрасным. Женщина еще долго бы смотрела на заявление, но председатель забрал у нее бумагу.

— Как раз сегодня вечером заседание правления кооператива, — весело сказал он и подмигнул Пато. — Рассмотрим ваши заявления и поговорим о том, какое тебе, Иштван, поручить дело. Если народ доверит, он высоко и поднимет… Теперь мы не принимаем в кооператив кого попало, сам небось соображаешь.

Пато промолчал, но по лицу его было видно, что он все понимает. Пожав руку председателю и Мишкеи, Пато пошел к двери. Патоне никому из них не подала руки, ей это и в голову не пришло. Взгляд ее оставался рассеянным, но, когда она направилась вслед за мужем, на лице ее вновь застыла холодная маска.

Председатель довольно потирал руки.

— Ну, дружище! — проговорил он, смачно причмокивая. — Вот это удача! Пять лет мы точили на него зубы — и вот он наш! У него восемнадцать хольдов земли, три лошади, две коровы, повозка, двуколка, сенокосилка и прочее… А самое главное, он будет отличным заместителем председателя… У него прирожденный талант командовать. Не сомневайся: он сможет управлять людьми без нажима и по-умному.

Председатель так разволновался, что достал из ящика стола сигареты и закурил. Комната мигом наполнилась табачным дымом.

— Ты вот послушай меня, дружище, — радостно продолжал он, дымя сигаретой. — Этот Пато еще двадцать лет назад так вел свое хозяйство, что, глядя на его участок, даже помещик диву давался. «Друг мой Пишта, — говорил он ему, — я свое хозяйство веду по-современному, а как же получается, что твои посевы все равно лучше моих?» И что, по-твоему, ответил Пато? Ни за что не угадаешь! «Для вас, барин, земля — это забава, а для меня — хлеб насущный…» Так и сказал. Этот Пато говорит мало, зато не в бровь, а в глаз. Однажды…

Дым ел Мишкеи глаза. Не слушая председателя, он растворил окошко и посмотрел на растущие у дома каштаны, на которых распускались клейкие почки. «Вот и опять пришла весна, — подумал Мишкеи, — а я все холостяком живу, как бездомная собака!»

— Скажи, товарищ председатель… не бьет ли Пато свою жену? — вдруг спросил он, повернувшись от окна. — Я думаю, что бьет.

— Чего это тебе на ум взбрело? Пато не такой человек. Он никого никогда не обижал, по крайней мере, я такого не слышал. — И председатель глубоко затянулся сигаретой, а когда выпустил дым, синеватое облачко окутало всю его голову. — А вообще-то кто его знает. Был у нас звонарь Пакич, темный такой, забитый мужик, до двух сосчитать не умел, перед собакой священника и то всегда шапку снимал. И вдруг однажды узнаем, что он здорово отколотил свою жену. Бедная баба целую неделю на улицу не показывалась — такая физиономия у нее была… Вот как бывает. Тут наверняка не скажешь.

Спустя два дня Мишкеи вместе с Пато осматривали кооперативное хозяйство. Вновь назначенный заместитель председателя сразу показал себя хорошим хозяином. Правда, он и раньше не раз видел кооперативные земли, поскольку ему довольно часто приходилось ходить мимо. Пато не собирался ни делать открытий, ни с самонадеянностью нового начальника критиковать хозяйство. Он лишь сделал несколько метких замечаний о пахоте, севе и скоте. Мишкеи в душе удивлялся, как это полуграмотный крестьянин разбирается в терминологии. Проходя по заброшенному участку люцерны, он произнес одно-единственное слово: «Запущен», но этим словом было сказано все. Другой долго бы разглагольствовал о люцерне вообще, а Пато одним словом сказал самое главное. Когда они осматривали коров и телят, взгляд Пато то теплел, то вдруг становился суровым. Мишкеи, хорошо знавший всех коров кооператива, опять про себя отметил, что и здесь Пато ни разу не ошибся.

На току, отойдя от сильно убывших копенок соломы, Пато закурил и стал задумчиво смотреть прямо перед собой, словно подводя итог увиденному, затем взглянул на агронома:

— А вы что думаете?

Они обращались друг к другу на «вы». У них еще не было ни времени, ни подходящего случая, чтобы перейти на «ты».

Вопрос застал Мишкеи врасплох: его занимало другое. С тех пор как они начали работать вместе, он постоянно наблюдал за этим человеком и его, как назойливая муха, преследовала одна мысль: способен ли Пато, так легко вникающий во все хозяйственные нужды, понять свою собственную жену?.. Мишкеи не раз хотелось задать этот вопрос Пато, но он не решался. «А вдруг Пато подумает, что я увлекся его женой, хоть я об этом и не помышляю…» Мишкеи даже покраснел от таких мыслей.

Стремясь походить на Пато, Мишкеи ответил коротко:

— Я здесь полтора года. А для того чтобы кооператив превратился в крупное хозяйство, нужно еще столько же времени.

Пато шагал по меже. Помолчав, он заметил:

— Мало.

— Почему?

— Мало для нормального севооборота. Слишком мало.

Мишкеи впервые позволил себе не согласиться с Пато.

— К осени мы введем севооборот на трех четвертях наших земель, — стал объяснять Мишкеи, догоняя Пато. — Но севооборот — это еще не самое главное. Современное хозяйство складывается из таких факторов, как денежные средства, техника, обработка почвы и так далее…

Он едва сдержался, чтобы не сказать: «В этом-то я разбираюсь лучше». Однако Пато понял это и так. Он искоса взглянул на агронома, и на его губах вновь промелькнула снисходительная улыбка. Словно отвечая Мишкеи, он добавил:

— Я, конечно, всего-навсего простой крестьянин.

— Я тоже! Уж не думаете ли вы, что у моего отца была тысяча хольдов земли? Ни хольда… Батраком он был. А я работал с ним.

Пато кивнул.

— Значит, батрак… — проговорил он тихо.

— Батрак тоже крестьянин!

— Да…

— Приходилось мне и мотыгой махать, и косой! — Мишкеи вдруг показалось, что разговор стал походить на ссору, и он махнул рукой: — Давно это было и прошло… Пять лет назад я окончил академию. Это мое третье место работы, а хотелось бы уже закрепиться.

— Родители живы?

— Нет.

— Женат?

Мишкеи нехотя ответил:

— Нет. Собирался жениться, не получилось. А потом все времени не было.

Мишкеи даже рассердился, что вопросы задает Пато, а не он, и тут же невольно вспомнил, как он в свое время хотел жениться. Вспомнил всех девиц, какие у него были, встречи с ними и переживания… В душе Мишкеи сознавал, что все его любовные истории можно считать всего лишь эпизодами. Правда, одну из них, бойкую светловолосую крестьянскую девушку, он любил по-настоящему и ради нее готов был на все. В ту пору было ему двадцать лет и он работал кучером у одного барина. Однако свадьбы не получилось, так как его призвали в армию. А когда он демобилизовался, девушка уже вышла замуж, не дождавшись его.

Обычная печальная история, но с нее началось все. С тех пор всех женщин, которые встречались ему на пути, он всегда сравнивал с той светловолосой девушкой, но все было, как говорят, не то… Так шли годы, а он по-прежнему искал в каждой женщине ту самую девушку, которой для него уже не существовало.

И вдруг Мишкеи ощутил прилив ненависти к Пато, у которого была такая красивая жена.

— Это тоже нехорошо, — проговорил Пато, выпятив губы.

— Что нехорошо?

— Холостяком жить.

— Вот как! А что еще нехорошо?

Пато пожал плечами и, медленно ступая, обошел чахлые кустики.

— А у меня вот жена есть, — вдруг сказал он с дрожью в голосе, — а детей нет…

— Нет? Почему?

Пато на это ничего не ответил, но сразу как-то сник и показался гораздо старше и очень уставшим, совсем не таким, каким был в конторе два дня назад. Однако Мишкеи не испытал к нему жалости. «Так и надо этому старику! — подумал он. — Зачем связался с девчонкой?..» И мысленно представил себе Мариш, будто она сейчас стояла прямо перед ним на обочине дороги. Руки сунула в карманы кофты, грудь ходит ходуном… Кровь ударила ему в голову. Эта женщина волновала его. Стоило Мишкеи вспомнить лицо Мариш, которое тогда, в конторе, на мгновение вдруг озарилось надеждой, как ему еще сильнее захотелось обладать ею.

«Нет, — промелькнуло у него в голове, — Мариш не виновата в том, что у них нет детей. Такая баба способна родить хоть десятерых, она вся создана для любви и материнства».

Когда они подошли к селу, Пато, протянув руку, сказал:

— Всего хорошего. После обеда я зайду в правление.

— Я буду вам нужен?

— Возможно… хотя у вас и без меня работы много.

Мишкеи отпустил руку Пато и заметил:

— Дел всегда хватает. Интересный вы человек, да и жена ваша тоже. Со временем познакомимся поближе.

Последняя фраза нечаянно сорвалась с его губ, и Мишкеи сразу же пожалел, что сказал это. Он готов был убить себя.

Приветливое лицо Пато сразу же сделалось подозрительным.

— Слишком молодая? — спросил он чуть ли не с ненавистью.

Мишкеи вспыхнул:

— Я этого не говорил! — Он почти выкрикнул эти слова. — Какое мне дело до того, сколько лет вашей жене? Я только сказал, что она интересная!

Пато ничего не ответил. Прищурив глаза, он напряженно смотрел прямо перед собой. Багровый шрам на его лбу побледнел.

— Никакая она не интересная, — пробормотал он и, не взглянув на собеседника, направился домой.

Мишкеи долго смотрел на его удалявшуюся фигуру. «Отобью я ее у тебя, — в порыве злости подумал он, — хоть на одну ночь, но отобью…»

С того разговора прошла целая неделя, но Мишкеи ни разу не посчастливилось остаться с Мариш вдвоем. Он ходил за ней, как тень, будто у него другого дела и не было. В обеденный перерыв женщины обычно собирались в кучку, и все старания Мишкеи улучить момент, чтобы поговорить с Мариш, заканчивались ничем. Ему лишь приходилось объяснять женщинам, как пропалывать кукурузу или свеклу.

От Мишкеи не ускользнуло, что Мариш похорошела. Вырвавшись из своего домашнего мирка и оказавшись среди таких же, как она, крестьянок, Мариш стала чаще улыбаться и шутить. Выражение печали исчезло с ее лица, и Мишкеи только диву давался, как быстро она ожила. Суровость и замкнутость сменились доброжелательностью и любопытством. «Ей хорошо с людьми, — думал Мишкеи, — девушки называют ее Маришкой, и ей это нравится…» Работала она ловко и так споро, что остальные едва поспевали за ней. А когда кто-нибудь из них, уставая, кричал ей: «Мариш, не спеши!», ее, как ребенка, охватывала гордость. Она победно и счастливо улыбалась, как человек, познавший сладость похвалы.

Как-то раз в конце одной из таких бесед с женщинами к ним заглянул председатель. Он внимательно выслушал Мишкеи, а потом, взяв его под руку, повел по дороге в село.

— Ну, дружище, что я тебе говорил? Этот Пато — просто клад! Настоящий хозяин. Его не надо ни уговаривать, ни подгонять — все делает сам… Это у него в крови… Я, дружище, люблю таких работяг. Помню, и сам вкалывал на барина, черт бы его побрал! Но, знаешь, иногда и бывших батраков приходится подгонять: «Шевелись, а то заснешь на ходу». А эти Пато, видать, просто не способны лениться… Ты только взгляни на Мариш! Работает, как машина… Всем женщинам подает пример. Ну что ты на это скажешь?

Мишкеи пожал плечами, придав лицу безразличное выражение:

— А что на нее смотреть? Такая же, как и все.

— Нет, браток, не скажи! Если б все были такими, картошку давно бы убрали… Скажи, чем они тебе не понравились?

— Кто?

— Да Пато и его жена.

— Почему не понравились?

— Мне так показалось.

— Я рад, что они теперь с нами.

— Ну тогда хорошо. Хорошо, когда люди живут и работают в согласии. Ты, например, один из лучших работников. Я это хоть кому в глаза скажу и на собраниях всегда так говорю… Но ведь и Пато — отличный работник. Да ты сам наверняка такого же мнения…

В конце концов Мишкеи дошел до того, что начал следить за Мариш вечерами, когда она носила сдавать молоко на пункт. Он клял себя на чем свет стоит, боясь встретиться со знакомыми, но, как преданный пес, шел за ней. Однако Патоне, как назло, никогда не ходила одна. Остаться с ней наедине ему удалось совершенно неожиданно.

Однажды в пятницу после обеда разразилась сильная гроза. Ливень прогнал женщин с поля. Одни, шлепая по лужам, кинулись домой, другие укрылись под тутовыми деревьями на краю поля. Мариш вместе с другими сначала побежала по дороге в село, но тут полил такой дождь, будто грозовая темная туча разом вылила на землю всю скопившуюся в ней влагу. Мариш укрылась в полузаброшенном сарае. Мишкеи поспешил за ней. Когда он добежал до сарая, на нем сухой нитки не было. Сделав вид, будто не видит Мариш, он стряхнул с пиджака воду и чертыхнулся.

— Не ругайтесь… Не сахарный — не растаете, — сказала Патоне из угла.

— Кто здесь? — спросил Мишкеи.

— Это я, Мариш Патоне…

— Вот где нас прихватил ливень…

— Да.

Мишкеи перешагнул через груду закопченных кирпичей и не без радости заметил, что дырявая крыша вся протекает. Сухим был только один угол. «Значит, она не удивится, если я переберусь к ней поближе», — подумал Мишкеи, хотя и не был уверен в успехе. И вдруг его обожгла мысль: «А вдруг ливень кончится, а я так ничего и не успею?» И он сразу же решил не терять времени попусту.

— Добрый день, — проговорил он, протягивая Патоне руку.

— Ой, я все же вся мокрая! — Она засмеялась.

— И я…

Женщина действительно вся вымокла. С юбки стекала вода. Блузка плотно прилипла к телу, отчетливо обрисовав грудь. Мишкеи закусил губу.

— Я ведь, — хриплым голосом начал он, не отрывая взгляда от ее груди, — давно хотел поговорить с вами.

— Со мной?

— Да… Я не могу больше молчать. Пусть мне даже грозит смерть.

— Давно, говорите? Мы ведь с вами не так давно виделись, да?

— Бывает, день за год кажется… Мариш… Вы не рассердитесь, если я буду вас так называть? Вы же не виноваты, что вам достался бесчувственный старик…

— Холодно, — перебила его Мариш, передернув плечами. — Если вы не хотите надеть пиджак, дайте его мне.

Сейчас этот пиджак закроет от него то, ради чего он готов отдать все на свете! Мишкеи неохотно подал ей пиджак. Мариш укуталась в него. Она заметила жадный взгляд мужчины, но на лице ее не появилось и тени испуга иле протеста, а лишь одна грусть.

— О чем же вы хотите со мной поговорить? — спокойно спросила она и отвела со лба прядь намокших волос — Ну, говорите же!

Она ждала, что он ей скажет, а сама внимательно и холодно разглядывала его лицо. Мишкеи замешкался. Смелое признание, которое он столько раз обдумывал, вдруг показалось ненужным, неуместным.

Горячим любовным признанием можно ошеломить робкую женщину. Однако Мариш, вернее, Патоне — женщина не робкая и далеко не наивная… С ней нужно говорить иначе.

— Вы меня совсем не знаете, — проговорила Мариш. — Чего вам от меня надо?

На мгновение Мишкеи охватило страстное желание молча и грубо схватить ее, прижать к себе ее влажное тело — и будь что будет. Но тут же этот порыв показался ему смешным.

«Ну, хорошо, обниму, прижму, как мальчишка… А дальше что?»

Женщина медленно покачала головой, будто осуждая что-то нехорошее, не имеющее к ней никакого отношения. Вид у нее был спокойный.

— Вы этого хотите? — тихо спросила она и распахнула пиджак Мишкеи на мокрой груди. — Тела моего, да?

«Да! Да!» — мысленно кричал Мишкеи, а вслух громко сказал:

— Нет!

Раздался сильный удар грома. С крыши сарая свалилась связка камыша.

— А чего еще вы можете хотеть?.. — спросила Мариш и опять закуталась в пиджак. — Я знаю… Многие на меня зуб точили. Знаю! И вы, что вы увидели во мне? Тело, бедра… А вот что я думаю, что люблю и чего не люблю, этого вы не знаете. Да вас это и не интересует. Этого не знает никто.

— Послушайте!..

— Таких, как я, не просят. Таким прямо говорят, чего от них хотят.

— Я так и думал! Я знал, что вы одиноки, обездолены, что… вы несчастны с мужем, вы с радостью ушли бы от него. Может, он даже бьет вас? Мне жаль вас. Да, я просто пожалел вас там, в конторе, когда вы стояли рядом с мужем, как служанка. Это было обычное человеческое сочувствие. Но что я могу с собой поделать, если вас нельзя долго жалеть? Вы вызываете другое чувство. Разве я в этом виноват?

Мишкеи буквально выпалил эти слова. И сам поверил, что сначала он лишь пожалел ее, а уж потом воспылал к ней страстью.

Мариш молчала. Мишкеи отвернулся, глядя на колышущуюся сетку дождя, то густую, то тонкую.

— В этом селе я как бездомный пес, — проговорил вдруг он. — Никого-то у меня нет… Один как перст. За сорок уже перевалило, получил диплом, неплохо зарабатываю, все есть, а дома нет. А ведь когда-то был я бедняком, но это все в прошлом. Тогда, бывало, хоть мать ласковое слово скажет…

Мишкеи и сам не заметил, как его увлекли воспоминания. Он стал рассказывать то, чего никогда еще никому не рассказывал: о том, как скромный парнишка, сын батрака, стал ученым специалистом, о светловолосой девушке, образ которой вот уже двадцать лет он ищет в других женщинах. Рассказал о войне, о борьбе за землю, об учебе, которая нелегко далась ему.

Дождь постепенно начал стихать. Над виноградниками поползли разорванные тучи, а он все вспоминал и вспоминал, словно ливень вымыл весь хлам, накопившийся в его душе за долгие годы, и этот хлам уплывал теперь с потоками дождевой воды.

Мишкеи замолчал, по-прежнему глядя в сторону.

— Сейчас кончится дождь, — сказал он. — Вы уйдете… Расскажите людям, что нашелся еще один дурак. Пусть знают… Мне все равно.

Однако на душе у Мишкеи стало легче. Хоть кому-то, может только ливню, он откровенно рассказал о себе, о своем одиночестве.

Патоне вздрогнула от холода, а потом сказала:

— А ведь про вас говорят, что вы хороший человек…

— Я? Хороший? Это почему?

— Не знаю. Говорят и все… что добрый…

— О, это совсем другое! Я люблю землю, люблю наши края, люблю беседовать с людьми: мол, так хорошо, а так нет. Только и всего. Но это не доброта… Сам не знаю что!

— А я вот не могу сказать, что хорошо, а что нет.

Мишкеи наконец решился взглянуть на Мариш. На ее лице нельзя было прочитать ничего нового.

— Мой отец тоже батрачил, — заговорила она. — На здешнего барина работал. Я была красивой девушкой… Вот мой муж и взял меня. Человек он неплохой. Не знаю, почему вы решили, что он грубый и даже бьет меня. Это не так. Он меня и пальцем ни разу не тронул.

Мишкеи вдруг почувствовал себя таким уставшим и опустошенным! Он излил свою душу, излил мучительную тоску, которая уже давно не давала ему покоя. И все-таки где-то внутри в нем закипала злость.

— Защищаете мужа?.. — заметил он. — Еще скажите, что он добрый…

— Нет, не добрый, но и не злой. — Мариш покачала головой. — Он никогда меня не обижал, никогда не бил… Но за пятнадцать лет он ни разу не спросил, о чем я думаю, о чем мечтаю. Не поинтересовался, люблю ли я его. Если он хотел меня, для меня это было законом… Когда он вставал раньше обычного, я тоже вставала. Если он не спал ночь, и я не спала. Бывало, купит что-нибудь — нет, не для меня, а для дома, — так только потом покажет мне, но никогда не посоветуется со мной. Вот так мы и жили… Была сыта. Хороший дом, дорогие вещи… Все было. А жизни не было… Разве это жизнь, когда за тебя всегда думает другой? Его не интересовало, что мне нравится, а что — нет. Даже фартук и тот он сам мне выбирал. Ему позволялось все, а мне — ничего, потому что он выбрал меня, а не я его… Вы не понимаете? Вот если бы вам давали что-нибудь с издевкой, так, чтоб вам захотелось швырнуть это обратно, в лицо… Пятнадцать лет я живу его подачками. А ведь мужу со мной повезло. Работала-то я за троих. Только чтобы не быть в тягость…

— Ну а дальше? Все останется по-старому?

— Нет. Я хочу уйти.

— Уйти! Но… к кому?

— Ни к кому. Все это время я была только мужниной женой. Носила его фамилию. Если б я не была Патоне, я была бы никем.

— Зря вы так говорите!

— Нет. Вы, наверное, не поймете меня, но это так. Люди почтительно здоровались со мной. А как же иначе? У меня была красивая одежда и все остальное… Потому что я была Патоне. Я была его частью, а часть без целого пропадет… Уж лучше б он бил меня! Все бы легче было… С горя бы сделала что-нибудь ему назло. Вот почему я и спросила, когда мы подписывали заявление, можно ли мне поставить свою девичью фамилию. Все-таки я Мария Кочиш. У меня есть свое имя… И теперь мне от мужа ничего не надо. Я не позволю за себя думать. Меня теперь зовут Мариш. Как была я ею, так и осталась. Я хочу зачеркнуть пятнадцать лет, которые прожила с ним.

В сарае стало душно. Женщина сняла пиджак и отдала его Мишкеи. Ее больше не интересовало, как он будет смотреть на нее. Но Мишкеи уже не видел ни ее груди, ни шеи. Он смотрел ей в лицо.

— Не сердитесь на меня, — продолжала женщина. — Я на вас не обижаюсь. Вы мне рассказали о своей жизни, я — о своей… Мужу нужно было только мое тело, его он сразу заметил, но человека во мне увидеть так и не захотел. А я все ждала… Думала, что женщина — такой же человек, как и другие…

Мишкеи хотелось закурить, но сигареты отсырели в кармане. Он пытался найти хоть одну сухую сигарету, но не нашел и бросил пачку в угол.

Мариш снова начала дрожать от холода.

— Возьмите пиджак, если хотите, — сказал он с улыбкой. — Пожалуйста, наденьте его.

— Спасибо, — улыбнулась Мариш и набросила пиджак на плечи. — Я уже сказала вам, что не сержусь. Только… если человек наконец понял, что жил не так, как надо, возвращаться к прежней жизни ему уже не хочется.

Теперь в ее взгляде была не грусть, а доброжелательность и живой интерес. Мишкеи бросало то в жар, то в холод. Он думал о себе, о Пато, об очаровательной женщине, которая за пятнадцать лет жизни не позволила убить в себе человека, стремящегося к добру.

— А что, если… — робко, с надеждой в голосе заговорил Мишкеи. — Если бы я полюбил вас такой, какой вы хотите стать? Никем не униженной? Самостоятельной?

Мариш вышла из сарая. Над землей поднимался густой пар, ветер разгонял его. Напоенная влагой земля дышала свежестью. Мишкеи, подойдя к Мариш, ждал ее ответа. По дороге, обходя лужи, в засученных до колен штанах шагал председатель.

— Черт возьми! — выругался Мишкой. — Еще увидит нас и невесть что подумает.

— Пусть думает. — Мариш пожала плечами. — Я знаю, чего хочу. Да он и не сюда идет. На луг свернул.

Мариш сбросила с плеч пиджак и отдала его Мишкеи.

— Пока дойду до дому, обсохну на солнце, будто и не мокла под дождем.

— Вы мне так и не ответили, — остановил ее Мишкеи.

Мариш опустила голову, исподлобья наблюдая за выражением лица агронома.

— Жизнь долгая. Поживем — увидим! — сказала она и, уже выйдя на обочину дороги, улыбнулась ему шаловливой девичьей улыбкой.

Мишкеи долго стоял у сарая. Фигура женщины уже почти скрылась в зарослях зеленеющей кукурузы, а он все стоял, переминаясь с ноги на ногу, закусив во рту вместо сигареты соломинку.

— А я подожду! — громко крикнул Мишкеи одинокому кусту крыжовника, росшему возле сарая. — Подожду… Но уж потом не отдам тебя никому.

И, насвистывая, пошел догонять председателя.

НЕОЖИДАННЫЙ КОНЦЕРТ

В конце января 1945 года меня срочно вызвали в штаб, где подполковник Агаев, седовласый, с выражением усталости на лице, коротко сказал:

— Возможно, нам придется временно отойти на новые позиции. Мы должны быть готовы к этому.

Вместе со мной был командир взвода Лайи Родан, по выражению лица которого я догадался, что он очень зол. Шея под воротником шинели была багровой. Оно и не удивительно: гитлеровская артиллерия здорово нас обстреливала, фашистские танки не раз прорывали и без того слабую линию обороны, а сосредоточение советских войск, казалось, навсегда остановилось. Дыры в обороне «штопали» одними и теми же частями, которые перебрасывались с одного участка на другой. Если кого-нибудь из штабных офицеров спрашивали о том, не случилось ли какой беды, тот только махал рукой, ронял традиционное «все в порядке», добавляя, что причин для беспокойства никаких нет.

Теперь это «все в порядке» и давало о себе знать. Родан нервно трогал рукой оружие, которым он весь был обвешан, как ружейная пирамида. Спереди у него висел автомат, по бокам два «фроммера» и несколько ручных гранат, которые колотились друг о друга во время ходьбы. По-русски он не говорил, но зато говорил по-сербски, и к тому же довольно бегло, а когда волновался, то так и строчил, как из пулемета.

— Как же это получилось? — спросил он у Агаева.

— А что?

— Почему нам ни одного слова не сказали, пока дело не дошло до такого состояния?

— Мы и сами раньше ничего не знали.

— Что? Нам и то все ясно! Вот уж какой день не подходит подкрепление!

Агаев вынул платок и вытер воспаленные веки.

— Позавчера еще прибыло, — сказал он. — А вчера на рассвете ледоход снес у Хароша временный мост, и, пока не наведем новый, придется пережить несколько трудных деньков. На лодках через Дунай в крайнем случае можно перебросить только боеприпасы, живую силу не перебросишь, а технику тем более. — Сложив платок, Агаев спрятал его в карман. — Удовлетворены вы моим сообщением?

Родан выругался по-венгерски, чтобы не поняли.

— К сожалению, — начал я, — это не меняет дела. Мы находимся перед неразрешимой проблемой.

— Почему?

— Большинство солдат из венгерских частей — уроженцы здешних мест. Если нам придется отсюда уходить, все они разбегутся. Как вы себе представляете, не затем же они дезертировали из хортистской армии, чтобы бросить здесь все, своих родных, и бежать неизвестно куда, а?

— Ничего я не представляю. Я выполняю приказ. В штабе дивизии считают, что гитлеровцы сейчас предприняли сильное контрнаступление, которое может смести советские части, окружающие Буду. Вот поэтому-то я и не рекомендую вам здесь оставаться. Гитлеровцы с вами церемониться не станут.

— До сих пор об этом речи не было!

— О чем?

— О том, что вы здесь не твердо закрепились. А если даже и временно, то о том, что гитлеровцы могут вас потеснить…

Я высказал подполковнику все. Говорил о нашем разочаровании, о том, что такой поворот дела для нас абсолютная неожиданность. Как мы могли объяснить своим солдатам, что, несмотря на все наши обещания, нам некоторое время придется двигаться не вперед, а назад? А ведь наше соединение рассчитывало на успех, на победу. Провалами, отступлениями и поражениями мы были по горло сыты в хортистской армии. Ребята не хотели снова брать в руки оружие. И не из страха перед опасностями, к которым большинство из них уже привыкло, а из-за того что перейти на сторону правды легко только теоретически. На самом же деле нашим противником были не нацистские фюреры и гитлеровские генералы, а такие же, как мы сами, простые венгерские солдаты. Они кричали нам, чтобы мы не стреляли в них, так как они тоже венгры, обзывали нас скотами. Мы со своей стороны кричали им то же самое. Когда мы оказывались друг против друга и нужно было открывать огонь, не раз бывало и так, что мы стреляли из автоматов поверх голов, пуская пули «за молоком».

Не знаю, все ли понял Агаев из моих слов.

С мрачным видом он сказал:

— На фронте не бывает твердых позиций. Твердая позиция возможна лишь после заключения мира. Разве вы этого не знаете? Докладывайте мне каждый час. Если произойдет что-нибудь чрезвычайное, я свяжусь с вами через связного, который и сообщит вам путь отхода и место сбора.

Когда мы вышли из штаба, Родан в сердцах сплюнул на землю.

— Черт возьми! — пробормотал он. — И тут не везет. С кем ни говоришь, бьют себя в грудь, говорят, что они не остановятся, пока не дойдут до самого Берлина. Ну вот и остановились! В такой неразберихе это возможно, но почему именно здесь?

Я ничего не ответил на это. Родан обычно держался сдержанно. За глаза его звали Смельчаком, так как он, несмотря на должность командира взвода, всегда охотно шел на самое опасное дело, взяв с собой одного-двух добровольцев. А если он когда и расходился, то вовсе не из-за того, что боялся опасности.

— Давай поспорим, — предложил он мне, — что наши уже разбежались.

— Глупости.

— Ну давай! На литр палинки, а?

— Я спорить не стану. Я своих людей знаю.

— Может, поэтому и не хочешь? Боишься проиграть?

И Родан грубо выругался. Ему стоило только начать ругаться, как он так и сыпал то по-венгерски, то по-сербски. Однажды на спор он без остановки ругался целых десять минут. И откуда только у него бралось столько скверных слов?

— Они уже давно почуяли, откуда ветер дует, — сказал он и снова сплюнул. — Хорошо еще, если половина не разбежалась. Я прекрасно знаю, кто из них чем дышит.

Однако Родан тоже ошибся. От нашей части осталась только одна треть. Комната, в которой размещался штаб, была забита брошенным оружием. Через час я должен был докладывать Агаеву, но я на доклад не пошел, а послал связного. Сам я идти не осмелился, так как нужно было рассказывать о том, что случилось у меня в роте.

В три часа дня подполковник вызвал меня к себе.

«Ну, теперь уж все равно, — думал я. — Если русские сами отходят на этом участке, то постыдное бегство венгерской части не что иное, как мелкий штрих в общей печальной картине». Однако подполковник, который утром выглядел таким усталым и мрачным, на сей раз был весел. Насвистывая, хотя и несколько фальшиво, «Трех танкистов», он похлопал меня по плечу, а когда заметил, что я принюхиваюсь к дымку, которым пахло в комнате, рассмеялся и сказал:

— Я ничего не пил. Мы переходим в наступление, друг мой, я уже собрал свои вещички.

В этот момент на пороге появился встревоженный Родан. Он не мог дождаться моего возвращения. Агаев и ему сказал то же, что и мне.

— Вот так-то… — добавил подполковник, щупая взглядом Родана. — И хотя у нас сейчас не ахти как хорошо обстоят дела с подвозом и пополнением и мы все еще находимся в сложном положении, нам уже не нужно отходить.

И тут Родан сказал правду:

— А мы уже начали отступать. — Он проговорил это с плутовским выражением лица. — Если бы немного попозже сообщили нам все это, то нам уже некого было бы утешать.

Мне хотелось зажать ему рот.

К счастью, подполковник не слушал его, занятый мыслями о достигнутых успехах. Надев шинель, он вывел нас на шоссе, сказав, что сейчас появится лучший офицер дивизии, капитан Татушин. Стоит его подождать, чтобы познакомиться с ним, так как если бы не Татушин, то сегодняшний день кончился бы совсем по-другому.

— А как звали того непобедимого грека? А, вспомнил: Геркулес. Ну так вот, наш Татушин и есть Геркулес, только похитрее. — Присев на корточки, подполковник начал что-то рисовать. — Смотрите сюда. Вот стрела, обозначающая контрнаступление гитлеровцев. Оно началось от Фехервара и нацелено на долину Вали. А вот здесь стоял батальон Татушина с задачей ни на шаг не отходить, что бы ни случилось, так как, в случае если шоссе будет свободным, фашистские танки за полчаса будут в Буде. Ясна схема? Не так ли? Такова была обстановка до одиннадцати часов утра, когда гитлеровцы предприняли натиск и прорвались справа и слева от шоссе силой до полка. Положение стало нешуточным, так как угрожало прорывом всего фронта. Что же делает Татушин? Этот сумасшедший, этот разбойник… Вместо того чтобы стоять на месте до последнего, он, оставив в арьергарде одну роту, усадил весь батальон на грузовики, повозки, а то и на лошадей верхом и начал отходить. Командир дивизии пришел в ярость. А Татушин тем временем все отходил да отходил. Гитлеровцы, разумеется, сбили заслон — и каюк бою? Ан не каюк. Только тогда-то он и начался. Татушин раскрыл свои карты. Вот смотрите. Здесь, у подножия холма, он устанавливает на огневых позициях батарею противотанковых пушек, а вот здесь, возле населенного пункта Вертипуста, — вторую батарею, а сам с пехотой сворачивает влево и выходит основными силами батальона во фланг гитлеровцев. Представляете, что это такое? Противотанковые пушки расстреливают двадцать два танка противника, шоссе забито горящими «тиграми», а фашистские роты одна за другой гибнут под огнем, как… Да чего я вам тут рассказываю, вы все равно не поймете, что такое татушинская контратака! Командир дивизии тем временем просит себе подкрепление, проклиная на чем свет стоит Татушина, который наголову разбил противника и преспокойно уплетает мясные консервы, положенные на обед.

Протоптавшись в снегу около часа, мы наконец увидели нашего Геркулеса, который ехал в повозке с кожаным верхом (и где он только откопал такую!). Это был рыжеволосый мужчина маленького роста, под застегнутой шинелью у него выпирал небольшой животик. На голове у него была казацкая кубанка. Ни на какого Геркулеса он ни капельки не походил, да и на военного тоже. Скорее, его можно было принять за тыловика, который, освободившись от дел, после обеда решил пойти поиграть в шахматы. Агаев выхватил Татушина из повозки, поднял на воздух и расцеловал, воскликнув:

— Вот он, наш герой, капитан Татушин!

На обратном пути в расположение Родан сказал, что, быть может, этот дядя и является лучшим офицером в дивизии, однако он выбрал бы себе более интеллигентного героя. Этот слишком уж похож на сардельку.

Спустя неделю мы познакомились ближе с капитаном Татушиным. Он получил пополнение, и батальон был снова укомплектован. Мы к тому времени тоже обзавелись бричкой, на которой разъезжали в случае необходимости. Однажды мы ехали проверять один дальний пост. У железнодорожного шлагбаума к нам подошел здоровенный казак с густой шевелюрой. Довольно долго он разглядывал нашего трехгодовалого гнедого.

— Послушайте-ка, — начал он, — наш капитан давно хотел заполучить себе вот такого гнедого. Давайте меняться: я вам за него двух серых лошадок дам.

Родан откинулся на спинку сиденья и сказал казаку:

— Дружище, не скрою, у меня тоже иногда бывают заскоки. Но не такие.

— Я не понимаю, о чем ты…

— Пять дней назад вот на этом самом месте один начальник подобными же сказками выманивал у меня лошадь. Он тоже обещал отдать мне взамен две. Я его ждал до самой темноты, но так и не дождался. Не ваш ли человек был тот разбойник? Уж больно похожие сказки вы оба рассказываете!

Казак рассмеялся:

— Одурачили, значит, тебя?

— Да, но только в первый и последний раз.

— Братишка, среди нас таких людей нет! Наш капитан их терпеть не может.

— Ваш капитан?

— Если бы ты знал капитана Татушина, тогда бы так не говорил.

— Татушина? Да мы его знаем! Однако сначала я хочу поглядеть на твоих серых.

— Значит, меняемся?

Надежда, что он сможет доставить Татушину радость, сделала казака более любезным. Следуя впереди, он привел нас в конюшню, переоборудованную из деревянного сарая, в которой стояло несколько лошадей. Казак предложил нам выбирать. Мы показали на двух лошадок.

— Вот эту берите.

— Одну?

— Нет, дам и другую, но эту обязательно возьмите, не лошадь, а огонь.

Он сказал это с такой убедительностью, что мы согласились. На этом обмен закончился. Вдруг из дома вышел сам Татушин. Увидев нашего гнедого, он так обрадовался, что никак не хотел отпускать нас без угощения.

— Никуда вы так не поедете, — сказал капитан, затаскивая нас к себе. — Выпьем за сделку, тогда и отправитесь. Мишенька, давай-ка побыстрее обед, неси на стол большое блюдо с жареным мясом.

Глядя на приветливого, чуть заспанного капитана, я снова с некоторым недоумением подумал: «Так это и есть самый лучший офицер дивизии?» Круглое полное лицо его не выражало ни холодной расчетливости, ни хитрости, ни безумной храбрости — словом, ничего такого, что бы свидетельствовало о его исключительности. Приветливое лицо здорового человека — и только.

Во время обеда мы обменялись всего лишь несколькими словами. Мишенька налил нам в стаканы с чаем какой-то вонючей самргонки, чем, собственно, только испортил чай. У Родана даже глаза на лоб полезли, он закашлялся и достал платок, хотя обычно любой алкогольный напиток пил с удовольствием, в том числе и такие, которые никто из нас не отваживался пить. Наше молчание, казалось, нисколько не смущало капитана. Слегка прищурив глаза, он по-дружески смотрел на нас, словно этот его взгляд должен был вполне заменить собеседника. Неожиданно, словно озаренный какой-то мыслью, Татушин показал на рояль, стоявший в углу комнаты:

— Играете?

— Мы оба играем, — ответил Родан и посмотрел на меня.

На уме у него, видимо, было то же самое, что и у меня: «Хоть мы и не такие храбрые офицеры, как капитан, но и мы тоже кое-что умеем».

— Что прикажете сыграть, капитан?

Отец Родана, превосходный кузнец, жил мечтой вырастить из сына интеллигентного человека. В гимназии Лайи постиг многие премудрости и научился играть на фортепьяно так, что без него не обходилась ни одна вечеринка. Он любил повеселиться.

— Если можно, — попросил капитан, — сыграйте какую-нибудь народную песню.

Родан скривил губы:

— Это каждый сыграет.

— Ничего.

— А может, что-нибудь из Бетховена?..

— Играйте что хотите.

— Но вы же хотели народную песню?

— Да.

— Хорошо, черт возьми!

Взглянув на меня, словно говоря, что серьезную музыку способен понять не каждый, а в народных песнях и безграмотный разберется, Родан что-то заиграл без особого желания. Вскоре он остановился и сказал мне:

— Иди, командир, теперь ты что-нибудь сыграй. Должны же и мы чем-то попотчевать капитана.

Играя на рояле, я обратил внимание на то, что капитан весь как-то преобразился: лицо оживилось, всегда прищуренные глаза вдруг стали большими, словно он увидел то, чего никогда раньше не видел. «Неужели музыка так захватывает его?» — подумал я.

— Сыграйте еще что-нибудь, — попросил он, когда я, доиграв народную песню, закурил. — Почему вы так играете свои народные песни: в грусти у вас столько трагизма, в игривости — безудержная веселость?.. Или это не так? Когда вас слушаешь, то находишься в таком напряжении, что кажется, вот-вот что-то случится.

Его вопрос прозвучал для меня неожиданно. Ответить на него кратко было нельзя, пришлось бы говорить об истории и народном духе. И потому я спросил, умеет ли играть капитан.

— Да, — ответил капитан.

— Тогда сыграйте, пожалуйста.

— А что?

— Недавно я слышал один вальс, мелодия которого никак не выходит у меня из головы. Во дворе комендатуры его играл на баяне один солдат. Кажется, вальс называется «Амурские волны».

— А! Есть такой вальс.

Толстые пальцы капитана пробежались по клавишам. Играть он начал очень тихо и плавно, непосредственно и мечтательно-наивно, как можно играть только вальс.

Родан выпрямился и изумленно покачал лохматой головой.

— Черт возьми! — тихо произнес он. — Командир, да нас посрамили! И тебя, и меня!

Меня даже в пот бросило: «А что, если Татушин заметил наше бахвальство?» Вальс кончился.

— Ну как? — спросил капитан.

Рот у Родана расползся до ушей: такой улыбкой он, видимо, хотел выразить свое восхищение.

— Если можно, сыграйте что-нибудь из Шопена. Ну, скажем, «Революционный этюд».

Татушин кивнул. Он снял китель, закатал рукава рубашки. Выражение круглого лица прояснилось. Подождав немного, он заиграл. После Шопена он играл Моцарта, потом Чайковского, Шуберта, Листа, Бетховена. Нашему кучеру наскучило нас ждать, он выпряг лошадей и, войдя в дом, устроился в уголке. Затем в комнату вошел хозяин дома, судебный чиновник, с женой. Вслед за ними появился начальник охраны склада боеприпасов, к которому мы ездили в полдень и который подробно объяснил нам, где мы находимся.

Когда стемнело и в комнате зажгли лампу, появился подполковник Агаев, который принес какое-то распоряжение. Он то и дело поглядывал на вытащенную из кармана записку, однако игры Татушина не прерывал. В комнате звучала «Аппассионата».

Когда прозвучали последние аккорды, Агаев подошел к Татушину.

Капитан вытер потный лоб платком.

— Не сердитесь, — обратился он к нам, — мне пора идти. Кажется, я нужен Агаеву.

Все молчали. Никто даже не пошевелился. Все мы еще находились под чарами прекрасной музыки. Первым вскочил со своего места служащий трибунала, он пожал Татушину руку, удивленно качая головой.

— Я не верю, — сказал он, — что этот человек — профессиональный военный.

Родан перевел его слова.

— Нет, — улыбнулся капитан. — Я действительно не профессиональный военный. До войны я преподавал в консерватории.

Я тоже подошел к капитану и сказал:

— Спасибо вам. И не сердитесь на нас.

— За что? Как вы могли такое подумать? И за гнедого я вам очень благодарен. Если вы не возражаете, давайте еще как-нибудь встретимся и поиграем.

Мы договорились, что через несколько дней снова навестим капитана. А Мишенька к тому времени раздобудет вместо самогона что-нибудь поприличнее. Татушин поспешно оделся, сел в бричку и укатил куда-то.

Через три дня Мишенька пришел к нам. Родан порылся в шкафу и вытащил оттуда бутылку.

— Хороший ты парень, Мишенька, а командир твой еще лучше. Вот видишь, и мы о вас не забыли.

Однако громадный казак не проронил ни слова. Он долго смотрел на нас каким-то странным взглядом. В глазах у него застыли страдание и боль. Так ничего и не сказав, он повернулся и ушел. От подполковника Агаева мы узнали, что капитан Татушин погиб в тот день в семь часов утра.

ТОВАРИЩ СЮЧ

Однажды в середине января сорок пятого года под вечер перед зданием школы остановилась колонна беженцев. Явление для того времени довольно обычное. Тут были и мужчины, и женщины, и дети, всего человек сто двадцать. У них уже не было сил идти дальше.

Со стороны Секешфехервара гитлеровцы пытались прорвать линию фронта и разорвать кольцо окружения советских войск вокруг Буды. Колонны беженцев — за день иногда попадалось три-четыре такие колонны — устремлялись на север, на территорию, освобожденную советскими войсками, подальше от готовящих контрнаступление гитлеровцев.

Из стоящего напротив школы дома, где совсем недавно разместилось местное партийное руководство, мы с жалостью смотрели на беженцев. Надо было где-то достать картошки и фасоли, чтобы накормить несчастных хотя бы горячим супом.

Отделившись от группы беженцев, сухонький старичок небольшого роста с любопытством разглядывал вывеску, вырезанную из крышки картонного ящика и повешенную на стену: «Местное руководство Венгерской коммунистической партии». Затем он направился прямо в дом. Старичок был налегке, в руках у него не было ни чемодана, ни даже узелка. Шел он, заметно прихрамывая на левую ногу. Чувствовалось, что он сильно истощен: старика шатало даже от слабого ветерка.

— Добрый день, — поздоровался старик, войдя в комнату и по очереди обводя взглядом каждого из нас. И вдруг разрыдался.

Мы молча уставились на странного пришельца. На нем было старое грубое шерстяное пальто, подпоясанное бечевкой и доходившее ему почти до пят. В это пальто смело можно было всунуть двух таких стариканов. На голове — видавшая виды солдатская шапка, на ногах — галоши. По обвислым усам и задубевшей от ветра коже его можно было принять за крестьянина. Однако смущала насмешливая улыбка на губах, какая обычно бывает у господ. Мы не знали, что нам с ним делать…

Наконец старик успокоился.

— Я товарищ Сюч, — представился он и стал по очереди пожимать всем нам руки.

Он так и сказал: «Товарищ Сюч».

Йожеф Теглаш, старый металлист, который, собственно говоря, на свой страх и риск, без каких-либо указаний сверху, возглавил нашу парторганизацию, внимательно рассматривал «товарища Сюча», но никаких вопросов ему не задавал. Вынув из кармана своего пальто кусок хлеба, он протянул его старику, сказав:

— Ты, наверное, голоден?..

Товарищ Сюч стал с жадностью есть, откусывая большие куски и глотал, почти не разжевывая. На него сразу же напала икота. Застеснявшись, старик перестал есть и, не спуская взгляда с куска хлеба, стал ждать, когда пройдет икота, затем несколько медленнее снова принялся за еду.

— Я из гитлеровского концлагеря, — сказал он, не переставая жевать, словно отвечая этим на не заданный Теглашем вопрос.

Стоило ему произнести слово «концлагерь», как его зеленовато-коричневые глаза заметно пожелтели, словно в них вспыхнул ужас пережитого. Однако подробностей старик касаться не стал.

Доев хлеб и проглотив собранные в ладонь крошки, он спросил:

— На Сабольч дорога свободна?

Теглаш пожал плечами:

— Быть может, если приложить побольше ловкости и если просто повезет, то как-нибудь и можно проскользнуть. Но ручаться за это никак нельзя. Подождать бы надо…

Сюч молчал, кивая головой. Он долго смотрел на пол, потом, махнув рукой, как человек, который смирился с обстоятельствами, подошел вплотную к Теглашу и сказал:

— Тогда, товарищи, дайте мне какую-нибудь работу.

Старому металлисту понравилось такое поведение недавнего узника фашистского концлагеря. Едва успев освободиться, проделав путь в триста с лишним километров и узнав, что дальше ему пока проехать не удастся, он просит работу. Значит, Сюч прошел неплохую школу жизни. Сам товарищ Теглаш прошел «университеты», последним из которых была будапештская тюрьма на проспекте Маргит. На всякий случай он решил устроить Сючу экзамен.

Прямо, в лоб, поставленные вопросы, нескладные ответы, за которыми скрывается целое море страданий, — такова суть подобных экзаменов, столь частых в начале сорок пятого года.

— Почему тебя забрали в концлагерь?

— Я же сказал, что я коммунист.

— С какого времени?

— В ноябре восемнадцатого года я вернулся домой с итальянского фронта, тогда и вступил в партию.

— Так…

— Затем служил в венгерской Красной армии. Был ранен, потом попал в плен. Били меня там, и не раз… Потом работал как мог.

— Профессия?

— Слесарь по сельхозмашинам.

— Ну, тогда скажи, как ты понимаешь демократический централизм?

— А кто его знает!

— А что такое пролетарская диктатура?

— Это когда все принадлежит нам… Ну и… под зад дать буржуям.

— В основном правильно… Ну а пролетарский интернационализм?

— Да здравствуют Советы!

— Хорошо, правильно. Ну а во что ты веришь?

— Во что нужно.

— Ну а все же?

— Ну… что нам уже недолго осталось служить господам.

Вот в таком духе и продолжался этот импровизированный экзамен, то трогательный, то смешной. Ответы товарища Сюча были, конечно, весьма наивными… А просил он послать его не на какую-нибудь работу, а на пропагандистскую, агитатором.

— Видишь ли, товарищ, — начал было отговаривать его Теглаш, — для этого нужно очень много знать…

Сюч возразил:

— Почему? Разве я не могу разъяснить людям, кто друг и кто враг? Лучше могу, чем те, кто всему этому учился по книжкам!

Теглаш, пожалуй, и согласился бы со стариком, и стал бы Сюч агитатором, если бы не приближавшийся к тем местам фронт.

Теглаш разрешил старику спать в парткоме на старом диване, на обед и ужин он должен был получать картошку или фасоль. И вдруг секретаря срочно вызвали в штаб фронта. Вскоре он вернулся — весь в грязи, так как идти ему пришлось по обочине дороги, по которой сплошным потоком шли в сторону фронта батальоны из резерва командования.

Теглаш был сосредоточен и хмур.

— От нас требуется помощь, — кратко сказал он. — Временно, пока не подойдет подкрепление… Все солдаты ушли на фронт, некому даже охранять комендатуру… Кто согласен пойти в военизированную охрану?

Нас было восемнадцать человек. Вызвались все восемнадцать. Но пока мы шли получать оружие, нас осталось только одиннадцать… Семеро словно сквозь землю провалились. Так бывает: тот, кто слишком много говорит о своей готовности к самопожертвованию, нередко, когда доходит до дела, трусит.

Теглаш так и кипел от негодования. Попадись ему эти мерзавцы на глаза, он бы их убил. Всю дорогу до комендатуры он ругался на чем свет стоит. Товарищ Сюч по этому поводу не высказывался. Только почему-то рассказал о том, что на одном и том же поле картошка родится по-разному: под одним кустом много картофелин, под другим — мало, а под третьим — и вообще ничего…

— Картошка, картошка! — перебил его Теглаш. — Тут война, а не картошка!

Сюч ничего не ответил, лишь потуже затянул бечевку на своем грубошерстном пальто.

В комендатуре Сючу поручили охранять в селе Мехешпуста амбар, в котором хранилось тридцать вагонов семенной пшеницы. По тем временам это был настоящий клад.

— Знаешь, в чем твоя задача? — спросил Теглаш старика.

— Если кто будет приближаться к амбару, буду стрелять.

— Стрелять! Эх ты, стрелок! Тебе поручают охранять этот амбар, понятно? Чтобы никто не растащил зерно, понял?

— Понял. Эта пшеница принадлежит уже не буржуям, а…

— Правильно. В общем, будешь стоять, пока тебя не сменят.

Сюч пошел на свой пост. Винтовка неуклюже болталась у него за спиной, а набитый хлебом карман пальто топорщился.

На следующий день фронт пришел в движение. Рвались снаряды, свистели пули. Чего греха таить, некоторые из нас не без зависти вспомнили о тех, кто оказался в тылу…

Под вечер Теглаш увидел группу беженцев из Мехешпусты. «Ого, значит противник уже там? Что же с нашим стариком?» — подумал я.

Среди беженцев из Мехешпусты старика не оказалось. Правда, многие говорили о том, что они видели старика в длинном, до пят, пальто, с винтовкой, но никто не мог сказать, куда он девался.

Решили, что, может, он и на самом деле пустился в далекий путь — в свой родной Сабольч.

В полночь прибыло подкрепление. Сначала на шоссе загрохотали русские танки, за ними двигались грузовики, подводы и конница… Под утро артиллерийская канонада стихла. Крестьяне стали расходиться по своим селам. Часа два спустя один из них пришел к нам и сказал, что старик в длинном пальто нашелся.

Сюч лежал возле амбара. Все патроны расстреляны, солдатская шапка надвинута на глаза, в кармане — кусок хлеба.

Теглаш молча смотрел на убитого и думал: «Вот он, самый трудный экзамен. Ты выдержал его с честью. Ты оказался настоящим героем, товарищ Сюч!..»

ДОРОГИЕ ГОСТИ

В прошлом году еще до наступления весны, когда холодные февральские ветры, срываясь с гор Баконь, продували всю равнину, члены сельхозкооператива «Мир» уже несколько раз побывали в райкоме партии. Им, видите ли, к празднику Освобождения[5] обязательно нужны гости, да не какие-нибудь, а те, кто освобождал Венгрию от гитлеровских захватчиков.

Выслушав делегацию кооператива, секретарь райкома громко расхохотался:

— Куда вы торопитесь, товарищи? Ведь до четвертого апреля еще далеко.

Но жители села Кеваргоерш твердо стояли на своем:

— Мы нарочно заранее пришли к тебе, товарищ Циглер. Желающих пригласить к себе советских гостей будет много, так что в конце концов на нашу долю может не остаться ни одного советского война.

И пришлось секретарю райкома за месяц до праздника послать пригласительное письмо командиру одной советской воинской части.

В один из первых дней апреля секретарь райкома заехал на часок в село, чтобы посмотреть, как готовятся к празднику крестьяне.

Приготовления шли полным ходом: на скотном дворе резали теленка, женщины, как на свадьбу, жарили и пекли всякую всячину, мужчину разливали по бутылкам вино из бочек, дети подвозили на тачках цветные камешки и украшали ими клумбы и дорожки вокруг здания сельского Совета.

Циглеру понравилось, что крестьяне так усердно готовятся к празднику.

«Только вот теленка, — подумал секретарь, — пожалуй, не стоило бы резать».

— К вам ведь приедут только два советских товарища, — предупредил секретарь в сельсовете. — Достаточно было зарезать на обед несколько кур.

— Для такого праздника нам и теленка не жалко, — дружно ответили крестьяне.

— Да ведь теленка на целый взвод хватит! К чему это?

— Ты ведь тоже пообедаешь с нами, товарищ Циглер. Ну и наши все сядут за стол, а мы, слава богу, на аппетит не жалуемся… И чего ты жалеешь нашего телка?

Над Циглером начали добродушно посмеиваться, говоря, что незачем ему быть таким экономным: не из его, мол, кармана идут деньги на угощение, а из кассы кооператива.

— Небось осенью пятьдесят шестого жизни своей не жалел, товарищ Циглер, не то что денег, — говорили ему крестьяне.

Все хорошо знали, как вел себя осенью того трудного года их партийный секретарь — сам бывший батрак. Лейтенант запаса, он вместе с двумя добровольцами с оружием в руках защищал во время контрреволюционного мятежа здание райкома партии. После разгрома мятежа Циглер стал для крестьян образцом партийного работника, беззаветно преданного партии и народу.

— Ну что же, как хотите, мне ведь тоже не жалко теленка, — ответил Циглер. — Только не собирайте всех. Я уже сказал, что приедут к вам только два человека. Они не смогут сразу с целой сотней людей разговаривать.

Договорились, что правление кооператива после торжественной части даст праздничный обед, на который будут приглашены человек двадцать — двадцать пять. Гостей поприветствуют представители кооператива, поговорят с ними немного — вот и все…

Однако ничего из этого плана не вышло. Когда четвертого апреля в село приехали дорогие гости, у ворот кооператива «Мир» их ждала толпа человек в сто, а то и больше.

Из автомобиля вышли советский майор и старший лейтенант. Представились. Старый пастух, бывший красноармеец, подошел к майору и, с трудом подбирая слова, спросил по-русски:

— А рядового вы не привезли с собой, товарищ майор?

— Есть у нас и рядовой, — ответил тот. — Наш водитель.

— Так разрешите и его сюда позвать!

Позвали и шофера к праздничному столу. Но садиться за стол не пришлось: слишком уж много собралось народу. Тогда решили вынести из комнаты стулья и разместились стоя. Настроение у всех было праздничное, люди смеялись, разговаривали. Шутили, что вот теперь и в селе вошло в моду есть стоя, как на торжественных дипломатических приемах.

Среди общего праздничного веселья майор вдруг посерьезнел и спросил:

— Вы действительно рады, что мы здесь? — И, немного помолчав, добавил: — Мне иногда кажется, что не всем нравится наше присутствие в Венгрии.

Настала тишина. Казалось, люди обдумывают ответ, даже стыдятся чего-то. Не за себя, конечно, а за других.

Шебештен, председатель сельхозкооператива, уже начал откашливаться, собираясь ответить майору, как вдруг из толпы вышел Габор Лакат, седой крестьянин.

— Знаете, товарищ майор, — начал он, теребя от волнения пиджак переводчика, — для нас это очень важный вопрос. Если бы не было Советского Союза, то все, кого вы здесь видите, до сих пор были бы батраками. А тогда, конечно, вы не пришли бы к нам в гости, да и наши офицеры тоже не пришли бы, потому что офицеры старой венгерской армии к нам в гости не ходили… Я никогда не сяду за один стол с человеком, который не считает советского солдата своим братом.

Майор широко улыбнулся. Он хотел что-то ответить, но старый Лакат еще не кончил:

— Мы, товарищ майор, у себя в деревне строим социализм, а те, кто поднял мятеж осенью пятьдесят шестого года, — наши враги. Они хотели разгромить наш кооператив… Неужели вы думаете, что мы могли позволить им сделать это? — Габор Лакат огляделся вокруг, кивнул головой высокому худому человеку с тронутым оспой лицом: — Подойди сюда, Ласло Хандо! Расскажи всем, что мы тогда делали! Объясни товарищу майору, что мы тогда не ждали сложа руки помощи советских товарищей, а еще до их прихода вступили в драку с нашим общим врагом — помещиками и буржуями!

Хандо, кузнец кооператива, протиснулся вперед, с ним рядом встал брат председателя кооператива. Подошли колесник Варга, бригадир Габор Киш, Янош Визели и многие другие. Кузнец Хандо, секретарь партийной организации кооператива, начал рассказывать:

— Господин Фориш, бывший здешний помещик, уже двадцать четвертого октября явился сюда и сейчас же начал распоряжаться. Ну, мы его быстро вышвырнули. Тогда он собрал целую шайку: кулаков, бандитов разных, оружие где-то достал — автоматы. Видим мы: тут не до шуток. Сначала они напали на дом нашего председателя Шебештена. К ним вышел брат председателя, а они его сразу же прикладом по голове. Самому председателю удалось скрыться. Тогда они начали стрелять, а потом бросились к правлению кооператива.

Дьердь Шебештен все-таки успел раньше их прибежать в правление, а у самого голова в крови. «Товарищи, — говорит он нам, — не уступим им, не сдадимся!» Габор Киш схватил вилы, Варга — топор, а те, кому ни топоров, ни вил не досталось, вооружились дубинами, и все выстроились у ворот: идите, мол! Ну, они и пришли. Так и стоим: они за воротами, а мы по эту сторону. Стрелять они не посмели…

Хандо замолк. Но тут же раздался другой голос:

— Почему ты замолчал, Ласло? Самое трудное тогда было впереди! Бандиты созвали крестьян на сходку, чтоб распустить кооператив. Они говорили, что ни один коммунист не посмеет явиться на эту сходку. Но Хандо обошел всех коммунистов и велел всем туда прийти. Сам он положил в карман большой нож и вышел прямо к столу, где сидели эти люди с автоматами. Хандо так и заявил им: «Наш кооператив« Мир» был и будет!»

Вы только подумайте: тогда, в такой момент, при этих людях он осмелился сказать такое! Бандиты только ругались и кричали, но ничего не могли поделать, потому что мы днем и ночью охраняли свой кооператив. А когда с контрреволюцией было покончено раз и навсегда, все единоличники в селе только и твердили: «Не думали мы, что в кооперативе такие стойкие люди». С тех пор больше ста человек вступило в наш кооператив! Сначала мы показали им, что умеем вести хозяйство, а потом все село своими глазами увидело, что мы и защитить социализм можем!..

Из коротких рассказов крестьян — никто из них не говорил о самом себе — майор скоро понял, что эти простые, немногословные люди из Задунайского края — непоколебимые борцы и строители социализма. Он почувствовал, что находится среди товарищей, друзей, братьев.

Гуляш уже начал остывать на тарелках, но атмосфера в комнате становилась теплее.

После обеда старый чабан заиграл на тарогато, и веселая мелодия разлилась по дому.

Председатель Шебештен первым вышел на середину. Вслед за ним вступали в пляс все новые и новые пары, и очень скоро в правлении стало тесно. Люди начали выходить на улицу.

Около забора толпились крестьяне, с любопытством заглядывали во двор. Майор поинтересовался, кто они такие.

— Наши, деревенские. Единоличники.

— А вы что, не пускаете их сюда?

— Почему не пускаем? Пусть идут! Вход для всех открыт.

Шебештен пригласил во двор единоличников. Скоро и во дворе стало тесно. Теперь уже танцевало человек триста. Хозяева праздника окружили советских офицеров, по-дружески беседовали с ними. Только деревенским девушкам это не очень понравилось. То одна, то другая подходила к офицерам, объясняя и словами, и жестами, что они видели в кино, как хорошо умеют танцевать советские военные.

— А товарищ майор разве не умеет танцевать? — спросила одна девушка.

— Умею, — сказал майор и тут же доказал, что он и в самом деле хорошо пляшет.

Веселье продолжалось до тех пор, пока офицеры не стали собираться в путь: им надо было поспеть еще в одно село.

— Как бы не так! — закричал старый Лакат. — Мы вас никуда не отпустим!

— Останьтесь еще, ну хоть немножко! — умолял кузнец Хандо. — Мы хотим вам еще кое-что показать.

— Что же именно? — заинтересовался майор.

— Кое-что… — таинственно ответил кузнец. — Кое-что такое, из чего, товарищ майор, вы поймете, что мы никогда не дадим в обиду социализм!

Десять человек мигом исчезли со двора, и через несколько минут перед гостями выстроился почетный караул: десять человек в синих кителях с автоматами на груди — рабочая милиция. Первым на правом фланге стоял длинный как жердь кузнец Хандо, рядом с ним Габор Киш, затем колесник Варга, Янош Визели и другие — те самые крестьяне, кто в трудные для республики дни защищали кооператив с косами, топорами и дубинами в руках.

КОНЮХ

Иштван Берта встретился с инженером дорожно-строительного участка лишь один раз, и было это ночью, да к тому же еще очень темной, когда рассмотреть друг друга было совершенно невозможно. Поздно вечером председатель сельхозкооператива возвращался домой на выкрашенной желтой краской бричке и по дороге чуть было не наехал на какого-то мужчину, который шел ощупью от дерева к дереву по самой обочине дороги и ругался.

— Остановитесь, черт вас возьми! Подвезите меня до строителей, да поскорее!

Мужчина был сердит и к тому же сильно простужен, чихал, кашлял и сморкался, отдуваясь, как паровоз. Берта посадил его рядом с собой в бричку.

— Проклятье! — продолжал ругаться незнакомец, не посчитавший нужным даже представиться, а лишь назвавший себя инженером дорожно-строительного участка. — Позвонили, что беда у них там стряслась: ручей превратился в целую реку и вот-вот снесет мост. А чтобы прислать за мной на станцию подводу — это им и в голову не пришло! Провались они все в преисподнюю!

Слушая инженера, Берта улыбнулся. Он тоже не назвал себя, не сказал даже, что он председатель сельскохозяйственного кооператива, для которого, собственно, в строят эту дорогу. А дорога была им очень нужна: она свяжет их с внешним миром, от которого до сих пор они были отрезаны. Берта охотно посадил к себе в бричку инженера. Пусть себе ругается. Человек он, должно быть, хороший и старательный, если пешком, да еще так поздно пустился в путь по проселочной ухабистой дороге. Удивительно, как он нашел ее в такой темноте!

— Может быть, они не знают, что вы приедете? — Председатель хотел успокоить рассерженного инженера, а заодно как-то оправдать дорожных рабочих.

— Как так не знают?! Когда надо, я всегда приезжаю, уж это-то им хорошо известно.

Инженер громко чихнул, и Берта почувствовал, что тот дрожит от холода.

— Коварная погодка бывает весной, — сказал он. — Вы хоть тепло одеты?

— А, черт! В одном пиджаке приехал сюда. Днем так светило солнышко, что я даже пальто решил не брать.

Берта перегнулся назад, взял с заднего сиденья пальто.

— Вот, возьмите. Пришлете потом с кем-нибудь в правление кооператива.

Лошади вскарабкались на бетонное покрытие строящейся дороги, которая по диагонали пересекала проселочную. Колеса застучали по твердому грунту. Направо в сотне шагов был виден свет фонарей, слышался равномерный шум насоса. Берта остановил лошадей.

— Теперь сами доберетесь, отсюда недалеко. Если захотите переночевать, в комнате для приезжающих место есть.

Инженер что-то пробормотал, но даже не поблагодарил ни за то, что его подвезли, ни за то, что дали пальто. Ловко соскочив с брички, он поспешил туда, где под фонарями возились люди, казавшиеся в желтом свете причудливыми тенями.

«Вот ведь невежа! — подумал председатель. — Всю дорогу ругался… — Он пожал плечами. — Должно быть, на хуторе вырос, как и я…»

На следующее утро он нашел пальто на вешалке в правлении кооператива: кто-то передал его ночному сторожу, сказав, что инженер уехал в город на рассвете первым поездом. Пальто ему так и не понадобилось, так как всю ночь он, руководя работой, провозился под мостом в резиновом плаще и болотных сапогах, которые ему дали дорожники, измазался, как леший, но как только мост удалось укрепить, тотчас же ушел на станцию.

Берта вспомнил об инженере лишь тогда, когда строительство дороги было полностью закончено. Такое событие полагается отпраздновать. Строители заслужили хороший ужин, надо было отметить их хорошую работу. А без сердитого инженера на таком вечере тоже никак нельзя было обойтись. Ему послали приглашение, но рабочие не были уверены, что он приедет на торжество. Инженер не любил эти места, равнинные и скучные. Когда ему поручили строить дорогу именно здесь, он целый день только и делал, что чертыхался.

Но инженер все-таки приехал. У председателя в тот день было, как всегда, множество всяких срочных дел, и он явился на праздник с небольшим опозданием. Ему шепнули, что инженер уже приехал. Берта обрадовался: хоть на прощание познакомится с ним поближе.

В больших мисках на стол был подан суп. Гости и празднично разодетые члены кооператива с аппетитом вдыхали вкусный запах мясного бульона. Председатель уже было решил отложить приветственную речь на конец ужина, но члены кооператива сами стали к нему приставать: покончим, мол, сначала с официальной частью, а уж потом будем есть, пить и веселиться.

— Знаете, товарищи, я длинных речей не люблю! — засмеялся Берта. — Вы бы сначала поели, а уж потом бы и меня послушали!

Речь он действительно произнес короткую. Сердечно поблагодарил строителей за хорошую работу и уже хотел сесть на свое место, когда к нему подошел бухгалтер с корзиной и попросил раздать строителям подарки от членов кооператива: каждому по бутылке вина и по нескольку пачек сигарет. Сверху в корзине стояла внушительная бутыль, обтянутая расписанной бабочками сыромятной кожей, в ней тихо булькало вино. Это был подарок инженеру. На других пакетах тоже были записочки с именами тех, кому они должны были быть вручены.

— А теперь, — громко сказал председатель, — примите от нас эти маленькие подарки в знак нашей благодарности за вашу работу.

С этими словами он вынул из корзины бутыль. Присутствующие так громко крикнули «Ура!», что по большому залу заметалось эхо. Берта обвел ласковым взглядом своих людей, ему нравилось, что их так радует возможность делать небольшие подарки. Словно дети!.. Он подумал, что не так давно эти люди за пачку табаку трижды низко кланялись, прижимая шапку к груди, а теперь сами, благодарные судьбе и наставшим временам, делают подарки другим.

— Эту бутыль мы дарим товарищу инженеру! — сказал председатель.

Инженер сидел у противоположного конца стола. Он встал и пошел к председателю. Люди хлопали в ладоши в такт его шагам. Председатель улыбался инженеру, но вдруг лицо его нахмурилось. Он словно окаменел, держа перед собой бутыль, как щит, закрываясь ею от какой-то ему одному известной опасности. Неожиданно им овладело чувство растерянности, беспомощности. Его охватило такое чувство, будто из его жизни вычеркнули последние двадцать с лишним лет и какая-то неумолимая сила отбросила его в далекое прошлое, когда он молодым парнем стоял в роли просителя у парадного крыльца помещичьего замка…

Никакого сомнения быть не может — инженера зовут Силаши. Помещик, владелец шестисот хольдов земли Эрне Силаши. А он, Иштван Берта, конюх из ближайшего села, ухаживал за помещичьими лошадьми, пока его не выставили вон… Да, конечно… Господин помещик заметно постарел, похудел, но это он. Берта не может ошибиться. Поэтому инженер и пустился так смело, несмотря на темноту, по проселочной дороге, где его и подобрал председатель кооператива, предложив подвезти на своей бричке. Кому, как не бывшему помещику, хорошо знать свои бывшие земли… Так вот, оказывается, почему ему пришлись не по вкусу эти места. Просто он не хотел сюда ехать. Вернее, не смел. И почему же все-таки решился?

Люди громко хлопали, оглушая Берту, сбивая его с мыслей. Перед глазами у него все поплыло, белые стены ярко освещенного зала как бы расступились. Председателю казалось, что он стоит у парадного крыльца господского дома с колоннами, мнет в руках шапчонку, потупя взор. А перед ним, важно подбоченясь, в белых бриджах, белой рубашке, загорелый и сердитый, на ступеньках крыльца стоит Силаши и сыплет ругательствами…

Берта закрыл глаза и отдался воспоминаниям… Рядом к одному из деревьев парка привязан серый скакун, невольный участник преступления. Это на нем Берта сломя голову промчался по полям. Скакун дрожит, роняет на землю хлопья пены. Силаши спускается вниз по ступенькам и кричит:

— Тысячу раз тебе было сказано, негодяй! Ступай за расчетом в контору!.. Вон отсюда!..

Даже теперь, спустя столько лет, Берта чувствует на своей щеке ожог от оплеухи помещика.

«Если он подойдет ко мне еще раз, — думал он тогда с яростью, — я размозжу ему голову».

Берта открыл глаза и увидел, что инженер стоит в пяти шагах от него. Он тоже узнал Берту. Он смотрел на Берту, на котором был превосходно сшитый темно-синий костюм, белая рубашка, украшенная со вкусом подобранным модным галстуком. Мысленно помещик видел своего молодого конюха с не по-детски озабоченным лицом. Казалось, он даже видел выражение ярости и стыда, исказившее лицо конюха после того, как он поднял руку и ударил его по щеке…

Инженер на миг остановился, побледнел, лоб его покрылся испариной, уже протянутая для рукопожатия правая рука невольно опустилась, словно по ней ударили хлыстом.

«Еще три шага, — думал Берта. — Ну подойди же, подойди поближе…»

Инженер остановился. В душе он проклинал себя за то, что принял это приглашение, что вообще приехал сюда. Этот председатель здешнего кооператива, этот мужик в красивом костюме сейчас, чего доброго, набросится на него, отвесит и ему пощечину и тем самым поставит под удар все его будущее, которое он создавал с невероятным трудом.

Сквозь гром рукоплесканий Берта чувствовал, как скрипит у него в руках кожа, которой была обтянута бутыль.

— Это вам, товарищ инженер, за мост! — крикнул кто-то из присутствующих.

Председатель услышал слово «мост». Да, и мост, и дорога… За них он, председатель, должен поблагодарить инженера… А как же быть с бывшим конюхом?.. Это никого здесь не касается, до этого тут никому не должно быть дела… Невероятным усилием воли он взял себя в руки, разжал пальцы, судорожно сжимавшие горлышко бутыли, и отдал бутыль инженеру, избежав таким образом рукопожатия.

За ужином председатель постепенно успокоился. Бушевавшая в нем ярость утихла, он даже начал в душе укорять себя: «Ну чего разъерепенился? Стоит ли выдавать свои чувства? Ведь сейчас я стою выше его, я даю, а он берет… Как говорят, поворот колеса истории. А эту проклятую пощечину надо ему все же вернуть, но не в буквальном смысле слова, а более элегантно, символически».

Так думал Берта, а сам искоса посматривал на инженера. Тот сидел на противоположном конце стола. Лицо его казалось бледным пятном среди загорелых, раскрасневшихся лиц рабочих. Берта видел, как часто инженер пускал в ход носовой платок, вытирая пот.

«Потеешь! — мысленно заговорил с ним председатель. — Будь я на твоем месте, тоже потел бы…»

Инженер временами украдкой поглядывал на председателя. Он никак не мог понять, почему Берта не набросился на него, не ударил. Откуда в этом бывшем батраке такая непоколебимость, достоинство и спокойствие? Он ведь и глазом не моргнул, на лице не дрогнул ни один мускул: он стоял, как важный государственный деятель, привыкший принимать послов иностранных держав. Без тени смущения или неловкости он с достоинством протянул ему бутыль, словно это была вовсе и не бутыль, а какая-то высокая награда.

«Держится он как господин», — размышлял инженер, проводя мысленно параллель между Бертой и самим собой. Он попробовал сравнить его с нотариусом, управляющим и другими должностными лицами старого времени, но тут же убедился, что председатель кооператива держится с большим достоинством, чем все они.

Силаши уже перестал опасаться, что Берта может вернуть ему пощечину, так сказать, в натуре, но все же не смог сдержать нервной дрожи, когда после ужина Берта подошел к нему и спокойно пожелал всего хорошего. В душе инженер упрекал себя за то, что Берта в столь щекотливом положении сумел найти правильную линию поведения, а он, Силаши, не знает, как же ему следует вести себя с бывшим конюхом. Ему никак не удавалось надеть на себя маску высокомерного безразличия, он не знал, куда девать руки, и в замешательстве смахивал со скатерти хлебные крошки, потом встал, словно провинившийся школьник перед строгим учителем.

— Сядьте! — сказал ему Берта. — Поговорим…

Председателе налил инженеру вина.

— Что вам от меня надо? — спросил Силаши.

Председатель ничего не ответил. Тогда Силаши, запинаясь и путаясь, заговорил сам:

— Я мог бы уехать… дважды мог бы уехать из страны… У меня была такая возможность. Но остался. Что поделаешь? Несколько лет я жил, проклиная все на свете, потом вынул свой инженерский диплом, — к счастью, он у меня был — и пошел работать.

— Это хорошо, — кивнул председатель, — диплом всегда может пригодиться. Теперь и у меня есть диплом.

— У вас?

— Я окончил сельскохозяйственную академию. До освобождения страны Советской Армией это имение принадлежало вам, и вы понимаете, что вести в нем хозяйство теперь нужно было иначе, по-новому. Крестьян-единоличников у нас теперь уже нет.

— Это… это очень интересно… Сегодня я приехал в эти края засветло, не как в тот раз, ночью, и, признаюсь, походил тут, посмотрел, как ведут у вас хозяйство. Должен сказать — все стало лучше… Все вообще. Да и вы сами стали совсем другим…

Инженер запнулся, подыскивая нужные слова, он отпил глоток из бокала. Берта закурил сигарету, улыбнулся.

— Это потому, что мы стали хозяевами своей страны и своей собственной судьбы.

— Да. Вы теперь свободны, с эксплуатацией покончено. Это мне известно.

— Нам это известно лучше, чем кому бы то ни было.

Инженер промолчал. Он смотрел на руку Берты, покоящуюся на белой скатерти. Может ли эта рука подняться для удара?.. Кисть руки у Берты загорелая, сильная, волосатая, пальцы с шишковатыми суставами, но инженер все же заметил, что ногти у него чистые, ухоженные, а в складках кожи невозможно обнаружить ни малейшей крупинки грязи. Силаши пристально рассматривал руки своего бывшего конюха.

— Ну а пощечина? — внезапно спросил он.

Берта нагнулся вперед, устремив долгий взгляд на инженера, потом откинулся на спинку стула, пустил вверх клуб дыма.

— Мы закатили здоровую оплеуху не вам одному, а всему вашему классу, — ответил он спокойно. — Мы его так ударили, что он больше никогда не встанет на ноги. Ну и кроме того… вы ведь теперь тоже на нас работаете. Мы даем вам работу, возможность жить.

— Да, я работаю на вас. И вы можете у кого угодно спросить — работаю честно. Я…

Инженер перевел дух. Теперь он уже был уверен, что ему нечего бояться оскорбительного жеста со стороны председателя. Но он все еще не мог отвести взгляда от лежащей на столе руки. Берта заметил это и тихо рассмеялся.

— Я раньше тоже часто смотрел на ваши руки, — сказал он. — Как вы брали поводья, как держали ружье или подписывали бумаги. Красивые у вас были руки, холеные… Мои руки не такие.

— Тогда весь мир был иной…

— Да… Я часто смотрел на ваши руки, а сам думал, почему они такие… Однако понял я это гораздо позже.

Председатель хотел сказать, но не сказал, а только подумал о том, что именно в таких руках, как у Силаши, ухоженных, красивых, не привыкших к труду, и была в те давние времена власть. А руки с чернотой под ногтями, мозолистые и потрескавшиеся, умели только держать грубые орудия тяжелого физического труда. А когда власть и труд объединились в одних руках — руках рабочих, — свершилось великое дело: справедливость породнилась с силой.

— Мост, который вы построили, — громко произнес председатель, — хороший мост.

— Правда? Я рад… И раз мы с вами начинаем понимать друг друга, — инженер поднял бокал с вином, — давайте чокнемся и выпьем.

Они чокнулись и выпили.

— Надеюсь, что и мы вас поймем, — проговорил председатель. — И если вы стараетесь и хотите понять нас, то и с нашей стороны встретите полное понимание.

Тон Берты отнюдь не был ни задиристым, ни оскорбительным, в нем чувствовалось бесконечное спокойствие, спокойствие человека, поднятого судьбой на внушительную высоту, которая, однако, не опьянила его, от которой у него не закружилась голова, потому что он остался верен земле, вскормившей его.

— До свидания, — тихо сказал инженер.

Берта вежливо попрощался с ним, потом подсел поближе к своим людям и сразу же стал другим, словно с плеч у него свалился тяжелый груз обязанностей. Он почувствовал себя просто и непринужденно, как расшалившийся мальчишка. Он по-дружески обнял за плечи своего соседа, затянул песню, другие подхватили ее, запели все вместе, дружным хором. Песня взметнулась ввысь, громкая, свободная и радостная.

ВИД НА ДУНАЙ СВЕРХУ

Четырнадцатого февраля меня разбудил капитан Люшин:

— Вставай, в половине десятого инструктаж у «хозяина».

Дрожа, вылезаю из-под одеяла, грязной перины и ковра.

С тех пор как нас перевели в Буду, я только однажды по-настоящему согрелся. Было это в конце января, в ночь с пятницы на субботу, когда мы сидели в подвале школьного здания. Я заснул мертвецким сном, внезапно сваленный с ног усталостью, но даже во сне чувствовал приятное тепло, которое наконец побороло привычное ощущение холода. Меня разбудил крик: «Скорее во двор, гитлеровцы огнеметами хотят выжечь нас из подвала!»

Кругом мертвая тишина.

«Что случилось? Погибли все, что ли?» Вчера до полудня жизнь проявляла себя множеством шумов. Всюду грохотали пушки, стрекотали пулеметы, щелкали винтовки.

Тишина угнетающе действовала не только на меня. Гуйди тоже нервничал. По-видимому, он все еще не верит, что мы счастливо отделались. Впрочем, может быть, нас еще поджидает какое-нибудь свинство: мина с часовым механизмом или бомба, а то и автоматная очередь, выпущенная из подвального окошка. Как-то не верится, что мы и впрямь уцелели.

Гуйди только что кончил бриться и вытирает лицо платком. Как он постарел за последние дни! Жилы на шее похожи на красные шнуры, лицо утомленное, морщинистое, глаза тусклые и усталые, а когда он причесывается, то волосы пучками остаются на гребешке.

— Мне хочется еще раз взглянуть на крепость. Пойдем? — предлагаю я ему.

Он отрицательно качает головой:

— Не хочу. С меня хватит. Я и так никогда не забуду того, что тут видел.

Я иду от Венских ворот. Со вчерашнего дня картина не изменилась. Повсюду рухнувшие стены, обломки мебели и искореженная домашняя утварь. Валяется оружие, рассыпанные патроны, стоят разбитые орудия, и чем дальше я иду, тем больше вижу трупов. На яйцах убитых застыло выражение ярости и страха.

Люшин разместил нас на улице Тарогато, в квартире доброй хозяйки, снабдил продовольствием, даже водкой, и позволил два дня отдохнуть.

На третий день он передал нам приказ: провести разведку местности, действуя небольшими группами, самое большее — взводом. Войсковой разведчик — как каска, которую высовывают на палке из окопа, чтобы узнать, с какой стороны по ней будут стрелять…

Возможно, мне уже никогда в жизни не придется пройти по улицам Буды столько, сколько я прополз или пробежал, обливаясь потом, с карабином в одной руке и гранатой в другой. В течение нескольких недель я исходил вдоль и поперек все улочки и переулки.

Я остановился на площади Папы Иннокентия. Какое здесь оживление! Повсюду «виллисы», трофейные машины самых разных марок, всевозможное оружие, военные всех рангов, пленные. Их все еще вылавливают и выводят отовсюду. Вон большая группа пленных венгров, все они в лохмотьях. Угрюмые и безразличные ко всему, они смотрят в пустоту. Я отхожу в сторону. Мне от души жаль их.

Иду по улице Ипой, смотрю на город, затянутый дымкой тумана. На противоположном берегу Дуная, в Пеште, нанесенные войной раны почти не видны. Рядом со мной молодой сержант, я узнаю его. Он из венгерского добровольческого полка из Буды.

— Здравствуй, — говорю я ему.

— Привет, — отвечает он мне.

— Хочешь закурить?

— Нет.

Очевидно, у него нет настроения разговаривать со мной. Собираюсь попрощаться и уйти, но сержант вдруг спрашивает меня:

— Ты женат?

Отвечаю утвердительно.

— Знаешь, моя жена была на одну четверть еврейкой… — говорит он.

— Была?

— Была… Никто не знает, сколько их фашисты загубили на набережной Дуная…

— Как загубили? Расстреляли?

Сержант молчит. На левой руке у него перчатка, на правой — обручальное кольцо. Кто знает, у кого оно теперь — второе обручальное, принадлежавшее его жене… Да и жива ли она сама?..

Я не раз слышал об этих расстрелах. Когда нас направили в Буду, Пешт был уже полностью освобожден. Но и в Буде многих расстреляли ни за что ни про что: понимая, что конец близок, фашисты с нечеловеческой жестокостью убивали всех подряд.

Без четверти одиннадцать нас посадили в грузовик. «Хозяин» пожал нам руки, разрешил недельку отдохнуть, на что Люшин только криво улыбнулся. Каждому дали по буханке хлеба, по банке свиной тушенки и бутылке водки. Мы с Гуйди вдвоем залезли в кабину к шоферу. Гуйди ввалившимися от бессонницы глазами смотрел на развалины домов по обе стороны дороги.

— Это как раз тот случай, когда одновременно и плачешь, и радуешься, — говорит он мне.

В полдень являюсь на доклад к своему непосредственному начальнику майору Бойцову. Он мне искренне рад, не дает раскупорить бутылку с водкой, а угощает меня сам, детально расспрашивает обо всем, но о том, чтобы дать неделю отдыха, и слышать не желает.

— Но нам «хозяин» сказал… — начал было я.

— Я сам ему доложу! Ты пойми, из освобожденной Буды во все стороны разбегаются переодетые эсэсовцы, гестаповцы и прочая шваль. А людей у нас сейчас не хватает! Наступление продолжается. Только на вас, венгров, я и могу здесь рассчитывать. Поспи, а утром я тебя жду.

Шестнадцатого февраля наш отряд, состоящий из девяносто шести человек, берет под контроль все дороги между Терекбалинтом и Дунаем. День проходит довольно спокойно. Но в сумерках мы видим двух человек в гражданской одежде, которые крадутся между фруктовыми деревьями, перебегая от дома к дому. Один из них держит правую руку в кармане. Засаду они замечают слишком поздно.

— Стой! Руки вверх!

Беглецы останавливаются, смотрят на нас непонимающими глазами.

— Руки вверх!

Поднимают руки. Приказываю им раздеться до пояса и обнаруживаю татуировку с указанием группы крови. Такую татуировку делали офицерам-эсэсовцам. Один из них, одеваясь, внезапно сует руку в карман.

Взводный Кинчеш успевает схватить эсэсовца за руку, вытаскивает из его кармана парабеллум, разряжает…

Двадцатью минутами позже мы наталкивается на трех венгров, обросших, грязных и усталых.

— Стой! Предъявите солдатские книжки!

Все трое оказываются из области Толна, запасники, в армию призваны второго ноября.

— Занятие?

— Земледельцы.

Гуйди свирепеет, вот-вот кинется в драку.

— Ну и дураки же вы! Вы еще фонари себе на шею повесьте, чтобы вас лучше видно было! Такие ослы только в области Толна и водятся! Задворками разве не умеете ходить? Посреди дороги вам нужно?

Ругаясь, Гуйди посматривает на меня. Пожалуй, с них хватит.

Оглядываюсь по сторонам — никого. Отдаю солдатам документы и говорю:

— Марш отсюда! Постойте… Идите ночью. Отоспаться можете и днем!

Самый старый и самый худой из них благодарит меня за совет.

На второй день мы поймали только одного эсэсовского офицера, на третий — четырех немцев: двух офицеров вермахта и двух эсэсовцев, которых мы, однако, не смогли передать советскому командованию, потому что они открыли по нас стрельбу и мы вынуждены были с ними покончить. На четвертый день нам никто не попался. Вот тогда-то мои люди и начали выдыхаться. Ни денег, ни армейского пайка мы не получали, продовольствием нас снабжали нерегулярно, продукты были плохие; подчас мы ели только то, что удавалось достать самим или — что уж тут кривить душой! — реквизировать для себя, но делать это с каждым днем становилось все труднее: бывшие батраки с вилами в руках охраняли помещичьи амбары, конюшни и склады, зная, что скоро все это будет принадлежать им.

Майор Бойцов помогал нам, подкидывал, сколько мог, муки, сахара, сала, но всего этого хватало не надолго. Поддерживать дисциплину становилось все труднее. Однажды, потеряв терпение, я строго отчитал одного сержанта, который вдруг начал обращаться ко мне на «ты».

Однако мой разнос на него нисколько не подействовал. Более того, сержант швырнул на пол оружие и, порвав у меня на глазах свое удостоверение, бросил обрывки мне в лицо:

— Ищи себе, капитан, других дураков, которые на голодный желудок каждый день будут рисковать жизнью!

«Подать на него рапорт? — думал я. — Но куда и кому? Наказать своей властью? А что толку?»

После этого случая я старался с большим пониманием и уважением относиться к этим людям, которые, несмотря ни на какие трудности, еще подчиняются мне.

Майор Бойцов торопит меня, но я все же прошу его отпустить нас дня на два. Я объясняю, что нам необходимо перестроить всю систему контроля дорог: невозможно по девять-десять часов находиться на холоде, да еще с пустым желудком. Людей у нас явно не хватает. Надо бы проследить, где именно просачиваются фашисты — не ходят же они днем по дорогам!

Наконец с разрешения командования я даю своим людям два дня отдыха. Все это время мы сидим в развалинах Кутявара и с высотки Парквароша наблюдаем за окрестностями в бинокль.

Никакого движения не видно. Что же происходит? Неужели здесь никого больше нет? Как сквозь землю провалились…

Темнеет. Гуйди хватает меня за рукав и говорит:

— Смотри туда! Видишь — вон там, над полигоном? Ну и ослы же мы, старина! Ведь недобитые гитлеровцы делают как раз то, что мы с тобой советовали крестьянам из Толны: спят днем, а ночью идут!

Двадцать четвертого февраля под Эрлигетом в сумерках мы останавливаем у железнодорожной насыпи группу немцев. А километров через двадцать пять у железнодорожной линии, что ведет на Пустасаболч, задерживаем еще несколько человек. Среди них четыре эсэсовца, которые в плен не сдаются: мы вынуждены застрелить их.

Двадцать седьмого, февраля утром докладываю майору Бойцову, что нами захвачено одиннадцать эсэсовцев, тридцать восемь солдат и офицеров вермахта, два гестаповца, семьдесят девять нилашистов разного ранга и четыре жандарма. В тот же день к вечеру, едва мы успели расположиться на новых позициях, на нас вышла группа людей, большинство которых было в гражданской одежде. Они начали стрелять, мы не растерялись и ответили огнем. Только после этого они сдались. Их оказалось одиннадцать человек, в том числе один венгерский майор. Он вручил нам свое оружие, но тут же выхватил из кармана маленький вальтер и застрелился у нас на глазах.

Из десятерых захваченных восемь оказались нилашистами. У двоих не было никаких документов. Один из них среднего роста, плотный, с подстриженными усами и твердым взглядом, другой повыше, явно не уверенный в себе. Его то и дело бросает в пот, на вопросы он отвечает не сразу и слишком тихо. Оба в сапогах и офицерских брюках, но в гражданских пиджаках и пальто.

Гуйди сразу заподозрил в них важных персон, скрывающихся от возмездия. Мы приступили к допросу, вызывали их то утром, то вечером. Ответ был один: их документы остались в военных френчах. Допрашивать мы, разумеется, не умели — вежливо спрашивали:

— Почему вы не говорите нам правду?

Мы провозились с ними целую неделю, но так ничего и не добились. Кинчеш предлагал дать им пару пощечин, но я рукоприкладства не разрешил. Однажды ночью старший наряда Йожеф Папп — до войны он работал механиком — от нечего делать решил повнимательнее осмотреть комнату наших «гостей».

У механика было завидное зрение и незаурядная смекалка. Под подоконником он нашел небольшую щель, а в ней — блокнот с нилашистской эмблемой и несколькими телефонными номерами.

Мы внимательно просмотрели блокнот, но не имели никакого представления о том, что с ним делать: телефонной связи с Будапештом у нас не было. Папп, дымя дешевой сигаретой, предложил:

— Все это проще простого: скажем, что мы выяснили, кому принадлежат телефонные номера, так что им лучше не отпираться и сознаться во всем.

Кто-то из моих людей уже выскочил в коридор, чтобы идти за арестованными, но Папп вернул его, обозвав круглым дураком:

— Надо подождать хотя бы два дня, чтобы они поверили нашей выдумке. Подождем, покормим их еще пару дней.

На третий день, когда ко мне привели наших таинственных узников, у меня как раз сидел наш врач Пал Фодор. Он хотел было уйти, но я попросил его остаться, положить на стол какой-нибудь лист бумаги и сказать, что он только что приехал из Будапешта.

Я поразился, до чего все оказалось просто. Передо мной лежал найденный нами блокнот, а перед Фодором — лист бумаги, может быть какой-нибудь рецепт.

Гуйди вежливо поздоровался с арестованными и сказал:

— Присядьте, господа.

Они сели. Наша любезность сразу же показалась им подозрительной. Разговор начинаю я:

— Напрасно вы тянули время. Нам удалось установить, чьи это телефонные номера.

Доктор Фодор теребит пальцами бумажку перед собой, затем снимает очки и говорит:

— Я только что из Будапешта. Надеюсь, вы понимаете, что это значит?

Усатый пожимает плечами и просит записать в протокол, что он подполковник Нидоши, офицер связи между Салаши и генералом СС Пфеффер-Вильденбрухом и одновременно командующий нилашистскими организациями столицы.

Значит, вот он какой, Нидоши, главный палач Венгрии! Я не раз слышал о нем. В Буде мы видели дело его рук: массовые расстрелы солдат и гражданского населения, взрослых и совсем еще мальчишек. Жуткая бойня!

— Вы же офицер! — кричу я ему. — Как мог так низко скатиться офицер?!

— Я совсем недавно стал офицером, воинское звание мне присвоил сам Салаши, — отвечает Нидоши.

— А до этого?

Оказывается, до этого он делал педикюр, или, попросту говоря, срезал мозоли.

Второй, по имени Денеш Бокор, — командир нилашистского центра, главный организатор расстрелов и массовых убийств на берегу Дуная, на его совести еще больше загубленных жизней, чем у Нидоши. Поняв, что его ожидает, Бокор становится на колени, плачет, умоляя пощадить его.

Майор Бойцов внимательно выслушал мой рапорт.

— Этими двумя займетесь вы, венгры. У вас с ним свои счеты. В Будапеште уже действует новая политическая полиция.

Возвращаюсь к себе и с трудом вырываю Бокора и Нидоши из рук моих людей, которые хотели с ними расправиться по-своему, без канители с судом. Пишу сопроводительную записку, подписываю ее.

Майор Бойцов вручил мне удостоверение, написанное по-русски и скрепленное печатью. Всем советским воинским частям и подразделениям, говорится в удостоверении, рекомендуется оказывать посильную помощь моим людям. Выделяю четырех сопровождающих, назначаю старшего. На телеге, запряженной двумя лошадьми, отправляю задержанных в Будапешт, на улицу Андраши, 60.

Через несколько месяцев я узнал из газет, что за массовые убийства мирных жителей нилашистским палачам был вынесен смертный приговор.

Примечания

1

Los! — Вон! (нем.)

2

Шваб — представитель немецкого нацменьшинства, проживающий в Венгрии. — Прим. ред.

3

Так в венгерской армии во время войны называли реактивные минометы «катюша». — Прим. ред.

4

Члены нилашистской партии при обращении друг к другу называли себя братьями. — Прим. ред.

5

Государственный праздник в ВНР, отмечающийся 4 апреля. — Прим. ред.

Content

Унтер-офицер и другие

УНТЕР-ОФИЦЕР И ДРУГИЕ Повесть

КОГДА ГОВОРИЛО ОРУЖИЕ (Дневник Ференца Серенчеша)

В ТУПИКЕ

8 декабря 1944 года

9 декабря 1944 года

11 декабря 1944 года

12 декабря 1944 года

ПОРЯДОК УСТАНАВЛИВАЕТСЯ

13 декабря 1944 года

14—15 декабря 1944 года

18 декабря 1944 года

21—23 декабря 1944 года

6 января 1945 года

18—19 января 1945 года

26 января 1945 года

15 марта 1945 года

4 апреля 1945 года

РАССКАЗЫ

«КАМЕННАЯ СКАМЕЕЧКА КОРОЛЕВНЫ»

ЛИВЕНЬ

НЕОЖИДАННЫЙ КОНЦЕРТ

ТОВАРИЩ СЮЧ

ДОРОГИЕ ГОСТИ

КОНЮХ

ВИД НА ДУНАЙ СВЕРХУ

Примечания