Андре Моруа

Литературные портреты. В поисках прекрасного

André Maurois

DE LA BRUYERE A PROUST

DE PROUST A CAMUS

Copyright © 2006, The Estate of André Maurois, Anne-Mary Charrier, Marseille, France

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Е. Д. Богатыренко, перевод, 2021

© И. Н. Васюченко, перевод, 2021

© Н. Н. Вернер, перевод, 2021

© Я. З. Лесюк (наследник), перевод, 2021

© В. А. Петров, перевод, 2021

© Ю. М. Рац, перевод, 2021

© К. А. Северова (наследник), перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство КоЛибри®

От Лабрюйера до Пруста

Вступительная заметка[1]

Ревностный читатель, мой собрат и друг, ты найдешь здесь несколько очерков о книгах, всю жизнь даривших мне неисчерпаемое наслаждение. Хотелось бы думать, что мой выбор совпадет с твоим. Не стану утверждать, будто успел рассказать о всех прославленных книгах, но каждая из тех, о которых здесь заходит речь, представляется мне в чем-то великой. Расположив эти очерки в хронологическом порядке, я даже испытал счастливое изумление: оказалось (если уподобить изящную словесность горному хребту), в поле моего зрения попали высочайшие вершины. Переходя от «Исповеди» Руссо к «Замогильным запискам» Шатобриана, от Реца – к Стендалю, от «Отца Горио» – к «Госпоже Бовари», от Вольтера и Гёте – к Толстому и Прусту, мы следуем дорогой, которую озаряют ярчайшие путеводные светочи. Я постарался рассказать, чем восхищает меня стиль этих мастеров слова. Ты, может статься, найдешь для любви к ним другие причины. Но будешь ли ты в своих мыслях со мной заодно или против меня, в любом случае тебе предстоит провести несколько часов, дыша воздухом горных вершин. А он для здоровья полезен.

A. M.

Кардинал де Рец. «Мемуары»[2]

Жан Франсуа Поль де Гонди, будущий кардинал де Рец, родился в сентябре 1613 года в Шампани, в прекрасном замке Монмирай в двух десятках лье от Парижа. Замок этот высился на холме, травянистый склон которого террасами спускался к речке Пти-Морен. В день рождения мальчика там был выловлен осетр – совпадение, которое сочли добрым знаком. Семейство Гонди – флорентийцы, обосновавшиеся в Лионе и по воле Екатерины Медичи занимавшие высочайшие посты в королевстве. «Род, во Франции знаменитый», и, по определению кардинала, «древний в Италии». Этого последнего мнения придворный знаток генеалогии не разделял. Однако если насчет древности рода позволительно усомниться, то дворянство Гонди было реальным, ведь недаром же близ устья Луары специально для них было учреждено герцогство де Рец (или де Рес). Гонди дважды становились столичными архиепископами. «Парижское архиепископство – удел нашего рода», – заявляет автор «Мемуаров», а коль скоро он был младшим сыном, обычай и воля отца настоятельно требовали, чтобы он вне зависимости от своих склонностей избрал карьеру священнослужителя.

Рос он сначала в Монмирае, потом в Париже, где его воспитанием занялся месье Венсан де Поль[3]. Последнему не удалось сделать из своего ученика святого. Юный Гонди восхищался Цезарем и в восемнадцать лет, следуя итальянским образцам, сочинил трагедию «Заговор Фиеско», где уже вполне проявилась своеобразная мощь его стиля. Не жалея усилий, портил себе репутацию галантными похождениями и дуэлями в надежде избежать уготованной ему сутаны. Но «победить судьбу» не смог.

Осознав, что обречен принадлежать церкви, он решил по крайней мере служить ей с блеском: «занял первое место, сдавая в Сорбонне экзамен на степень лиценциата», стал почитаемым проповедником, обратил в католичество одного гугенота, и в 1643 году Анна Австрийская назначила его коадъютором (заместителем архиепископа) Парижа в сане архиепископа Коринфского in partibus (то есть только номинально), что являлось, по сути, синекурой. Ему было в ту пору двадцать девять лет. Тем и кончается первая часть его «Мемуаров», к несчастью сохранившаяся лишь в виде фрагментов.

Вторая часть посвящена истории Фронды. Она дошла до нас полностью. Гонди, сначала как коадъютор, позже как архиепископ Парижский, благодаря терпимости, красноречию, умению налаживать неофициальные связи с чиновной верхушкой столичных кварталов стал влиятельной церковной и политической фигурой. Он затеял сперва подспудную, а затем открытую борьбу с кардиналом Мазарини. Гонди разжег бунт против министров поначалу в парламенте, потом и на парижских улицах. После возвращения королевского двора в столицу Гонди получил кардинальскую мантию и добился изгнания Мазарини. Но такой успех был чреват опасностью. В стране, где правит женщина, притом еще не старуха, политическая победа – звук пустой, если она не подкреплена благосклонностью государыни. Мазарини, даром что побежденный, сосланный, остался более могущественным, чем победоносный, не покидавший столицы Гонди. В 1652 году кардинал де Рец был взят под стражу, заточен в Венсенский замок, и Париж не встал на его защиту. Его отправили в Нант, в крепость. Он бежал оттуда, вывихнув при падении с лошади плечо, но после ряда удивительных похождений в конце концов добрался до Италии.

Третья часть «Мемуаров» не закончена. Она содержит только рассказ о прибытии кардинала в Италию и восхитительное описание папского конклава.

В 1661 году после смерти Мазарини кардинал де Рец согласился сложить с себя сан архиепископа Парижского – при жизни покойный министр тщетно добивался от него этой отставки. Обеспечив себе таким образом примирение с королем, он удалился в свое поместье Коммерси, что в Лотарингии, где неизменным благоразумием поражал Францию, которая так долго дивилась его безумствам. «Если смолоду он жил как Катилина, то на склоне дней уподобился Аттику»[4], – писал Вольтер, сравнивая его здесь с известным римским ученым и писателем, другом Цицерона.

Де Рец часто посещал Париж, где у него оставались очень близкие друзья. Госпожа де Севинье[5] предпринимала усилия, чтобы развлечь его: «Мы стараемся забавлять нашего милого кардинала. Корнель читал ему пьесу, которую вскоре сыграют на театре, она будит воспоминания о драмах его юности. В субботу Мольер прочтет ему „Триссотена“[6], очень занятную вещицу. Буало Депрео подарит ему свой „Налой“ и „Поэтическое искусство“. Вот и все, что можно сделать, чтобы его потешить».

Еще не раз он побывает в Риме, в частности на конклаве 1667 года, где происходило избрание папы Климента IX[7]. Частенько он наезжал туда с какой-либо дипломатической миссией, весьма ловко защищая интересы Франции. В 1675-м он хотел было сбросить с плеч кардинальский пурпур, испрашивал на то благословения папы, но получил отказ. В том же году он предоставил все свои доходы в распоряжение кредиторов. Скончался де Рец в 1678 году в Париже, в особняке своих племянников Ледигьеров[8], согласно свидетельству Сент-Бёва[9], оставив по себе память «как о человеке самом любезном, приятнейшем в общении и безупречном, прекрасном друге»…

Жизнь этого человека – необычайный, приключенческий сюжет, но история его книги не менее удивительна. «Мемуары» вышли в свет в 1717 году. Тотчас несколько малоизвестных критиков выразили сомнение в их подлинности. «Кто нам докажет, что так и есть?» – вопрошали они. Да и вправду ли Рец писал воспоминания? Даже его ближайшие друзья, похоже, понятия об этом не имели. Госпожа де Севинье еще в 1675-м говорила: «Настоятельно советуйте ему взять на себя труд записать свою историю и тем самым хорошенько позабавиться. Друзья упорно побуждают его к этому…» Стало быть, они склоняли его к написанию книги, но он не послушал или, если и сделал это, она о том не знала.

Однако в «Истории Лотарингии» отца Кальме[10], ученого бенедиктинца, читаем: «Пребывая в Коммерси, он сочинил свои „Мемуары“, которые были опубликованы в трех томах в Нанси в 1717 году. Их оригинал, писанный собственноручно, хранится в аббатстве Муаенмутье». Не успел появиться тот первый трехтомник, а принцесса Палатинская[11], вторая жена герцога Орлеанского, уже пишет из Германии: «У монахов обители Сен-Мийель имеется оригинал „Мемуаров“ кардинала де Реца. Они его отдали в печать и продают в Нанси, но в этом экземпляре многого недостает. Между тем в Париже есть одна особа, некая мадам Комартен, которая располагает манускриптом, где ни единого слова не пропущено. Однако она упорно отказывается выпускать его из рук, хотя с его помощью можно было бы восполнить то, чего недостает в других».

Отец Кальме и принцесса Палатинская не ошибались. Во время Революции рукопись «Мемуаров» и впрямь была найдена в монастыре города Муаенмутье, ее тогда передали в распоряжение министерства внутренних дел, и она, пережив затем довольно продолжительные странствия, обрела приют в Национальной библиотеке. Что до госпожи де Комартен, которую долго считали адресатом «Мемуаров», то она владела не оригиналом, а лишь набело переписанной копией, которую сама в свой черед поручила переписать еще раз. От нее-то сочинение и попало к книготорговцам, которые его издали.

Немудрено, что вокруг всех копий этой книги, которая никак не могла быть опубликована при жизни Людовика XIV, сгустилась атмосфера глубочайшей таинственности. В ту эпоху почтение к монархии возросло настолько, что старым парижанам, свидетелям Фронды, оставалось только дивиться, а эти воспоминания о днях, когда король и его мать, не одержавшие верх, были вынуждены бегством спасаться из Парижа, показались бы преступными. К тому же для самого кардинала, решившего отныне вести жизнь праведника, что одни осуждали как лицемерие, а другие, более осведомленные, считали искренним, было естественно стараться скрыть от мира рассказ о безумных деяниях своей юности.

Сочинялось ли это повествование на последнем, мирном и уединенном этапе его жизни? Представляется более вероятным, что оно, хотя бы в набросках, возникло раньше. Страсти, что выразились там, еще слишком пылки. Безмятежность старости не успела наложить отпечаток на манеру автора. Факты, разговоры, встречи воспроизведены с такой точностью, какой трудно достигнуть даже спустя несколько дней или месяцев после события, а лет через двадцать пять – тридцать это становится попросту немыслимым. Но можно предположить, что кардинал в своем уединении в Коммерси, опираясь на дневниковые записи, старые заметки и официальные протоколы заседаний парламента, взялся переработать давнюю рукопись, дабы придать ей более совершенную форму.

Сам ли он из соображений щепетильности упразднил фрагменты, которых нам теперь недостает? Или мемуариста на склоне лет окружали набожные советчики, которые настояли на этих изъятиях, а то и сами после его смерти кое-что уничтожили? Мы того не знаем, но смутно чувствуем, что за кончиной этого странного и очаровательного старца кроется какая-то тайна, может статься, там даже без борьбы не обошлось. Бывает, что друзья выдающегося человека ставят его величие на службу своим амбициям. Кое-кто из бывших участников Фронды мог желать, чтобы де Рец посмертной публикацией своих «Мемуаров» в один прекрасный день оправдал бунтарские деяния их общей молодости. Другие же, быть может, напротив, хотели заставить этот мятежный дух смириться перед Господом.

Жан Шлюмберже[12] написал о смерти кардинала де Реца превосходный роман «Состарившийся лев». Там он, пользуясь правом на вымысел, выдвигает ряд гипотез, которые нельзя признать историческими фактами за невозможностью подкрепить их известными документами, однако они правдоподобны и интересны. Существует блистательный анализ структуры и стилистики рукописей «Мемуаров», он принадлежит Альфонсу Фейе[13] и опубликован в серии «Великие писатели» в качестве предисловия к их изданию.

Для любителей заглядывать в глубины душ человеческих история кардинала де Реца представляет целый ряд пикантных и любопытных проблем. Среди его современников не нашлось второго столь проницательного историка, ни один из них с такой ясностью не осознал, до чего разладился механизм королевской власти в годы детства и отрочества Людовика XIV, никому не удалось точнее оценить и лучше описать не только ведущих деятелей Фронды, но и политиков других эпох.

«Мемуары» изобилуют сентенциями, которые поныне так же верны, как в 1640 году, умозаключениями столь же глубокими и дерзновенными, как максимы Макиавелли[14], и более впечатляющими, поскольку они конкретнее. Их там встречаешь на каждой странице: «Залог успеха тех, кто вступает в должность, – сразу поразить воображение людей поступком, который в силу обстоятельств кажется необыкновенным»; «Я оказывал почет всем, кто посещал мой дом… и таким способом снискал в глазах многих репутацию человека учтивого, а в глазах некоторых – даже смиренного»; «…никакие силы в мире не властны повредить доброму имени того, кто сохранил его в собственной среде» (здесь, естественно, подразумевается сообщество тех, кто занят одним делом: репутация депутата среди других парламентариев, врача – в глазах других врачей и т. п.); «Народ вторгся в святилище: он сорвал покров, который во веки веков должен скрывать все, что можно сказать, все, что можно подумать о праве народов и о праве королей, согласию которых ничто не содействует так, как умолчание»; «Люди подобного склада сами ничего не способны исполнить и посему готовы советовать всем».

Никогда еще столь острый ум не упражнялся в рассуждениях на политические темы и в плетении интриг. Стоит перечитать хотя бы его бесподобное описание Франции времен Мазарини. Невозможно вообразить более впечатляющую картину того, что творилось в стране на пути от анархии аристократической и вместе с тем буржуазной к абсолютизму, всю власть сосредоточившему в центре. Чем объяснить, что столь гениальная одаренность не привела этого человека к успеху, что карьера великого политика завершилась политическим крахом? Ведь Рец ничего не построил, он даже не разрушил ничего. Жаждал славы, а снискал ее лишь после кончины, да и пришел к ней окольным путем. Имел честолюбивые притязания как священнослужитель, метил высоко и как мирской деятель, но не стал ни выдающимся министром, ни великим пастырем. Почему?

Заметим, как это поразительно: три самых тонких теоретика карьеры, может статься, сильнейшие из всех честолюбцев – Рец, Макиавелли, Стендаль – потерпели поражение в своих практических начинаниях. Позволительно, чего доброго, заключить, что чрезмерно живой ум – не самое лучшее оружие в борьбе этого рода. Люди с таким темпераментом выводят из своих наблюдений прекрасные максимы общего порядка, охотно вдохновляются блистательной формулировкой, готовы применить ее на практике. Но разум способен на масштабные ошибки, и самые смелые умозаключения заводят в тупик того, кто принимает их за абсолютную истину. Интеллект успешно рождает идеи общего порядка, а действовать приходится, не иначе как исходя из конкретных обстоятельств.

(Не привести ли здесь пример рискованных максим подобного рода? Скажем, такой: «Громкие имена всегда кажутся убедительным доводом мелким душонкам». Фраза принадлежит Рецу, и она великолепна, но идея ошибочна. Ведь Ришелье и Мазарини – носители великих имен; если бы они и впрямь послужили ему ориентиром, он бы действовал успешнее. Стало быть, блестящая формулировка не обязательно верна.)

Рец усердно штудировал Плутарха, читал «Заговор Фиеско» Маскарди[15]. Он восхищался выдающимися людьми прошлого, стремился подражать им. Такой образ действия порой ведет к успеху, но годится лишь для натур практических, наделенных даром терпения, для тех же, кто воспринимает избранные примеры некритично, без корректировки, этот путь фатален. Будучи еще совсем юным, Рец так отвечает старому другу, упрекнувшему его за то, что он чересчур сорит деньгами: «Я прикинул: у Цезаря в мои лета долгов было вдесятеро больше». Между тем еще Паскаль заметил, что нам хочется подражать великим людям не столько в их добродетелях, сколько в слабостях. Невежда подчас имеет перед культурным человеком то преимущество, что не ищет себе образцов среди обитателей могил.

Рец, Макиавелли, Стендаль – все трое были циниками. Это расположение духа и опаснее, и обаятельнее лицемерия. Циник высказывает вслух то, о чем другие думают. Это не преступление, это ошибка. С одной стороны, он и впрямь подставляет себя под удар: лицемеру легко, прикрываясь благочестивыми речами, разить своего незащищенного противника. С другой – и это куда серьезнее, – циник лишает себя права на подлинную добродетель, он вынужден довольствоваться половинчатой добродетелью, которая для него не что иное, как искренность, вызывающая мало интереса. Вот почему он редко достигает успеха, и это справедливо.

Подлинный честолюбец не ведает того отстраненного интереса к драме бытия, что присущ Стендалю или Гонди. Для них жизнь – театр. Они не в состоянии отрешиться от этой метафоры. Рец, описывая конклав, говорит: «Все актеры отлично сыграли свои роли, театр был полон, действие не слишком разнообразно, но пьеса была хороша, тем более что отличалась простотой…» Попробуйте сравнить это умонастроение с восприятием человека, которого этот же конклав изберет папой, – кардинала Киджи[16], который «проводил все время в своей келье, отказываясь даже принимать посетителей». Истина в том, что приходится выбирать между радостями жизни и успехом. Сам Рец в старости прилежно отдавался труду, он больше не жил – он писал. Потому-то мы все еще восторгаемся им.

В свои цветущие годы он избрал жребий искателя приключений. Сент-Бёв характеризует его как прирожденного авантюриста, любившего действие ради действия, а не во имя результата. С таким темпераментом не уподобишься Мазарини, зато можно, пожалуй, стать человеком гораздо более обаятельным. «Он внушал любовь, потому что сам любил и умел любить». Эта фраза прозвучала в надгробной речи, посвященной кардиналу де Рецу. Печаль его друзей, по-видимому, доказывает, что это правда. Такие неугомонные путаники зачастую очень симпатичны хотя бы тем, что «не ведают зависти и жадности», и люди охотно платят приязнью тем, кто тревожит монотонное течение их мелочно упорядоченной жизни, привнося в нее освежающее волнение и малую толику возвышенного.

С натяжкой можно назвать де Реца политиком. Мазарини, не в пример ему, был воплощением порядка и мира, необходимого королевству. Зато невозможно не признать, что он был одним из величайших писателей Франции. Хотя, к досаде некоторых особенно ревностных почитателей, он не снискал литературной известности, равной той, что выпала на долю Сен-Симона[17], его сближает с последним доходящее до излишества богатство стиля – особенность человека, который много повидал и, следовательно, готов поведать о многом. Будучи ближе к XVI веку, чем Сен-Симон, он сохраняет унаследованную от Монтеня[18] вольную пышность стиля, красочность, изящный строй речи. Примеры тому находим на любой странице: «Мое преступление… было тем тяжелее, что я изо всех сил усугублял его… широкой раздачей милостыни, щедростью, зачастую потаенной, но вызывавшей порой отзыв тем более громкий». В своих инвективах, направленных против людей, которых он не жаловал, Рец достигал сен-симоновской яростной силы: «Герцог де Бофор…[19] вбил себе в голову, будто станет править королевством, на что был способен менее, нежели его лакей. Епископ Бовезский[20], самый глупый из всех известных вам глупцов, сделался первым министром…» А вот и про Мазарини: «На ступенях трона, откуда суровый и грозный Ришелье не столько правил смертными, сколько их сокрушал, появился преемник его, кроткий, благодушный, который ничего не желал, был в отчаянии, что его кардинальский сан не позволяет ему унизиться перед всеми так, как он того хотел бы, и появлялся на улицах с двумя скромными лакеями на запятках своей кареты».

Сочная сжатость, четкость этих фраз, достойных Тацита, поистине великолепна: «Кардинал де Ришелье любил остроты, но не терпел, когда они были обращены против него»; «При Карле IX и Генрихе III двор так устал от смуты, что все, не бывшее покорностью, почитал бунтовщичеством»; «…на улицах не видно ни души, все успокоилось, и завтра можно будет вздернуть кого угодно».

Рецу, как и Сен-Симону, свойственно качество, которое долгое время делало французский язык таким же прекрасным, как латынь: некоторая затемненность и вместе с тем прозрачность. Это следствие предельной насыщенности фраз и отказа от повторения слов, без которого читатель с живым умом легко обходится: и так понятно, о чем речь. Позже, начиная с XVII века, никто уже не осмеливался подменять местоимением слово, о котором приходится догадываться. Но Рец еще решается писать: «Вас не должно удивить, как (век спустя дописали бы: „удивляет“) всех прочих, что герцога де Бофора заключили в тюрьму при дворе, где из темниц только-только вышли (он не уточняет: „на свободу“) все без изъятия».

Пруст в своих заметках «Пастиши и смесь», завершающих его книгу «Против Сент-Бёва», замечает, что очарование, которое он находит в некоторых строках Расина, именно в том и состоит, что там умышленно нарушены привычные синтаксические связи. Самые знаменитые расиновские стихи оттого и стяжали славу, что пленяют этакой фамильярной непринужденностью фраз, переброшенных, словно дерзостный мостик, меж двух сладостно гармоничных берегов: «Ведь даже и сейчас, когда так низко, гадко // Ты поступил со мной, я – та же, что была».

У Реца дерзостей такого рода полным-полно. Вскормленный Тацитом, ступивший на стезю сочинительства на полпути между Монтенем и Сен-Симоном, этот кардинал-рыцарь остается для нас великим французским прозаиком.

Лабрюйер. «Характеры»[21]

Мне неведомо, какими станут люди, которым выпадет жить через две тысячи лет. Я не знаю, будут они прозябать в состоянии жалкого варварства или благодаря чудесам науки завладеют другими планетами и поставят себе на службу силы, заключенные в материи. Я не берусь гадать, свободу они для себя изберут или рабство, будет ли у них всеобщее процветание, или они станут делить свои блага. Одно могу предсказать, не опасаясь ошибки: люди эти будут похожи на тех, кого живописует Лабрюйер. Среди них найдутся униженные и надменные, мощные умы и благочестивые сердца, среди них будут жить легкомыслие, тщеславие, скрытность, рассеянность, зависть, ненависть, а подчас даже величие, ибо они, что бы там ни было, люди.

«Мы, ныне столь современные, через несколько столетий окажемся древними», – писал Лабрюйер и спрашивал себя, что скажут потомки о продажности должностных лиц французского золотого века[22], о финансистах, утопающих в роскоши, об игорных домах, о боевом оружии, которое у придворных всегда под рукой. И вот теперь мы с вами, а мы и есть то самое потомство, для которого Лабрюйер стал классикой и стариной, без малейшего изумления читаем у него о том, что наблюдаем и в наше время, причем к былым несуразностям прибавились новые, еще более поразительные. И у нас в свой черед есть причины опасаться, что нынешние нравы внушат отвращение нашим правнучатым племянникам. История поведает им о том, как люди нашего времени с помощью летающих машин за несколько минут разрушали цивилизации, которые создавались веками. Она продемонстрирует им нашу экономику, столь путаную, что целые народы умирают с голоду на глазах соседей, не знающих, к чему бы приложить руки, и валютную систему, извращенную до такой степени, что одни в поисках золота долбят землю в Африке, а другие роют ямы в Америке, чтобы его закопать, и товарообмен, страдающий от недостатка судов, поскольку мы смело отправляли на дно океана флоты, создание которых стоило огромных затрат.

Они узнают, что наши улицы были такими узкими, что ходить по ним пешком было легче и быстрее, чем ездить на автомобиле, а наши дома в зимнее время не отапливались. Узнают, что мужчины и женщины подрывали свое здоровье и разум жуткой смесью напитков, что громадные средства уходили на выращивание растения, листья которого затем усилиями всех народов Земли превращались в дым, что наше представление об удовольствии сводилось к тому, чтобы проводить ночи в забитых людьми помещениях, любуясь, как другие существа, такие же убогие, как мы сами, пьют, танцуют, курят. Потрясет ли наших потомков все это? Отвернутся ли они, не желая вникать в обычаи такого безумного мира? Не обольщайтесь. У них будут свои безумства, еще похуже наших. Они прочтут Лабрюйера, как он читал Теофраста[23]. И скажут: «Смотрите, что за восхитительная книга: она написана два тысячелетия назад, а мы узнаем в ней самих себя, наших друзей и врагов, такому сходству между людьми, которых разделяют века, нельзя не подивиться».

Да, человеческая природа не изменилась со времен Лабрюйера. Двор больше не зовется двором, правитель уже именуется не королем, а лицом, облеченным властью, но у окружающих его льстецов и просителей нравы все те же. Разве не остается справедливым замечание, что «успех влияет на расположение людей, он их чарует, так что немного нужно для того, чтобы удачное злодеяние восхвалялось как подлинная добродетель». Разве не видели мы таких, кто, «оставшись с вами наедине, осыпают вас ласками», а на людях избегают «вашего взгляда или встреч с вами»? А кто не знает этого Демофила (в переводе с латыни – Народолюбца), который сетует, восклицая: «Все кончено, государство погибло!» – а сам прикидывает, куда бы переправить свои деньги, мебель и семейство?

Читаем дальше: «Не ждите искренности, откровенности, справедливости, помощи, услуг, благожелательности, великодушия и постоянства от человека, который недавно явился ко двору с тайным намерением возвыситься. Узнаете вы его по речам, по выражению лица? Он уже перестал называть вещи своими именами, для него нет больше плутов, мошенников, глупцов и нахалов – он боится, как бы человек, о котором он невольно выскажет свое истинное мнение, не помешал ему выдвинуться… Он не только чужд искренности, но и не терпит ее в других, ибо правда режет ему ухо. С холодным и безразличным видом уклоняется он от разговоров о дворе и придворных, ибо опасается прослыть соучастником говорящего и понести ответственность». Не пробуждает ли этот портрет неких весьма близких ассоциаций? Мы говорим «достигнуть цели» вместо «выдвинуться», но разница лишь в словах – образ действия все тот же.

Характеры людей определяются и формируются их взаимоотношениями. Возьмите государя, его двор, подданных, прочее можно вычесть. Замените имя и титул властителя, назовите двор кабинетом или окружением – отношения от этого мало изменятся, те же причины будут приводить к тем же следствиям. Неизменность характеров – залог бессмертия того, кто их живописал.

Об этом авторе, столь знаменитом и так хорошо знавшем своих современников, эти последние не поведали нам почти ничего.

Мало кто вел такую замкнутую жизнь. Это верный признак мудрости. «Не льстить никому, не ждать, чтобы кто-нибудь оказал вам внимание, – чудесное положение, золотой век, наиболее естественное состояние человека». Достигнуть подобного состояния в чистом виде, живя при дворе принца[24], Лабрюйер, разумеется, не мог, но по крайней мере он стремился приблизиться к нему. «Мне изображали его, – писал д’Оливе[25], – как философа, который не думает ни о чем, кроме спокойной жизни в кругу друзей и книг, отбирая лучшее среди тех и других, который не жаждет и не ищет никаких наслаждений, предпочитает скромные радости и умеет их извлекать, вежлив в манерах и умен в рассуждениях, лишен всякого честолюбия, желания показать свой ум». Суровый Сен-Симон и тот подтверждает этот лестный отзыв: «Это был исключительно честный человек, очень хороший друг, простой, без всякого педантизма и очень бескорыстный».

О нем известно лишь, что родился он в августе 1645 года в Париже и подписывался «Жан Делабрюйер», в одно слово, не выделяя дворянское «де», хотя и приобрел в Кане пост казначея Франции и принц Конде[26] по рекомендации Боссюэ[27] назначил его воспитателем юного герцога Бурбонского[28], своего внука. Опубликовано несколько писем, в которых Лабрюйер извещает Конде о том, как выполняется эта миссия. Послания точны, выдержаны в смиренном тоне. Должно быть, Лабрюйеру пришлось немало вытерпеть, живя в лоне семьи Конде, «столь знаменитой удачливыми вертопрахами, а также блестящей светскостью, жестокостью и разгульными нравами».

Из пребывания в этом доме Лабрюйер извлек много наблюдений над важными персонами и помазанниками Божьими. Но он всегда добросовестно выполнял свои обязанности, чередуя историю и географию, Декарта и Лафонтена. «Я отнюдь не упускаю из виду, – писал он Конде, – ни сказки, ни историю управления державой… и с утра до вечера размышляю о том, как принести ему больше пользы и сделать занятия менее тягостными для моего ученика». В награду за такое усердие семья Конде дала ему возможность до конца дней прожить с ними в Версале и обеспечила пенсией, которой хватало на его нужды.

Поскольку честолюбивых притязаний Лабрюйер не питал, он, может быть, и автором не стал бы, если бы сначала не занялся переводом «Характеров» Теофраста. «Чтобы достичь совершенства в словесности и – хотя это очень трудно – превзойти древних, нужно начинать с подражания им» – так он считал. Поэтому ему нравилось вставлять в текст античного автора свои оригинальные замечания. Получалось весьма удачно, новые издания переводов неожиданно обогатились свежими сентенциями и характерами, Теофраст оказался мало-помалу оттеснен на второй план, его захлестывали потоки новых рассуждений, изложенных искуснее и с большим блеском, чем его собственные. Так в возрасте сорока трех лет к Лабрюйеру внезапно пришла слава.

Первое издание «Характеров» увидело свет в 1688 году. А в 1693-м Лабрюйера удостоили членства в Академии, однако его вступительная речь успеха не имела. Холодный прием, оказанный ему, вызвали три обстоятельства. Во-первых, речь, надо признать, была и впрямь не из лучших: стремясь воздать хвалу членам почтенного собрания, он построил свое выступление как серию их словесных портретов, но то были отнюдь не шедевры, достойные такого большого писателя. Во-вторых, те из «бессмертных», кто, не удостоившись персональных комплиментов, был вынужден удовлетвориться безличными похвалами Академии в целом, были этим раздосадованы. И наконец, те несколько человек, которые полагали, и не без причины, что осмеянию в «Характерах» подверглись именно они, были рады, что подвернулся повод расквитаться. «Я только что выслушал, – сказал Теобальд (считается, что это был Фонтенель)[29], – длинную, скверную и нудную речь, которая вызвала у меня неодолимую зевоту и надоела до смерти». На что Лабрюйер в «Предисловии к речи, произнесенной в Академии» резко ответил: мол, он убежден, что публика «еще не вконец одурманена и замучена усталостью, выслушивая в течение стольких лет карканье старых воронов вокруг тех, кто в свободном полете на легких крыльях своих писаний поднялся ввысь к некоторой славе».

Эта маленькая интрига – последнее дошедшее до нас событие его жизни, происшествиями не богатой. Лабрюйер умер в 1696 году от апоплексического удара, ему был тогда пятьдесят один год. «Я достаточно хорошо его знал, – говорит Сен-Симон, – и потому сожалею о нем и о тех трудах, которых при его возрасте и здоровье мы могли еще от него ожидать».

Не имея возможности узнать больше об этом человеке, можно попытаться восполнить недостающее, обратившись к его книге. Как мы уже сказали, он был философом. Это лишний раз подтверждает тот факт, что он никогда не был женат. Однако можно догадаться, что в дружбе он умел быть очень нежным и любовь была ему знакома не понаслышке. Тот, кто мог написать: «В истинной дружбе таится прелесть, непостижимая заурядным людям», или еще: «Чтобы чувствовать себя счастливым, нам довольно быть с теми, кого мы любим: мечтать, беседовать с ними, хранить молчание, думать о них, думать о чем угодно – только бы не разлучаться с ними, остальное безразлично», – такой человек обладал столь же утонченной душой, как и Стендаль. «На свете нет зрелища прекраснее, чем прекрасное лицо, и нет музыки слаще, чем звук любимого голоса». Тот, кто после этого усомнится, что Лабрюйер бывал влюблен, сам ничего не смыслит в любви.

Наделенный благородной душой, он презирал всякую низость: «Хорошее средство для того, кто впал в немилость у принца, – это уединение… Самый лучший способ для фаворита, подвергнувшегося опале, – не прятаться где-то в глуши, позволяя, таким образом, забыть о себе, а, наоборот, заставить наилучшим образом говорить о себе, бросившись, если возможно, в какое-нибудь благородное и отважное предприятие». Но относительно людей он не обольщался. Те, кого он наблюдал при дворе, иллюзий не внушали. Владея умением различать низкие, потаенные мотивы людских поступков, Лабрюйер был весьма едким сатириком, хотя и под личиной учтивости. Служил вельможам, но без подобострастия. «Я завидую их счастливой возможности иметь на своей службе людей, душевными качествами не ниже, а иногда и превосходящих их». Что-то в нем есть от Жюльена Сореля: «У народа мало ума, у вельмож – души; у первого – хорошие задатки и нет лоска, у второго – все показное и нет ничего, кроме лоска. Если меня спросят, кем я предпочитаю быть, я не колеблясь отвечу: „Народом“».

Позиция довольно редкая по тем временам (впрочем, ее можно заметить также у Фенелона и Вобана)[30]. Лабрюйер склоняется к народу, удивляясь и негодуя при виде его состояния: «Глянешь на иных бедняков, и сердце сжимается: многим нечего есть, они боятся зимы, страшатся жизни. В это же время другие лакомятся свежими фруктами; чтобы угодить их избалованному вкусу, землю заставляют родить круглый год. Простые горожане только потому, что они богаты, позволяют себе проедать за один присест столько, сколько нужно на пропитание сотне семейств. Пусть кто хочет возвышает голос против таких крайностей, я же по мере сил избегаю как бедности, так и богатства и нахожу себе прибежище в золотой середине». Добавьте к этому тексту знаменитую страницу о положении крестьян: «Мы видим в них диких животных…»; вспомните сетования писателя на жестокость судебных приговоров, погружающую его в горестное недоумение, ибо в его глазах осуждение невинного «касается всех людей»; вдумайтесь в его определение лицемера: тот, «который при короле-безбожнике сам становится безбожником», – и вы поймете, почему некоторые комментаторы видели в нем философа в духе XVIII века и революционера, опередившего Революцию на сто лет.

Впрочем, такие определения все же мало подходят писателю, который, будучи рожден французом и христианином, в самой своей сатире не выходил за пределы обычаев Франции и понятия о христианских добродетелях. Если он и дерзал разоблачать лицемерных святош, то лишь в расчете на избранную высокоумную аудиторию; если о вельможах он еще мог судить без снисхождения, то о почитании монарха не забывал никогда. Ведь именно от последнего ждали (даже в 1789 году эти надежды еще были живы), что он обуздает произвол аристократии. «Именовать государя отцом народа – значит не столько воздавать ему хвалу, сколько называть его настоящим именем и правильно понимать истинное назначение монарха». Лабрюйер создает портрет идеального правителя заодно со всеми литераторами-современниками, кроме тех, кто держал свои сочинения в секрете, приписывая Людовику Великому все дарования, подобающие тому, кто воистину царствует. Пользуясь покровительством государя, он может, как Мольер, высмеивать невежество высокородных персон, показывая, насколько их превосходят, даром что вышли из низших сословий, такие важные сановники той поры, как Кольбер и Лувуа[31]: они-то «знают в государстве все сильные и слабые места», скоро для вельможи станет величайшей удачей попасть к ним в зятья. Это свойство абсолютной власти – устанавливать между всеми подданными государя некое подобие равенства. Дистанция, отделяющая его от прочих смертных, столь велика, что при взгляде с этой межзвездной высоты разница, существующая между подданными, выглядит несущественной. Добрых тиранов не бывает, но монархия все же лучше олигархии при условии, что первая не потворствует второй и крестьянину на его клочке земли под властью разумного короля не приходится страдать от соседства вельможи.

Поэтому уподоблять автора «Характеров» Жюльену Сорелю можно лишь с оговоркой. Лабрюйер – тот же Жюльен Сорель, если бы последний, до гробовой доски оставаясь на службе у маркиза де ла Моля, хладнокровно примечал и описывал пороки того мирка, куда его забросила судьба, подчиняясь тем не менее царящим там законам. Редкие свидетельства, оставленные нам теми, кто знал Лабрюйера, рисуют его веселым и счастливым человеком. Позволительно даже спросить себя, не был ли и сам автор повинен в кое-каких простительных грешках из числа тех, в которых он уличает людей своего круга. Ведь творения моралистов, равно как и романистов, как правило, отчасти исповедальны, и любой автор лучше всего описывает те чувства, которые испытал сам. Марсель Пруст не потому великолепно обличает снобизм, опустошающий душу, что в момент писания воображал себя снобом, а потому, что он им был. В письмах Лабрюйера можно различить мелькающие порой самодовольные, покровительственные интонации, позволяющие догадаться, что он горд дружеским расположением Конде и господина главного придворного врача. Да и в предисловии к речи, которую он произнес в Академии, полемика язвительна сверх меры, а некоторые удары метят малость ниже пояса.

Нет сомнения, что он наперекор своему философическому настрою страдал от неодобрительных отзывов о его произведении, они рождали в нем неприязненное отталкивание: «Едва человек начинает приобретать имя, как на него сразу ополчаются все; даже так называемые друзья не желают мириться с тем, что достоинства его получают признание, а сам он теперь становится известен и как бы причастен к той славе, которую они уже давно приобрели». Что ж, похоже, что после триумфа «Характеров» Буало и впрямь стал любить их автора несколько меньше, чем до того. При дворе Лабрюйер наблюдает примеры невероятного людского малодушия: «Нет ничего хорошего в обиженном человеке: добродетель, достоинство – все у него в пренебрежении, или плохо выражено, или погрязло в пороках». Разочаровавшись подобным образом, он думает, что разумный человек должен уклоняться от всяких дел: он не ставит искусного политика выше того, кто не стремится стать таковым, и все больше укрепляется в мысли, что мир вообще не располагает к тому, чтобы им заниматься. Чего можно ждать от мира? «Стоит ли возмущаться тем, что люди черствы, неблагодарны, несправедливы, надменны, себялюбивы и равнодушны к ближнему? Такими они родились, такова их природа, и не мириться с этим – все равно что негодовать, зачем камень падает, а пламя тянется вверх». Горькая мудрость.

Как видим, перед нами человек достаточно независимо мыслящий, проницательный, зоркий, суровый. И все же многие изображенные им характеры отдают сведением счетов. Так, он находит некоего Теодекта совершенно несносным: «Наконец я не выдерживаю и ухожу – у меня нет больше сил терпеть Теодекта и тех, кто его терпит». Уйти-то он уходит, но, возвратившись домой, строчит еще десятка два мстительных строк о Теодекте. Таков писательский способ одерживать верх над противником. На склоне дней в Лабрюйере стали проявляться причуды литератора: «Не говорите мне о слоге, чернилах, бумаге, пере, типографщике и печатном станке! Пусть никто не дерзает уверять меня: „Ты так хорошо пишешь, Антисфен! Что же ты медлишь? Неужели мы не дождемся от тебя какого-нибудь инфолио? Рассмотри все добродетели и все пороки в последовательном и методичном труде, которому не было бы конца“ (следовало бы еще добавить: „и который никто не станет читать“). Нет, я навсегда отрекаюсь от того, что называлось, называется и будет называться книгой… Вот уже двадцать лет обо мне толкуют на площадях, но разве мои яства стали изысканнее, разве я теплее одет, разве холод не проникает ко мне в комнату, разве я сплю на пуховой перине? Какая нелепость, глупость, безумие, – не унимается Антисфен, – повесить над входом в свое жилище надпись: „Здесь живет писатель или философ“».

Заметим, что в разглагольствованиях воображаемого Антисфена есть фраза, которая наверняка приводила в уныние самого Лабрюйера: «Рассмотрите в последовательном и методичном труде…» Франция по традиции еще сохраняла вкус к трактатам, к четко продуманной композиции, к велеречивым переборам доводов в духе Цицерона. «Мысли» Паскаля напрасно представляются нам отрывочными и небрежными, они просто являют собой фрагмент неоконченного труда. «Максимы» Ларошфуко крепко сбиты, их связь надежно обеспечивает посыл о себялюбии. Сам Монтень, сколько бы ни забавлялся отступлениями, следует намеченному плану весьма четко. Лабрюйер первым из великих французских писателей умышленно склоняется к «импрессионизму».

Нет сомнения, названия глав он выбирал сам: «О творениях человеческого разума», «О собственном достоинстве», «О женщинах», «О сердце», «Об обществе и искусстве вести беседу», включая и два последних: «О церковном красноречии», «О вольнодумцах», однако под каждым из этих названий он зачастую словно невзначай роняет какие-нибудь замечания, которые сплошь и рядом могли бы украшать другую главу. Такова сентенция, что фигурирует в главе «О сердце», но с полным правом могла бы найти приют в той, что «О женщинах». Он и в самом деле не раз перемещал ее в последующих изданиях. Правда, в «Предисловии к речи, произнесенной в Академии» Лабрюйер толковал о плане и композиции книги «Характеры». «Не кажется ли вам, что из шестнадцати глав, составляющих эту книгу, пятнадцать, вскрывающие ложь и смешные стороны, наблюдаемые у объектов страстей и человеческих привязанностей, направлены на опровержение всяких чудес, которые вначале ослабляют, а затем и заглушают в людях стремление к познанию Бога? Таким образом, эти главы являются как бы подготовкой к последней, шестнадцатой главе, где подвергается осуждению и развенчивается атеизм».

Однако создается впечатление, что план здесь лишь неизбежная дань обычаю, он создавался задним числом в угоду принятым представлениям о форме, дабы защитить свободу сатиры. На самом же деле, как доказывает Жюльен Бенда[32], именно Лабрюйер первым в классической литературе создал книгу «без композиции», этакую записную книжку, предвосхищающую «Дневники» Стендаля и Жида и заметки Валери, однако он так и не пожелал это признать. «Таким образом, – пишет Бенда, – работа Лабрюйера в корне ломает всю эстетику своего времени, хотя по части литературной теории он хранит ей верность. И эта дисгармония угаснет вместе с ним. Писатели последующих лет откажутся от такой композиции, пройдут мимо нее, не позаботясь овладеть ею. Лабрюйер знаменовал тот патетический момент в развитии литературы, когда под воздействием исторических факторов писатель открывает новую эру, хотя в силу своего характера и пристрастия всем существом верит в торжество отошедшей».

Для нас, людей XX столетия, привыкших к произведениям «непоследовательным», известная дневниковость «Характеров» – одна из черт их обаяния. Мы ведь пришли к пониманию того факта, что создать универсальную систему крайне сложно, что умные мысли не обязательно связаны между собой или по крайней мере их взаимосвязь не улавливается с первого взгляда, и мы признаем импрессионизм в литературе так же, как признали его в живописи. Дело не в том, что такое направление окажется неизменным и наша словесность обретет своего Сезанна[33], но сходство Лабрюйера с крупными писателями наших дней приближает его к нам, даря его творению вторую молодость.

По весьма тонкому замечанию Сент-Бёва, этот автор «обладает искусством (намного превосходящим искусство последовательного изложения) писать книги, в которых, кажется, нет видимой связи, но она тем не менее неожиданно проступает то там, то здесь. На первый взгляд мысли писателя кажутся беспорядочным собранием фрагментов, которые блуждают друг за другом в затейливом лабиринте, не порывая, однако, связующей их нити. Каждая мысль развивается, освещается, разнообразно соотносится с другими, тайно сопутствующими ей». Но вместе с тем она, представая перед нами изолированно, оторванная от них, становится нагляднее, выявляя все свои возможности. Последовательное изложение не допускает таких «внезапных выпадов», сохранившихся в нашей памяти со школьных лет, с изучения антологии, вроде: «О Зенобия, не смуты, потрясающие твое царство…», «Ирина, не считаясь с расходами, приезжает в Эпидавр», или можно еще вспомнить такую очаровательную характеристику Екатерины Тюрго: «Он сказал, что ум этой прекрасной особы сверкал, как граненый алмаз…» Подобные пассажи напоминают первые такты Бетховена и Шопена. Нарушения композиционной стройности, допускаемые с таким искусством, – верный признак виртуозного владения композицией.

Стиль Лабрюйера, отнюдь не порывая со стилем своей эпохи, вместе с тем тяготеет к нашей. Присущая ему безукоризненная четкость отвлеченных умозаключений – примета XVII века. Перечитайте в главе «Суждения» беглые заметки и разрозненные мысли, которые складываются в дефиниции на темы глупости, спеси и наглости. Точность языка бесподобная. «Уступая желанию, рассчитывают на скромность того, кто, хочется надеяться, не подведет. Но долго ли доверяют таким упованиям? Да нет: помедлят, посомневаются – и сдадутся». Писатель тратит слова чрезвычайно расчетливо, скупо, зато их меткость достойна Ларошфуко: «У некоторых людей величие заменяется высокомерием, стойкость души – жестокостью, ум – коварством».

Однако Лабрюйер, войдя в литературу в 1688 году, то есть после большинства выдающихся писателей своего века, острее предшественников чувствовал необходимость обновить стиль, найти свежие средства, способные пробудить интерес пресыщенного читателя. Яркий мазок, ирония, симметрия в конструкции фраз, неожиданные словосочетания, непрестанное нанизывание эффектов, крутые повороты, превращающие общеизвестные истины в очевидные парадоксы, медленное, трудное восхождение к вершинам, откуда он позволяет себе зачастую внезапно срываться, – этими приемами он овладел мастерски. Для нас Лабрюйер со своим умом и виртуозностью – один из бесспорных предшественников Монтескье, Флобера, братьев Гонкуров, Жироду[34] и Пруста. Подобно им, он ценит отточенную деталь, где каждое слово, как грань драгоценного камня, играет особым блеском. Это уже не могучие волны фраз Боссюэ, чья красота в крутых и плавных очертаниях полноводных валов, в том, как величаво они катятся. Лабрюйер «складывает из огоньков» искрящуюся мозаику.

Вот один из множества примеров, показывающих, как артистично его стрелы бьют в цель: «Что бы ни делал Герилл – говорит ли он с друзьями, произносит ли речь, пишет ли письмо, – он вечно приводит цитаты. Утверждая, что от вина пьянеют, он ссылается на царя философов; присовокупляя, что вино разбавляют водой, взывает к авторитету римского оратора. Стоит ему заговорить о нравственности, и уже не он, Герилл, а сам божественный Платон глаголет его устами, что добродетель похвальна, а порок гнусен… Он считает своим долгом приписывать древним грекам и латинянам избитые и затасканные истины, до которых нетрудно было бы додуматься даже самому Гериллу. (Полюбуйтесь, как коварно ввернул! – A. M.) При этом он не стремится ни придать вес тому, что говорит, ни блеснуть своими познаниями: он просто любит цитировать».

Лабрюйер советовал: «Если вы хотите сказать: „Прекрасная погода“, то так и говорите: „Прекрасная погода“». Впрочем, сам он от подобной простоты уклонялся. Если бы ему довелось описывать климат Англии, он, вероятно, выразился бы так: «Не следует судить о лондонской погоде так, как мы судили бы о парижской. Вот утро: туман накрывает город, клубы пара заполняют комнаты и залы, полог ночи простирается между небом дня и землей, солнце затмевается, льется дождь – погода прекрасная». Его искусство состоит в том, чтобы держать читателя в напряженном ожидании. Он не скажет: «Здравый ум – редкость еще большая, чем бриллианты и жемчуга», нет, он напишет: «Не считая здравого ума, в мире всего реже встречаются бриллианты и жемчуга».

Итак, если этому честному человеку и были чужды честолюбивые амбиции, то на ум он по крайней мере претендовал. Нам сегодня странно читать, что иные строгие ценители из числа его современников упрекали Лабрюйера в недостатке вкуса. А все потому, что в их глазах поиски экспрессивных средств идут во вред естественности. Для нас все иначе. Тэн[35] отмечает, что стиль Лабрюйера отклоняется от той легкости и простоты, которых придерживались другие писатели его эпохи, к тому же этот автор непрестанно употребляет конкретные, разговорные слова, между тем как тогдашний классический вкус признавал в литературе исключительно возвышенные, благородные выражения. Так и есть: Лабрюйер реалист, каким являлся и Монтень, какими станут впоследствии писатели XIX столетия, однако моралистам эпохи Лабрюйера это было совсем не свойственно. А ему нравится писать и о потерявшейся собаке, и о разбитой фарфоровой посудине. Он описывает природу, увиденную глазами человека, который умеет вглядываться в нее, и может в двух словах передать впечатление от городка, «будто нарисованного на склоне холма». В моменты мимолетной растроганности в его пейзажных зарисовках сквозит такая нежная пристрастность, что это уже напоминает манеру романтиков. «Есть места, вызывающие восхищение, и другие места, трогательные, где хотелось бы жить». Стиль – это душа, она должна быть тонкой и впечатлительной, чтобы уметь так говорить о творениях духа, о женщинах, о сердце и о природе, как это дано Лабрюйеру.

Долгую жизнь книгам приносят только совершенство формы и глубокая правдивость в описании человеческой натуры. Лабрюйер, из каждой фразы стремившийся сделать произведение искусства и живописавший с редкой точностью вечную игру людских страстей, не умрет, пока будут жить французы, пока они не перестанут мыслить. Никто из классиков так не современен, как он.

Я сам замечаю, что лишь вскользь упомянул о фрагментах антологии, о портретах Меналка или Теодота, но дело в том, что в «Характерах» самое замечательное – отнюдь не характеры.

Фонтенель. «Беседы о множественности миров»[36]

Можно ценить Фонтенеля и Стендаля одновременно. Пример тому – я. На первый взгляд, однако, это две противоположности. Чувствительный Стендаль ищет повода, чтобы растрогаться; Фонтенель избегает страстей. Его приключения – скорее интеллектуального, чем сердечного, свойства. Но и Стендаля, и Фонтенеля отличала неодолимая тяга к правде. Стендаль высказывался решительнее осторожного Фонтенеля. Следует иметь в виду разницу между эпохами. Солдату Империи было позволено рассуждать откровеннее, чем подданному Людовика XIV. Фонтенелю приходилось прикрывать свой скептицизм галантностью. Не забудем, что «Беседы» писались в год отмены Нантского эдикта[37]. За изящной болтовней юного руанца заметна твердость мысли. Поль Валери, чьи суждения обычно верны, считал Фонтенеля лучшим писателем XVIII века. Кое-кто воскликнет: «Восемнадцатого? „Беседы“ вышли в 1686 году». Скажем так: наш автор принадлежит к XVII веку, если брать форму его сочинений, и к XVIII веку, если брать заключенную в них мысль. Родившийся в 1657 году, умерший столетним стариком в 1757-м, он жил в двух великих эпохах и взял лучшее от каждой из них.

I

Несколько слов о Фонтенеле-человеке. Бернар Ле Бовье де Фонтенель, рожденный в Руане, был сыном адвоката парламента Нормандии и Марты Корнель, сестры Пьера и Тома Корнелей, ценимой своими знаменитыми братьями. Ребенок оказался болезненным – один из тех слабых здоровьем младенцев, «которые не обещают ничего и получают все». Он воспитывался в прекрасном коллеже иезуитов (ныне Лицей Корнеля в Руане), наставники восхищались его рано развившимся умом: adolescens omnibus partibus absolutus[38]. Блиставший по всем предметам подросток одинаково хорошо рассуждал о латинском стихосложении и владел точными науками. Слегка склонный к либертенству, он не выставлял этого напоказ и хорошо уживался – как позже Вольтер – с наставниками-иезуитами.

Слава двух его дядей кружила ему голову. В 1674-м, в семнадцатилетнем возрасте, он добился согласия остановиться у них в Париже. Что за везение для юноши, которого так влек литературный мир! Пьер Корнель, старый и унылый, почти не занимался им. Тома, живой и подвижный, водил знакомства, сотрудничал в «Меркюр галан» и ввел туда племянника, одарив его планами трагедии и комедии. Так юный Фонтенель начал карьеру литератора, хотя тянулся к точным наукам. Он любил встречаться с основателями новой науки, которые, «наподобие мятежников, составляли заговор против невежества». В одном из домов предместья Сен-Жак собирался небольшой кружок ученых нормандцев: аббат Верто из Кана, аббат де Сен-Пьер, математик Вариньон[39]. Там обсуждали теории Декарта и Ньютона, называя его на французский манер Нётоном.

Из почтения к дяде Тома «Меркюр галан» восторженно отозвался о молодом Фонтенеле. «Он родом из Руана, живет там, и многие достойнейшие люди признают, что оставить его в провинции – значит обречь на гибель. Нет науки, о которой бы он не рассуждал веско, но при этом изысканно, без неуклюжести, свойственной профессиональным ученым… У него острый, галантный, тонкий ум». Эпитеты заслуженные, но острый ум оказался слишком уж галантным. Его комедии забрасывали печеными яблоками, трагедии провалились. Его прециозность, напоминавшая скорее о Бенсераде и Вуатюре[40], чем о Корнеле, раздражала Буало, Лабрюйера и Расина. Это значило столкнуться с сильными противниками. Подросток, столь одаренный, был вынужден вернуться в провинцию, и вслед ему послали жестокую эпиграмму:

Своей судьбы от вас не скрою:

Руан меня избаловал,

В самом «Меркурии» порою

Я остроумием блистал,

Но вот отъезд грозит герою,

И нет ни денег, ни похвал…

Несколько лет он жил то в Руане, то в Париже. Поэзия удавалась ему плохо, зато что касается прозы – превосходных идей у него хватало. В «Диалогах мертвых» он оригинально объединил древних и современных персонажей. Поэтесса Сафо ведет диалог с Лаурой Петрарки, Сократ – с Монтенем, Анна Бретонская – с Марией Французской[41]. Книга была забавной и остроумной. Ее приняли хорошо. Но «Галантные письма шевалье д’Эр», последовавшие за ней, вызвали резкие нападки. Лабрюйер и его друзья, оскорбленные непочтительностью молодого автора к древним, утверждали, что ничего хуже никто и никогда не писал.

Гнев ослеплял их. «Это Маскариль или Триссотен»[42], – говорили они. Но ни Маскариль, ни Триссотен не выдавали таких острот в духе Бомарше и таких изящных оборотов в духе Мариво. Менее предубежденный критик заметил бы в этом легкомысленном произведении «глубину, изобличающую человека, который стоит выше своих трудов». «Галантные письма» были, по словам некоторых, «„Искусством любви“ для изнеженных душ» – и, конечно, нормандский пастух, буржуазный и практичный, наблюдающий за страстями с неизменной улыбкой, должен был немало раздражать горячих поклонников Расина.

В 1686 году двадцатидевятилетний Фонтенель выпустил небольшую книжицу, наделавшую много шума, которую и сегодня считают чуть ли не шедевром, – «Беседы о множественности миров».

II

Название серьезное, но книга читается легко. Действие «Бесед» происходит в парке близ Руана, разбитом Ленотром, – юная очаровательная маркиза де ла Мезанжер, дочь госпожи де ла Саблиер[43], нередко приглашала туда Бернара де Фонтенеля. Там, под звездами, автор читает своей прекрасной хозяйке краткий курс космографии. Беседовал ли Фонтенель хоть раз с Маргаритой де Рамбуйе, маркизой де ла Мезанжер, вдовой Гийома Скотта де ла Мезанжера, о планетах, неподвижных звездах и множественности миров? Неизвестно – но «именно ее он пожелал изобразить, разве что из брюнетки сделал блондинкой».

В 1686 году выбор астрономии в качестве предмета беседы был вполне естественным. Комета 1681 года послужила поводом к появлению множества трудов. Теории Декарта и Ньютона раскололи крохотный мир ученых. Даже непосвященные заинтересовались астрономией, которую именовали то физикой, то философией. Наивность, свойственная тогда науке, благоприятствовала замыслам Фонтенеля. В наше время у науки есть свой жаргон; математический аппарат скрывает как истоки, так и простоту идей. Во времена «Бесед» еще можно было говорить о науках непредвзято и начинать с самого начала.

И вот Фонтенель намерен прежде всего быть простым и понятным. Он просит от читателя не больше внимания, чем требуется для чтения «Принцессы Клевской»[44] (романа, вышедшего всего за восемь лет до «Бесед»). Просвещать тех, кто ничего не знает об астрономии, не давая им скучать, и развлекать тех, кто уже просвещен, – вот его цель. Он выбирает в собеседники для своего философа даму, ибо «это делает беседу приятнее» и потому, что хочет «придать смелости дамам». По правде говоря, дамам его времени и круга не надо было придавать смелости, и Буало напрасно – вслед за Мольером – насмехался над их тягой к познанию.

Существовала опасность перейти к милой, но недостойной столь важной темы болтовне. Беседуя с юной маркизой в пустынном парке, чудесной ночью, автор, вероятно, то и дело испытывал искушение перевести разговор с астрономии на чувства. Надо признать, что Фонтенель позволяет себе галантные отступления вроде: «Ваше имя и инициалы, вырезанные в коре деревьев руками ваших поклонников…»[45] – и что его желание быть приятным по меньшей мере так же сильно, как желание просвещать. Звездная ночь внушает ему мысли скорее забавные, чем возвышенные: «Красота дня – это красота блондинки; а красота ночи – это красота смуглянки». Разве это преступление? Он так не думает. «По-моему, даже истинам необходима привлекательность». В чем суть дела? В том, чтобы перетянуть маркизу в лагерь философии. Как мы увидим, Вольтер порицал Фонтенеля за подобные средства, но его маркиза дю Шатле была от природы более склонна к философии, нежели г-жа де ла Мезанжер, к тому же Вольтер и сам нередко облекал величайшие истины в форму несерьезного романа.

Сперва книга состояла из пяти вечеров. Шестой добавился в следующем году, когда вышло новое издание. Начало первой беседы, как мне кажется, достойно Платона: «Итак, однажды вечером, после ужина, мы пошли прогуляться по парку…»

Найдете ли вы во всей литературе XVII века хоть один пейзаж восхитительнее и красочнее этого? Разве эти строки не мог написать Шатобриан – и Фонтенель, классик, слывущий холодным, не есть ли первый из романтиков? Остальное не менее приятно для чтения. Фонтенель описывает явления, о которых сегодня знает (или, скорее, должен знать) школьник младших классов, но делает это с такой изящной ясностью, что ему позавидует не один учитель.

В первый вечер он объясняет маркизе: «Земля – планета, вращающаяся вокруг своей оси и вокруг Солнца». Красота небосвода, где искрится столько неведомых миров, возбуждает в нем не испуг, как в Паскале, не восторг, как в Канте, а лишь желание понять и рассказать. «Расскажите мне о ваших звездах», – просит маркиза, и они пускаются в разговор. Природа – великий спектакль, напоминающий оперу. На сцене мы видим Фаэтона, поднимающегося ввысь; в небесах мы видим Луну, которая восходит и опускается. В обоих случаях философ не верит в то, что видит, и пытается догадаться о том, чего не видит. Вселенная – увеличенные часы. Как она устроена? Согласно Птолемею, все вращается вокруг Земли. Тогда люди по своей глупости верили, будто мир создан для них. Коперник показал, что Земля и планеты, напротив, вращаются вокруг Солнца. Почему прав Коперник? Потому что его система куда проще. «Природа экономна», – говорит Фонтенель. Это важное предвидение. Если Земля вращается вокруг своей оси, то наблюдатель с небесного тела, находящегося над нашей планетой, может последовательно увидеть диких ирокезов, французских маркиз и прекрасных черкешенок. Вот вам «Спутник».

Во второй вечер наш юный философ утверждает: «Луна – это обитаемая Земля». – «Луна, – резонно отвечает маркиза, – устроена совсем не так, как Земля». Маркиза права, и философ соглашается, что на Луне не видно испарений, а лунные моря, возможно, всего лишь пустоты. Что с того? Он никогда не говорил, что Луну населяют люди. От этой ереси он воздерживается всеми силами. Если бы Луну населяли люди, то они, в соответствии со священными книгами, должны были бы происходить от Адама, но это невозможно. Природа бесконечно разнообразна. Если на Луне условия жизни другие, то обитающие там существа, по-видимому, приспособились к миру, лишенному воды, а может, и воздуха. Итак, мы на пути к тому, что ныне именуется ужасным выражением «научная фантастика». Увидим ли мы когда-нибудь лунян? Кто знает? Люди добрались до Америки, однажды доберутся и до Луны. Там они обнаружат существ, поклоняющихся Земле, как наши языческие предки поклонялись Луне.

Третий и четвертый вечера посвящены другим планетам. Они также обитаемы. Венера и Меркурий более благоприятны для жизни, нежели Луна. О Марсе Фонтенель почти не говорит. Марсианские «каналы» еще не привлекли внимания астрономов. Но, желая объяснить, почему планеты удерживаются на своих околосолнечных орбитах и сами обладают спутниками, он излагает маркизе сложную теорию вихрей Декарта. В то время Фонтенель был картезианцем. Останется ли он им? Есть более простая теория, учитывающая одновременно движение небесных тел и силу тяжести. Это ньютоновская гравитация. Фонтенель инстинктивно склонен полагать: самое простое есть самое верное. Поэтому он будет разрываться между приверженностью Декарту и тяготением к ньютоновской ясности. Мы еще поговорим об этом.

В пятый вечер он открывает маркизе глаза на еще более обширный мир. «Неподвижные звезды – это тоже солнца». Возможно, у каждой есть свои планеты. Млечный Путь – муравейник миров. Маркиза ошеломлена этой бесконечностью. «Вот перед нами Вселенная, столь огромная, что я в ней теряюсь. <…> Земля начинает мне казаться ужасающе маленькой, так что впредь я, кажется мне, уже ни к чему на ней не буду стремиться». Миры рождаются и умирают. Почему же наш не должен умереть? Здесь вставлена прелестная притча, которая одна могла бы прославить Фонтенеля. Розы говорят: «Мы всегда видели одного и того же садовника; с того момента, как существует память роз, видели только его». И однако садовники смертны. Может быть, и планеты тоже. «Вечность – совсем нелегкое дело». Но Фонтенель не видит ни единой причины для отчаяния. Жизнь – одно, абсолют – другое. Труд и любовь сохраняют ценность до самого края этой черной пропасти. «Другие миры делают для вас этот мир таким малюсеньким, но они совсем не могут испортить вам удовольствие от прекрасных очей или прелестного ротика», – говорит философ маркизе.

III

Заключение, несколько напоминающее концовку «Кандида». «Следует возделывать свою любовь и свой разум» – вот мораль Фонтенеля. Иными словами, «следует возделывать свой сад». Но во Франции тому, кто брался за серьезную тему, угрожала опасность, если он не был в должной мере скучным. Вольтер, младший современник Фонтенеля, отчитывал его:

Ваша муза мудра и игрива,

Для чего ей с притворством роман?

Не кладите так много румян:

И без них она будет красива.

В «Микромегасе» Вольтер сатирически изображает Фонтенеля под видом «секретаря Сатурнианской академии, человека изрядного ума, который, хоть сам ничего не изобрел, прекрасно понимал и описывал чужие изобретения»[46]. Между Микромегасом и этим сатурнианским карликом происходит такой диалог:

– Нельзя не признать, что природа чрезвычайно многолика.

– О да, – подхватил сатурнианец, – природа подобна цветнику, цветы которого…

– При чем здесь цветник? – прервал его Микромегас.

– Она подобна, – не унимался секретарь, – собранию блондинок и брюнеток, чьи уборы…

– Ну что мне в ваших брюнетках! – опять прервал его Микромегас.

– Она подобна портретной галерее, где лица…

– Да нет же! – воскликнул путешественник. – Уверяю вас, природа – это просто природа. Зачем вы ищете для нее сравнения?

– Чтобы развлечь вас, – ответил секретарь.

Мы говорили, что Фонтенель, как признавался он сам, желал быть приятным. Вспомним, что ему тогда не было и тридцати; «Похвалы» ученым, написанные позже, свободны от всяких примет альковного стиля. И все-таки важно понять, что «Беседы» – серьезная и глубокая книга. Разумеется, понятия об астрономии, внушаемые автором маркизе, элементарны. Но для читательниц того времени все это было ново. Галилей, Кеплер еще не овладели умами. И затем, наши современники – насколько сведущи они во всем этом? По крайней мере, они ни разу не сталкивались с таким ясным изложением предмета.

К тому же отступления, легкомысленные с виду, были необходимы Фонтенелю для защиты от цензоров. «Легкомыслие – жестокое состояние». Эта болтовня отдает крамолой. И действительно, философия «Бесед» намного смелее вольтеровской. Разбирая часы, Вольтер никогда не упускает случая похвалить часовых дел мастера. Фонтенель в большей степени фрондер. В своих памфлетах «Происхождение вымыслов» и «История оракулов» он напоминает, что народы во все времена изобретали вымыслы и убаюкивали себя химерами. Однако «все люди настолько схожи между собой, что нет народа, чьи безумства не заставили бы нас трепетать». И он поспешно прибавляет с деланой серьезностью, предвосхищая в этом Анатоля Франса, что с избранным народом все иначе: он озарен лучами истинной философии по особой воле Провидения. Но ни Боссюэ, ни Расина нельзя было обмануть подобным притворством.

В сущности, для Фонтенеля наука возможна, только если отделить – после акта Творения – мир от Бога. Он никогда не говорит об этом прямо – но как ученому формулировать законы, если всемогущее существо беспрестанно меняет их? Науке требуется и бог-геометр, «создавший мир путем расчетов», и устойчивый мир, которого ни один злой дух не изменит за время наших наблюдений. Последнее, впрочем, касается бесконечно малого уголка Вселенной. Наша наука – человеческая, сомасштабная человеку. Наши идеи зависят от строения нашего тела. Они истинны на крохотном шарике, что вращается, неизвестно почему, в бесконечном пространстве, и ошибочны вне его. Полнейший релятивизм, оправдывающий предельную терпимость, – и действительно, Фонтенель проявлял терпимость во времена, когда нетерпимость сходила за добродетель. В своей «Похвале Ньютону» он не без отваги пишет: «Приверженец англиканской церкви, он не стал бы преследовать несогласных, дабы вернуть их в ее лоно. Он судил всех по их нравам, и истинными несогласными для него были люди порочные и злобные».

«Похвалу Ньютону» следует прочесть целиком, после «Бесед», – во-первых, потому что Фонтенель, сторонник картезианства, в равной степени отдает должное обоим великим людям, и во-вторых, потому что текст содержит самое удивительное из многочисленных фонтенелевских предсказаний. «Если запустить ядро на высоте, где ощущается неравенство в силе тяжести, оно опишет вместо параболы эллипс, одним из фокусов которого будет центр Земли, то есть поведет себя в точности как Луна». Это описание искусственного спутника: его последняя ступень, толкаемая ракетой, есть пушечное ядро, запущенное на такой высоте.

Как мы видим, картезианство Фонтенеля нисколько не умаляло свободы его ума. Здесь он опять следовал учению Декарта, проповедовавшего презрение к авторитетам. Он перенял от учителя прежде всего манеру рассуждать и «определенный стиль мышления». Он верит в силу разума; он не считает эту силу единственной. Миром движет не разум, а темные силы: страсти, предрассудки. Фонтенель наблюдает за их игрой с любопытством, не впадая в догматизм; сам он пытается делать то же, что его учитель, – «никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы таковым с очевидностью».

Те, кто обвинял Фонтенеля в полнейшем скептицизме, плохо знали его. «Он был твердо привязан к некоторым главным принципам, к дисциплине ума, к некоей ясной преданности». Конечно же, он был скептичен в том, что касается значения человека в мире. Но он спокойно принимал человеческий удел. Тем самым он оставался классиком великой – мольеровской – эпохи; тем самым он принадлежит и к нашей, романтической эпохе бегства от действительности и готовности склониться перед любым посторонним авторитетом. И однако он предвидел величайшие открытия лучше остальных «философов» своего времени.

Фонтенель считал, что однажды все науки объединятся в единую систему – вероятно, математическую. В этом он предвосхитил Эйнштейна. Он прибавлял, что не следует строить умозрительных общих систем, искажающих объективное наблюдение фактов. В этом он стал предшественником Клода Бернара[47]. Ни один мыслитель не применял метод сомнения с таким успехом. В этом он напоминает мне Алена. Что бы ни говорили его враги, Фонтенель был не столько отставшим от времени остроумцем, сколько опередившим свое время великим умом. «Беседы», его юношеский труд, остается таким же юным, как в 1686 году, когда вдова Блажар, парижская книгопечатница, по королевской привилегии выпустила первое издание.

Вольтер. Романы и повести[48]

Философский роман – жанр трудный, поскольку это жанр-гибрид. Он тяготеет и к эссе, и к памфлету, коль скоро в нем автор стремится провозгласить одни идеи и опровергнуть другие, тем не менее это роман – повествование о вымышленных событиях. Но ему не могут быть свойственны ни серьезность эссе, ни правдоподобие романа. Положим, он и не претендует на это правдоподобие, умышленно подчеркивая присущий ему характер интеллектуальной игры. Ни Вольтер, создавая «Кандида», ни Анатоль Франс, когда писал «Остров пингвинов», ни Уэллс, сочиняя историю доктора Моро[49], не пытались побудить читателя хоть на миг принять эти вымыслы за реальность. Напротив, им представлялось желательным придать философскому роману вид фантастического повествования.

Но зачем автору прибегать к такой диковинной, завуалированной философии? А затем, чтобы с большей свободой высказать мысли, которые в эссе показались бы шокирующими, разрушительными или даже вызвали бы у читателя отвращение. Зато, чувствуя себя перенесенным в мир, где царит чистое безумие, он тем доверчивее воспринимает самые ошеломляющие истины. Свифт только потому смог высказать достаточно рискованные соображения относительно человеческой природы и современного ему английского общества, что повествовал якобы о стране лилипутов, о державе великанов или о государстве, где лошади управляли людьми. Монтескье, пользуясь посредничеством абсолютно неправдоподобного персиянина[50], насмехался над обычаями, почтение к которым по своему рождению и положению в обществе был обязан изображать хотя бы для видимости.

Таким образом, философские повести и романы оказываются ко двору во времена, когда идеи эволюционируют быстрее, чем общественные установления и нравы. Тогда писатели, терзаемые искушением высказать то, о чем они думают, но вынужденные опасаться строгостей со стороны цензуры, полиции или инквизиции, находят убежище в абсурде, уходят в область невероятного, тем самым обретая неуязвимость. Именно такой была ситуация во Франции XVIII века. На первый взгляд монархия сохраняла свою мощь, она стояла на страже религиозной и философской ортодоксальности минувших столетий. Рука ее судей была тяжела. Однако, по существу, литераторы и мыслящая элита уже усвоили новые идеи и жаждали об этом заявить. Возможность сделать это открыто была не совсем исключена, доказательство тому – «Философский словарь» Вольтера, его же «Опыт о нравах», статьи в «Энциклопедии». Но оставалось немало и таких тем, подступиться к которым было мудрено.

Пользуясь для этой цели фантастической формой, автор получал шанс завоевать внимание не только вольнодумцев, но и читателей, мыслящих более робко, и тем самым расширить свою аудиторию. Заметим, что подобный тип произведений был тогда в большой моде. Со времени публикации «Тысячи и одной ночи» в переводе Галлана (1704–1717) и «Персидских писем» Монтескье (1721) ориенталистика стала служить прозрачной маской для тех умов, чьи дерзновения приходилось умерять осторожностью. Вольтер нуждался в этом больше, чем любой другой.

I

Странно, что он пришел к этому живому, вольному (в обоих смыслах слова) жанру не смолоду, а гораздо позднее. Если не считать «Приключений барона Гангана», которые никогда не были опубликованы, хотя из переписки Вольтера с прусским кронпринцем известно, что такой текст существовал, первая философская повесть Вольтера «Мир, как он есть» написана в 1747 году. Это было время, когда он после одного неприятного происшествия скрывался вместе с госпожой дю Шатле у герцогини де Мэн[51]. Там были сочинены «Видения Бабука», «Мемнон», «История путешествий Скарментадо», «Задиг». Вольтер что ни день писал по главе, а вечером показывал герцогине: «Иногда после трапезы он читал повесть или небольшой роман, который наскоро сочинял за день, чтобы развлечь ее…»

Эти философские романы, неизменно придуманные ради доказательства какой-либо нравственной идеи, писались в легкой захватывающей манере. Герцогине де Мэн они так нравились, что и другие пожелали их узнать, а потому Вольтера заставляли читать вслух. Читал он мастерски, как большой актер. Повести имели огромный успех, слушатели умоляли автора напечатать их. Он долго отнекивался, говорил, что эти маленькие безделки годятся, чтобы позабавить публику, но долгой жизни не заслуживают. Писатели – плохие судьи собственных творений. В восемнадцать лет Вольтер думал, что потомки будут знать его как великого трагического актера, в тридцать рассчитывал прославиться как историк, в сорок – как эпический поэт. В 1748 году, сочиняя «Задига», он вообразить не мог, что этой маленькой историей будут радостно зачитываться и в 1958-м, когда «Генриада», «Заира», «Меропа» и «Танкред» будут спать вечным сном на библиотечных полках.

Современники Вольтера заблуждались на этот счет заодно с ним. Они придавали мало значения легкомысленным повестушкам, которые их раздражали слишком частыми шпильками в адрес личных врагов автора: «Вольтера легко узнать под именем благоразумного Задига, а клевета и злобные выходки придворных… немилость, постигшая героя… все это аллегории, объяснение которых напрашивается. Так он сводит счеты со своими недругами…» Аббат Бойер[52], наставник дофина, могущественный служитель церкви, крайне враждебно воспринял авторскую расправу с персонажем по имени Рейоб – такая анаграмма уж очень плохо скрывала истинного адресата нападок. «Мне бы хотелось, чтобы эта шумиха вокруг „Задига“ прекратилась», – писала госпожа дю Шатле, да и сам Вольтер вскоре отрекся от своей повести, которую «осмеливались обвинять в том, что она содержит дерзостные догмы, противные нашей святой религии». На самом же деле дерзость «Задига» не заходила далеко, повесть всего лишь показывала, как верования смертных меняются в зависимости от времени и места, между тем как основа у всех религий одна, и она нерушима. Это общедоступная истина, но в ту эпоху здравый смысл был не особенно популярен в свете.

Те, кто не решался нападать на теологию Вольтера, обвиняли его в плагиате. Это испокон веку самый легкий способ дискредитировать великого писателя. Коль скоро все, включая то, что говорит он, уже было сказано когда-то, нет ничего проще, чем сопоставить два сходных пассажа из разных книг. Мольер подражал Плавту, тот, в свой черед, – Менандру, который и сам наверняка оглядывался на какой-то нам неведомый образец. Фрерон[53] с запозданием в два десятилетия корил Вольтера за то, что он почерпнул лучшие страницы «Задига» из источников, которые «этот великий копиист сохраняет в тайне». Так, блистательная глава «Отшельник» позаимствована из поэмы Парнелла[54], глава «Собака и лошадь» (предвосхищение Шерлока Холмса) – из «Путешествия и приключений трех принцев из Серендипа»[55]. «Господин де Вольтер, – пишет коварный Фрерон, – зачастую читает отнюдь не бесцельно, и это ему приносит плоды, особенно те книги, которые, казалось, совсем забыты… Он извлекает из этих неведомых копей драгоценные камни…»

И что за беда? Выходит, заброшенные рудники надобно оставлять неиспользованными? Какой честный критик когда-либо утверждал, будто писатель творит «из ничего»? Ни «Отшельник» Парнелла, ни «Путешествие из Серендипа» оригинальностью не блещут. «Все эти историйки, – говорит Гастон Парис[56], – пересказывались на многих наречиях, пока не дошло до французского – языка настолько гибкого и живого, что на нем они приобрели видимость новизны…» Уникальность и блеск повестям Вольтера придает не его умение изобретать сюжеты, а сочетание различных, по видимости несовместимых достоинств, отличающее манеру этого автора.

Пройдя школу иезуитов, он научился у них четкости мысли и элегантности стиля, а прожив какое-то время в изгнании в Англии, прочел Свифта и оценил его приемы. «Это английский Рабле, – говорил он о создателе „Гулливера“, – но без его мусора». Он позаимствовал у Свифта его вкус к причудливому вымыслу (отсюда «Микромегас» и «Бабук»), к историям о путешествиях, обеспечивающим свободу сатире и возможность сохранять бесстрастный тон, высказывая самые чудовищные суждения как нечто очевидное и естественное. К этому прибавилось влияние галлановского перевода «Тысячи и одной ночи». Как замечает Ален[57], философ и литературный критик первой половины XX века, «сочетание классического французского языка, такого последовательно логичного в обнаружении причин и следствий, с тем безумным восприятием жизни, что присуще фаталистическому Востоку, должно было породить жанр небольшой повести и действительно породило его». Итак, темы вольтеровских повестей взяты из баек, древних, как род людской, приемы почерпнуты у Свифта, восточных авторов и иезуитов, но синтез всего этого неподражаем.

Вольтер долго шел этим путем. Как мы видели, впервые он обратился к новому для него синтетическому жанру в 1747 году, когда ему было пятьдесят три. Но свой шедевр, выдержанный в этой манере, «Кандида», он написал в 1759-м, стало быть, в шестьдесят пять. В семьдесят три – еще одна великолепная удача, «Простодушный», в семьдесят четыре он пишет «Человека с сорока экю», в том же году создает «Царевну Вавилонскую», а еще несколько маленьких повестей, таких как «История Дженни», «Кривой крючник» и «Уши графа Честерфилда», выходят из-под его пера, когда автору уже перевалило за восемьдесят. Поль Моран[58] выводит из этого вот какое заключение: во Франции писатели никогда не бывают настолько молодыми и раскованными, как после шестидесяти. Они наконец свободны и от романтического смятения юности, и от суетной погони за лаврами, что в стране, где литература играет столь важную общественную роль, отнимает у творца слишком много сил в пору его зрелости. Шатобриан никогда не был таким ярким «новатором», как в «Жизни Рансе» и в заключительной части «Замогильных записок», Вольтер создал свое лучшее произведение в шестьдесят пять лет, Анатоль Франс опубликовал «Боги жаждут» в шестьдесят восемь. Старый писатель, как и старый актер, более искусен в своем ремесле, что до молодости стиля – это дело техники.

II

Под общим названием «Романы и повести Вольтера» принято объединять произведения, весьма разнородные по характеру и по уровню. Здесь такие шедевры, как «Задиг», «Кандид», «Простодушный», попадают на одну доску с довольно посредственными повестями вроде «Царевны Вавилонской» и «Белого быка», такими десятистраничными новеллками, как «Кози-Санкта» или «Кривой крючник», соседствуют с настоящими романами, достигающими сотни страниц, вроде того же «Простодушного». Туда же попадают и наброски, как «История путешествий Скарментадо», предвосхищающие «Кандида», «Письма Амабеда», тяготеющие к традиции «Персидских писем», диалоги наподобие «Человека с сорока экю», где нет ничего от романа и речь идет исключительно о политической экономии, что приводит на память сочинение аббата Галиани «Диалоги о хлебной торговле»[59], а рядом оказывается что-нибудь вроде «Ушей графа Честерфилда», хотя последнее не более чем беседа о теологии.

Что же общего можно найти между творениями столь разными? Прежде всего интонацию: она у Вольтера всегда насмешлива, стремительна и на первый взгляд небрежна. В этих произведениях вы не найдете ни одного персонажа, которого автор в полной мере принимал бы всерьез. Все они суть либо олицетворения какой-то идеи, доктрины (Панглосс воплощает оптимизм, Мартен – пессимизм), либо персонажи фантазийные, будто фигурки с какой-нибудь лакированной раздвижной ширмы или китайской миниатюры. Их могут истязать, сжигать заживо – это не вызовет настоящего волнения ни у автора, ни у читателя. Даже когда прекрасная Сент-Ив рыдает, умирая от отчаяния, ибо пожертвовала ради спасения возлюбленного тем, что называют честью, никто и не подумает прослезиться. В этих повестях происходят сплошные катастрофы, но рациональное начало настолько доминирует, а действие разворачивается так стремительно, что не успеваешь пригорюниться. Понятное дело: торопливость не к месту ни в похоронном марше, ни в заупокойной мессе, а у Вольтера сугубая склонность именно к повествованию в темпе престо или аллегретто.

Его марионетки мечутся в этом бешеном ритме. Вольтеру нравится выводить на сцену священнослужителей, которых он честит магами, судей, которых он называет муфтиями, финансистов, инквизиторов, евреев, инженю и философов. У него имеется несколько избранных врагов, которые под разными обличьями снова и снова появляются в каждом романе. Что до женщин – он не питает к ним особого почтения. Если верить ему, они только и думают, как бы завязать роман с красивым, хорошо сложенным молодым человеком, но, будучи трусливыми и продажными, отдаются престарелому инквизитору или солдафону, чтобы разбогатеть или сохранить жизнь. Они непостоянны и ради того, чтобы вылечить своего нового любовника, готовы отрезать нос трогательно оплакиваемому супругу. Впрочем, Вольтер не бранит их за это. Скарментадо рассуждает так: «Увидев, таким образом, решительно все, что на свете было доброго, хорошего и достойного внимания, я решился не покидать больше моих пенатов никогда. Оставалось только жениться, что я вскоре исполнил, и затем, став как следует рогат, доживаю теперь на покое свой век в убеждении, что лучшей жизни нельзя было придумать».

Что поистине объединяет все столь различные произведения, так это вольтеровская философия. О ней отзывались как о «хаотическом сочетании ясных мыслей». Эмиль Фаге[60] упрекал Вольтера в том, что он, на все бросив взгляд, все исследовав, ничего не углубил. «Он кто – оптимист? Пессимист? Во что он верит: в свободу воли или в роковую предопределенность? Считает ли человеческую душу аморальной? А как насчет Бога? Отрицает ли он всяческую метафизику полностью, будучи агностиком с головы до пят, или является таковым лишь в известной мере, то есть отчасти остается метафизиком?.. Не верится, что он способен на любой из этих вопросов ответить безоговорочным „да“ или „нет“».

Это справедливо. У Вольтера можно найти все – и на все найти контраргументы. Но хаос упорядочивается, стоит лишь приурочить все эти мнимые противоречия к этапам их создания. Мировоззрение Вольтера, как бывает почти со всеми, эволюционировало на протяжении его долгой жизни. «Видение Бабука» и «Задиг» написаны в момент, когда судьба улыбалась Вольтеру: он пользовался благоволением госпожи де Помпадур[61], а следовательно, и большинства придворных, его приглашали к себе все монархи Европы, госпожа дю Шатле оставляла ему полную свободу предаваться страстям в свое удовольствие, оставаясь одновременно и влюбленным, и независимым. Поэтому он склонен признать жизнь терпимой, что отражается в относительно мирном финале «Бабука».

«Нужно ли покарать Персеполис или его разрушить?» – вопрошает Бабука гений Итуриэль. Бабук взирает на происходящее бесстрастно. Он присутствует при кровавом сражении, где воины той и другой стороны не знают, зачем убивают, ради чего гибнут, однако сама баталия – повод для бесчисленных проявлений отваги и человечности. Он входит в Персеполис и видит там уродливый, грязный народец, храмы, где мертвецов погребают под звуки пронзительных, нестройных голосов, видит женщин легкого поведения, с которыми любезничают судейские. Однако, продолжив осмотр города, он в нем обнаруживает и куда более красивые здания, и разумных, учтивых людей, которые души не чают в своем предводителе – честном торговце. Довольно быстро Бабук проникается симпатией к этому городу, легкомысленному, злоязычному, но милому, красивому, одухотворенному, о чем он сообщает гению Итуриэлю, и тот решает даже не пытаться исправить нравы Персеполиса, предоставить всему идти своим чередом, ибо «если мир и не так хорош, он все-таки сносен».

В «Задиге» автор развивает эту мысль. Посредством изобретательно построенных притч он показывает, что с нашей стороны было бы излишней дерзостью утверждать, будто мир плох, коль скоро мы в нем наблюдаем некоторое количество зла. Не ведая будущего, мы не знаем, что явления, кажущиеся ошибками Создателя, послужат нашему спасению. «Нет такого зла, – говорит ангел Задигу, – которое не порождало бы добро». – «А что произошло бы, – вопросил Задиг, – если бы вовсе не было зла и в мире царило одно добро?» – «Тогда, – отвечал Иезрад, – этот мир был бы другим миром и связь событий определила бы другой премудрый порядок. Но такой совершенный порядок возможен только там, где вечно пребывает верховное существо…» Рассуждение, довольно уязвимое, ведь если Бог добр, почему он не ограничил свое творение пределами такого вечного и совершенного бытия? Если он всемогущ, зачем, создавая мир, не поскупился, ниспослав ему столько страданий?

Ум Вольтера был слишком взыскателен, чтобы уклониться от подобных вопросов, и в «Микромегасе» он дает на них обескураживающий ответ. Микромегас – обитатель Сириуса, странствующий по разным планетам вдвоем со своим спутником, жителем Сатурна. В один прекрасный день этот гигант обнаруживает Землю, а на ее поверхности – почти неразличимых мелких зверушек. Он до крайности поражен, что эти крохи переговариваются между собой, и возмущен их самомнением. Некая малюсенькая козявка в четырехугольном колпачке объявляет ему, что ей «известны все тайны бытия», ибо изложены они в «Суммах» святого Фомы Аквинского. «Взирая сверху вниз на пришельцев с неба, она изрекла, что все – они сами, их миры, их солнца, их звезды – сотворено только ради человека». Эта речь вызывает у гиганта гомерический хохот.

Здесь сам Вольтер смеется заодно с Микромегасом. Человек сетует, что мир скверно устроен? Но для кого он нехорош? Для человека, который в великом замысле Вселенной значит не больше, чем ничтожная плесень. Вероятно, все то, что в мире представляется нам ошибкой, несуразным упущением Творца, имеет глубокий смысл, но в ином плане. Плесени приходится немного помучиться, зато где-то существуют гиганты, благодаря своим размерам и высокому духу ведущие чуть ли не божественную жизнь. Таков ответ Вольтера на проблему зла, хотя он не слишком удовлетворителен, ведь плесень можно было вовсе не сотворять, и тогда она не смогла бы добиваться права возвыситься пред ликом Господним.

Однако Микромегас все еще довольно оптимистичен, ведь эти человеко-насекомые, такие смешные в своих притязаниях на роль философов, тем не менее удивляют звездных пришельцев, когда пускают в ход свои научные знания, безошибочно измеряя рост Микромегаса или расстояние от Земли до Сириуса. Самый факт, что такая почти не видимая глазу моль, являющаяся, возможно, не более чем случайной ошибкой вселенской природы, смогла столь глубоко проникнуть в ее тайны, во времена Вольтера уже заслуживал удивления, а если бы Микромегас посетил Землю в наши дни, он удивился бы еще больше. Паскаль уже отмечал это, да и Бэкон тоже. Человек значит не больше, чем клещ, но, повинуясь природе, он властвует над нею. Сила разума здесь искупает смехотворную слабость.

Таким предстает Вольтер на втором этапе создания своих повестей. Самым печальным окажется третий этап – время, когда Вольтер поймет, что человек не только смешон, но и очень зол. На писателя в ту пору обрушились личные горести: госпожа дю Шатле изменила ему с его лучшим другом и, забеременев стараниями Сен-Ламбера[62], умерла при родах. Короли, как французский, так и прусский, лишили его своей благосклонности, ему пришлось удалиться в изгнание. Правда, ссылка была позолочена: его жизнь в приобретенном им швейцарском имении Делис и годы, проведенные в кантоне Ферней, ужасным прозябанием не назовешь. Но этим счастьем он был обязан только собственной осмотрительности, что до людей – никто из них его не поддержал, а кое-кто ожесточенно преследовал. Но более всего он страдал от общественных бедствий. Нетерпимость, войны – это было выше его сил. А тут в 1755 году вдобавок к людской жестокости его до глубины души потрясла беспощадность природы: лиссабонское землетрясение, разрушившее один из прекраснейших городов Европы. Нет, право же, он не в состоянии более утверждать, что мир все-таки сносен. Ибо настоящее кошмарно.

«Все может стать благим» – вот наше упованье.

«Все благо и теперь» – вот вымысел людской.

День, когда все будет хорошо, настанет, если человек трудится над усовершенствованием общества. В этих стихах проглядывают мировоззренческие установки автора «Кандида» прежде всего и его невеселые представления о сущности прогресса.

«Кандид» – порождение, с одной стороны, горького авторского опыта, с другой – уныния, в которое повергали его некоторые философы вроде Руссо, писавшего: «Если Предвечный не сотворил мир более совершенным, значит он не мог этого сделать», или Лейбница, утверждавшего, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Эту последнюю идею Вольтер вложил в уста Панглосса, философа-оптимиста, и с нею отправил в странствие его доверчивого ученика, юного Кандида, которому было суждено познать деяния армий и инквизиции, повидать смертоубийства, грабежи, насилие, познакомиться с парагвайскими иезуитами, посетить Францию, Англию, Турцию и повсюду убеждаться в том, что человек – весьма злобное животное. Тем не менее «надо возделывать свой сад» – таково последнее слово этой книги. Вольтер хочет сказать: мир безумен и жесток, земля трясется у нас под ногами, небо мечет молнии, короли воюют, церкви раздираемы распрями, давайте же ограничимся своей скромной задачей и постараемся исполнять ее как можно лучше. Это заключение, образец так называемой благовоспитанной логичности, – последнее слово вольтеровской философии, впрочем, и Гёте пришел в финале к тому же. Все плохо, но и улучшать можно все. На том стоит современный человек, такова его жизнеустроительная мудрость, пусть несовершенная, но все же деятельная и полезная. Вольтер, по словам Жака Бенвиля[63], «размашисто сметает с пути земные иллюзии». А на образовавшемся пустыре можно построить что-то новое.

Писатели наших дней сделали открытие, что мир абсурден. Но все, что можно об этом сказать, Вольтер уже написал в «Кандиде», притом остроумно, а это лучше, чем злобствовать, и помогает не совсем утратить отвагу, необходимую для действия.

III

«Кандид» – вершина искусства, достигнутая Вольтером в этом жанре. Из сочинений, что последовали за ним, удачнее всех «Простодушный», в нем еще сохраняются стремительность вольтеровского темпоритма и все прелести ума фернейского старца, однако темы, вокруг которых строится повествование, менее значительны, чем в «Кандиде». «История Дженни» – оправдание деизма как «единственной узды для людей, ловко творящих тайные преступления… Да, мои друзья, атеизм и фанатизм – это два полюса мира смятения и ужаса». «Уши графа Честерфилда» – демонстрация идеи, что в этом мире царствует фатальная предопределенность. А раз так, зачем мудрствовать? К чему беспокоиться? «Пейте горячее, когда холодно, пейте прохладное в летний зной, соблюдайте умеренность во всем, следите за пищеварением, отдыхайте, наслаждайтесь и смейтесь над всем прочим». Тот же вывод, что и в «Кандиде», за вычетом поэзии. Ведь в счастливые для автора годы поэзия была доминирующим свойством вольтеровской прозы. Как сказал Ален, «в каждом великом творении есть что-то от молитвы, даже в романах Вольтера». Поэтическое звучание текста в немалой степени создается тем, что вселенское безумие выражено в нем посредством беспорядочного кипения идей и одновременно – торжества авторской мысли, с ее собственным ритмом, над их хаосом. Несомненно, что Шекспир, воссоздавший для нас песнопения ведьм и фей, – непревзойденный мастер бессвязности и образец совершенства. Но эти же два свойства присущи и лучшим творениям Вольтера. Потоки непредсказуемых абсурдных событий струятся на каждой странице, и однако сама быстрота их смены, а также повторяющиеся через равные промежутки времени сетования Мартена, наивные замечания Кандида, горести Панглосса и рассказы Старухи обеспечивают сознанию читателя то трагическое умиротворение, которое дарит нам только великая поэзия.

Так Вольтер, чаявший стать великим поэтом в стихах и проливший столько пота над сочинением трагедий и эпопей, сам того не ведая, наконец обрел источник чистой поэзии в прозаических творениях, которые кропал забавы ради, не придавая им большого значения. Это лишний раз доказывает, как сказал бы он сам, что зло есть добро, а добро есть зло. И что миром правит рок.

Жан-Жак Руссо. «Исповедь»[64]

Не много найдется писателей, о которых можно сказать: «Без них вся французская литература пошла бы другим путем». Руссо – один из них. В то время как всех прочих авторов формировала жизнь общества, поэтапно ведя их от XVII столетия, облаченного в благородно-величавые одеяния, к изысканному остроумию века восемнадцатого, с его жеманством во вкусе Мариво[65], а под конец и фривольным цинизмом, женевский гражданин, не будучи ни французом, ни дворянином, даже поверхностно незнакомый с аристократией, скорее чувствительный, нежели галантный, и более склонный к радостям сельского уединения, чем к салонным забавам, широко распахнул окно на пейзажи Швейцарии и Савойи. Пахнуло свежим воздухом.

Шатобриан обязан ему не только лирическим настроем «Рене», но и мыслями, а порой даже фразами своего героя. Без Руссо у нас бы не было ни ласточек Кобура, ни шума дождя в древесных кронах, ни песни мадемуазель де Буатийоль из «Замогильных записок», которую Шатобриану, должно быть, навеял тот чувствительный, «интимный и домашний» пассаж «Исповеди», где идет речь о пении тетушки Сюзон. «Вот игра природы, которой я и сам не пойму, – пишет Руссо, – но мне никак не удается допеть эту песню до конца: слезы душат меня…»

Рене – тот же Руссо, но перенесенный на другую почву: знатный кавалер, путешествующий верхом, возлюбленный индианок и сильфид, а не пеший бродяга, ученик гравера, плутоватый лакей, чичисбей перезрелых красавиц. Но если бы Шатобриан не прочел «Исповедь», сколько источников красоты, составляющих очарование его мемуаров, ускользнуло бы от него! Руссо, по замечанию Сент-Бёва, первым «подпустил весенней свежести» в нашу словесность. Дни «соблазнов, восторгов и наслаждений», проведенные Шатобрианом с Натали де Ноай[66], приводят на память «нежные, печальные и трогательные» впечатления, какими одарила Руссо близость госпожи де Варанс[67]. Жан-Жак задал тон Рене.

Стендаль тоже в немалом долгу у Руссо. Без такого предшественника невозможны та сила чувств и откровенность страстных признаний, что присущи его персонажам. Но важно не только это: сам Жюльен Сорель, герой «Красного и черного», с головы до пят скроен по мерке Руссо, каким он предстает в «Исповеди». Жюльен на службе у маркиза де ла Моля – ни дать ни взять Руссо в доме графа Гувона[68]. Одного уязвляет пренебрежение Матильды, другой старается привлечь внимание мадемуазель де Брей. Так же как Жюльен, Руссо опрокидывает барьер презрительного отчуждения благодаря знанию латыни: «Все смотрели на меня и переглядывались, не говоря ни слова. В жизни не видано было подобного изумления. Но мне особенно польстило удовлетворение, которое я ясно заметил на лице мадемуазель де Брей. Эта гордая особа удостоила меня еще одного взгляда, который по меньшей мере стоил первого. Потом, устремив глаза на своего дедушку, она, казалось, с некоторым нетерпением ждала должной похвалы мне, которую тот сейчас же воздал так искренне и с таким довольным видом, что весь стол хором присоединился к нему. Краткая, во всех отношениях восхитительная минута!» Не правда ли, эта сцена словно бы взята из «Красного и черного»?

А разве сто лет спустя Андре Жид отважился бы на такую чувственную откровенность в своем «Если зерно не умрет», не имей он перед глазами книг Руссо – первых и притом прославленных образцов подобных признаний? У Жида побольше лицемерия, у Руссо – самолюбования, ведь Жид – представитель «буржуазной верхушки», а Жан-Жак – выходец из городских низов, но тяготение, почти религиозное почтение к искренности до появления Руссо не были естественной потребностью литераторов. Классикам благопристойность представлялась ценностью, стоящей выше жизненной правды, Мольер и Ларошфуко приукрашивали свою откровенность, Вольтер вовсе не откровенничал. Только после Руссо человек получил возможность гордиться тем, что говорит все как есть.

В библиотеке Невшателя хранится рукописный набросок Руссо, черновик начала «Исповеди». Там автор объясняет «необычность своего замысла» лучше, чем в несколько театральном вступлении к окончательному варианту книги, где не обошлось без трубы Страшного суда и призывов к верховному существу:

«Никто не может рассказать о человеке лучше, чем он сам. Его внутреннее состояние, его подлинная жизнь известны только ему. Но, описывая их, он их маскирует: под видом рассказа о жизни перед нами предстает самовосхваление, автор показывает себя таким, каким хотел бы быть, но отнюдь не таким, каков он есть. Наиболее искренние повествователи правдивы хотя бы в том, что говорят, но их умолчания лживы, а ведь то, что они скрывают, меняет смысл того, в чем они якобы признаются: высказывая только часть правды, они в конечном счете не говорят ничего. На мой взгляд, первейшим из таких мнимо откровенных авторов, которые хотят обмануть, говоря правду, является Монтень. Он показывает нам свои недостатки, но только привлекательные, а ведь нет ни одного человека, у которого не нашлось бы черт отталкивающих. Монтень изображает себя похоже, но только в профиль. А если у него шрам на щеке или выколот глаз с той стороны, которую он прячет, разве это не меняет всю физиономию?»

Этот оригинальный набросок ставит перед нами два вопроса: не был ли сам Руссо «мнимо откровенным», да и возможна ли абсолютная откровенность?

Признаю, что Руссо считал себя вполне искренним и честным. Он стремился быть правдивым, рискуя внушить брезгливость, признавался даже в своей ранней склонности к самоудовлетворению, в том, какое удовольствие он получал от оплеух мадемуазель Ламберсье и как робел перед женщинами, из-за приступов повышенной чувствительности превращаясь чуть ли не в импотента, рассказывал о своих шашнях с госпожой де Варанс, по сути граничивших с инцестом и, более того, с несколько странной формой эксгибиционизма. Но тут следует остеречься от чрезмерной доверчивости и отметить, что подобную искренность Руссо проявляет только в отношении своих сексуальных переживаний, а это лишь еще одно проявление все того же эксгибиционизма. Описывать то, что доставляло рассказчику столько запретных удовольствий, – значит выставлять их напоказ перед тысячами зрителей, тем самым умножая свои порочные услады. В отношении к такого рода темам откровенность – это не что иное, как способ наладить интимные отношения с читателем, сделать его своим сообщником, собратом по распутству. Выпячивая таким манером свой цинизм, автор грешит скорее избытком откровенности, чем ее недостатком.

Правда, Руссо изобличает себя еще и в воровстве, в клеветническом доносе (вспомним ленту бедняжки Марион), в неблагодарности по отношению к госпоже де Варанс. Но его кражи уж очень мелки; если он и оболгал невинную, то, как уверяет, сделал это из простого малодушия, а предательство по отношению к госпоже де Варанс, в котором он кается столь пылко, произошло в то время, когда их близость давно уже отошла в прошлое, при подобных обстоятельствах многие мужчины поступили бы так же. Сокрушенно бия себя в грудь, он прекрасно сознает, что читатель отпустит ему эти грехи. И напротив, о том, что он, как выясняется, бросил на произвол судьбы всех своих детей, упомянуто вскользь, словно о сущих пустяках. Тут-то и приходится спросить себя, не является ли он сам одним из тех «мнимо откровенных» хитрецов, что признаются лишь в тех пороках, которые придают им больше обаяния.

Руссо ответил бы на это: «Пусть хоть один человек осмелится сказать, что он откровеннее меня!» И был бы прав. Ведь требовать абсолютной искренности – значит предполагать, будто смертному дано наблюдать себя так же отстраненно, как некий посторонний предмет. Но сознание, вглядываясь в себя, не может избежать искажений, тут ничего не поделаешь. Рассказывая о прошлом, мемуарист полагается на свою память, а она-то еще до того, первая искусно и лукаво производит сортировку. Он придает особое значение эпизодам, оставившим яркое впечатление, но пренебрегает, даже не задумываясь об этом, воспоминаниями о тех бесчисленных часах, когда жил обычной жизнью. Жорж Гюсдорф[69] в работе «Открытие своего „я“» так разбирает этот механизм: «Исповедь никогда не расскажет всего. Может быть, потому, что действительность слишком сложна, никакое описание не восстановит ее безукоризненно верного образа… В этом смысле весьма показательно перечитывание старого дневника. То, что мы, как нам казалось, запечатлевали изо дня в день, что служит нашей первой интерпретацией повседневной реальности, нисколько не соответствует тому, что сохранила об этом память…»

Писатель, сочиняющий исповедь, мнит, будто воскрешает свое былое, по сути же он описывает лишь то, чем это прошлое стало для него в настоящем. Фуше[70], на склоне дней приступая к повествованию о временах Революции, вспоминает: «Как-то Робеспьер сказал мне: „Герцог Отрантский…“» Он чистосердечно запамятовал, что не всегда был герцогом! Так позднейшие обстоятельства придают минувшему иную окраску. Упорная потребность оставаться в согласии с собой побуждает человека подыскивать причины, оправдывающие его поступки, в свой час не имевшие иного повода, кроме случайности, расстройства пищеварения, манер собеседника. «Чем пристальнее я вглядываюсь в прошлое, тем сильнее искажаю, – сказал Валери, – или, вернее, тем больше изменяю предмет». Мы воображаем, будто помним эпизоды нашего раннего детства, на самом же деле это лишь воспоминание о рассказах старших.

Доля притворства есть в каждом человеке. Мы разыгрываем какую-то роль не только перед другими, но и перед собой. Нам необходимо обеспечить непрерывность этого спектакля, что толкает к поступкам, каких бы наши инстинкты от нас ни потребовали. Вся людская мораль основывается на этой второй, более стабильной нашей природе. Между тем натура любого человеческого существа многолика. Безукоризненная искренность состояла бы в том, чтобы описать все свои побуждения, но, коль скоро они противоречат друг другу, автору трудно подчиниться такому требованию. Стендаль отменно описывает и в собственном «Дневнике», и у своих героев смешение безумных страстей и холодной логики, однако даже само это противоречие выглядит в произведении куда стабильнее, чем в жизни. Да и что было бы с искусством, если бы оно не умело навязать природе упорядоченность, которой ей не хватает?

Надо признать, что исповедь – тот же роман, ничем иным она и быть не может. Когда мемуарист честен, факты в его сочинении приближаются к исторической правде в той мере, в какой это позволяют авторская память и точность интерпретации. Что до чувств, они – плод воображения. «Исповедь» Руссо – лучший из плутовских романов, в котором представлены все составляющие этого жанра: неприкаянное отрочество, многочисленные превратности судьбы, встречи с разнообразными персонажами, перемена мест и условий, любовные интриги и путешествия, причем у героя постепенно открываются глаза на пороки общества и к сорока годам он почти полностью отрешается от суеты. Тут есть из чего сотворить нового, сентиментального «Жиль Блаза»[71], вот Руссо и не преминул сделать это.

Странно только, что автор хочет нас уверить, будто былые чувства он в своей книге живописует точнее, чем события. «Я могу упустить факты, что-то переставить, ошибиться в датах, – признает он, – но я не вправе обманываться ни в том, что я сам испытал, ни в том, к чему привели меня мои чувства. Таков мой принцип. Единственная цель этой исповеди – подробнейшим образом поведать читателю обо всем, что творилось у меня в душе при самых разных обстоятельствах внешней жизни…» Однако для этого писателю необходимо знать свой внутренний мир, четко отделять его от внешнего и обладать мыслями, в которых не было бы ровным счетом ничего заемного. Я же в возможность всего перечисленного нисколько не верю. Руссо правдив, да, но не в исследовании собственного сознания, а в рассказе о фактах, к которым он демонстрирует такое пренебрежение.

Кто рассказывает о своей жизни, тот, сам того не ведая, демонстрирует собственную манеру поневоле вновь и вновь попадать в сходные ситуации. Стендаль рядом с Анджелой Пьетрагруа и он же у ног Мелани Гильбер (Луазон)[72] – положения однотипные. Руссо оказывается в любовном треугольнике с Сен-Ламбером и мадам д’Удето[73] после того, как уже испытал подобное, оказавшись «третьим» во взаимоотношениях госпожи де Варанс и Клода Ане. Многое в поведении Руссо предопределено его физическими недомоганиями. Болезнь мочевого пузыря заставляла его бежать от многолюдного общества, и он превратил этот вынужденный аскетизм в доктрину. Писатель сам себе дивится, что, «обладая такими пламенными чувствами и сердцем, переполненным любовью, он никогда не пылал страстью к какой-либо определенной женщине». Но объяснение у него есть, и он почти бессознательно проговаривается: «Главной причиной, которая заставила меня вести уединенный образ жизни и отказаться от общения с женщинами, был мой недуг». Одна мысль о встрече с нравящейся ему особой повергала его в такое несусветное смятение, что на свидание он являлся уже вконец обессиленным. Этому несовершенству телесного устройства Жан-Жак был обязан своими невзгодами; что до нас, то мы обязаны его слабости, она дала нам «Исповедь» и «Новую Элоизу». «Писатель, как может, вознаграждает себя за несправедливость судьбы», – сказал однажды Стендаль.

Знание самого себя было бы возможно, будь наш разум достаточно объективным, чтобы поверять чувства, которые, как нам кажется, мы в себе открываем, с учетом других данных, связанных с происхождением, воспоминаниями детства, сословными предрассудками, состоянием здоровья, общей выносливостью, особенностями восприятия, возбудимостью, с теми навязчивыми идеями, соблазнами и предубеждениями, какие порождает современная ему эпоха. Можно вообразить, что будет с господином Тэстом, героем книг Поля Валери, если сбросить с него все наносное. Да останется ли от него тогда хоть что-нибудь? Не является ли подлинное самопознание по сути познанием мира?

О чувственности Руссо следует сделать некоторые замечания. Ему с детских лет было присуще то живое, непосредственное влечение к женщинам, что придает столь поэтическое звучание его рассказам в моменты, когда его душа исполнена нежности. Ничего не может быть прелестнее, чем описание в четвертой книге «Исповеди» прогулки с мадемуазель де Графенрид и мадемуазель Галлей и того невинного наслаждения, что она ему доставила:

«Мы обедали в кухне арендаторши, подруги сидели на скамейках по обе стороны длинного стола, а их гость – между ними, на трехногой табуретке. Что это был за обед! Какое очаровательное воспоминание! Зачем, имея возможность без всякого ущерба наслаждаться такими чистыми и подлинными радостями, желать других? Никакой ужин в парижских ресторанах не может сравниться с этим обедом – я говорю не только о веселье, о тихой радости, но также о самом удовольствии от еды. От обеда мы кое-что сэкономили: вместо того чтобы выпить кофе, оставшийся у нас от завтрака, мы приберегли его, чтобы полакомиться им со сливками и пирожными, которые они привезли с собой, а чтобы не дать нашему аппетиту заглохнуть, мы отправились в сад закончить нашу трапезу вишнями. Я влез на дерево и кидал им пригоршни вишен, а они сквозь ветви бросали в меня косточками. Раз мадемуазель Галлей, протянув фартук и откинув голову, стала так удобно, а я прицелился так метко, что одна пригоршня попала прямо ей на грудь. Сколько было смеху! Я говорил себе: „Зачем мои губы – не вишни! С какой радостью я бросил бы их вот так!..“[74]

Не менее очаровательно во второй книге описание его идиллии с мадам Базиль:

«Я испытал подле нее невыразимо сладкие мгновения. Все, что я перечувствовал, обладая женщинами, не стоит тех двух минут, которые я провел у ее ног, не смея даже коснуться ее платья. Нет, не существует блаженства, равного тому, что способна доставить порядочная женщина, которую любишь, близ нее все упоительно. Вот она чуть заметно поманила меня пальцем, вот легонько прижала руку к моим губам – таковы единственные милости, какие я когда-либо получал от госпожи Базиль, но при одной мысли об этих невесомых знаках приязни восторг и поныне пронизывает все мое существо».

Недаром Сент-Бёв восхищается пленительным описанием первой встречи Жан-Жака с госпожой де Варанс, новизной, прежде неведомой французской литературе и ее читательницам из Версаля (даром что описываемое было им так близко). Эти страницы открывают целый мир свежести и солнца, «они представляют сочетание чувствительности и естественности, причем острие чувствительности выступает лишь тогда, когда это позволительно и необходимо, чтобы освободить нас наконец от фальшивой метафизики сердца и спиритуализма условности…». Однако критик сетует, что сочинитель, способный живописать наслаждение столь чистое и достойный подобных чувств, проявляет удручающий недостаток вкуса в эпизодах с ужасным Мором, лионским аббатом, или с мадемуазель Ламберсье. И зачем было называть госпожу де Варанс «мамочкой» в тот самый момент, когда она становится его любовницей?

Сент-Бёв – ценитель изысканный, таких ныне не сыщешь. Тем запальчивее он перечисляет подобные промахи и кое-какие «недостойные, отвратительные выражения, без которых порядочный человек обходится и знать их не желает», объясняя их тем фактом, что Руссо был лакеем и воспринял лакейский лексикон. Ведь «того, кто привык к разношерстной среде, не тошнит от уродливых и постыдных вещей, когда их называют своими именами». В наши дни все изменилось, мы больше не находим в цинизме современной лексики примет какой-либо социальной среды. Дерзость Руссо, шокировавшая критиков XIX столетия, сегодня кажется почти робкой.

Надо ли сожалеть, что Руссо и его подражатели осмелились признаться в том, о чем известно каждому мужчине, да и женщине надо бы знать? Ведь это лицемерие – превозносить искренность писателя до той поры, пока он умалчивает о главном, и возмущаться, стоит ему изобразить человека таким, какой он есть. В сексуальной откровенности есть своя притягательность, она будит в читателе чувственные ассоциации, братски сближает его с автором и тем самым вселяет уверенность. Обнаружив у другого, притом слывущего великим, желания, а подчас и извращения, которым он и сам предавался или по крайности испытывал такой соблазн, читатель проникается верой в себя. Освобождается от подавленных комплексов, а это выигрыш. Но тут существует и свой риск. Прожить целую эпоху в атмосфере чувственности – состояние заведомо нездоровое. Времена цинизма почти всегда были и временами упадка. Рим Гелиогабала заставляет сожалеть о Риме Катона[75]. Преувеличенное целомудрие может стать причиной жестокой подавленности, вседозволенность ведет к разгулу страстей. Ведь и у Руссо наблюдается малая толика одержимости сексом.

Она, как зачастую и случается с одержимостью, питается преимущественно воображением, ведь в его жизни было не много женщин: госпожа де Варанс, госпожа де Ларнаж, «падуанка», некая девица («бедное создание», что было презентовано ему пастором Клюпфелем), Тереза Левассер – по-моему, это и все. Но те, кто больше прочих занимается любовью, и те, кто без конца распространяется о ней, – совершенно разные люди. Руссо много говорит о любви, досаждая своим друзьям добродетельными проповедями, но на практике вовсе не желая собственным поучениям следовать. Чтобы понять жестокую неприязнь, которую питали к Руссо две религиозные конфессии, да и все вокруг, надо вспомнить, что начиная с 1750-го в моду вдруг вошла философия. Тут-то он и взял Париж штурмом, покорил его как мудрый гражданин, друг добродетели, обличитель фальши суетных наслаждений, враг цивилизации. Однако же этот хулитель театра поставил оперу при дворе[76], этот гордый республиканец принял от госпожи де Помпадур пятьдесят луидоров, этот апостол супружеской любви сожительствовал во грехе с девицей, которую совратил совсем юной, и наконец, будучи автором самого выдающегося трактата о воспитании[77], отправил всех своих детей в приют для подкидышей или, по крайней мере, похвалялся этим. Таким образом, он сделал все, чтобы обеспечить своих врагов прекрасным оружием.

Враги же у него имелись, вся вторая часть «Исповеди» – не что иное, как попытка Руссо оправдаться, защититься от их клеветы. Шесть первых книг, написанных в Англии, в Вуттоне, охватывают период до 1741 года, и в них чувствуется, с каким удовольствием автор живописует пору своего ученичества. К сочинению шести последних он приступил с двухлетним перерывом в Дофине и Тире, эта работа продолжалась с 1768 до 1770 года. Повествование обрывается на 1766-м, когда Руссо, подвергшись гонениям во Франции, а затем в Женеве и Берне, решает искать убежища в Англии. В этих главах речь идет о первой схватке Руссо с таким противником, как Париж, о связи с Терезой Левассер, о начале литературной карьеры, о пылкой дружбе с мадам д’Удето и о злосчастных последствиях этой страсти.

Во второй части книги есть еще несколько прекрасных эпизодов. Замечательно описана радость, которую испытывает Руссо, когда мадам д’Эпине принимает его в Эрмитаже, где, вновь окунувшись в природу, что манит его и нежит, он может снова созерцать зелень, цветы, деревья, воды. Жан-Жак рассказывает, как под воздействием этого пьянящего восторга зародился замысел «Юлии», как он сам воспылал любовью к этой сильфиде, созданию его фантазии. Повествует он и о прогулках с мадам д’Удето, о романтической обстановке их первых встреч, о ночном свидании в рощице – все это прелестно и так же дышит отрадой, как ландшафты Шарметты.

Но мало-помалу в этом тексте начинает сквозить озлобленность. К ароматам лета примешивается запах слежки и свечного воска. Руссо полагает, что его преследуют, тайно крадутся по пятам. «Здесь затевается темное дело, я словно в гробу, и, что бы ни предпринимал, мне не вырваться из этого жуткого мрака…» Уж не овладела ли им мания преследования? Может, все эти жалобы беспричинны? Долгое время комментаторы именно так и думали, поскольку противники Руссо, тоже литераторы и персоны влиятельные, внушали потомству доверие. Однако, прочитав книгу Анри Гийемена[78] «Один человек, две тени», перестаешь сомневаться, что у Руссо действительно имелись жестокие враги, которые по разным причинам сошлись в общем намерении его погубить.

Смиренный, несчастливый, безвестный, ни на кого не похожий, он годам к сорока стал входить в моду. Светские дамы гордились, что открыли новый талант. Потом пришел и настоящий успех – то, что людям труднее всего простить своему ближнему. Гримму[79] и Дидро, которых Руссо считал своими вернейшими друзьями, надоело слушать восхваления, расточаемые в его адрес. Гримм, тот и вообще был достаточно злоязычен, Дидро – отнюдь нет, но он не мог простить Руссо его христианства. То, что частое общение с энциклопедистами укрепило веру «гражданина Женевы», вместо того чтобы ее поколебать, представлялось опасным для любой секты, в том числе атеистической, мешало пропагандировать свое вероучение. Пусть бы на худой конец он был твердым приверженцем одной из двух главных конфессий, так нет же! В самом начале Руссо – протестант, потом католик, потом снова протестант. На самом деле он желал исповедовать свою, личную веру, отрешившись, подобно герою одной из своих книг, савойскому викарию, «от хлама мелких формальностей»[80]. Такая независимость, рискованная, хотя и внушающая уважение, восстановила против него соединенные силы отцов-иезуитов и светских министров.

Впрочем, женщины, столь влиятельные в ту пору, оставались сторонницами Руссо, они долгое время вознаграждали его своей поддержкой за ту нежность, с какой он отзывался о них. Но он и женщин умудрился оттолкнуть. Им было нужно, чтобы он своим милым обществом разгонял их скуку. Так нет: ему больше нравилось прогуливаться наедине со своими грезами[81], нежели украшать собой будуар великосветской дамы. К тому же недуг делал его непригодным для долговременного исполнения роли куртизана и фаворита. Мадам д’Эпине, которая к нему благоволила, он смертельно оскорбил, влюбившись в ее невестку, мадам д’Удето, и даже не потрудившись это скрыть. В своей наивности он дошел до того, что доверчиво поведал об этой любви Дидро, которого считал близким другом, хотя на деле тот уже перестал быть таковым. Нет врага более жестокого, чем бывший друг: совершая дурной поступок и понимая это, он, чтобы оправдаться в собственных глазах, с удовольствием чернит того, кого предает. Дидро проболтался, злоупотребив доверием Руссо, а Гримм искусно разжигал все возникшие недоразумения. Да и самой мадам д’Удето, еще недавно влюбленной в Жан-Жака, уже поднадоел поклонник, одновременно платонический и нескромный, ведь это два таких греха, каким нет извинения. И вот Руссо внезапно увидел, как весь этот мирок, некогда казавшийся таким чарующим, ощетинился против него. Ему пришлось покинуть Эрмитаж, что стало для него настоящей драмой. Как тут не вспомнить о несчастном персонаже Бальзака, турском священнике[82], тоже ставшем жертвой всеобщей раскаленной ярости.

Дальнейшее можно обойти молчанием. Ворохи писем, беспокойные попытки разобраться в умонастроении гольбаховской группировки[83], жалкая ограниченность обитателей города Берна и округа Валь-де-Травер – все это представляет некоторый интерес для историка литературы. Но для увлеченного «Исповедью» читателя ее очарование в этой (двенадцатой) книге угасает. При этом восхищение Жан-Жаком, уважение к нему остаются прежними. А завершается повествование, как и начиналось, заверениями, что автор искренен, все, о чем он вел речь, чистая правда: «Если некто прознал какие-либо факты, опровергающие то, о чем я ныне поведал, сведения эти, что стали ему известны, будь они хоть сто раз доказаны, – ложь и напраслина, и если он отказывается вникнуть глубже, дабы прояснить их вместе со мной, пока я жив, значит он не любит ни правды, ни справедливости. Что до меня, я объявляю во всеуслышание и без страха: всякий, кто, даже не читая моих писаний, рассмотрит собственными глазами мою натуру, характер, образ жизни, мои склонности, удовольствия, привычки и после этого сможет поверить, будто я человек бесчестный, тот сам таков, что удавить мало…»

Да, надо полагать, Руссо в той мере, в какой это позволяют слабости, присущие человеческому сознанию, действительно рассказал правду – свою правду.

Ретиф де ла Бретон. «Совращенная поселянка»[84]

Эту книгу относят ко второму ряду – заслуживает ли она того, чтобы попасть в первый ряд, как думали Стендаль, который изучал по Ретифу нравы того века, и Жерар де Нерваль[85], говоривший: «Пожалуй, ни один писатель не обладает в такой степени, как Ретиф, этим драгоценным качеством – воображением»? Поль Валери писал другу в 1934 году: «Я ставлю Ретифа намного выше Руссо. Я открыл „Новую Элоизу“, никуда не годную, и закрыл, как ящик со старыми духами, что воняют и вгоняют в грусть. Ретиф – это сельский Казанова. Я готовлю собственные награды за добродетель (и это не шутка)»… Для Поля Валери добродетель, как и Академия, была условностью, но он знал, как важны условности.

Прав ли он был, ставя Ретифа намного выше Руссо? Не думаю. Эти два виртуоза публичной исповеди имели кое-что общее – чудовищную откровенность, заставляющую преувеличивать, а не скрывать грехи, и чувство слова, примиряющее с тем, что человек мысленно порицает. Но у Руссо намного тверже моральные принципы, намного больше благовоспитанности. Он учился у госпожи де Варанс, госпожи д’Удето и кое-кого еще. А то немногое, что знал о мире Ретиф, он получил от Бомарше, Гримо де ла Реньера[86], позже – от графини де Богарне[87]. Скромный крестьянин, он вращался в кругу почти одних лишь мелких буржуа. Именно это и делает его незаменимым. У нас нет лучшего живописца простонародной среды XVIII столетия в Париже и провинциальных городах.

Ретиф превосходит других романистов своего времени и разнообразием сцен. Деревенская жизнь, сельские идиллии, насилие, ночные оргии, похищения, юные девушки, развратные и сентиментальные, – мрачные романические истории соседствуют у него с изображением крестьян в духе Жорж Санд. Поль Бурже окрестил Ретифа «питекантропом, из которого развился Бальзак». Сказано довольно верно – и довольно несправедливо. У Ретифа мы находим некоторые наброски человеческой комедии, хотя у него не было ни бальзаковского «ясновидения», ни знания сил, движущих обществом, ни знания сил, движущих человеком. Одолеваемый болезненной чувственностью, он видел вокруг одну лишь ее, среди полей и на улицах города. Сексуальность чрезвычайно важна, но важна не только она.

У него есть представление о стиле и своя манера. «Нравственность – что жемчужное ожерелье: развяжите узел, и все ослабнет». Слова, достойные Лабрюйера или Жубера[88]. Но для произведения литературы узел ожерелья – это вкус. У Ретифа вкус был не лучшим. Он слишком рьяно «обнажал» интимную жизнь, свою и чужую. И так и не узнал, что автор может сказать что угодно, прибегая к намекам, иносказаниям. Однако же его постоянно читали, постоянно упоминали наряду с великими. «Руссо рынков и ручьев…» Пусть так – но вы сказали «Руссо»? «Лакло с его „Опасными связями“ – это Ретиф для хорошей компании». Пусть так – но вы сравнили его с Лакло. Все это заслуживает серьезного рассмотрения.

I

Прежде чем говорить о «Совращенной поселянке», следует обратиться к тому, насколько поразительную, трагическую и порой беспутную жизнь вел автор до написания этого романа. Лучший путеводитель по Ретифу, чьи признания не внушают доверия, а исповеди фальшивы, – это прекрасная биография, написанная Марком Шадурном, который многим обязан величайшему ретифисту Джеймсу Райвзу Чайлдсу[89], человеку бесконечной эрудиции.

Эдм-Никола Ретиф родился в 1743 году в бургундской деревне Саси. Позже он взял в качестве псевдонима и наконец присоединил к своему имени название фермы Ла-Бретон, которую его отец держал начиная с 1742 года. Это чудесное крестьянское семейство исповедовало протестантизм, потом обратилось от Реформации к янсенизму, не отказываясь от своей веры. Отец ежевечерне читал Библию домочадцам и слугам. Он подавал пример своим трудом и самыми что ни на есть подлинными добродетелями. Это не мешало ему любить женщин и саму любовь, но исключительно в браке. От первой жены он имел семерых детей, а после ее смерти утешился с хорошенькой вдовушкой по имени Барб Ферле: в юности она была камеристкой княгини Овернской, затем вернулась в родные края.

Чтобы оценить прелесть, ум и хорошие манеры этих субреток XVIII века, нужно читать Мариво и Бомарше. Эдм Ретиф был вполне достоин Барб Ферле. Уважение окружающих он снискал, сделавшись помощником окружного судьи и, таким образом, нотариусом и мировым судьей своей деревни. Наш Ретиф (де ла Бретон) был первым ребенком от второго брака, в котором также родилось семеро отпрысков. Болезненный, легковозбудимый, смышленый, преждевременно развившийся, он уже в шестилетнем возрасте заглядывал девочкам под юбки. В детстве он научился читать – по латинско-французской Псалтыри. На латыни он писал так же, как на французском, и всю жизнь вел на этом языке заметки о своих распутствах, наивно полагая, что их никто не сможет разобрать.

Французские деревни в богатых областях были в то время раем для подростков. В рассказах Нерваля, в «Воспоминаниях» Дюма-отца мы находим описания тогдашней молодежи: качание на качелях, с наступлением темноты игры «в волка», «в девственницу» – это была возможность развлечься с девушками. Эдм-Никола, вероятно, никогда не забывал имен очаровательных особ, которые тогда так сильно волновали его. Удивительная эпоха, когда крайняя вольность сочеталась с глубоким почтением к священным книгам. С одной стороны – греховная Бургундия, которая останется таковой и во времена Сидони Колетт[90], с другой – степенные патриархи, заставляющие вспомнить о крестьянах-протестантах Юга, в чьем исполнении Жид слушал псалмы. Кто знает, тот поймет: две эти противоположности неплохо уживались в пределах одного края.

Пока Бог и Сатана боролись за юного Эдма-Никола, его отец задавался вопросом: кто из него выйдет? Для землепашца он был слишком бледным и чувствительным. Адвокат? Священник? Тома, сводный брат, был аббатом и преподавал в семинарии для мальчиков-хористов; ему и доверили ребенка. Суровые янсенисты из семинарии в Бисетре способствовали созреванию его ума. Может, они и спасли бы его от лукавого, если бы новый парижский архиепископ, монсеньор Кристоф де Бомон, не прогнал этих учеников Янсения. Эдма-Никола поселили у кюре деревни Куржи, и он вспомнил о своих первых желаниях. В его уме начал определяться образ идеальной женщины, единственной, которую он сможет полюбить (для Шатобриана это будет Сильфида). Однажды, явившись к мессе, он увидел ее. То была Жанетта Руссо, скромная, красивая и рослая. «Я всегда просил у Господа только одну такую и буду искать ее до скончания своих дней». И действительно, он до самой смерти искал ту единственную женщину. Для этого он перепробовал тысячи и тысячи других. Так рождаются донжуаны.

Чего он хотел? Одну Жанетту или целый сераль, полный женщин? Он начал писать стихи, в которых просил у короля поместье с ульями, каскадами, вольерами – и двенадцатью одалисками. Вот картина его тайных желаний. «За нехваткой вещественных радостей мой ум питался воображаемыми». Отныне он будет жить на грани мечты и реальности, порой погружаясь в омерзительную действительность и мечтая о райской любви. Почему бы попросту не отправиться к своему отцу в Ла-Бретон, не трудиться бок о бок с ним, не жениться на одной из девушек из Саси, с которыми он проводил вечера? Но отец предназначал его не для этого. Юноша был создан не для фермерской жизни. Его отдали в учение Фурнье, печатнику из Осера. Эдму-Никола было тогда семнадцать лет.

Господин Фурнье был толстяком-сластолюбцем; когда прибыл новый ученик, его жена Колетт находилась в Париже. Печатники травили Эдма-Никола, он стал для них рабом и игрушкой; хозяин же отправлял его есть на кухню. Все изменилось с возвращением госпожи Фурнье. Колетт Фурнье (он выведет ее в «Господине Никола» под именем Колетт Парангон)[91] сыграла в жизни Ретифа, mutatis mutandis[92], ту же роль, что госпожа де Варанс в жизни Руссо. «Представьте себе высокую женщину, превосходно сложенную, в лице которой в равной мере соединились красота, благородство и эта присущая француженкам прелесть, столь пикантная, умеряющая величественность… Голос робкий, нежный, звонкий, проникающий в душу, походка соблазнительная и пристойная, прекрасная грудь, каждая округлость которой образует по отношению к плечу почти горизонтальную линию… Любезный, привлекательный тон… Такой была Колетт по прибытии из Парижа».

Надо ли говорить, что чувствительный юноша тут же безумно влюбился в нее? Но Колетт, в отличие от госпожи де Варанс, не собиралась заниматься чувственным воспитанием подмастерья. Буржуазная добродетель не допускала аристократической беззастенчивости. Колетт отметила хорошие манеры юного Ретифа, подивилась его образованности, позволила читать ему Расина (рискованное предприятие) и за несколько дней преобразила его жизнь. В «Господине Никола» он рассказывает, что был слишком робок и не попытался бы завоевать ее, не вмешайся дьявол; но сатана явился в обличье дурного монаха Годэ д’Арраса, циничного наставника юного янсениста. Существовал ли Годэ д’Аррас на самом деле? Некоторые ретифисты утверждают, что существовал; Марк Шадурн так не думает. В окружении молодого печатника был некий Годэ де Верзи, невежа, совершенно неспособный к интеллектуальной дьявольщине. Что до Годэ д’Арраса, то Шадурн считает его литературным отражением тайных помыслов автора.

Охотно верю. Фауст и Мефистофель – две стороны души Гёте. Госпожа де Мертей и Вальмон выражают те мысли Лакло, о которых мы не можем знать по его поступкам. Несомненно, имморалист Меналк[93] – это сам Жид, развращающий Жида. Жид любил поговорить о дьяволе и хвастался дружбой с ним. В Эдме-Никола Ретифе сосуществовали нежный, набожный юноша, воспитанный Библией, и потенциальный эротоман, возбуждавшийся, когда он открывал ящик и нюхал нижнее белье прекрасной Колетт. Ясно лишь, что в Осере – приняв облик Годэ д’Арраса, а может, и нет – дьявол подчинил себе Ретифа. «Осмелься, осмелься», – шептал дьявол, как будет шептать затем Жюльену Сорелю той самой ночью в Верьере, когда он силой берет руку госпожи де Реналь. Подмастерье осмелился. Чтобы «набить руку», он покоряет Маделон, юную прекрасную соседку; она зачинает ребенка, избавляется от него и умирает. С любовью не шутят. Мен Блонд, еще одна хорошенькая девушка, забралась на карниз, чтобы попасть в комнату пылкого подмастерья. «Осмелься, осмелься», – и он заканчивает тем, что набрасывается на саму добродетельную Колетт. Добился ли он своего? Он утверждает, что добился, но умел ли он вообще различать свои желания от их осуществления? Так или иначе, из-за своей «преступной» дерзости он, похоже, был отвергнут: «Подавленный ее суровостью, я избегал ее в дальнейшем…» В сентябре 1755 года он отправился водным путем в Париж.

Париж 1756 года был жалок, если говорить о бедных кварталах. Огромный, плохо освещенный, плохо замощенный город, без канализации, без уличных фонарей, где наряду с тысячами достойных людей обитал опасный сброд – мошенники и проститутки. Там, где разврат богачей встречался с нуждой бедняков, порок только умножался. Романы того времени поражают тем, сколько в них матерей, готовых продать своих дочерей. «В Париже, – пишет Ретиф, – сношения, пожалуй, происходят с большим бесстыдством, ибо их почти не сдерживает общественное мнение… Рабочий день и ночь выдерживает самый тяжкий труд… надеясь в воскресенье посетить кабачок и выпить отвратного вина с грубым, малопривлекательным предметом своей любви».

Такой и была печальная жизнь наборщика Ретифа в Париже, зарабатывавшего мало и обитавшего в меблированных комнатах, только работа не давала ему окончательно вступить на путь разврата. Его сестра Женевьева, также приехавшая в Париж из Саси и оказавшаяся на панели, вела себя настолько скверно, что родственники поместили ее на восемь лет в тюрьму Сент-Пелажи: она вышла оттуда, лишь выйдя замуж за кучера фиакра. В 1757 году Ретиф узнал о кончине госпожи Фурнье, своей прекрасной осерской хозяйки. «Жуткая пустота в моем сердце росла с каждым мгновением устрашающим образом… Той, чьего презрения я боялся больше смерти, не стало». С тех пор он движется «от падения к падению, от мечты к мечте», от любовницы к любовнице. Это любовницы воображаемые или настоящие? Увы! Продажные женщины были явью, прекрасные актрисы – грезой. И все же один трогательный эпизод можно счесть правдивым: Зефира, маленькая куртизанка, воспрявшая благодаря любви, умерла как раз тогда, когда, возможно, была готова наставить на путь истинный этого Дон Жуана сточных канав.

После смерти Зефиры, в 1760 году, он женился на подлинной мегере – Агнес Лебеск из Осера, которая тут же изменила ему самым бесстыдным образом. (Позднее она станет любовницей кроткого Жубера!) Испытывая полнейшее отвращение к жизни, Ретиф решает бежать от нее. Этот наборщик уже давно мечтает набирать не чужие романы, а историю своей жизни. В 1766 году у вдовы Дюшен вышла его первая книга, «Добродетельное семейство». Ему было тридцать три. Следующие семь лет, прозябая в безвестности, он с поразительной легкостью сочинял роман за романом, сгорая от желания исповедоваться во всем сразу – и придать событиям ход, в котором им отказала Судьба. Наконец в 1774 году был опубликован роман «Совращенный поселянин, или Опасности городской жизни», в 1784-м – «Совращенная поселянка, или Ужасающая и нравоучительная история Урсулы Р***, сестры Эдмона-поселянина». Затем он объединил обе книги в одну, «Совращенные поселянин и поселянка».

Успех был громадным. «Чтобы оценить, какое потрясение вызвал этот новый роман, – писал корреспондент Гримм[94], – достаточно сказать, что несколько человек приписали его господину Дидро, а еще больше – господину де Бомарше. Мы полностью уверены, что это не господин Дидро, но надо признать: несмотря на слухи о том, что он принадлежит известному мастеру-печатнику, а именно господину де ла Бретону, невозможно не заподозрить почти на каждой странице, что господин де Бомарше одолжил ему свое перо и свой талант». Превосходная похвала, ибо господин де Бомарше не одалживал ничего поселянину-печатнику. То, что мадемуазель де Леспинас[95] и многие другие прекрасные дамы пролили слезы, – заслуга одного Ретифа. Это правда, что полиция преследовала книгу как скандальную и несовместимую с добропорядочностью; ее называли «кучей навоза, где затерялось несколько жемчужин». И однако «все хотели прочесть ее, и очень многие находили в ней яркие картины, хорошо обрисованные характеры, глубокое знание столичного общества, увиденного глазами человека определенного состояния».

II

Что же такое «Совращенные поселянин и поселянка»? Автобиография? Не вполне. Автобиография Ретифа начнется с «Жизни отца моего», где он изобразит сельские нравы времен своего детства; ее продолжит «Господин Никола, или Тайны человеческого сердца», где он опишет свои любовные приключения. «Совращенные поселянин и поселянка» – чрезвычайно романизированное, часто мелодраматичное повествование о том, что могло бы случиться с Эдмом Ретифом и его сестрой Женевьевой, прибывшими из своей родной Бургундии и оказавшимися в парижской грязи. Главные персонажи – Эдмон, поселянин, в котором угадывается автор; Урсула, сестра Эдмона; Пьер, их брат, якобы издатель писем; Фаншон, жена Пьера; госпожа Парангон, святая женщина, списанная с госпожи Фурнье, и главное – Годэ д’Аррас, искуситель, внутренний демон Ретифа, чей образ, возможно, вдохновлен Ловласом из «Клариссы Гарлоу»[96] и в свою очередь вдохновит Шодерло де Лакло (Вальмон из «Опасных связей»; дальше мы покажем различия между ними) и Бальзака (Вотрен).

Это плутовской роман, где все развивается стремительно, от интриги к интриге, от надувательства к надувательству, так что разнообразие приключений и их ускоренный темп слегка сбивают читателя с толку; но это также эпистолярный и сентиментальный роман, наподобие «Новой Элоизы» и «Клариссы». Наконец, многие фрагменты позволили бы сказать, что это роман о любовных похождениях, наподобие «Фобласа»[97], если бы не беспрестанное вмешательство автора: благочестивые примечания внизу страницы, успокоительные заголовки, предупреждения, напоминающие о нравственном законе и Божьем наказании, ждущем чудовищ. Но в ожидании кары чудовища и читатель развлекаются. «В этом сочинении, – гласит предуведомление автора, – вы найдете и простое, и умилительное, и возвышенное, и ужасное; порок выведен в отвратительном виде; добродетель предстоит перед Божьим престолом; здесь можно узреть наивность, совращение, сластолюбие, разврат, угрызения совести, раскаяние, прекрасное поведение, достойное святой, в одной и той же девице, чей характер не меняется; порок чужд ей, а добродетель присуща от природы; предоставленная самой себе, она возвращается к ней».

Предисловие не лжет. Прежде чем испытать соблазны города, Урсула была добродетельной поселянкой, «очень богобоязненной». Вокруг себя, в деревне, она видела одни лишь хорошие примеры. Ее родители были почтенными стариками. Пьер, старший брат, издающий письма после печальной смерти героев, рыдает, говоря об их проступках. Фаншон, его жена, пишет совсем как ученый богослов: «Мне кажется, согласно моему скромному разумению, что дражайшей даме не в чем себя упрекнуть; ибо искушаемый не совершает преступления, в отличие от того, кто поддается искушению, а этого, Бог даст, не случится никогда». Хорошо изображено медленное движение Урсулы к познанию порока – преступная снисходительность к нему, затем понемногу от невольного разврата к очерствению, от продажной любви к самой грязной проституции.

И вот, поместив свою героиню на нижнюю ступень – идти дальше по пути унижения уже некуда, – он заставляет ее возродиться через вновь обретенное благочестие и неожиданный поворот: она становится законной супругой и маркизой. Итак, Урсула была бы спасена, совращенная поселянка сделалась бы обращенной горожанкой, не будь судьба жестока к ней, – в результате мелодраматических случайностей она принимает смерть от руки своего брата, злосчастного Эдмона. Обоих хоронят в родной деревне, надписи на могилах обобщают то, что автор старается донести до нас: «Здесь покоится Эдмон Р***, сын честных и добродетельных родителей; его, однако, испортил город, где он нашел жалкую смерть, подвергнувшись ужаснейшей каре»… «Здесь покоится Урсула***, его сестра, маркиза де ***, которая пребывала в городе вместе с братом, живя там, как он, и была точно так же наказана, глубоко раскаявшись (как он). Да пребудут они в мире. Аминь».

Кое-кто говорил, что религиозная философия, проповедуемая автором, – всего лишь лицемерие, рассчитанное на успокоение читателей и цензоров. И правда: разве мы не видим, что он находит явное удовольствие в описании самых безнравственных деяний? Разве мы не находим в его собственной биографии прообразы смятенных чувств, которыми он упивается? Он показывает, как Урсула и Эдмон впадают в искушение совершить инцест – и поддаются ему. Но, как нам известно из его собственных признаний и, что важнее, из исследований ретифистов, это искушение владело им самим до старости. «Я знаю своего Ретифа, и тело его, и душу… Сразу же говорю: он человек явно несимпатичный», – утверждает господин де Табаран, называющий его «хнычущим невропатом». Да, он немало распространяется о добродетели – но какой добродетели? «Удовольствие, – пишет он, – есть добродетель, скрытая под более веселым именем» – и еще: «Добродетель, делающая несчастным, не есть истинная добродетель». Один из тех, кто говорил о Ретифе, заметил, что XVIII век «желал сделать приятным все, вплоть до лицемерия».

Мне кажется, что истина сложнее. Когда Ретиф рассуждает о добродетели, он вспоминает хорошо знакомых ему крестьян-янсенистов из Саси. Не следует забывать: он – автор «Жизни отца моего», чистой, благородной книги, в искренности которой нельзя усомниться. Не забудем, что идеалом женщины для него была Колетт Фурнье, превратившаяся в госпожу Парангон, чье имя стало синонимом совершенства. (Возможно, оно позаимствовано из лексикона печатников, ведь «парангон» – это название шрифта; но все равно намерение очевидно.) Письма Фаншон, очаровательной невестки обоих изгоев, проникнуты наивной добротой, которая, признаюсь, трогает меня. Я понимаю, что она заставила плакать мадемуазель де Леспинас.

Но если в нем и замечалась некая склонность к чистоте, несомненная и наследственная, все-таки Ретиф прежде всего был больным человеком. Сочетание рано проявившейся чувственности с крайней робостью породило мрачную одержимость. В любви он был фетишистом и лишался чувств, дотрагиваясь до туфельки желанной женщины. В Париже нищета и занимаемое им положение привели его к самым дрянным проституткам, и естественно, что он, как мог, вознаграждал себя за несправедливость Эрота, описывая роскошную, утонченную любовь. Он – «народный автор», «романист с засученными рукавами». А народ всегда любил мелодрамы. Сегодня ему больше всего нравятся фильмы, показывающие недостижимую и, впрочем, несуществующую жизнь. Ретифу не довелось пережить красивых приключений, и он искал их – тщетно – от Центрального рынка до Пале-Рояля. Он вознаграждал себя ими в романах. Руссо тоже признался как-то раз, что шелковая юбка возбуждает в нем желание скорее, чем превосходный характер или острый ум.

В разглагольствованиях циничного Годэ слышится голос дьявольского и очень умного Ретифа. Годэ – меланхоличный и многословный совратитель. «Итак, дражайшая дочь, – пишет он Урсуле, – начните с того, что определите свои принципы, если хотите избежать несчастий и наслаждаться, посреди сладострастия, всеми прелестями добродетели, соединенными со всеми преимуществами порока (да не испугает вас это слово, это всего лишь слово)». И далее: «Любите деньги; для девушки вашего сословия это добродетель, лишь бы только она не переходила в постыдную скупость». Этот дьявол осторожен, как и дьявол Бернарда Шоу[98]. Он намерен сохранять приличия, но имеет вкус ко всему настоящему. В любопытном письме из седьмой части он старается разделить «то, что можно делать» и «то, чего нельзя делать». Это трактат о нравственности, написанный дьяволом.

В двух колонках Годэ проводит различие между тем, чего нельзя делать, если следовать его особому нравственному кодексу, и тем, что человек имеет право делать. «То, чего нельзя делать: каждый властен над своим телом, но злоупотреблять этим, чтобы наконец погубить себя нравственно и физически, есть преступление перед природой и обществом… Никто не обязан исповедовать ту или иную веру, но если проявлять безрассудство и прилюдно не уважать никакую религию, могут последовать большие несчастья… То, что можно делать: разумеется, всякой женщине и всякому мужчине разрешено пользоваться возможностями для получения удовольствия, оставаясь в пределах разумного; обусловленные нашей природой поступки не могут быть преступлениями перед природой. Что до религии, достаточно никого не оскорблять и не содействовать тем, кто желает лишить невежественных людей необходимой им узды».

По правде говоря, это не так уж далеко от воззрений какого-нибудь Вольтера или Дидро. Когда Ретиф вырывается из детства, его философия, по сути, такова же, как у любого человека XVIII столетия. Он верит в природную доброту поселянина, не развращенного миром и городом. Он презирает общество – то, с которым столкнулся в Париже. Его возмущают привилегии богачей, их власть над чувствами и телами бедных девушек. Он ждет, он возвещает, он хочет Революции; как я уже говорил, в нем есть нечто от Жюльена Сореля. В ожидании необходимых потрясений он предлагает реформы и в этом похож на Вольтера и Руссо. Он хочет реформировать образование, театр, орфографию, проституцию. Позже он захочет обобществления собственности, раздела земель и даже женщин. Он охотно узаконил бы кровосмешение. У Руссо, более здравомыслящего, рассудок берет верх над чувствами; Ретиф отдается своему необузданному воображению.

Но воображение приводит его к поразительным догадкам. В «Совращенной поселянке» (письмо XLVIII) он делает предположение о том, что сифилис и другие заразные болезни распространяются бактериями: по его словам, это «миазмы, мельчайшие твари, невидимые глазу зверьки, чье семя способно долго сохраняться и затем прорастать в живых телах». Он выдвинул фантастическую теорию относительно эволюции; говорил еще до Ницше о вечном возвращении; знал, что Солнечная система перемещается в пространстве; воображал летающие машины тяжелее воздуха и объявлял, что в будущем солдаты станут сбрасывать с них бомбы. Удивительное сочетание мечтателя-фантаста и писателя-реалиста. Он близок к гениальности.

Высказывалось мнение, что у Ретифа больше гениальности, чем таланта. И все же талант у него имелся. Некоторые деревенские картины (старая поселянка, ожидающая возвращения блудного сына), некоторые сцены в комнатах – в них он, пожалуй, равен великим. Но все портит, с одной стороны, его эротомания: впадая в нее, он лишается дара строить повествование, а с другой – его безудержная болтливость. Он пишет тысячу страниц там, где Флобер написал бы десять. Полный хаос, освещаемый, однако, прекрасными озарениями. «Совращенная поселянка» не трогает нас до слез, но привлекает картинами почти неизвестного нам Парижа, в которых мы чувствуем правду.

III

Лучший способ составить о нем мнение – определить расстояние между ним и теми, с кем его сравнивают. О Руссо я уже говорил: несмотря на известное сходство (откровенничанье о глубоко личном, моралистический цинизм, лиризм, тщеславие преобразователя), он, безусловно, предстает более великим, чем Ретиф. Вслед за Валери я сознаюсь, что предпочитаю «Новую Элоизу» «Совращенной поселянке», не из-за притягательности повествования (в этом Ретиф зачастую превосходит его), но из-за качеств его героев. Можно возразить, что Ретиф желал описывать маленький мир, свой мир, которым пренебрегал Руссо. Пожалуй, так – но это вопрос достоинств души и стиля.

От Лакло он отстоит не так далеко, хотя разрыв все же велик. Мы уже приводили фразу: «Лакло – Ретиф для хорошей компании». Да, Лакло перемещает Годэ д’Арраса в большой свет и делает из него Вальмона или скорее маркизу де Мертей. Цинизм «Опасных связей» более откровенный, отрицаемый не так приторно, как в «Поселянке». Президентша де Турвель не столь идеальна, как Колетт Парангон; в ней есть комичные черты, а ее добродетель не так всеобъемлюща. Сесиль де Воланж стоит выше всех персонажей, нарисованных Ретифом. Стиль ровнее и чище. Одним словом, Лакло – более значительный писатель, но он жил позже Ретифа и, наверное, научился многому у своего предшественника.

Перейдем к Жерару де Нервалю, который чрезмерно восхищался Ретифом, – что удивляет, если вспомнить о разнице в их темпераментах, – и посвятил ему чудесную книгу: «Исповедь Никола». Здесь есть некое недоразумение. Поскольку детство Никола в Саси напоминает сцены из «Сильвии»[99], поскольку Ретиф считал себя влюбленным в актрису, как Нерваль в Женни Колон, поскольку и тот и другой верили в переселение душ, Жерар признавал родство их талантов. «Поразительно, что чувственный, циничный Ретиф в конечном счете повлиял на развитие безумного и великолепного воображения Нерваля, приведшего его к христианской вере. И однако это так». Прибавим, что в Ретифе-подростке, возможно, угадывался Нерваль – вскоре убитый эротизмом.

Вспомним слова Поля Бурже: «Питекантроп, из которого развился Бальзак». Несомненно, в Бальзаке есть кое-что от Ретифа, последний подготовил публику к реалистической и «народной» литературе, совершенно отличной по сюжетам и стилю от классической литературы. Аббат Прево и Ретиф, возможно, дали Бальзаку не меньше, чем Фенимор Купер и Вальтер Скотт. Вотрен, дающий советы Люсьену де Рюбампре, напоминает Годэ д’Арраса, дающего советы Эдмону. Но в Бальзаке несравненно больше силы. Ретиф был неспособен создать Вотрена или Гобсека. Он слишком занят собой, чтобы давать свою душу взаймы прекрасным чудовищам. Можно пожалеть, что он не заставил госпожу Парангон написать Эмиону письмо с наставлениями, достойное того, которое послала Феликсу де Ванденесу госпожа де Морсоф[100]. С учетом этих оговорок остается неоспоримым, что Ретиф – один из создателей народного романа во Франции и что его отступления социального и философского толка предвещают бальзаковские.

Мы знаем, что Флобер читал Ретифа, – так как заимствовал у него песню слепца для «Госпожи Бовари», – но стилист в нем не мог восхищаться этими бурными излияниями. На самом деле Флобер воплощает в себе реакцию художников слова на реалистический роман, линия которого идет от Ретифа к Бальзаку. Ретиф сел бы в фиакр к госпоже Бовари; Флобер довольствуется тем, что видит обнаженную руку, приподнимающую занавеску, и белые клочки бумаги, разлетающиеся по ветру. Что касается Жида, я уже отметил возможное сходство: детская набожность, смятение чувств, добродетель и бесовщина уживаются в одной личности, роль Меналка в «Имморалисте» похожа на ту, которую играет Годэ. На этом общее заканчивается. Жид – крупный буржуа в той же мере, в какой Ретиф простолюдин; Ретиф счел бы чувственность Жида противоестественной; когда Жид проявляет цинизм, он больше напоминает автора «Опасных связей», чем автора «Поселянки».

IV

Конец Ретифа-человека был жалким. Революция, которую он призывал, обернулась для него преследованиями и нищетой. Разврат имел последствиями обычную череду недугов. Он был отпет, «совершенно по-христиански», 3 февраля 1806 года в Нотр-Дам, его приходской церкви; тысяча восемьсот человек проводили его на кладбище. «Пребывание в аду, – пишет Марк Шадурн, – для него закончилось». Но сочинения остались. Вот уже полтора века они беспрестанно переиздаются и исследуются. И не только потому, что автор без стеснения говорит обо всем. «Поселянка», только что перечитанная, показалась мне мало целомудренной, но нисколько не скабрезной и куда менее шокирующей, чем какой-нибудь роман, написанный в наши дни молодой женщиной и едва не получивший премию от жюри, составленного из богатых вдов. Впрочем, будь скабрезность гарантией долговечности, многие сочинения, сегодня не находящие читателей, пережили бы свое время.

Это длительное расположение публики объясняется более вескими причинами. Прежде всего тем, что роман, подобный «Поселянке», – одно из редких правдивых изображений народного, разгульного Парижа, его улиц, притонов, эспланад, домов терпимости. В книге чувствуется талант. В ней много страниц, но читать ее не скучно. Стиль не взят у Дидро, а принадлежит самому Ретифу, и он лучше, чем у более почтенных писателей, отличавшихся примерной жизнью и примерными нравами. «Совращенные поселянин и поселянка» – один из лучших романов XVIII века. Наконец, в нем есть поэзия и переживания. Они порождены правдой этой книги, во многом автобиографичной. Жюль Ренар в своем дневнике признается, что именно воспоминания Ретифа о детстве подали ему идею описать любовные чувства Рыжика[101]. Правда восхитительна и неподражаема. Страсть Ретифа к женщинам была подлинной. «В этом секрет его жизни и его гения, его величия и его упадка». Однажды он написал: «Если только юные портнихи, белошвейки, законодательницы мод, которым понравились другие мои романы, прочтут еще и этот, я буду доволен и брошу вызов всем умникам».

В те времена, как он того и желал, его читали белошвейки и портнихи; он вряд ли сохранил их расположение, но удержал при себе умников. Бенжамен Констан зачитывался его романами. Шиллер настойчиво рекомендовал Ретифа Гёте, который оценил его и выразил желание познакомиться. Бодлер писал своему издателю Пуле-Маласси: «Где же Ретиф, у которого столько чудесных, пленительных отрывков?» Реми де Гурмон[102] считал, что его исповедь правдоподобнее, чем исповедь Жан-Жака. И Поль Валери, как мы видели, ставил его выше Жан-Жака – проявив великодушие, но хватив через край. Эмиль Анрио[103] относил его к второстепенной литературе – но к самой что ни на есть первоклассной. Ну а мы…

Кто бы мог подумать в 1784 году, что у автора «Совращенной поселянки» будут читатели в 1984-м? Однако они будут. Ведь то, что естественно, нисколько не стареет.

Лакло. «Опасные связи»[104]

Перед вами книга с довольно странной судьбой. Она очень известна и считается одним из прекраснейших французских романов. И в то же время место, занимаемое ее автором в истории литературы, незначительно, практически ничтожно. Сент-Бёв, повествующий даже о писателях никому неведомых, едва уделяет ему пару строк; Фаге, чьи критические этюды посвящены крупнейшим авторам XVIII века, пренебрегает им вовсе. Другие хоть и отдают должное «Опасным связям», но считают книгой скверной, едва ли не источающей серный запах. Жид похваляется любовью к ней так, словно не без гордости признается в дружбе с дьяволом.

Неужели же роман действительно до такой степени скандальный? Повествование выдержано в немного холодной, отстраненной манере, напоминающей язык Расина и де Ларошфуко, а иногда даже (я мог бы привести наглядные примеры) язык Боссюэ.

Автор не прибегает к обсценной лексике и при описании откровенных сцен проявляет осторожность, которая зачастую удивила бы наших современников. В сравнении с хотя бы одной страницей из Хемингуэя, Колдуэлла, Франсуазы Саган Лакло предстает писателем для чистых душой.

Так почему же строки его книги вызывали одновременно обожание, страх и возмущение? Именно это нам и предстоит объяснить.

I. Автор

Лакло – или чаще Шодерло де Лакло – один из тех писателей, которые обязаны своей славой лишь одной книге. Однако после «Опасных связей» многое остальное едва ли будет совершенно забыто. Он обладал дерзновенным духом Стендаля, всегда готовым к любым опасностям, но был человеком замкнутым и казался современникам странным. Мы знаем, что по натуре он был холоден и умен, но не любезен – «высокий и худой господин с желтоватым цветом лица, по обыкновению одетый в черное». Сам Стендаль, повстречавшийся с Лакло ближе к концу его жизни, вспоминал, как увидел пожилого генерала артиллерии в ложе губернатора Милана, «коего… почтительно приветствовал как автора „Опасных связей“».

Казалось, ничто не располагало молодого лейтенанта Лакло создать нового французского Ловеласа. С 1769 по 1775 год он служил офицером в Гренобле, в одном из французских гарнизонов, где проводил время, нимало не скучая. Здесь он наблюдал за жизнью местных дворян, чьи нравы были весьма фривольны. «Молодые люди, получая деньги от своих богатых любовниц, тратили их на прекрасные наряды и содержание бедных возлюбленных». Однако сам Лакло не проявлял склонности к такому образу жизни. Один из его биографов утверждает, что, подобно тому как Стендаль служил на войне интендантом, Лакло «служил» в разведывательном управлении на любовном фронте. Он любил беседовать с дамами, выслушивая их откровения, – ведь дамы охотнее доверяют свои тайны стороннему наблюдателю, чем великому завоевателю сердец, и только ждут приятного случая поведать подробности своих любовных историй. Генри Джеймс и Марсель Пруст, даже Лев Толстой извлекали большую пользу из подобной женской болтовни. Порой из маленьких сплетен рождаются великие романы.

Лакло был большим поклонником Руссо и Ричардсона. Он множество раз перечитывал «Клариссу Гарлоу», «Новую Элоизу» и «Тома Джонса». Это помогло ему изучить технику написания романа. В Гренобле не было недостатка ни в интересных персонажах, ни в занимательных историях. Так, маркиза де ла Тур дю Пин-Монтобан, как считается, послужила прототипом маркизы де Мертей. Если рассматривать «Опасные связи» как правдивый портрет аристократии Гренобля XVIII века, то, вероятно, она была ужасающе порочной. Но часто романисты выдают за обычаи века то, что по сути является лишь «историями о паре десятков хлыщей и шлюх». В то время как остальные горожане вели тихую и размеренную семейную жизнь, горстка циников и либертинов заполняла салоны и страницы прессы россказнями о своих блестящих авантюрных похождениях.

Стоит отметить, что, хотя Лакло по счастливой случайности и получил дворянство, он не любил «высший свет» и с удовольствием разоблачал его пороки. В 1782 году Революция уже зрела во многих умах, возмущенных несправедливостями и притеснениями. Бедный офицер вроде Лакло, должно быть, питал неприязнь к знатным господам, военная карьера которых складывалась неоправданно легко. Лакло, в надежде снискать военной славы, желавший отправиться в Америку с Рошамбо[105], получил отказ: эти позиции были оставлены для представителей знатнейших фамилий – Сегюр, Лозен, Ноай. «Опасные связи», в сущности, явились для мира литературы тем же, чем для театра – «Женитьба Фигаро»: памфлетом против безнравственного могущественного привилегированного класса. Лакло избегает рассуждений о политике, но читатель волен делать определенные выводы.

Книга наделала много шуму. При жизни автора было осуществлено около 50 изданий романа. Публика жаждала раскрыть тайну, кто скрывается за именами персонажей. В то время, когда знать была одержима революционными идеями не менее буржуазии, взрыв этой бомбы восприняли восторженно. Занятно, что любой прослойке общества – будь то дворянство или буржуазия – более интересны те, кто ее хулит, чем те, кто осыпает похвалами. Все, от Версаля до Парижа, желали познакомиться с автором. Командующий полком, в котором служил Лакло, был обеспокоен: один из его офицеров – романист и циник? Как это несерьезно… Но Лакло был прекрасный артиллерист – артиллерия прежде романов!

Некоторые сожалели о том, что автор чересчур сгустил краски, однако отмечали тонкое понимание человеческих страстей, мастерски закрученную интригу, искусство создания незабываемых персонажей и естественность стиля повествования. Поразительно, что после оглушительного триумфа столь талантливый романист перестал писать вовсе. Этот истинный знаток человеческих душ продолжал вести непримечательную жизнь провинциального офицера. Еще более удивительно, что этот повеса, этот Макиавелли чувств женился и стал верным и любящим супругом. В возрасте сорока трех лет он приметил молодую девушку из Ла-Рошели, мадемуазель Соланж-Мари Дюпере, сестру адмирала Франции. Прочитав «Связи», она сказала: «Никогда нога господина де Лакло не ступит на наш порог!» Лакло ответствовал: «По истечении шести месяцев я женюсь на мадемуазель Дюпере».

Он действует, как виконт де Вальмон, герой «Связей». Он соблазняет Соланж Дюпере, и она беременеет от него. Он «исправляет» ситуацию, в дальнейшем женившись на ней, и становится – уже совершенно не в стиле Вальмона – сентиментальнейшим из мужей. «Вот уже двенадцать лет, – пишет он жене, – как я обязан тебе своим счастьем. Прошлое – залог будущего. Я с огромным удовольствием вижу, что наконец ты чувствуешь себя любимой, однако позволь мне сказать, что ты могла быть в этом уверена все двенадцать совместных лет». Он хвалит жену за то, что она «великолепная любовница, прекрасная супруга и нежная мать». Располнела ли она? «Да, но тебе это только к лицу!»

Вот такой счастливо женатый Ловелас. Он даже задумал написать роман, в котором основной мыслью выводилось бы, что счастье возможно только в семье. Однако сложность увлечь читателя произведением без романтических коллизий заставила его отказаться от замысла. Наверное, это было верное решение, поскольку о благополучной семейной жизни получаются неважные романы. Андре Жид радовался, что Лакло оставил идею романа, столь несвойственную его гению, сомневаясь, что замечательно одаренный создатель «дьявольских персонажей» мог искренне любить добродетель.

«Нет никаких сомнений, – пишет Жид, – что Лакло идет рука об руку с сатаной». Я не так уж в этом уверен. Скорее всего, Лакло попросту понял, что сатана поможет ему снискать популярность. Вот слова самого Лакло: «Написав пару-тройку стихотворений и изучив ремесло, однако не принесшее мне большого успеха, я решился на сочинение, которое выходило бы за рамки повседневности, наделало бы много шуму и гремело бы даже тогда, когда сам я уже покину эту землю». Такова была его цель, и он достиг ее.

Виконт де Ноай, почитатель таланта Лакло, представил писателя герцогу Орлеанскому, который пожаловал тому должность секретаря личных поручений. Во времена Революции Лакло фактически управлял принцем (насколько возможно было управлять столь переменчивым умом) и плел поистине дьявольские интриги против короля и королевы. Герцог надеялся свергнуть своих суверенов, опираясь на поддержку народных масс, и стать регентом. Лакло поддерживал его в этом решении и старался помогать во всем.

Его тайные страсти еще явственнее свидетельствуют о стремлении руководить. Он вступил в Якобинский клуб и стал одним из самых влиятельных его членов. В 1792 году Дантон отправляет его в армию для надзора за престарелым маршалом Люкнером[106], чтобы предотвратить позорное дезертирство этого солдата-чужестранца. Лакло, превосходный офицер, реорганизовал армию и подготовил условия для победы при Вальми. Но дальнейшее предательство его командира генерала Дюмурье[107] бросало тень и на Лакло – вскоре он был арестован.

Девятое термидора (казнь Робеспьера и конец Террора) спасло его от казни гильотиной. Назначенный бригадным генералом при Бонапарте, он командовал артиллерией Рейнской армии, а затем Итальянской. В 1803 году, когда Лакло служил в составе корпуса Мюрата в Неаполе, ему поручили оборону Таранто. Здесь он и умер от дизентерии.

Так сложилась уникальная карьера этого талантливого солдата, который, однако, прославил свое имя тем, что создал шедевр литературы.

II. Роман и персонажи

Вполне естественно, что почитатель Клариссы Гарлоу задумал написать именно роман в письмах. Сама форма эта несколько искусственна, ведь в жизни самое важное происходит в разговорах и делах. Но в письмах их можно пересказать и живописать. Письма позволяют автору блеснуть мастерством тонких наблюдений. В письме есть и прямое изложение событий, и то, о чем пишущий пытается умолчать. Письмо выдает и разоблачает. Лакло очень гордился разнообразием стилей, одолженных им своим персонажам. Но на самом деле оно не так уж исключительно, как казалось автору. Все его герои безупречно выражают свои мысли на прекрасном французском XVIII века – когда молодая девушка, едва покинувшая монастырь, обладала настолько изящным слогом, что могла бы посрамить современных нам писателей.

В книге противопоставлены две группы персонажей: хищники и жертвы. Хищники – это маркиза де Мертей, знатная дама-либертинка, циничная и вероломная, она, не колеблясь, когда есть причины для мести, нарушает все правила, которые для иных составляют мораль; и виконт де Вальмон – профессиональный донжуан, опытный покоритель женских сердец, беспринципный, часто ведомый госпожой де Мертей, периодически восстающий против нее. Жертвы – это президентша де Турвель, красивая, набожная и чопорная супруга буржуа, которая стремится к тихой семейной жизни; Сесиль де Воланж, неопытная, но, сама того не осознающая, чувственная молодая особа, которую без ее согласия мать желает выдать за «престарелого» графа де Жеркура (ему тридцать шесть лет), влюбленная в шевалье Дансени; и наконец, сам Дансени, которого, вовсе не питая к нему нежных чувств, соблазняет и делает своим любовником госпожа де Мертей.

Связи между этими персонажами весьма многочисленны и крайне запутаны. Жеркур хочет жениться на юной Воланж, до этого он был любовником госпожи де Мертей и предал ее. Она жаждет отомстить и намеревается использовать Вальмона, который также был ее любовником в прошлом, но теперь остается ее другом. Отношения Вальмона и госпожи де Мертей абсолютно лишены лицемерия. Некогда они наслаждались друг другом и, возможно, однажды снова станут любовниками, однако случится это не по велению страсти, которой здесь нет места. Они вступают в сговор, подобно настоящим преступникам, – не доверяя друг другу, но отдавая должное профессиональному мастерству.

О чем просит госпожа де Мертей? Пусть Вальмон соблазнит юную Сесиль и станет ее любовником до свадьбы с Жеркуром. Таким образом, Жеркур будет выглядеть дураком в глазах всего высшего света; более того, услуга, о которой просит госпожа де Мертей, совсем не неприятна. Сесили пятнадцать лет, и она очень привлекательна; почему бы не срезать этот розовый бутон? Вальмон поначалу не испытывает большого энтузиазма. Соблазнить наивную и неопытную девушку, которая ничего не видела в жизни? Предприятие, не слишком достойное его талантов. Он занят иной авантюрой, которая сулит ему больше славы и удовольствия, – завоеванием неприступной, целомудренной и суровой президентши де Турвель. Заставить уступить эту воплощенную добродетель – вот цель, к которой он стремится. Его стратегия заключается в том, чтобы говорить с ней не о любви, но лишь о религии. В надежде наставить его на путь истинный она соглашается принять его у себя. Дьявол во плоти обращается отшельником. Отшельник постарается поскорее стать любовником.

Вскоре все три сюжетные линии причудливо переплетаются. Юный Дансени, попав в немилость к матери Сесиль, поручает Вальмону доставить ей любовные послания. Перспектива обмануть доверие друга добавляет некоторой остроты соблазнению невинной девушки. Теперь Вальмон и сам желает юную Сесиль. Под предлогом необходимости вручить ей письма Дансени он проникает в спальню девушки, крадет поцелуй, а за ним еще один, и еще. И вот он любовник очаровательной девицы, которая даже не понимает, что с ней произошло: тело ее принимает ласки Вальмона, но сердце отдано Дансени.

Этот успех, однако, не мешает Вальмону продолжать завоевание несчастной президентши Турвель. Наконец ему выпадает случай решительно объясниться. Она пытается бежать, но сопротивление лишь распаляет азарт Вальмона.

У него есть все основания праздновать победу, поскольку бедная женщина уже почти потеряла голову от любви. Но как сделать победу окончательной? Нет ничего лучше старых испытанных приемов. Вальмон изображает отчаяние. Он выказывает желание уйти в монастырь. Госпожа де Турвель вновь вынуждена принять его у себя. «Обладать вами либо умереть!» – провозглашает он и, когда она все-таки предпринимает слабую попытку ускользнуть, произносит, понизив голос до зловещего шепота: «Итак, значит, смерть!»[108] Без чувств она падает в объятия Вальмона. Он победил.

Жертвы съедены. Но вот пробил час расплаты и для виновных. Президентша Турвель уверена, что своим падением она сможет обеспечить спасение души Вальмона. Кажется, он вполне искренне в нее влюблен. Но разве допустит маркиза де Мертей торжества добродетели или подлинного чувства? Она насмехается над Вальмоном и бросает ему вызов, принуждая немедленно порвать с президентшей Турвель и вернуться к ней. Этот вызов возбуждает азарт Вальмона; он бросает президентшу и пытается вернуть маркизу. Из чистого тщеславия он покидает прелестную женщину, которую только что с таким усердием добивался, и адресует ей неслыханное по своей жестокости письмо – продиктованное госпожой де Мертей. Лишившаяся иллюзий и отчаявшаяся госпожа де Турвель не имеет сил преодолеть отвращение к самой себе и вскоре умирает, истерзанная угрызениями совести.

Однако госпожа де Мертей ссорится с Вальмоном и открывает Дансени правду о Сесили де Воланж. Дансени бросает Вальмону вызов и убивает его на дуэли. Обесчещенная Сесиль отправляется в монастырь. Госпожа де Мертей остается одна. Но и она будет жестоко наказана. Судебный процесс, который должен решить судьбу всего ее состояния, проигран, она разорена. Она заболевает оспой, но выживает – обезображенная, потеряв глаз и поистине внушающая отвращение.

«О великая Немезида!» – воскликнул лорд Байрон. «Как можно без содрогания помыслить о бедствиях, которые способна причинить хотя бы одна опасная связь!» – так заканчивается это ужасно аморальное моралите. Сцена завалена трупами. На ум невольно приходит концовка Гамлета.

III. Любовь – война

Неужели подобная мрачная история могла случиться на самом деле? Несомненно, нравы того времени были весьма свободными. Супруги из высшего общества виделись редко. Они жили под одной крышей – вот, пожалуй, и все. Подлинное чувство было редкостью – это считалось смешным и нелепым. При виде пылких влюбленных окружающие испытывали «неловкость и скуку». Такое поведение противоречило правилам. В этой неограниченной свободе нравов представления о морали терялись, – что, конечно, было на руку обществу в целом: «По словам Безенваля[109], флирт между мужчинами и женщинами поддерживал в нем бодрость духа и ежедневно доставлял рассказы о пикантных похождениях». Здесь не было места ревности. «Мы влюбляемся, забавляемся друг с другом, расстаемся и… начинаем все сначала».

Означенная вакханалия, надо сказать, происходила довольно скрытно. На публике все – манеры, жесты, наружность – выглядело прилично. Свобода поведения никогда не проявлялась в словах. «У Лакло даже в самые игривые моменты персонажи говорят языком Мариво». Внешне все было безупречно. Муж, неожиданно заставший жену с другим, нежно говорил ей: «Какая неосторожность, мадам! А если бы это оказался кто-нибудь другой, а не я…» Английское высшее общество, впрочем, было немногим более брезгливо, чем французское. Вальмон – это своего рода Байрон, который, к слову, был знаком с произведением Лакло и старался подражать его герою. Перечитайте переписку Байрона и леди Мельбурн. Вы обнаружите, что они обсуждают любовные похождения в том же тоне, что и госпожа де Мертей и Вальмон. Обоим свойственно то же циничное, равнодушное отношение к своим жертвам, и занимает их техника, а не сантименты. Какие слова, какие поступки заставят женщину уступить? Тактические схемы, никакой любви. Разница лишь в том, что Байрон все же менее безжалостен, нежели Вальмон. Ему случается и пощадить понравившуюся женщину, уже почти оказавшуюся у него в руках, – как это было с леди Фрэнсис Уэбстер. Ему также случалось включаться в игру всем сердцем. Байрон совращает свою единокровную сестру Августу, но тут он действительно влюблен.

Маркиза де Мертей, напротив, не признает ни жалости, ни любви. Сам Вальмон – также без малейших угрызений совести – ломает жизнь невинной Сесиль. Разве это естественно, разве может человек быть настолько жесток? И мыслима ли подобная жестокость в любви, которой свойственно пробуждать в душе нежность и привязанность к партнеру? В этом как раз и есть драма Дон Жуана, героя бесчисленных литературных произведений, покорителя женских сердец.

Как формировался образ Дон Жуана? Почему столь безжалостен Вальмон? История жизни Байрона немного проливает свет на эти вопросы. Байрон был сентиментальным и нежным влюбленным до того дня, пока первая его любовь не предала его. Всю свою дальнейшую жизнь он будет мстить женщинам за это предательство.

В его похождениях им руководили более тщеславие и жажда реванша, нежели желание. Вальмон же подобен тем диктаторам, которые нападают на беззащитные страны, чтобы продемонстрировать всему миру свою отлично подготовленную армию. Его словарь – это словарь солдата, геометра, стратега, но никогда – влюбленного. «Доселе, прелестный друг мой, Вы, я думаю, признавали за мной такую безупречность метода, которая доставит Вам удовольствие, и Вы убедитесь, что я ни в чем не отступил от истинных правил ведения этой войны, столь схожей, как мы часто замечали, с настоящей войной. Судите же обо мне как о Тюренне или Фридрихе. Я заставил принять бой врага, стремившегося лишь выиграть время. Благодаря искусным маневрам я добился того, что сам выбрал поле битвы и занял удобные позиции, я сумел усыпить бдительность противника, чтобы легче добраться до его укрытия. Я сумел внушить страх еще до начала сражения. Я ни в чем не положился на случай, разве лишь тогда, когда риск сулил большие преимущества в случае успеха и когда у меня была уверенность, что я не останусь без ресурсов в случае поражения. Наконец, я начал военные действия, лишь имея обеспеченный тыл, что давало мне возможность прикрыть и сохранить все завоеванное раньше».

Любовник, подобный Вальмону, – подлинный стратег. Его также можно сравнить с матадором. Падение женщины, оказавшейся в полной его власти, равносильно ее смерти. Для тех жертв, которые не согласны уступить добровольно, – таких как малютка Сесиль или президентша Турвель, – у него наготове искусно расставленные сети. Это всегда драматичная игра. Подобно тому как матадор не любит сражаться с больным и слабым зверем, донжуан вроде Вальмона находит удовольствие в яростном противостоянии и зрелище слез. Или, заимствуя образ из иной области: «Предоставим жалкому браконьеру возможность убить из засады оленя, которого он подстерег: настоящий охотник должен загнать дичь <…> Мне мало обладать ею – я хочу, чтобы она мне отдалась».

«Я хочу». Речь идет об утверждении своей воли. Внимательно прочитайте 81-е письмо, где госпожа де Мертей рассказывает Вальмону о своей жизни. Это пример существования, спланированного до мельчайшей детали. Малейший жест, выражение лица, голос – маркиза неустанно контролирует все. Против любовников у нее всегда есть неотразимые козыри, способные погубить их репутацию: «…я умела, заранее предвидя разрыв, заглушить насмешкой или клеветой то доверие, какое эти опасные для меня мужчины могли приобрести». Читая это примечательное – и ужасное – письмо, мы вспоминаем свирепых дипломатов Возрождения либо героев Стендаля. Но мужчины и женщины Возрождения закаляли волю во имя утверждения власти. У маркизы Мертей и Вальмона, равно как и у их последователей, лишь одна цель: сексуальные утехи – иногда как средство для утоления жажды мести.

Прибегать к столь разрушительным средствам ради столь незначительной цели кажется нам чрезмерным. Столько стратегии, столько холодного расчета – и все ради поистине ничтожного приза? «Женщина, способная действовать столь энергично, – пишет Мальро[110], – и наделенная Стендалем таким изощренным умом, которая при этом так долго увлечена одной лишь идеей наставить рога покинувшему ее любовнику, могла бы показаться явлением невероятным, если бы эта книга была не более чем демонстрацией воли, подчиненной сексуальным желаниям. Но здесь совсем иное: эротизация самой воли. Воля и тяга к сексуальным удовольствиям тесно переплетены и помножены друг на друга…» У Лакло идея наслаждения, добытого посредством войны, охоты и принуждения, в чем-то сближается с идеями Стендаля.

Жюльен Сорель, герой «Красного и черного», отваживается взять за руку госпожу де Реналь и поднимается в спальню Матильды; но удовольствие, которое он испытывает от победы над собой, куда более сильное, чем от близости. И все же Стендаль не был так осуждаем моралистами, поскольку уважал священность страсти.

Стоит заметить, что во времена Стендаля Революция и Империя предоставляли возможность направить волю к более достойным целям. Но в светском обществе XVIII века, в провинциальных гарнизонах любовные похождения за неимением иного были основным занятием энергичных молодых людей. Влияние в Версале достигалось куртуазными способами, ведь политическая деятельность была недоступна для большинства придворных. Офицеры воевали мало – считаные месяцы за год. Любовные интриги становились важным занятием и, если так можно выразиться, большим спортом. Сам Лакло на славу поохотился в Ла-Рошели на Соланж Дюпере. Придет день, и Революция предоставит ему возможность направить волю и талант на более значительные цели. И тогда он изменится. Бодлер писал об «Опасных связях»: «Революцию сотворили сладострастники. Книги либертинов комментировали Революцию и поясняли ее причины». Те же самые люди, захваченные водоворотом драматичных событий, будут считать своим долгом храбро умереть (и эта легкомысленная французская знать взойдет на эшафот с достойной восхищения твердостью), но пока они являются частью праздного и тщеславного сообщества и предметом своих устремлений видят любовные победы или, как госпожа де Мертей, торжество беззакония. Гораздо больше, чем к удовольствиям, она стремится к власти, безраздельному господству, к мести. Должно быть, в детстве у нее самой был некий комплекс неполноценности, унять который способны только самые жестокие реванши. Губить женщин и мужчин, ставить их в трагические или нелепые ситуации – в этом ее счастье.

Кроме того, будучи «женским вариантом Тартюфа», в глазах общества маркиза сумела создать себе образ добродетельной женщины, и это доставляет ей особое наслаждение. Она доводит лицемерие до гениальности и самомнением значительно превосходит Вальмона. «Что совершили вы такого, чего бы я тысячу раз не превзошла?» Мы словно слышим знаменитые строки из «Сида» Корнеля:

И чем, в конце концов, ваш долгий век столь славен?

Любой из дней моих ему с избытком равен[111].

Воистину не менее чем «долг чести», который во времена Сида заставлял знатных господ пронзать друг друга шпагами на дуэлях, а во времена Лакло призывал оба пола противостоять друг другу в ожесточенных схватках.

Но вернемся к жертвам. Образ Сесиль, возможно, главный шедевр повествования Лакло. Для романиста нет ничего сложнее, чем живописать портрет юной девушки. Все в ней пока что эскиз. Едва покинув стены монастыря, она попадает в руки госпожи де Мертей, которая берет на себя заботу о ее «воспитании». «Она и впрямь хорошенькая… Правда, донельзя неловка и лишена каких бы то ни было манер. <…> Зато у нее томный взгляд, который сулит многое. <…> Не имея ни ума, ни хитрости, она обладает известной, если можно так выразиться, природной лживостью, которой я сама иногда удивляюсь и которой уготован тем больший успех, что обликом своим эта девушка – само простодушие и невинность».

И вот что пишет Вальмон после своей легкой победы: «Я удалился к себе лишь на рассвете, изнемогая от усталости и желания спать. Однако и тем и другим я пожертвовал стремлению встать к утреннему завтраку. Я до страсти люблю наблюдать, какой вид имеет женщина на другой день после события. Вы и не представляете, какой он был у Сесили! Она с трудом передвигала ноги, все жесты были неловкие, растерянные, глаза все время опущенные, опухшие, с темными кругами! Круглое личико так вытянулось! Ничто не могло быть забавнее». Палачи часто бывают сластолюбцами.

Остается президентша де Турвель, капитулировавшая безо всякой борьбы. Нежная, искренняя, преданная – ей остается лишь погибнуть от любви и отвращения. Но президентша – супруга буржуа, в то время как госпожа де Мертей – знатная дама, и их противопоставление является ключом для понимания книги, осуждающей пороки высшего общества. Революция свершалась не только против политического беспредела, но и против нравственной распущенности. Пуританство имеет свои недостатки – оно омрачает жизнь, но также придает правящему классу особую силу. Распущенность же элиты порождает зависть, гнев и презрение, а в последствии и бунт подчиненных.

IV. Нравственный или безнравственный?

Является ли роман «Опасные связи» безнравственным? Многие критики относят этот безусловный шедевр к числу книг «неприличных». Сам Лакло в предисловии защищался от подобных оценок. «Мне кажется, чтобы оказать услугу добропорядочности, нужно показать средства, которыми дурные люди пользуются, чтобы привести к падению добрых». Он похваляется тем, что открыл две важные истины: «Первая – любая женщина, согласившаяся принять в свое общество безнравственного человека, рано или поздно станет его жертвой; вторая – каждая мать, допускающая, чтобы дочь ее оказывала какой-либо другой женщине больше доверия, чем ей самой, поступает в лучшем случае неосторожно». В добавление он приводит слова, которые ему сказала одна хорошая мать и умная женщина: «Я считала бы, что окажу настоящую услугу своей дочери, если дам ей эту книгу в день ее замужества» – он уверял, что, если все матери семейств так думают, «он будет вечно хвалить себя за то, что все-таки опубликовал ее».

Предложенная автором трактовка могла бы показаться нам наивной, но лишь в том случае, если мы полагаем, что сам Лакло действительно в это верил. Несомненно, в конце книги злодеи несут наказание – проигрывая процесс, заболевая оспой или погибая на дуэли; также несомненно, что преступление, совершенное ими, не окупается. Но и с добродетелью обошлись не лучше – благочестивая госпожа де Турвель заканчивает почти так же печально, как и маркиза де Мертей. И тем паче автор не уверен, что читатель отвратится от дурных нравов, глядя на несчастья тех, на чьем примере они ему предъявлены. Возможно, зависть к их необузданному пороку окажется сильнее, чем страх наказания. Сила этих желаний, безошибочность их расчетов, проницательность и ум этих злодеев могут, более вероятно, показаться некоторым скорее привлекательными, чем отвратительными. Чтение жизнеописания Наполеона никогда не вызывало отвращения к власти в амбициозных молодых людях, даже несмотря на трагичный финал на острове Святой Елены.

Жироду прекрасно сознавал, что «привлекательность, интрига и скандальность книги» заключены именно во взаимоотношениях Вальмона и маркизы де Мертей – паре «повенчанных» Злодейством самых соблазнительных развратников литературы: он – самый красивый и ловкий мужчина, она – очаровательнейшая и умнейшая женщина. «Мы видим великолепное представление, где равносильные в умении повелевать страстями мужчина и женщина вышли на охоту в поисках наслаждений». Это по всем статьям идеальная пара: в их отношениях царят абсолютное доверие друг к другу и откровенность, какой не удостоен ими более ни один человек в мире. Нет занимательнее историй о животных, чем истории о двух охотниках – лисице и льве. Нет ничего более угодного духу Зла, чем вид восхитительной Мертей и прекрасного Вальмона, угождающих друг другу, поскольку личная победа для обоих имеет меньшее значение, чем доверие, а наибольшее удовольствие приносит победа другого.

Бодлер оправдывает Лакло еще более изящно. Он не согласен с тем, что Лакло аморальнее современных нам авторов: Лакло всего лишь более откровенен. «Разве в XIX веке общество стало более возвышенным? – задается вопросом Бодлер и тут же отвечает: – Нет, просто сила зла ослабла и глупость сменила силу духа».

По мнению Бодлера, ввязываться в опасные авантюры ради того, что принято считать пустяком, ничуть не хуже, чем путать сексуальное влечение и любовный восторг. Лакло для него более искренний, чем Жорж Санд или Мюссе: «Безумствовали ничуть не меньше, чем сегодня. Но безумствовали не так по-дурацки, не обманываясь <…> На самом деле сатанизм победил, а сатана стал простодушен. Зло, сознающее себя, менее страшно и ближе к исцелению, чем зло, себя не ведающее».

Правда и в том, что истинный моралист живописует картины безнравственности мира потому, что собственная роль его – предостеречь нас от мира, каков он есть. Если бы человек по своей натуре был существом высокоморальным, то моралисты были бы не нужны. Но природа вне морали или даже аморальна. Инстинкты толкают живых существ к борьбе за выживание, к охоте, спариванию. И существует общество, которому навязано уважение к нравственности. Но поскольку общество лицемерно, то даже самый отважный моралист бывает вынужден отступиться, ибо он желает сообщать правду, а правда о подлинной природе человека страшит. Только когда этот моралист не выходит за рамки абстрактных суждений и максим и не срывает маски со своих героев – мы можем привести много подобных примеров, – его суровость кажется менее резкой. Однако представьте себе Ларошфуко и романы, которые могли бы вырасти из его максим. Вы нашли бы их сюжетные перипетии не менее чудовищными, чем события «Опасных связей».

Еще одна весьма веская причина способствовала признанию книги Лакло безнравственной. Дело в том, что Лакло наносит сильнейший удар легенде о женской стойкости. Позже Бернард Шоу вновь вернется к мысли о том, что в любви часто именно женщина становится охотником, а мужчина – добычей. Госпожа де Мертей руководит Вальмоном, надиктовывая ему самые важные письма, – и насмехается над ним, если он пытается оказать ей подобную услугу. «Здесь, как и в жизни, – пишет Бодлер, – пальма первенства принадлежит женщине». Вальмон, возможно, и пощадил бы президентшу, если бы письмо госпожи де Мертей не подстегнуло перешагнуть это препятствие. Однако женщины вроде маркизы де Мертей, ставящие себя выше мужчин, не любят, чтобы об этом знал кто-либо, кроме пары близких сообщников. Чувствуя себя в безопасности под маской сентиментальности и напускной невинности, они всегда осуждают романы и романистов, которые их обличают. Дюма-сын испытал это на личном опыте.

В этом Лакло всю свою жизнь был непреклонен. Когда ему говорили: «Вы создаете чудовищ, чтобы с ними сражаться, не бывает женщин, подобных маркизе де Мертей!», он отвечал: «Тогда почему же все настолько встревожены? Когда Дон Кихот взялся за оружие, дабы сразиться с ветряными мельницами, решился ли кто-нибудь его отговорить? Его жалели, но не осуждали… Если ни одна из женщин не предавалась разврату, притворяясь при этом влюбленной… если ни одна не помогала в соблазнении подруги… если не найдется такой, что желала бы наказать своего любовника за измену… если все это неправда, то я напрасно писал об этом! Но кто осмелился бы отрицать эту повседневную реальность? Еретик и вероотступник!»

Так спросим же еще раз: действительно ли «Опасные связи» – роман нравственный, как утверждал его автор? Я полагаю, что он учит морали, но не благодаря устрашающим картинам череды несчастий, обрушивающихся рано или поздно на головы нечестивцев, а скорее убеждением в суетности их удовольствий. Эти персонажи созданы безжалостным геометром, они поступают согласно своим убеждениям и голосу холодного рассудка. Применять логику там, где следует слушать интуицию; изображать страсть, не испытывая ее; хладнокровное изучение слабостей других с целью управлять ими – вот игра, которую ведут Мертей и Вальмон.

Может ли она принести счастье? Роман Лакло явственно показывает – нет. Не то чтобы удовольствие не таит в себе подлинной, восхитительной реальности. Но сама госпожа де Мертей в конце концов признает, что физические удовольствия однообразны, скучны, если они не подкреплены движением сильных чувств: «Неужели вы еще не уразумели, что наслаждения, действительно являющегося единственным толчком для соединения двух полов, все же недостаточно для того, чтобы между ними возникала связь, и что если ему предшествует сближающее их желание, то после него наступает отталкивающее их друг от друга пресыщение?»

Ответ на этот вопрос заключается в том, что удачен лишь момент, когда желание облагорожено чувствами, а союз скреплен социальной связью – браком. Человечество всегда обладало замечательной интуицией, как выбрать время, когда клятва, связующая нас, становится приемлемой, поскольку ведет к удовлетворению желания. Дон Жуан, или Вальмон, провозглашает: «К черту цепи! Только водоворот наслаждений и угождение желаниям – в этом прелесть жизни!» Однако «Опасные связи» ясно показывают, что этот образ жизни не приносит счастья и донжуанов порождает не желание, но фантазии и гордыня.

Следует отметить для полноты картины, что читательницы «Опасных связей» обеспечили книге успех, по меньшей мере равный популярности «Новой Элоизы», где уж точно присутствует идея торжества добродетели. Цинизму героев Лакло не повредило высокопарное благородство сочинения Руссо. Нужно было пережить Революцию и становление Империи, чтобы понять: холодная безжалостность Лакло и пылкость Руссо, сплавленные в горниле нового гения, и привели к созданию романов «Красное и черное» и «Пармская обитель».

Гёте. Решающий поворот в его жизни, или Судьба, две женщины и одна карета[112]

Франкфурт. 1775 год. Молодой Вольфганг Гёте, двадцатишестилетний сын императорского советника Иоганна Каспара Гёте, персоны в городе весьма влиятельной, возвращается в родные края. Он гениален и знает об этом. С детских лет верил в свою судьбу. «Звезды обо мне не забудут», – говорил Гёте в шесть лет. А еще он всегда знал, что рожден властвовать и наблюдать. «Гений природы за руку проведет тебя по всем странам, покажет тебе жизнь – всю как есть, эту диковинную суету людей, ты увидишь, как они блуждают, ищут, ошибаются, как они давят, уклоняются, вцепляются, толкаются, трутся, увидишь дикую возню людских толп. Но для тебя все это будет, словно картины в волшебном фонаре».

«Словно картины в волшебном фонаре…» Что это значит? Что его демон (ибо Гёте, подобно Сократу, верил, что в нем живет и им управляет некий демон) велит ему никогда не погружаться в дела людские всем своим существом. Лишь тому, кто сохраняет свободу духа, дано стать поэтом, создавать миры. Однако достигнуть такой отрешенности – нелегкая задача для молодого человека двадцати шести лет от роду. Гёте красив, он нравится женщинам, и они нужны ему. «Вечная Женственность влечет нас». Без любви Гёте не может творить. К тому же он необуздан, безрассудство страстей делает его добычей, особенно заманчивой для Сатаны.

В восемнадцать лет сей Фауст повстречал своего Мефистофеля – студента Бериша[113] из Лейпцига. «Право же, – пишет юный Гёте этому инфернальному субъекту, – думается, теперь мне по плечу соблазнить девицу. Одним словом, сударь, я способен на все, чего вы вправе ожидать от самого усердного и прилежного из ваших учеников…» И тотчас наш Фауст нашел своих Гретхен, он не одно сердце разбил. В Эльзасе его пленила очаровательная Фредерика Брион[114]. Тем не менее он оставил ее без малейших угрызений. «Провидению угодно, чтобы деревья не поднимались до небесного свода», – преспокойно заявляет он. Иначе говоря, приходит момент, когда страсть должна остановиться в своем росте. Или еще точнее: демон Гёте не велит ему отклоняться от своего пути.

Тем не менее однажды ему показалось, что несчастная любовь привела его на порог гибели. Его сразил брак Шарлотты Буфф, которую он обожал, с его же другом Кестнером[115]. Он думал о самоубийстве. Несколько вечеров, ложась спать, клал с собой рядом кинжал. Однако не смог нанести себе никакой, даже самой легкой раны. Было ли это предательством тела, победившего волю? Нет, пересилила именно воля к жизни. Вместо того чтобы покончить с собой, он написал историю своей любви и своего самоубийства. Закончив «Вертера», он освободился от чар Шарлотты. «После великих страданий я снова обрел себя самого, – говорит он. – И в каком качестве? Я обрел себя как художника». Вот он, волшебный фонарь. Лишь такой мучительный опыт побудил его бросить вызов богам. В этом молодом человеке было что-то от Прометея.

Эти годы для Германии – эпоха «Бури и натиска», литературного течения, которое, будучи уже сродни романтизму, ему предшествовало. Его адепты хотели живописать гигантов в их борьбе с обществом. Гёте как приверженцу этого течения предстоит прославить его своими шедеврами. Он восстает против «разума», этого кумира французского XVIII века. Он превозносит могучие темные силы духа. Он равняет себя с титанами. Он проклинает Зевса. Его Прометей из одноименного стихотворения бросает в лицо громовержцу: «Гляди! Я создаю людей, // Леплю их // По своему подобью, // Чтобы они, как я, умели // Страдать, и плакать, // И радоваться, наслаждаясь жизнью, // И презирать ничтожество твое, // Подобно мне!»[116] Столь неукротимый бунт ужаснул некоторых из его друзей, они говорили, что он одержим демоном гордыни.

Верно: бунтовать против богов – занятие рискованное, опасность здесь в том, что оно ни к чему не ведет. Мир таков, каков он есть, и боги есть боги. Сильному человеку пристало не проклинать мир, а преображать его. Гёте на своем двадцать шестом году предстает перед нами красивым, гениальным, неповторимым, но можно опасаться, что он разобьется, натолкнувшись на уготованные ему препятствия. Лафатер[117], любя его, дивится такому яростному неистовству, тревожится: «Гёте весь – сила, страсть, воображение. Он действует, сам не ведая, ни как, ни зачем, можно подумать, что его уносит поток». Да вот и сам Гёте про то же: «Не являюсь ли я бесчеловечным существом, стремящимся к пропасти без цели и удержу, подобно водопаду, что с ревом низвергается, прыгая со скалы на скалу?»

Но демон Вольфганга не дремлет, своими таинственными путями он подводит бесчеловечного к решающему повороту, что призван обратить его к человечности. Для этого ему потребуются девушка, князь, карета и знатная дама. Рок выбирает любые, самые непредвиденные орудия.

Анна Элизабет Шёнеман[118] – так звали девушку. Она была дочерью крупного франкфуртского банкира, умершего за несколько лет до того дня, когда Гёте впервые увидел Элизабет, которую обычно звали просто Лили. Дело было в январе 1775-го. Благодаря своим стихам и «Вертеру» он уже успел стать знаменитостью, его всячески пытались заманивать во франкфуртские салоны. Юный титан противился, не хотел допустить, чтобы его приручили. Но чем старательнее он разыгрывал роль дикаря, этакого медведя, тем больше интереса возбуждал в свете. Когда однажды вечером друг внезапно предложил сводить его на концерт в дом одного банкира-кальвиниста, он согласился. Ему нравились неожиданности. Решение, принятое с бухты-барахты, – это ведь похоже на билет в житейской лотерее.

Его ввели в большую гостиную, в центре которой стоял клавесин. На нем играла единственная дочь хозяина дома, очаровательная кокетливая блондинка семнадцати лет. Ее музицирование пленяло беспечным изяществом. Расположившись напротив, Гёте любовался отчасти детской, на редкость естественной прелестью Лили. Когда он похвалил ее, она ответила так мило, что лучше и быть не могло. Он заметил, что она смотрит на него с удовольствием, словно на увлекательное зрелище. Это его не удивило, ведь он знал, что хорош собой и знаменит. Но Гёте и сам был восхищен тем, что видел. Он чувствует, что зарождается обоюдное влечение. Вокруг толпилась публика, поговорить было невозможно, однако, когда Гёте уходил, мать и дочь пригласили его навещать их.

Он стал часто пользоваться этим приглашением. Часы, что он проводил рядом с Лили, были самыми чарующими. Их беседы тотчас стали интимно-доверительными. Она рассказывала ему о своих отроческих годах богатой девицы, которой доступны все радости мира. Не таила от него и своих слабостей, первейшей из которых было кокетство, жажда пускать в ход свой дар покорять сердца. «Я и на вас его пробовала, – признается она, – но я за это наказана, потому что теперь сама тоже к вам привязалась». Вскоре он уже не мог обходиться без нее, что резко изменило его жизнь, ведь эта наследница громадного состояния вела почти непрерывную светскую жизнь. Ему, одиночке, приходилось идти на компромиссы, чтобы неотступно оставаться подле нее.

Как всегда, взирая на происходящее несколько свысока и слегка посмеиваясь над собой, Гёте в послании от 13 февраля 1775 года так пишет об этом своей приятельнице Августе фон Штольберг-Штольберг[119]: «Вообразите, моя бесценная, Гёте в вышитом одеянии, в банальном свете люстр и канделябров, медлящего возле игорного стола, где его удерживает пара прелестных глаз, покидающего прием ради концерта, позволяющего наконец увлечь себя на бал, волочась без устали за хорошенькой блондинкой, и тогда перед вами предстанет образ ряженого Гёте, того самого, что еще недавно делился с вами некими глубокими и туманными чувствами». Затем он добавляет: «Но есть и другой Гёте, в серой бобровой шубе с коричневым шелковым шарфом. Дыша холодным воздухом февраля, он уже торопит весну и видит, как его дорогая бескрайняя вселенная распахивается перед ним снова…» В этой Гёте-симфонии разыгрывается спор двух мотивов – влюбленного, впервые угодившего в сети светского общества, и творца, алчущего независимости, поскольку ему нужны вся вселенная и весь род людской. «Любовь, любовь, верни свободу мне!..»

Вот в чем драма. Существуют два Гёте: тот, что несет в себе целый мир, и тот, что проводит последнюю ночь карнавала, танцуя, вдали от природы, вдали от трудов, вдали от самого себя. Безусловно, это мучительное раздвоение ему уже знакомо по опыту других любовных романов, но прежде он побеждал его либо ценой бегства от любимой женщины, либо овладев ею. На сей раз овладеть можно не иначе как посредством брака. Шёнеманы – семейство влиятельное и почтенное, Лили не Гретхен, которую можно просто соблазнить. Остается бегство. Но он счастлив подле своей возлюбленной даже в этом расфуфыренном светском кругу, влияние которого ему претит. Он с наслаждением любуется, с какой грацией, как не по летам уверенно она держится. Позже, в марте, снова встретив ее за городом, он испытывает ничем не омраченную радость – ведь теперь Лили больше ни с кем не нужно делить, часы их общения «полны и золотисты».

«Любовь, любовь, верни свободу мне!..» В те дни Гёте, похоже, готов утратить эту свободу. Правда, такие брачные планы не встречают особого восторга со стороны обоих семейств. Гёте – буржуа-лютеране, Шёнеманы – знатные кальвинисты. Корнелия[120], сестра Гёте, как многие сестры гениев берущая на себя слишком много, ревниво хлопочет, спасая брата от него самого, отговаривает от этой затеи, да и от любых уз супружества. Но в дело вмешивается другое влияние, оно ускоряет события. В апреле Франкфурт посещает некая особа из Гейдельберга, фройляйн Дельф, обожающая устраивать свадьбы. Девица Дельф! Имя, как нельзя более подходящее, чтобы произвести впечатление на Гёте, имеющего слабость к сивиллам и оракулам!

Сивилла, общаясь с обеими семьями, вырвала у них согласие. Весьма решительная в своих повадках, эта Дельф умела закруглять ситуацию, приводя к желаемому итогу. Лично для себя она не искала никакой выгоды, для нее было счастьем поженить кого-нибудь. Это позволяло ей ощущать себя всемогущей. Лили она знала с детства и нежно любила. Дельф пригляделась к молодым людям, поняла, что они друг друга любят, но тянут с решением. Однажды, когда они пребывали наедине, она внезапно явилась к ним и возвестила, что добилась согласия их семейств. «Дайте друг другу руки!» – распорядилась она. Гёте, стоявший в этот момент перед Лили, протянул руку. Без колебаний, однако плавным, медленным движением Лили вложила свою ладонь в его. Потом, переведя дух, они бросились друг другу на шею. По воле фройляйн Дельф они стали женихом и невестой официально. Выходит, Сивилла взяла верх над демоном? Неподражаемый Гёте истолковал это иначе: «То было странное решение верховного существа, пожелавшего, чтобы в своей беспокойной жизни я на своем опыте познал помимо прочего чувства, которые испытывает жених». Иначе говоря, Провидение, желая создать образцового писателя, пеклось о том, чтобы обеспечить ему кое-какой опыт во всех областях бытия.

Это жениховское состояние, новое для него, показалось Гёте более чем приятным. Все враз изменилось. Преграды были устранены. Естественные порывы и благоразумие более не противоречили друг другу. Отныне он видел свою возлюбленную в новом свете. По-прежнему находя ее прекрасной, грациозной, при мысли о том, что она станет его женой, он радовался теперь и ее достоинству, уравновешенности ее характера. Короче, все сулило бы спокойное счастье и усладу, если бы его внутренний голос перестал ворчать. Но нет, гётевский демон слишком хорошо видел, какая участь ждет прирученного медведя. Он будет вести себя хорошо, если его хозяйка прикажет, будет урчать от удовольствия, когда она погладит его ножкой по спине. Он обоснуется во Франкфурте по-семейному, поселится в премиленьком «дворце». Станет верным супругом, превосходным отцом. Но Гёте, Гёте! Где тогда место Гёте?

А я?.. О боги, коль в вашей власти

Разрушить чары этой страсти,

То буду век у вас в долгу…[121]

В мае он предпринял попытку побега. Отправился в Швейцарию в компании троих друзей. Было интересно и весело. Четверо красивых парней купались нагишом во всех встречных речках. Гёте виделся с Лафатером, катался по озерам на лодке, хмелел от близости природы. Друзья пытались затащить его аж в Италию, но внутренний голос и тут был начеку. Время, когда Италия станет необходима Гёте, еще не пришло. Он чувствовал, как при каждом шаге на его груди пляшет маленькое золотое сердечко, подарок Лили, и сочинил для нее эти прославленные строки:

Если бы я не грезил тобой, Лили,

Как меня пленил бы горный путь!

Но когда бы я не грезил Лили,

Было бы счастье в чем-нибудь?

Отсюда видно, что медведь еще не порвал свой шелковый поводок. Итак, Гёте снова держит путь на север и к исходу июля возвращается во Франкфурт. По видимости, жених и невеста влюблены друг в друга, как встарь. Будущая родня во время отсутствия Гёте всячески пыталась посеять между ними раскол, но Лили ему по-прежнему верна. Она говорит, что если этого вольного поэта пугает светская жизнь Франкфурта, то она готова уехать с ним в Америку. Он этого хочет? Но все же столь долгое отсутствие нареченного, притом добровольное, ее задело и опечалило, да иначе и быть не могло.

Что до Гёте, он в дни своего путешествия сравнивал себя с птицей, которая, ускользнув из клетки и вернувшись в лес, еще тащит за собой маленький обрывок веревки, как «позор унизительной неволи». Он «уж больше не прежняя птица, рожденная свободной». И вот теперь он возвратился в свою золоченую клетку, но чувствует себя в ней чем дальше, тем нестерпимее. И пишет своей далекой наперснице Августе фон Штольберг-Штольберг: «О, если бы я мог высказать все! Но здесь, в этой комнате, где живет дитя с ангельским сердцем, без всякой своей вины делающее меня несчастным… И вот я обречен на ребяческую простоту, загнан в тесные пределы, словно попугай на жердочке…» Когда рядом нет Лили, он флиртует с другой, чтобы доказать самому себе, что остается независимым, но эти шалости не приносят ему ни капли удовольствия: «Все это время я метался, будто крыса, что наелась отравы: она тычется во все дыры, пьет любую жидкость, какая ни подвернется, а ее внутренности жжет смертельный неугасимый огонь…»

Мужчина, пишущий подобные вещи, в сердце своем уже разорвал любовные узы. Однако он питает благие намерения, твердит себе, что это невозможно. Как нанести ангелу такой мучительный удар? Но в той глубине души, куда нет доступа сознанию, он ведает, что все кончено. И не выдерживает: 20 сентября, в среду, он говорит Лили «семь слов»: свершается разрыв. Отныне если он еще и увидит ее, то никогда больше с нею не заговорит. И рвет он не только с ней, но и с Франкфуртом-на-Майне. Судьба, продолжающая бдительно опекать Гёте, дарит ему дивный шанс начать жизнь заново, причем энергичнее, с большим размахом: она сталкивает его с молодым князем, правителем саксонского Веймара[122]. Правитель – юноша восемнадцати лет, только что унаследовавший после смерти отца маленькое независимое княжество, где у него имеются замок, подданные, двор, кафедральный собор и Йенский университет. Он претендует на передовой образ мысли, у него есть реформаторские замыслы. Встреча с Гёте воодушевляет его.

При первом же разговоре у них заходит речь о политике. Гёте, размышлявший об этих материях, энергично изложил собеседнику свои идеи насчет правления. Князь Карл Август пришел в восторг, обнаружив у писателя столь явную предрасположенность к деятельной жизни и редкое знание действительности. «Какой министр выйдет из этого поэта!» – подумал он. А когда он заметил, что Гёте приятный компаньон в развлечениях и бесподобно умеет разгадывать секреты человеческих чувств, он сказал себе, что ему не найти ментора, более достойного и способного руководить неопытным юным правителем в житейских перипетиях. И ведь какая прелесть – вместо подобострастных старых придворных иметь подле себя молодого, красивого, блещущего умом спутника! Короче, Карл Август пригласил Гёте посетить Веймар в качестве его личного гостя. Вопрос о том, чтобы предложить ему какой-либо официальный пост, пока не вставал. Под каким видом Гёте явится ко двору? На какой срок? Все в тумане, да так оно и лучше. Не надо пугать птицу, когда, открывая перед ней дверцу клетки, заманиваешь ее в другой вольер, тот, что напротив.

Итак, он дал согласие всего-навсего на то, чтобы сесть в карету, которую князь в условленный день пришлет за ним во Франкфурт. Какие могут быть препятствия? Лили больше не помешает. Принесена в жертву. Ее роль сыграна. Художник, овладевающий искусством жить, знает, для чего Судьбе было нужно, чтобы на его пути встала Лили. В час, когда Гёте рисковал растратить силы на бесплодное бунтарство, надлежало вернуть его обществу и после Вертеровых мучений вновь преисполнить верой в свою способность внушать любовь. Бурный водопад его страстей грозил все разнести в прах. Бунтующий титан рисковал навлечь на себя молнию богов. Лили Шёнеман исцелила Гёте от его буйных порывов. Однако противоположная крайность была бы не менее опасна. Для того чтобы Гёте стал олимпийцем, ему надо одновременно быть свободным и осознавать необходимость некоторого самообуздания. Его гений позаботился о том, чтобы обеспечить такое равновесие. Эпизод с Лили был полезен, но польза его ныне исчерпана. С амурами покончено, вперед!

Но было другое препятствие. Его отец, имперский советник, предостерегал: не стоило полагаться на дружбу правителя. Эти люди легкомысленны и переменчивы. Побудешь их фаворитом несколько месяцев, а потом они избавятся от вчерашнего друга так же скоропалительно, как увлеклись. Но Гёте чувствовал искреннюю симпатию юного князя, он был уверен, что сможет удержать его. Однако пришел назначенный день, а княжеской кареты нет как нет. И никаких известий. Что произошло? Теперь Гёте был в растерянности. Он успел всему Франкфурту сообщить, что отправляется в Тюрингию. Чтобы не потерять лица, он заперся у себя дома, велел всем говорить, что уехал, и сел за работу над драмой «Эгмонт». Кареты по-прежнему не было. Неужели его верный демон на сей раз обманул Гёте? Устав от насмешек отца, он бежал в Гейдельберг. И там ждал. Верил: карета Судьбы появится в час, предначертанный звездами.

И действительно: в один прекрасный день в Гейдельберге посреди спора с фройляйн Дельф, Сивиллой-свахой, Гёте услышал у дверей почтовый рожок. На улице стояла княжеская карета. Посланец объяснил причину опоздания: произошла авария, но его господин ждет Гёте. Последний не замедлил покинуть Сивиллу, бросив ей на прощание фразу, только что сочиненную им для второго акта «Эгмонта»: «Словно бичуемые незримыми духами времени, мчат солнечные кони легкую колесницу Судьбы, и нам остается лишь твердо и мужественно управлять ими, сворачивая то вправо, то влево, чтобы не дать колесам там натолкнуться на камень, здесь сорваться в пропасть»[123].

В этой стремительной скачке на пути к Веймару поворот был пройден. Гёте вырвался из франкфуртского семейного и светского круга. В новом кругу, где вскоре он уже будет царить, его гений сможет расцвести еще ярче. Карета сыграла роль, предназначенную Судьбой. Но чтобы завершить создание нашего Гёте, богам потребуются еще один князь и одна женщина.

Карл Август был на восемь лет моложе Гёте. Этим двоим предстояло провести вместе пятьдесят лет. Князь имел золотое сердце, он желал добра своим подданным и стремился совершать великие дела, причем во всех областях. Универсальность Гёте пленяла его. Перед ним был человек, способный сочинять экспромтом великолепные стихи, принимать участие в любых затеях, требующих физической тренированности, разбираться в проблемах управления и научных вопросах, в искусстве… короче, во всем. Если слово «гений» могло когда-либо обрести полноценный смысл, то именно в применении к Гёте. Влияние поэта на молодого князя было огромно. Он формировал его личность, заставлял размышлять, учил его использовать абсолютную власть, для того чтобы превратить Веймар в столицу духовной культуры, не пренебрегая при этом и материальным благосостоянием малоимущих.

Эта школа практической деятельности была не менее существенной и для самого Гёте. Князь не замедлил сделать его своим личным советником и обременить множеством разнообразных миссий. Позже поэт становится министром и вторым человеком в государстве. Разумеется, это вызывает у княжеского окружения сильнейшую зависть. Старые придворные бранят новшества, вводимые Гёте. Но тот, властвуя над душой и разумом правителя, держит ситуацию под контролем. «Вполне возможно, – писал он Иоганне Фалмер 14 февраля 1776 года, – что я останусь здесь. Буду играть свою роль как можно лучше до тех пор, пока это сможет доставлять мне удовольствие, настолько долго, как будет угодно Судьбе». Оставшись, он рос, становился все могущественнее и мудрее. Для духа нет ничего более оздоровительного, чем столкновение с фактами, с их упорным сопротивлением. Погрузиться в ученые труды Гёте заставили его обязанности. Занимался рудниками – следовательно, изучал минералы. Занимался лесами, разведением скота – пришлось и в это вникнуть. Он переходил от дорожного строительства к проблемам музыкального театра, от управления армией – к налоговой реформе. Так он расширял основание пирамиды, которой была его жизнь, и это позволяло ей расти в высоту. В Веймаре он накапливал материал для второй части «Фауста»: «В начале было действие».

Но одного лишь действия недостаточно, чтобы завершить шедевр человеческой природы. Деятельность, предоставленная себе самой, имеет тенденцию захватывать все жизненное пространство, она гнетет дух, пригибает к земле. Чтобы заново воскресить его, в случае Гёте потребовалось вмешательство Вечной Женственности. Мужчина активен, женщина эмоциональна. В Веймаре спасительницей Гёте стала Шарлотта фон Штейн[124]. Без нее поворот судьбы не обрел бы законченности. Баронесса фон Штейн была аристократкой, дочерью бывшего маршала двора и женой шталмейстера. Выйдя замуж без любви, она произвела на свет восьмерых детей. Беременности у нее протекали тяжело, роды были трудными, они ее изнуряли. «Эта работа мне мучительно дается, – писала она подруге. – Зачем природе понадобилось обрекать половину рода людского на столь тягостные труды?» Она была кроткой, разумной, благородной, тактичной. Гёте тотчас потянулся к ней, но пылкие домогательства этого человека, такого красивого, внушающего такое восхищение, напугали ее, его признания были, «словно огненный поток». Гордясь, что восторг великого человека обращен к ней, одной из всех, она тем не менее твердо решила в первые годы эту любовь «сублимировать». В высшей степени благочестивая, она до той поры наслаждалась «безоблачным согласием с предначертаниями Господними». И теперь пыталась его не нарушить.

Итак, этот нежный гений женственности, «мирный и умиротворяющий», самому Гёте внушил (поначалу) свою чистоту. Она выслушивала излияния, даже начала принимать его в своем замке в Кохберге, однако условием их общения поставила «дисциплину сердца, чувств, манер, которая вменялась ему с такой твердостью и так благочестиво соблюдалась, что для Гёте это стало настоящей метаморфозой». Подобно тому как бешеный горный поток, низвергаясь со скал в тихое озеро, смешивается с его водами и перестает бурлить, принимая вид окружающей зеркальной глади, Гёте, смешивая свои кипучие помыслы с кроткими думами Миротворицы (как он именовал баронессу), сам приобщался к ее спокойному достоинству, к этой лунной безмятежности. Самообладание – вот что в глазах Шарлотты являлось высочайшим человеческим качеством. Этому она научила Гёте. Отныне благодаря ей он достигнет высот олимпийской мудрости, в которой величия еще больше, чем в ярости титана.

Гёте в Веймаре – едва ли не уникальный пример поэтического гения, держащего в своих руках рычаги управления государством. Это для него пора свершений и торжества воли. «Мои повседневные задачи требуют от меня постоянного присутствия, это долг, которым я день ото дня дорожу все больше, именно исполняя его, я желаю сравняться с величайшими из людей, сравняться только в этом… К тому же мне служит талисманом возвышенная любовь госпожи фон Штейн, флюиды, исходящие от нее, защищают меня…» Итак, поворот завершился. Гёте стал самим собой.

Но впереди его ждал еще один маленький поворот, это произойдет в сентябре 1786 года, когда он покинет Веймар, чтобы отправиться в Италию. Ведь крутой вираж, даже если его предпринимает великий мастер в искусстве жизни, всегда сопряжен с риском: карету его Судьбы могло занести слишком далеко, даром что управлял ею гений. Ему требовался легкий толчок, чтобы выправить крен. Веймар сверх меры уводил художника в сторону практической деятельности, Шарлотта слишком настойчиво убеждала его жертвовать плотью во имя духа. Гёте с его германским мистицизмом потянуло за границу, он жаждал уроков страны, где царит полуденный зной. Там, «где цветут апельсины», он эту школу прошел и два года спустя вернулся в Веймар, став сильнее и гибче. Но от Италии ему был нужен только толчок, больше он туда не возвращался, если не считать единственного раза, когда в марте 1790 года пришлось съездить в Венецию, чтобы дождаться там вдовствующую княгиню Анну-Амалию[125], которую он должен был сопровождать на пути в Веймар. Однако главным поворотом его жизни, свершившимся по мановению божественного перста, были разрыв с Лили Шёнеман, приглашение в 1775 году в Веймар и встреча с баронессой фон Штейн. Для того чтобы обеспечить становление одного из величайших умов человечества, Судьба использовала двух женщин, одного князя и одну карету.

Джакомо Леопарди[126]

Отчаянная песнь едва ль не всех прекрасней,

Есть песни дивные, похожие на плач[127].

Мюссе

Поль Валери, который Мюссе не жаловал, оценивал эти строки весьма нелицеприятно. «Рыдание, – заметил он, – отнюдь не песнь, это даже нечто обратное». Он был прав: всякая песнь – это прежде всего лад. Но когда за ее упорядоченной чистотой угадывается далекое эхо жалобы, которая задала ей тон, это значит, что поэт достиг вершины. Вордсворт определял поэзию как чувство, оживающее в спокойном воспоминании. У ее истока должно быть сильное, пронзительное мгновение, потом требуется время для вынашивания поэтического образа, и наконец воспоминание обретает форму. Подобный мотив мы находим в прустовском «Обретенном времени», и таков же секрет творчества Джакомо Леопарди. Поэт много страдал, свои муки он претворил в несколько кратких лирических стихотворений, столь совершенных, что они вошли в число высочайших шедевров мировой литературы. Будучи романтиком и по природе, и по велению эпохи, Леопарди вскормлен античной культурой. Новизну мысли он облекал в старинную стихотворную форму, возвращая современности строгое изящество греческих поэтов. В этом смысле он напоминает Шелли. Я не собираюсь знакомить читателя с его творениями, их надо читать по-итальянски, никакой перевод не передает кристальной чистоты этой поэзии, нет, я хочу напомнить о том, какую диковинную жизнь он прожил. Его историю часто пересказывали по-французски, самым первым это сделал Сент-Бёв («Портреты»), но благодаря многочисленным публикациям – газетам, письмам, биографическим сочинениям – за последние три десятилетия стали достоянием гласности многие доселе неизвестные тексты и факты. Я в своем рассказе опираюсь на последнее издание книги Айрис Ориго[128] «Леопарди», которая содержит много информации, почерпнутой из недавних итальянских исследований, и рассказывает эту прекрасную и печальную историю с простотой, достойной героического эпоса.

I

«Я происхожу из благородной семьи, но родился в итальянском городе, лишенном благородства». Фраза кажется несправедливой по отношению к Реканати, маленькому городку в регионе Марке, расположенному на отрогах Апеннин, подступающих к Адриатическому морю, притом ничуть не уступающему в благородстве доброй сотне других. Голубое небо, холмы, увенчанные виноградниками и оливковыми рощами, море и высокие горы создают ему безупречно красивую рамку. Узкие мрачноватые улочки тянутся между дворцами, где в годы детства Леопарди обитали десятка четыре знатных семейств. «Все имели экипаж, устраивали приемы по несколько раз в год, наряжали слуг в ливреи, а для воспитания детей держали одного или нескольких священников». Они наблюдали друг за другом, зорко, завистливо следили. Простонародье города терпело их, ненавидя и насмехаясь.

Род Леопарди начиная с XIII века занимал высокое положение, исправно плодя воинов, судей, епископов, мальтийских рыцарей и монахинь, но все без особого блеска. Фамильный замок их был довольно внушителен. Винтовые лестницы, балконы с коваными решетками, галерея поясных портретов, обширная библиотека, где книжные шкафы хранили память многих поколений знатного и не лишенного культуры семейства. Граф Мональдо Леопарди[129], отец поэта, заявлял, что горд своим рангом, своим дворцом и своим городом. Он предпочитал быть одним из первых лиц в Реканати, нежели оказаться одним из последних в Риме. Так или иначе, он чтил власть Ватикана и считал святотатством вторжение французских войск на территорию Папской области[130]. Многими чертами он напоминал маркиза дель Донго, изображенного Стендалем в «Пармской обители». Примером такого сходства может служить его отказ взглянуть в окно, когда по городу проезжал Бонапарт. «Слишком много чести для этого ничтожества», – сказал он. В пятилетнем возрасте лишившись отца, Мональдо рос под началом матери, которая в деле воспитания проявляла непреклонную суровость. Его наставниками были домашний капеллан дон Винценто Ферри и иезуит дон Джузеппе Торрес. В восемнадцать лет юноша не мог выйти из дому без сопровождения одной из этих почтенных персон, настолько мало его мать, добродетельная особа, верила в нравственную стойкость.

Как отец семейства Мональдо Леопарди был добрым и неуклюжим, убежденным в собственной значимости, строгим и одновременно слабым. С утра до ночи он разгуливал в коротких кюлотах, расшитом камзоле и при шпаге. «Когда вы в парадной одежде и со шпагой на боку, – говаривал он, – невозможно пасть слишком низко, даже если бы вам того захотелось». Что свидетельствует разом и о силе одолевавших его искушений, и о твердом намерении им противостоять. Все мыслимые возможности упражняться в терпении он себе обеспечил, женившись в 1797 году на маркизе Аделаиде Античи. Мать со слезами умоляла его отказаться от этого брака. «Я бесчувственно молчал в ответ на ее слезы и был за это жестоко наказан, – признается он в своей автобиографии. – Арсеналы божественного отмщения неисчерпаемы: трепещите, вы, что навлекаете его на себя! Характер моей жены так же далек от моего, как земля от неба. Каждому женатому мужчине ведомо, что это значит».

Графиня Аделаида была женщиной безупречной в наихудшем смысле этого слова. Характер у нее имелся, но это был дурной характер. Между тем граф, движимый желанием принести пользу и надеждой получить прибыль, попробовал с помощью новых земледельческих методик отвоевать у болота часть земель в окрестностях Рима, но разорился подчистую: хуже, чем если бы был игроком или гулякой. С этого момента его супруга взяла бразды правления в свои руки. Туго завязав фамильную мошну, она сумела внешне поддерживать образ жизни семьи на прежнем уровне, но отказала мужу в праве на какой бы то ни было контроль над собой и на карманные деньги. Если ему требовалась пара экю, графиня вынуждала его красть их у самого себя. Рассказывают, что однажды зимним вечером граф, потрясенный жалостью к полуголому нищему, но не располагающий ни единым су, спрятался за дверцей кареты, сбросил с себя панталоны и вручил их этому бедолаге. Однако любое вмешательство супруги мгновенно гасило такие порывы перемежающейся щедрости.

Тем не менее графиня Аделаида блюла благопристойную видимость, так сказать, спасала фасад. Она не уволила ни одного священника, ни одного кучера или лакея. «Всю свою жизнь, – пишет ее муж, – она пеклась только о благе семьи и об угождении Богу». «Я близко знал, – напишет впоследствии ее сын Джакомо, – мать, которая не только отказывала в сострадании родителям, потерявшим малолетних детей, но и взирала на них с глубокой, искренней завистью, поскольку их чада, ускользнув от всех опасностей, вознеслись на небеса, сами же родители теперь избавлены от забот, сопряженных с их воспитанием. Когда жизнь ее собственных детей оказывалась под угрозой, а такое происходило, причем несколько раз, она не молилась о том, чтобы они умерли, ибо религия это запрещает, но на самом деле радовалась… День смерти одного из ее детей стал для нее праздником, она не понимала, как муж может впадать в уныние… Красоту она почитала истинным бедствием и благодарила Бога, видя своих детей невзрачными или больными… И никогда не упускала повода указать им на их уродство, чистосердечно и безжалостно распространяясь о том, сколько неизбежных унижений повлечет за собой такое телесное убожество… И все затем, чтобы искоренить в них грех гордыни…»

Таилась ли в глубине сердца этих «ужасных родителей», смахивающих на персонажей одноименного фильма Кокто[131], хоть малая толика нежности к своим детям? Отец, несомненно, любил их, но показывать это опасался. Что до графини Аделаиды, она если и замечала в себе ласковое движение души, то тотчас обуздывала его. От окружающих не укрылось, что порой она, внезапно разразившись слезами, спешила удалиться в свою комнату. Может быть, причиной тому подавленная эмоциональность? Эта женщина была, разумеется, сущей мучительницей для самой себя, а заодно и для других. Ключом, раскрывающим загадку ее поведения, может послужить следующая молитва, текст которой обнаружен среди ее бумаг: «Боже, ты первый отец моих детей… Будь милостив, позволь им скорее умереть, чем прогневить тебя!» Она была одержима ужасом перед возможностью греха за себя и за близких.

Старший сын этой угрюмой четы, Джакомо Леопарди, родился 29 июня 1798 года. У него было одиннадцать братьев и сестер, из которых семеро умерли маленькими. Воспитывался он вместе с братом Карло и сестрой Паолиной. Спальня их матери сообщалась с комнатой обоих мальчиков. Они никогда не выходили на улицу без присмотра. «Ее глаза были постоянно устремлены на нас, – вспоминает Карло, – это была единственная возможная для нее ласка». Когда сыновья достигли возраста, когда полагается исповедоваться, она всегда оказывалась достаточно близко от исповедальни, чтобы все слышать. Такая почти божественная «вездесущность» удручала ее детей. Они изголодались по любви. Начиная с первых попыток излить душу, они наталкивались на ледяной стоицизм матери и робость отца, обреченного на рабское положение. Россказни кормилицы об аде, процессии кающихся – все это доводило их до ночных кошмаров. В воображении Джакомо кишмя кишели всякого рода гадины, призраки, дьяволы. Часами лежа без сна, он слушал, как скрипят флюгера Реканати и звонят его колокола.

Строгость в отношении к нему была как нельзя более несправедлива. Разумный, нежный, кроткий, Джакомо верил всему, что говорили его родители, проявлял искреннее благочестие, величайшей радостью для него было прислуживать во время богослужения. Он мечтал стать святым. Впрочем, на самом деле святость влекла его меньше, чем слава. Он жаждал в один прекрасный день стать знаменитым, чтобы улица встречала его приветственными кликами, как Людовика Святого[132]. В ту пору он был хорошеньким маленьким мальчиком, серьезным и меланхоличным. Его тесный мирок ограничивался домом, садом и церковью. Через чердачное окошко он созерцал луну и звездное небо. Мысли о бесконечности вселяли в него смятение. Он выдумывал фантастические истории, в которых тиран Мональдо, выступая под разными именами, тщетно пытался укротить храбрых и красноречивых героев – своих сыновей. «Какие это были счастливые времена, – скажет он позже, – когда фантазии хватало на то, чтобы оживлять ее создания, когда мы были уверены, что в лесах обитают сильфиды и фавны, когда, прильнув грудью к стволу дерева, мы чувствовали, что оно трепещет в наших объятиях, почти совсем как живое…» Так протекали юные годы Джакомо. Домашние священники обучали его латыни, а беженец-аббат Борне – французскому, который он освоил с ошеломляющей легкостью. В часы досуга он устраивал сам себе театр теней и считал звезды.

Отпрыски семейства Леопарди проявляли такие способности, были так не по возрасту развиты, что начиная с 1808 года их отец стал приглашать не только родственников, но и жителей Реканати присутствовать на экзаменах, во время которых дети должны были публично дискутировать со своими учителями на всевозможные темы. «30 января 1808 года. Трое детей Леопарди – граф Джакомо девяти лет, граф Карло восьми лет и графиня Паолина семи лет – пройдут испытание, посвященное их горячо любимому двоюродному деду графу Этторе Леопарди. Оба мальчика ответят на вопросы по грамматике и риторике, графиня Паолина – на вопросы, касающиеся христианской доктрины и мировой истории вплоть до падения Карфагена». Последний экзамен такого рода имел место, когда Джакомо было четырнадцать лет, то есть в 1812-м. К тому времени он уже года два-три как избавился от опеки своих наставников: им больше нечему было его научить, и отец предоставил ему полную свободу в пределах библиотеки, чтобы он продолжал занятия в одиночку.

Этой библиотекой граф Мональдо по праву гордился. Она включала четырнадцать тысяч томов, аккуратно расставленных в четырнадцати длинных галереях, стены которых были сплошь заняты полками. Он и сам пополнял коллекцию предков, время от времени покупая книги, то отринутые каким-нибудь пастырем-эрудитом, то привезенные изгнанными с Корфу греческими монахами. Все это стоило ему бесконечных ухищрений, нужных, чтобы избежать гнева графини Аделаиды: так, однажды ради очередного приобретения он продал мешок зерна, под покровом ночи собственноручно похищенный им из своего же урожая.

Библиотека была отлично распланирована и упорядочена. Над каждым разделом красовалось его название золотыми буквами: «Философия светской истории», «Священная история», «Юриспруденция» и т. д. Джакомо всерьез занялся своим образованием. Он изучал древние языки. Читал – сам, без учителя – латинские, греческие, потом и еврейские тексты из собрания своего родителя. Методично, с пером в руке, он анализировал творения поэтов, историков, Отцов Церкви. Сент-Бёв уподобляет его Паскалю, который с детства проявлял гениальные задатки математика: гениальность филолога обнаружилась у Леопарди так же рано. В возрасте, когда другие мусолят азы, он становится настоящим эрудитом, одним из первых во всей Италии.

Так подросток-затворник, которому не позволяли одному выйти из дому, ничего не зная о внешнем мире, свободно исследовал все прошлое человечества. «Он знал мир, двумя тысячелетиями отделенный от его времени». Его познания в греческом вскоре так возросли, что он мог написать на этом языке письмо, а позже – сочинить подражание Анакреону, которое обманывало самых опытных знатоков. «Все сопровождалось заметками и комментариями, призванными пускать ученую пыль в глаза». Джакомо жил в библиотеке зимой и летом, портя глаза чтением при одной сальной свече и обзаведясь серьезным искривлением позвоночника, оттого что злоупотреблял писанием. У него было предчувствие, что жить ему недолго, и он хотел добиться ранней славы. Он прочитал и перевел столько поэтов, что в немалой степени овладел техникой стихосложения на латинском, греческом и итальянском языках, но желанных триумфов он ожидал не в этой области. В ту пору он лелеял мечту стать великим ученым, и эта греза уже воплощалась. Он создавал переводы неизвестных греческих авторов, комментарии к произведениям греческих святых отцов второго столетия или церковных историков, предшественников Евсевия Кесарийского[133]. Мональдо преисполнялся гордости, слушая, как его сын дискутирует на иврите с учеными иудеями, прибывшими из Анконы. Когда аббат Анджело Маи[134], библиотекарь, печатавший свои заметки в миланском журнале «Амброзиано», обнаружил неизданный фрагмент из сочинений римского грамматика и ритора Марка Корнелия Фронтона[135], Джакомо первым сделал его перевод, притом безупречный.

Как же случилось, что эрудит Джакомо перешел от ученых штудий к поэзии? «По милости Господней», – отвечает он. Но также, наверное, и потому, что настала пора пробуждения чувств. К восемнадцати годам он обнаружил, что Гомер, Вергилий, Ариосто, Данте приносят ему радости, ни с чем не сравнимые. Читая их, он открывал целый мир в себе самом. Порой из глаз его катились слезы. Он перевел на итальянский в стихах вторую песнь «Энеиды», фрагменты «Одиссеи», немало других текстов. Книги стали для него учебником страстей. До сей поры Джакомо в уединении библиотеки наслаждался спокойным счастьем юного ума, познающего свою силу, открывая для себя древний мир. Когда же наступило время полового созревания, юношу одолела тревога. Что за нелепую жизнь он вел, прорывая, словно блуждающий под землей крот, ненужные ходы среди книг? С семилетнего возраста он корпел в этой библиотеке, испортил себе глаза, ссутулился, скособочился. Его изуродованное тело, напрочь лишенное физических упражнений, уже не выдержит никакого усилия. «Это же прозябание! – вздыхают городские дамы. – Что за странный способ проводить годы юности?»

Пробуждение было мучительно. При мысли о своей загубленной молодости он приходил в бешенство. «Я самым жалким и неизлечимым образом разрушил себя, сделал отталкивающим, достойным презрения свой внешний облик… то единственное, что имеет значение в глазах большинства людей». Тут он был к себе не в меру суров. Его лицо с большими печальными глазами было тонко и даже по-своему красиво. Изящные черты, тонкий нос, «улыбка несказанная, словно небесная». Но эта прекрасная голова была втянута в плечи. Напрашивался жестокий вывод: надо взглянуть правде в глаза – он будет выглядеть горбуном. Какая женщина решится полюбить мужчину, в котором красива только душа? «И что с того?» – ответили бы поистине «ужасные родители» юноши. Джакомо с восьми лет заставили носить монашескую рясу. Отец настаивал, чтобы он принял посвящение в сан. Сутана священника скроет горб книгочея. Но Джакомо погрузился в горестные раздумья. Склоняясь над краем колодца, он с горьким сладострастием грезил о смерти.

Для робкого подростка-калеки возраст любви – тяжкая драма. Вот уже год Леопарди мечтал, как другие мужчины, говорить с красивыми женщинами, пробуждать улыбку на их устах – короче, нравиться. Но он жил в абсолютном одиночестве, не дававшем для этого ни малейшего повода. Ему исполнилось девятнадцать, когда в замок Леопарди приехал погостить на три дня его пожилой кузен, граф Ладзари, с женой. Графиня Гертруда была хороша собой. Джакомо наповал сразила ее красота. Что до Гертруды, ее роль была абсолютно пассивной. Покорная жена старикашки, она едва замечала этого молокососа. Играла с Джакомо в карты, улыбалась ему, так как улыбка ей шла, а еще потому, что она была добра и жалела бедного юношу. О любви никто и слова не сказал, но этот визит его потряс. Влюбившись в первый же вечер до безумия, он испытывал мучительное смятение при мысли, что та, которая его пленила, уедет. После ее отъезда он стал проводить неделю за неделей, культивируя свои чувства и наблюдая за ними. Он питал их чтением Расина, Гёте, Байрона, Шатобриана. Завел «дневник любви». О графине Ладзари он там почти не упоминал. Что он мог о ней сказать? Он ее не знал. Тем не менее она служила опорой его чувствам: «Я познал одно из тех очарований, без которых невозможно стать великим». Он писал нечто большее, чем дневник своей любви к одной особе, – это был именно дневник любви.

В любом юном существе желание и тревога пробуждаются как силы, ни с чем не связанные, ищущие объекта, к которому они могли бы обратиться. Тогда в дело вступает воображение, украшая всеми мыслимыми прелестями неизвестных, которые оказались поблизости, случайно занесенные течением жизни. Леопарди, подобно многим его сверстникам, любил ту, кого именовал Несравненной. Стоило графине Гертруде скрыться в тумане забвения, как ее место заняли, сами о том не ведая, две девушки – дублерши, призванные отныне исполнять роль Возлюбленной. Одна из них, Тереза Флатторини, была дочкой кучера, другая, Мария Белардинелли, имела столь же скромное происхождение. Видеть их Джакомо мог только из окна, когда оно было открыто, да еще удавалось порой услышать, как они пели. Он издали любовался этими хорошенькими девушками, как смотрят на «небо без единого облачка, на сад, полный плодов, на золотистые тропинки, на далекое море и холмы»: «Никогда язык человеческий не смог бы выразить чувств, что переполняли тогда мое сердце». Ему в жизни не довелось обменяться с кем-нибудь из этих девочек ни единым словом, кроме мимоходом брошенного «Добрый день». Да и нужно ли еще что-нибудь? В его стихах они станут Нериной и Сильвией. Поэзия способна прорасти из бедной, оголенной жизни, как цветок во впадине скалы.

II

У Италии, с городками, подобными Реканати, – ханжеской, реакционной, антифранцузской, – был антипод: Италия ценителей Стендаля и Байрона, антиклерикальная, либеральная, антиавстрийская. Немалая часть таких мятежных душ и к тому же просвещенных умов обитала в Милане. В 1817 году, закончив перевод второй книги «Энеиды», Джакомо послал его не только аббату Анджело Маи в журнал «Амброзиано», но также Винченцо Монти и Пьетро Джордани[136]. Монти, натура приспособленческая, после падения Наполеона дезертировал из стана либералов, зато Джордани держался стойко. Ему было в ту пору сорок три года, он звался «аббат Джордани», так как получил образование в семинарии, однако вышел оттуда, проникнувшись непреклонным антицерковным духом. Его сподвижники в политической борьбе отзывались о нем как об одном из самых выдающихся писателей Италии. Он стал одним из кумиров Джакомо Леопарди, поэтому тот и послал ему свою «Энеиду»: «Если со стороны того, кто ничего собой не представляет, обращаться с письмом к великому человеку преступно, я виновен… И у меня нет иного оправдания, кроме необъяснимой потребности дать знать о себе моему государю, ибо я, несомненно, являюсь вашим подданным, так же как все, кому дорога литература…»

Анджело Маи и Винченцо Монти откликнулись учтиво. У Джордани столь преувеличенные похвалы поначалу вызвали отвращение, но, сообразив, как немыслимо юн его корреспондент, он тотчас же послал с нарочным в редакцию «Синьора Контино» следующий отзыв: «Мне нравится думать, что в XX столетии граф Леопарди (которого я уже люблю) будет признан одним из тех, кто возвратил Италии ее потерянную честь». Леопарди, что естественно, был опьянен этими словами, и на Джордани обрушился поток столь долго сдерживаемых излияний: «Меня переполняет желание славы, огромное, может статься, дерзкое, непомерное». Он страстно жаждал, чтобы его направляли. Монти не скрыл от юноши, что в его писаниях есть недостатки. «Но ведь бесполезно говорить слепому, что он заблудился, если не показать, в какую сторону надо повернуть», – отвечает Джакомо. И признается, что им овладела властная потребность покинуть свой городок: «Есть ли в Реканати хоть что-нибудь прекрасное? Достойное того, чтобы увидеть это или узнать? Ничего… Бог создал мир, полный чудес, а я в восемнадцать лет должен сказать себе: „Мне суждено жить в этой дыре и умереть там же, где родился“».

Джордани советует запастись терпением и обещает навестить Леопарди. Но ожидание затягивается. Джакомо изводит себя: «Уединение невыносимо для того, кого пожирает внутренний огонь». Наконец Джордани приезжает. Этот пятидневный визит перевернул жизнь юного затворника. Вначале все обернулось плохо: когда Джакомо впервые в жизни вышел один из дома и помчался к своему незнакомому другу на постоялый двор, на пути ему попался его отец. Но благодаря тому, что Джордани был аббатом, граф Мональдо дал себя уломать и даже разрешил сыну целый день бродить по городу, сопровождая гостя. Ах, как горько он будет об этом сожалеть! «Стоило появиться Джордани, и обоих моих сыновей как подменили. До сих пор они никогда – в буквальном смысле никогда – не оставались без присмотра, моего и их матери. Я допустил, чтобы они свободно общались с Джордани, считая, что они будут в дружеских, честных руках…» Бедный Мональдо так и не узнал, какие тогда велись разговоры: сколько было жалоб на мелочную ограниченность жизни городка, планов на будущее, откровений, касающихся политики и религии, как гость воодушевлял его отпрысков, побуждая наладить связь с предводителями итальянского освободительного движения. «Когда Джордани уехал, – заключает граф-родитель, – он увез с собой секреты моих детей… Отныне они возненавидели отчий дом, где чувствовали себя пленниками, чужими, может статься, даже я сам стал им ненавистен. Меня, столь преисполненного любви, их испорченное воображение превратило в несгибаемого тирана».

На самом деле влияние Джордани не подействовало бы так быстро, если бы воспитательные методы, принятые в родовом гнезде Леопарди, не подготовили почву для бунта. Мечты об освобождении уже носились в воздухе, которым дышали эти молодые люди. Карбонарии и прочие заговорщики вынашивали планы, как избавить Италию разом от австрийского и папского владычества. «Сегодня, – писал Леопарди, – мне пошел двадцатый год. Чем я занимался до сей поры? Ни одного великого дела… О моя страна, моя страна! Я не могу пролить за тебя свою кровь, ибо ты более не существуешь… Во имя какой цели, ради кого, какой родине отдать свой труд, не пожалеть страданий и крови своей?» Как только Джордани открыл ему глаза, Леопарди ощутил себя итальянским патриотом и 1 февраля 1819 года опубликовал две канцоны: «К Италии» и «На памятник Данте». Третье патриотическое сочинение, «К Анджело Маи, когда он нашел рукопись Цицерона „О Республике“», выйдет в свет в Болонье в 1820 году.

Современного читателя, может быть, не оставит равнодушным формальное совершенство этих стихов, но не их пафос. Они – продолжение все тех же «бесконечных жалоб и сетований», что у Данте и Альфьери, в «Коринне» госпожи де Сталь и в байроновском «Чайльд-Гарольде»: причитания над Италией, лишенной былой славы, знакомые восклицания:

О родина, я вижу колоннады,

Ворота, гермы, статуи, ограды

И башни наших дедов,

Но я не вижу славы, лавров, стали,

Что наших древних предков отягчали[137].

Подражания античным классикам, в особенности Симониду[138], его, по выражению Сент-Бёва, «микенским древностям» у Леопарди сплошь и рядом грешат академической риторичностью. Но крепко сбитая форма стихов свидетельство тому, что дебютант мастеровит, рука его тверда. Его первые опыты не уступают ранним политическим одам Виктора Гюго. Яростные выпады Леопарди против Франции звучат эхом аналогичных обличений Клейста. Каким-то чудом этот маленький том находит издателя, и Леопарди удается распространить три сотни экземпляров. У его отца все это вызывает мучительное беспокойство: «Я не знаток таких материй, чтобы судить, но не могу одобрить этих восторгов насчет Италии времен ее борьбы и славы. Что до меня, я считаю необходимым повиновение и не вижу большой разницы, рожден ли правитель по ту или по эту сторону Альп». Так и кажется, будто слышишь речь Асканио дель Донго![139] Впоследствии Карло Леопарди, склонный к сарказму, откомментирует это так: «Наш родитель едва не облысел с перепугу».

Надо сказать, что Реканати, как и всю Италию, в те дни раздирали на части две группировки заговорщиков. Обе стороны – и карбонарии, и конгрегация санфедистов[140], стремящаяся упрочить церковную и светскую власть папы, – пылали фанатическим рвением. В каждом семействе вспыхивали раздоры между отцами и детьми. Наступили времена заговоров, припрятанного оружия, и, как явствует из переписки Байрона, во мраке ночи можно было различить силуэты скачущих куда-то вооруженных всадников. Стоит ли после этого удивляться, что Мональдо приходил в ужас, слыша, как стихи его сына превращаются в боевые песни партизан? «О Джакомино! – писал своему ученику Джордани. – Каким великим человеком ты стал уже сегодня!.. Твои песни пробегают по городу, оставляя за собой огненный шлейф! Каждый стремится их узнать… Я никогда не видел, чтобы стихи или проза вызывали столько восторга и похвал. О тебе толкуют, будто о чуде». И тот же Джордани в письме к третьему лицу высказался так: «Дадим ему хотя бы одно десятилетие жизни и здоровья, вырвем его из кошмарных условий, в которых он вынужден томиться, и тогда можете назвать меня глупейшим из болванов Италии, если в 1830 году мир не признает, что даже в эпохи величия страны мало найдется итальянцев, равных Леопарди». Это заставляет вспомнить реакцию Луи де Фонтана[141] на дебют Шатобриана и доказывает, что Джордани был если не великим писателем, то чутким судьей чужих творений.

Но и став знаменитостью, юноша остается пленником, полностью отрезанным от внешнего мира. Мать продолжает категорически отказывать сыну в карманных деньгах, отец не дает ему ровным счетом никакой свободы. Воспаление глаз, вызванное неумеренным чтением, с некоторых пор разлучило его даже с обожаемыми книгами. Что предпринять? Отец согласился бы на крайний случай отправить его в семинарию, но близкое знакомство со светской литературой, равно как и влияние Джордани, привели к тому, что молодой человек утратил веру, хотя католический церемониал по-прежнему мил его сердцу. Стать священником было бы теперь бесчестным святотатством. Последнюю надежду он возлагает на маркиза Карло Античи, дядю с материнской стороны, живущего в Риме и пользующегося там некоторым влиянием. Леопарди пытается получить римский паспорт, и он близок к цели.

Уже поверив в свой отъезд, он оставляет для брата Карло письмо: «Я уезжаю, не предупредив, чтобы никто не мог свалить на тебя ответственность за мой поступок… Две главные причины толкнули меня на это решение: одна из них – невозможность продолжать свои занятия, другую не хочу объяснять, но ты сам догадаешься…» Этой второй причиной была потребность любить и быть любимым. Его приводила в отчаяние вынужденная оторванность от какого бы то ни было женского общества, на которую его обрекала сумасшедшая предусмотрительность родителей. Отцу он писал: «Во имя семьи и очага, чего я никогда не знал, вы требовали от ваших детей, чтобы они принесли в жертву не только свое физическое здоровье, но и самые естественные желания, молодость, всю свою жизнь…» План сорвался в последний момент: граф Мональдо перехватил паспорт. Он любил своих сыновей куда нежнее, чем они могли бы вообразить, и разделял их пристрастие к книгам. Но, как сказал Карло, «он слишком рано, на самой заре жизни, запутался ногами в жениных юбках, ему было не выпутаться».

В тот день Леопарди окончательно утратил доверие своего родителя. Он отказался и дальше рядиться в аббата. Из-за болезни глаз лишившись возможности находить убежище в чтении, не имея никаких контактов с реальной жизнью, он более не желал ничего. Даже смерти. Даже счастья. «Я всецело предавался ужасным, варварским усладам отчаяния». Он цитирует Плутарха: «И я сам, я тоже из тех, кто находит удовольствие в стенаниях». Здесь возникает искушение лишний раз вспомнить Клейста и Шатобриана. Некоторые души, познав себя в треволнениях, не ищут избавления от мук, страшась потерять тот глубокий отклик, который страдание будит в них. Они заботливо взращивают свою печаль, ибо она – источник поэзии. Нестерпимая боль рождает гениальность. Чтобы увидеть природу глазами художника, нужно воспарить над нею. Мученик, отказавшись от действия, может всецело посвятить себя размышлению. Вот и для Леопарди 1819 год, столь трагический для него, стал временем создания тех знаменитых идиллий, которых хватило бы, чтобы по праву назвать его великим поэтом. Что же такое его идиллии? Моментальные вспышки эмоций, очень краткие, схваченные и запечатленные за пару минут, а затем ценой долгого труда доведенные до формального совершенства. Леопарди всю жизнь вел дневник, который называл «Zibaldone» («Всякая всячина»)[142]: собрание мыслей и заметок о прочитанном; там мы находим отрывочные наметки, наброски его стихотворений. Представьте себе Жюля Ренара[143], который из каждой остро подмеченной миниатюры извлекал бы впоследствии песнь в духе Теокрита[144].

«Крестьянин, громко сам для себя читающий „Богородице“ и „Вечная память“, стоя у входа в свою лачугу, а потом смотрящий на луну, низко висящую над вершинами деревьев… – Двое молодых парней, сидящие на пустых замшелых ступенях церкви, балагуря и толкаясь под большим фонарем… – Дочка кучера, заглядывающая в окно и говорящая тем, кто сидит в доме за ужином: „Нынче вечером жди хорошего ливня! Ну и темень! Черно, как в печке!“ Наконец раздается голос: „Ах, вот и дождь пошел!“ Легкий весенний дождик. Все спешат разойтись по домам. Я слышу хлопанье дверей, скрип ключей в замочных скважинах».

Беглые зарисовки, но их набросала рука мастера, за ними угадывается неизреченная глубина мысли, в этом сила идиллий Леопарди. Природа становится гигантской метафорой, чувственным прообразом потаенной истины. Я бы сказал, что это приводит на память греческую антологию, летучие заметки Шелли, и сюда же надо добавить некоторые дивные стихотворения Гюго, а также кое-что из стихов Валери. Но простота Леопарди неподражаема. Его словарь редкостно прихотлив, поскольку ему нравится воскрешать, омолаживать старинные речения, но вместе с тем этот словарь беден, так как автор запрещает себе употребление ученых терминов. Как все большие поэты, он придавал решающее значение музыке стиха:

Теперь ты успокоишься навеки,

Измученное сердце. Исчез обман последний,

Который вечным мне казался, – он исчез,

И чувствую глубоко, что во мне,

Не только все надежды

Обманов дорогих,

Но и желанья самые потухли[145].

Сент-Бёв перевел несколько идиллий на французский язык, но французские александрины не дают никакого представления о стремительном, воздушном ритме Леопарди:

Всегда любил я холм пустынный этот

И изгороди терен, оттеснивший

Пред взором край последних отдалений.

Я там сижу, гляжу – и беспредельность

Пространств за терном тесным, и безмолвий

Нечеловеческих покой сверхмирный

Впечатлеваю в дух, – и к сердцу близко

Приступит ужас… Слышу: ветр шуршащий

Отронул заросль – и сличаю в мыслях

Ту тишину глубокого покоя

И этот голос, – и воспомню вечность,

И мертвые века, и время наше,

Живущий век, и звук его… Так помысл

В неизмеримости плывет – и тонет,

И сладко мне крушенье в этом море[146].

Реакция Мональдо на первые стихотворные опыты сына была более чем холодной. От патриотических песен несло бунтарским духом, от идиллий – греховным соблазном. Не было ли подобное сочинительство одной из тех легкомысленных, вредоносных забав, от которых надо отрешиться тому, кто силен духом и способен достигнуть высочайшего ранга в почтенных областях эрудиции и философии? Граф Леопарди громоздил все препятствия, какие только мог, на пути публикации этих стихов, «которые могли быть истолкованы как подстрекательство к мятежу» и которых не одобряла австрийская полиция. Отчаяние Джакомо достигло крайних пределов. Сам Джордани признал, что его положение, похоже, безвыходно. «Я вижу, – писал он, – что ваши горести не знают предела, им не видно конца, вас ничто не может ни исцелить, ни утешить. Одно могу сказать: если Бог пошлет вам смерть, вы должны принять ее как благодеяние… Теряя жизнь, вы не потеряете ничего». Любопытно, что эта тирада имела неожиданный результат: Леопарди почувствовал привязанность к жизни.

На протяжении года он более не писал стихов, но заполнил одну тысячу сто шестьдесят семь страниц своего волшебного садка – «Zibaldone». Там было все: философия, филология, естественные науки, история, критика, выписки из прочитанного. И то здесь, то там – блистательная стихотворная строка.

«Надежда, что с каждой зарею рождается вновь… И странствует вместе со мною луна…» В этом дневнике мы находим подлинного Леопарди – читателя, вскормленного всем тем, что есть лучшего у классических авторов. А следующим летом он снова садится за работу и слагает стихи, в которых нет чистой легкости «идиллий», зато появляется могучая страдальческая исповедальность. Такова последняя песнь Сафо, жалоба нежной и благородной души, прикованной к изуродованному телу:

Отец Олимпа дал нам дивный образ

И вечное признанье за деянья

Иль сладостное пенье.

Но в хилом теле дремлет вдохновенье[147].

Так вслед за своими обожаемыми греками Леопарди приходит к мысли, что уродство сродни преступлению. Он начинает ненавидеть себя за свое изувеченное тело. В стихотворении «Брут младший» фигурирует человек, сумевший излечиться от этой беды ценой самоубийства. Желание смерти, что одолевало его с детских лет, растет.

III

Зимой 1822–1823 годов врата склепа, в котором заживо был заточен Леопарди, распахиваются. Его дядя маркиз Античи, жалея племянника, выражает готовность отвезти его в Рим. «Ужасные родители» вынуждены уступить настояниям этого уважаемого человека. Леопарди, давно уже только и живший что в Древнем Риме, ждал от предстоящего путешествия одновременно встречи с красотами, превосходящими человеческое воображение, и открытия нового, живого мира, где обитают прекрасные женщины, которые наконец поймут, что он гениален и достоин любви. Но его ждало разочарование. Он писал своему брату Карло: «Мне не доставляют удовольствия все эти громады, которые я здесь вижу. Я знаю, что они великолепны, но я этого не чувствую… Клянусь тебе, милый Карло, мое терпение и вера в себя не только подорваны, но и уничтожены…» В Реканати его бранили, в Риме, казалось, даже не замечали, что он существует. Леопарди ненавидел свой городишко с его мелочной узостью, здесь же он открыл, что хотя бы одно достоинство у Реканати есть – соразмерность человеку. «В большом городе живешь безо всякой связи с тем, что тебя окружает». Он надеялся, что столичные эрудиты, подобные Анджело Маи, ныне монсеньору Маи, станут искать его общества. Но, посетив Маи, встретил прием любезно отстраненный, светский: короче, монсеньор выглядел поверхностным и совершенно неспособным осознать, что перед ним аристократ духа. «Привлечь к себе внимание других в условиях большого города – затея безнадежная».

В доме своего дяди он был, разумеется, принят как родной, однако обиход семейства Античи казался ему таким же провинциальным, как тот, что был принят в Реканати. Джакомо надеялся, что, ускользнув из-под строгого надзора родителей, он сможет познать в Риме радости легкой любви. Увы, его робость и физические недостатки оказались препятствием более неодолимым, чем отцовская бдительность. «Сближение с женщиной в Риме так же затруднительно, как в Реканати, или даже труднее из-за крайней развязности этих самок, к тому же не внушающих ни малейшего интереса, настолько они полны притворства и не способны думать ни о чем, кроме забав». Его подавленность усугубляют равнодушие молодых женщин и растущая уверенность в том, что любовь и красота не для него, и это на всю жизнь. Однако Рим тех лет – тот самый, в котором Стендаль испытал столько ярких наслаждений. Но Стендаль не был ни таким обидчивым, ни таким дикарем. К тому же Леопарди преувеличивал свое уродство – он пришел к заключению, что нравиться не может, и, отчаиваясь, тем вернее терял привлекательность. «Это самая горькая и унизительная пора моей жизни… Люби меня, ради Бога, – писал он брату. – Мне необходимы любовь, любовь, любовь, любовь, жар сердца, воодушевление, жизнь. Мир, кажется, создан не для меня, и мне сдается, что сатана еще страшнее, чем его малюют!»

Однако мало-помалу мир ученых открывает перед ним свои двери. Но археологи, придававшие больше значения какой-нибудь найденной надписи, разбитой колонне или монете, чем самому прекрасному стихотворению, казались ему смехотворно напыщенными. Стендаля это забавляло, Леопарди приводит в негодование. Ученые-иноземцы раздражают его меньше, в их кругу говорят по-французски, притом остроумно. Посол Пруссии в Ватикане Бартольд Нибур[148], выдающийся ученый, заметил поразительную эрудицию этого уродливого молодого человека: «Прочтите „Аннотации к хроникам…“ – какое проникновение в суть! В этой стране я никогда не видел ничего подобного». Он отправится к Леопарди с визитом, посетит его на чердаке дворца Античи и, возвратясь оттуда, заключит: «Я наконец нашел итальянца, достойного Древнего Рима!» Нибур горячо рекомендует Джакомо кардиналу Консальви[149], который готов оказать поддержку протеже посла, если Леопарди согласится надеть mantelletta – «малую рясу» ватиканского двора, то есть принять своего рода малую схиму. Итак, карьера прелата? Некоторое время Леопарди играет с этой идеей, но приходит к выводу, что при отсутствии веры надо сохранять свободу, и уезжает из столицы. Героическое отречение! Между тем в «палаццо» Леопарди атмосфера не изменилась. Два противоборствующих лагеря – родители и святые отцы – ревностно отстаивают нерушимость власти старших, правомерность политического гнета, всяческие строгости, дети жаждут свободы, независимости. Карло и Паолина мечтают о любви, приходят в отчаяние, грезят о бегстве. Первому это удается – посредством брака, но сестре так никогда и не суждено вырваться на волю. Джакомо, затворившись у себя в библиотеке, пишет «Нравственные очерки», где в форме эссе, диалогов и монологов раскрывается сущность философии, а точнее, состояния души человеческой. Тема всех этих отрывков одна и та же: жизнь есть зло, только смерть – благо… Торговец предлагает покупателям календарь наступающего года. «Будет ли он счастливым?» – спрашивает прохожий. Торговец отвечает: мол, хотелось бы надеяться. «Но был ли в вашей жизни хоть когда-нибудь счастливый год? Хотели бы вы прожить заново вашу жизнь, ничего в ней не меняя? Известен ли вам хоть один человек, который пожелал бы этого? Так что же из этого следует? Жизнь, которую мы называем прекрасной, – совсем не та, какую мы знаем, не та, что минула, она всегда будущая, то есть неведомая нам… Что ж, дайте мне самый красивый из ваших календарей. Вот вам за него тридцать су». Счастливая жизнь, подобно идеальной возлюбленной, становится для поэта «Несравненной».

Многие из этих диалогов, построенных как подражание Лукиану[150], при всей легкости формы по-своему совершенны. Сам Мандзони[151] заметил: «Пожалуй, это лучшее, что когда-либо было написано в итальянской прозе». Мысль, которая там содержится, в полной мере субъективна. Однако Леопарди сердился, когда ему говорили, что его пессимизм – отражение невзгод, пережитых автором. Только трусость, считал он, и отказ признать реальный ужас существования побуждают людей воспринимать его философские умозаключения как следствие личных страданий. Он же претендовал на высказывание мнений, в общих чертах относящихся ко всем и каждому. Вселенная непостижима, жизнь человеческая с точки зрения этой бесконечности – ничто, следовательно, любая деятельность заведомо тщетна, отсюда скука и бедственность бытия. Тут он приближается к Байрону и Шатобриану, но горечь этих мыслей переживает глубже. Ведь наперекор своим теоретическим соображениям Байрон и Шатобриан были не чужды как деятельности, так и любви. А Леопарди предстояло на всю жизнь остаться Человеком Вне Игры, отвергающим ее, не находящим в ней достойных партнеров. Но ведь никто не может судить о деятельности, не познав ее изнутри.

В 1825 году шанс, казалось, представился. Антонио Стелла, издатель из Милана, решил выпустить полное собрание Цицерона в итальянском переводе с комментариями. Он настаивал, чтобы молодой ученый взял на себя руководство этой работой. О чудо, граф Мональдо согласился на это! Он думал, что суровая миланская полиция не позволит его сыну свернуть с пути истинного и принудит сохранять почтение к существующей власти. По дороге Леопарди остановился в Болонье и там благодаря Джордани впервые оказался в дружеском кругу, где его полюбили и оценили. Ему в этом городе настолько понравилось, что Милан, когда он туда добрался, разочаровал его, подобно Риму и по тем же причинам. Он поспешил назад в Болонью. На то, чтобы прожить, у него было только двенадцать экю, ежемесячно выплачиваемые Стеллой, да несколько учеников, которым он давал уроки латыни. Зато здесь он обрел друзей.

Отдадим должное жителям Болоньи: сохранять верность Леопарди было не так легко. Долгая жизнь затворника сделала его раздражительным. Его мучили головные боли, запор, бессонница. В доме ему вечно было слишком жарко или холодно, свет казался чересчур тусклым или несносно ярким. Друзья мирились с необходимостью то сидеть с ним в потемках, чтобы он мог дать отдых своим глазам, то закрывать все окна, чтобы его не продуло, и удовлетворять его постоянную потребность в сладком. Он клал в чашку кофе по шесть кусков сахара и, сверх того, с утра до вечера то и дело требовал мороженого. Его гостям приходилось безропотно смотреть, как он ронял куски пищи на одежду, и без того уже испещренную пятнами, терпеть его манеру надолго замолкать, с шумом нюхать табак, странно щелкать пальцами. Но в атмосфере дружелюбия его недоверчивая напряженность спадала, он оттаивал, и тогда наконец проявлялась его истинная натура, нежная и привлекательная.

В Болонье он познал другие, совсем новые для него радости. Местная академия попросила его почитать свои стихи перед публикой. Как ему показалось, они произвели большое впечатление. Довольно известная поэтесса Тереза Мальвецци[152] открыла перед ним двери своего салона и даже стала принимать его наедине. Ей уже сравнялось тридцать восемь, она никогда не была красавицей, но Леопарди по своей неопытности поддался очарованию. Вскоре он уже посвящал этому любезному синему чулку все свои вечера. Между ними не происходило ничего недозволенного: «Мы никогда не говорим о любви иначе чем в шутку, нас связывает нежная и чуткая дружба…» Однако муж Мальвецци воспротивился, такая близость жены с этим маленьким неопрятным горбуном казалась ему смехотворной. Что до дамы, она легко пожертвовала влюбленным, который не стал любовником. Джордани писал Бригенти: «Вы получаете вести от Леопарди?.. Правда ли, что он зачастил к этой Мальвецци, которая объявляет себя писательницей? И что она дала ему понять, дескать, ее тяготят частота и продолжительность его визитов? Возможно ли, чтобы Джакомо хоть два раза побывал у подобной особы?» Итак, первая дружба, что завязалась у Леопарди с женщиной, была оборвана грубо и бесцеремонно. А вот и последняя фраза, написанная им о Терезе: «Я прочитал стихотворение Мальвецци. Бедняжка!»

Спустя год и три месяца с тех пор, как он покинул Реканати, Джакомо получил от отца исполненное патетики письмо. Бедный граф уверял сына в своей сердечной привязанности, предлагал втайне от жены прислать немного денег и умолял вернуться под отчий кров. Растрогавшись, Леопарди согласился. Он находил некую усладу в возвращении к своим старинным привычкам. Но атмосфера в доме оставалась все такой же удушающей. Мальчишки Реканати с поразительной жестокостью преследовали Джакомо, гонялись за ним по улицам, швырялись снежками, крича: «Горбун!» Заработав немного денег составлением антологии для издателя Стеллы, Леопарди решил отправиться во Флоренцию. Этот город слыл культурной столицей. Швейцарец Жан Батист Вьёсо что ни день принимал в своей читальной зале образованных вельмож, писателей, артистов и заезжих иностранных знаменитостей. Маркиз Каппони[153] имел смелость (ведь то были времена цензуры!) издавать журнал «Антология». Мадзини в нем печатался, Леопарди тоже собирался там сотрудничать.

Как некогда в Риме и Милане, он был разочарован и этим большим городом. Люди, окружавшие его там, были хорошо воспитаны и великодушны. Но они смахивали на английских вигов. Верили в прогресс, достигаемый посредством реформ, думали, что либеральная аристократия может привести народ к счастью, улучшив образовательную систему и учреждения, ждали от науки всех мыслимых благ. Короче, они разделяли иллюзии, которыми во Франции к 1848 году проникнется юный Ренан[154]. У Леопарди не было иллюзий. Он-то ровным счетом ничего не ждал ни с какой стороны. Простодушный оптимизм флорентийцев вызывал у него грустную усмешку. Реформы! Что в них, если дурны сам род людской, жизнь, мир? Зло коренится в человеческой природе, а не в установлениях. Молодого писателя Никколо Томмазео[155] приводил в отчаяние «черный атеизм» Леопарди, он принялся нападать на него, причем грубо, как мальчишки из Реканати. «Смотришь, из волн всплывает маленький граф, – писал Томмазео, – и заводит нараспев: „Бога нет, поскольку я горбат, горбат же я, поскольку Бога нет“». Леопарди как нельзя лучше понял этот жестокий аргумент ad hominem, выставляющий вперед личные свойства, а не доводы говорящего. Мандзони, сам великий Мандзони донимал его такими же. И он снова, в который раз, решает уйти от всех. К тому же пронизывающая трамонтана[156] не позволяла ему, больному, слабосильному и хрупкому, провести зиму во Флоренции.

Убежище он нашел в Пизе, городе с ласковым климатом. Там он зажил в уединении, которым не слишком тяготился. Окрестные поля и тропинки напоминали ему Реканати. Свояченица квартирного хозяина Тереза Люсиньяни, девушка пятнадцати лет, стала для него тем, чем когда-то были случайные встречные, вдохновительницы ранних идиллий, – его «Несравненной». Семьдесят семь лет спустя к ней придут с расспросами о знаменитом поэте, которого она когда-то знала. И она признается, что он производил на нее неприятное впечатление. «Он был уродлив, – сказала она. – Слишком редко менял рубашки, а когда пил шоколад, он у него стекал по подбородку». Да он никогда и не стремился ей понравиться. Чего он хотел от Терезы? Лишь одного: чтобы она была рядом. Покидая Пизу, Леопарди писал об этой девушке: «В ее лице, в движениях есть что-то – не знаю, что именно, – почти божественное». Любуясь ею, такой живой, юной, естественной, он сочинил прекрасное стихотворение «Пробуждение», где выражена радость человека, ощущающего, как в нем снова вскипают жизненные силы:

Опять со мною озеро

И лес на косогоре,

О чем-то шепчет море,

Беседует родник.

И после сна столь долгого

Я слезы лью обильно!

Кто мне велит? Как сильно

Взгляд от всего отвык![157]

Воскрешение былого посредством впечатлений настоящего (о Пруст!) и в Пизе, и в Реканати, куда он возвратился чуть погодя, вдохновило его на идиллии столь же чистые и трогательные, как те, с которых он начинал. Он вспомнил Сильвию и Нерину, что заставляли его отроческое сердце биться сильнее. Ему нравилось «возвращать время», воспевая утраченное прошлое. Смерть его двадцатичетырехлетнего брата Луиджи и мольбы удрученного отца заставили его снова вернуться в мрачный дом семьи Леопарди. То было его последнее возвращение, он обосновался там, заперся, никого не желая видеть, и даже ел в одиночестве. «Зрелище человека, испытывающего физическое удовольствие, противно для окружающих», – говорил он. Без малого полтора года он пытался работать над ироническими сочинениями – «Энциклопедия бесполезных знаний» и «Искусство быть несчастным». Но из горестных глубин его печали поднималась только чистая, легкая, бесплотная мелодия идиллий. В те месяцы были написаны «Воспоминания», «Покой после бури», «Суббота в деревне» и «Ночная песнь пастуха, кочующего в Азии».

Что делаешь на небе ты, Луна?

Безмолвная, ответь[158].

Да, что делает она, эта вечная одинокая странница? Ведомо ли ей, что такое смерть и в чем назначение всех вещей? Но никакого ответа не дают ни серебристая луна, ни само небо. Хотя истина, может статься, заключена в последних строках стихотворения:

Родившимся – несчастья груз сполна

Их первый день несет[159].

IV

Но когда Леопарди впал в беспредельное отчаяние, которое всегда внушал ему унылый дом в Реканати, он вдруг получил щедрое предложение. Пришло письмо: генерал Пьетро Коллетта[160] от имени кружка флорентийских друзей писал, что поэту предлагается ежемесячное пособие, которое позволит ему жить и работать во Флоренции. Это пособие не повлечет за собой никаких обязательств с его стороны. Проявляя редкую деликатность, Коллетта, сверх того, уверил Леопарди, что предложение исходит от почитателя, пожелавшего остаться неизвестным. Во мраке, обступившем Джакомо, это был луч света, «более живительный, чем первый проблеск зари на исходе полярной ночи». Он согласился. Теперь ему предстояло провести два года в Тоскане, где в его жизнь, полную стольких превратностей, войдут две великие страсти – дружба и любовь.

Его другом стал Антонио Раньери[161], молодой неаполитанец, рослый, пригожий парень, обожавший литературу, в отношении женщин – несколько вульгарный донжуан, зато к Леопарди он с первой же встречи проникся восхищением, к которому примешивалась нежность. Для романтически настроенного Раньери кошмарное физическое и моральное состояние Леопарди, в то время уже полуслепого, серьезно больного и безутешного, стало причиной особенно пылкой привязанности к этому исстрадавшемуся гению. У самого Раньери жизнь тоже была нелегкая. Высланный из Неаполя за свои политические убеждения, проклятый отцом, он едва сводил концы с концами. Правда, у него была замечательная сестра, тоже Паолина, как у Леопарди, она как могла помогала брату. Раньери часто наезжал в Рим, чтобы повидать свою любовницу – актрису Магдалену Пельзет, которую он звал Лениной. Осознав, в каком одиночестве и унынии живет Леопарди, он предложил ему поселиться вместе.

Преданность Раньери трогала Джакомо тем сильнее, что кружок Коллетты год спустя прекратил выплачивать ему обещанное пособие. Тогда друзья перебрались в Рим и провели зиму в маленькой квартире на виа Кондотти. Раньери хотелось обосноваться поближе к Ленине. Леопарди же говорил: «Дружба, связывающая меня с Раньери, столь крепка, что наши судьбы уже невозможно разделить». И еще: «Только удар молнии, пущенной самим Юпитером, мог бы заставить Раньери, живущего со мной рядом, покинуть меня». Другой новый друг, Луи де Синне, тоже заботился о нем. Этот молодой швейцарский филолог, которому Леопарди в 1830 году передал все свои юношеские сочинения на филологические темы, пытался добиться их публикации в Германии. Именно Синне, который горячо пекся о славе своего друга, привлек к нему внимание Сент-Бёва.

Многие задавались вопросом, не присутствовал ли в основе их пламенной дружбы элемент чувственности. Письма, которыми обменивались эти двое, до странности пылки. К тому же для того, чтобы связать свою жизнь с Леопарди, самым неуживчивым из людей, требовалась немалая отвага. Но, по правде сказать, эмоциональный тон их писем ничего не доказывает: таков был стиль эпохи. В обществе женщин Леопарди, как известно, робел, убежденный, что нравиться ему не дано. Тем сильнее он нуждался в привязанности. Не стоит удивляться, что он искал ее в дружбе. Очевидно одно: Раньери, а впоследствии и Паолина, «его ангелоподобная сестра», до конца оставались для Леопарди друзьями, каких днем с огнем не сыщешь. Не то чтобы Раньери мог равняться с Леопарди по части интеллекта. Из писем видно, что он был тщеславным и, в общем-то, недалеким малым. Но тут надо представить, как его юношески жаркое восхищение грело душу поэта-горбуна, привыкшего думать, что его все презирают.

Что до любви, то последней женщиной, покорившей сердце поэта, стала молодая флорентийка, очень красивая, но легкомысленная и чувственная Фанни Тарджони[162], жена известного врача и ученого-ботаника. Молва приписывала ей четырех любовников, «двое из которых – воображаемые». Леопарди был ей представлен. Она смекнула, что будет весьма недурно прибавить к свите своих обожателей еще одного, некрасивого, не представляющего никакой опасности, зато гениального. Она называла его mio gobbetto – «мой горбунок», а Леопарди в свой черед окрестил ее Аспазией[163]. Не исключено, что по части привлекательности ее еще можно бы сравнить с настоящей Аспазией, и «салон» у нее был, но чем она уж никак не блистала, так это умом. Но Леопарди никогда не умел разглядеть реальную женщину и потому на время произвел эту в ранг «Несравненной» – той, какой вовек не найти. Его любовь началась так же, как любовь Сент-Бёва к Адели Гюго[164]. Он пришел к ней и застал ее лежащей на диване в окружении цветов и детей. «С этого дня мне открылись иные небеса, меня озарил божественный свет…»

Вскоре синьора Тарджони, а с ней и вся Флоренция убедились, что Леопарди влюблен. Это очень насмешило публику. Один Раньери все понимал. Ему, избалованному женской благосклонностью, было ясно, что страсть несчастного поэта, которому суждено умереть девственником, от этого лишь жарче. Робость Леопарди по-прежнему пересиливала желание, впрочем, он был бы отвергнут, если бы дерзнул домогаться взаимности. Прекрасной Фанни Тарджони во сто раз больше по вкусу был бравый мускулистый Раньери, чем печальный «горбунок». Леопарди, мало-помалу смирившись, пришел к мысли, что при его слабости роль доверенного посредника между другом и любимой больше пристала ему, нежели роль обольстителя. Общая ревность к Ленине, любовнице Раньери, сблизила его с Аспазией. Только эта малость и выпала на его долю, но он писал синьоре Тарджони: «Любовь и смерть – прекраснейшие из благ этого мира, лишь они достойны наших желаний. Прощайте, дивная, очаровательная Фанни. Я едва осмеливаюсь просить вас располагать мною, ибо сознаю, что ни к чему не пригоден».

Эти жалостные амурные переживания под пером Леопарди претворились в возвышенные трагические стихи, в «Неотвязную мысль». Любовь теперь названа навязчивой идеей, страшным, но бесценным даром небес. Таковы «Любовь и смерть» (стихотворение потом перевел Сент-Бёв) и «Консальво», где явственно проступает сюжет этой злосчастной истории с Фанни Тарджони. Ее конец наступил внезапно. Попытки Джакомо и Фанни общими усилиями вырвать Раньери из объятий Ленины стоили бедному горбуну тех жалких милостей, какие он успел снискать. Леопарди пишет Раньери: «Фанни как никогда ваша всей душой… Она начала дарить мне маленькие ласки, только бы я замолвил за нее словечко перед вами…» А вслед за этим – внезапное молчание, разрыв. Что произошло? Была ли тому причиной связь между Фанни и Раньери? Или гнев последнего, вызванный тем, что вся Флоренция уже потешалась над этим тройственным любовным союзом? Нам известно лишь, что Фанни продолжала вести с Раньери оживленную переписку, причем спрашивала: «Как там наш бедный Леопарди? Я теперь в немилости у него, не так ли?», а Леопарди увенчал свой грустный роман стихотворением «К себе самому».

Теперь ты успокоишься навеки,

Измученное сердце.

Исчез обман последний,

Который вечным мне казался, – он исчез,

И чувствую глубоко, что во мне

Не только все надежды

Обманов дорогих,

Но и желанья самые потухли.

Навеки успокойся: слишком сильно

Ты трепетало. Здесь никто не стоит

Биенья твоего. Земля

Страданий наших недостойна.

Жизнь – горечь или скука. Ничего

В ней больше нет. Мир – грязь.

В отчаянье навеки успокойся.

Нам ничего судьбою, кроме смерти,

Не суждено.

Отныне презираю

Я сокровенное могущество Природы,

Бессмысленное, правящее веком,

Чтоб уничтожить все, —

И беспредельную тщету Вселенной[165].

Возвратившись во Флоренцию и обнаружив Леопарди в самом прискорбном состоянии, как физическом, так и душевном, Раньери объявил, что намерен увезти его в Неаполь, куда ему самому теперь позволено вернуться. Там за ними обоими станет приглядывать «ангелоподобная Паолина», неаполитанское солнце исцелит Джакомо, и начнется новая жизнь. В той мере, в какой это могло зависеть от брата и сестры Раньери, задуманное исполнилось. Четыре года они окружали больного дружескими заботами. Но жизнь становилась для Леопарди чем дальше, тем более невыносимой. Будучи почти слепым, он все время хотел, чтобы ему читали вслух, из-за бессонницы нуждался в том, чтобы кто-то проводил с ним целые ночи не смыкая глаз. Его неутолимая потребность в сладостях и мороженом оборачивалась тратами, которые тяжким бременем ложились на бюджет более чем небогатого дома. Он требовал пирожных не иначе как от некоего Вито Пинто, кондитера. Вместе с тем прежние недуги – астма, одышка, колит – терзали его все сильнее. Деформация грудной клетки затрудняла работу сердца, оно изнемогало.

В 1836 году близкий родственник Раньери предоставил в его распоряжение маленькую виллу на склоне Везувия, в Торре-дель-Греко. Леопарди полюбился тамошний грустный ландшафт, земля, опустошенная потоками лавы, горные склоны, поросшие золотистым дроком. В этих отважно пренебрегающих опасностью растениях поэту виделся символ жизни человеческой. Разве и мы не цепляемся вечно за склон вулкана, беззащитные под ударами враждебной природы? И не в том ли величие человека, чтобы смотреть в лицо страшной судьбе, а не пытаться убаюкать себя иллюзиями? Пусть же поэт, сознавая свою обреченность, все же взрастит золотой цветок, – вот в чем истинный героизм. В Торре-дель-Греко Леопарди создал два великих стихотворения: «Дрок, или Цветок пустыни» и «Закат луны».

Но вот – луна заходит

За Альпы, Апеннины

Иль, исчезая, тонет

В Тирренском море сонном, —

И обесцвечен мир![166]

Суть мироощущения Леопарди сконцентрирована в этих его словах:

Когда желанья живы,

А цели – безнадежны,

Страданья неизбежны

И впереди темно…[167]

В 1837 году на Неаполь обрушилась опустошительная эпидемия холеры, но Леопарди в своем убежище в Торре-дель-Греко умер не от нее, а от болезни сердца. В день своей кончины, беседуя с Раньери, он внезапно спросил:

– Почему Лейбниц, Ньютон, Колумб, Петрарка, Тассо оставались приверженцами католической религии, между тем как нам церковные доктрины не приносят ни малейшего удовлетворения?

– Безусловно, веровать было бы лучше, – отвечал Раньери, – но, если наш разум отвергает веру, наша ли в том вина?

– Разум этих великих людей ее не отвергал, – возразил Леопарди.

Наступило молчание. Потом он вновь заговорил, но таким слабым голосом, что Раньери едва мог его расслышать. Он продиктовал последние шесть строк «Заката луны», это были стихи пронзительной красоты. Под вечер, когда Паолина, поддерживая голову Леопарди, стала утирать с его лица предсмертный пот, он вдруг широко раскрыл глаза и произнес: «Я больше не различаю вас!» И перестал дышать.

V

Известие об этой смерти граф Мональдо получил в тот самый момент, когда карабинеры доставили к нему его младшего сына Франческо. Его изловили при попытке бежать с дочерью кухарки. Такой поступок совсем не трудно было предвидеть, учитывая воспитательные методы, принятые в палаццо Леопарди. Мональдо распорядился, чтобы за упокой души его старшего сына ежегодно служили по десять месс, но имени Джакомо не произносил более никогда. Что до графини Аделаиды, когда некий почитатель Леопарди десять лет спустя, глядя на портрет великого поэта, воскликнул с пафосом: «Блаженна та, что тебя взрастила!» – дама подняла глаза к небу и пробормотала: «Да простит его Господь!»

Истинно опечалилась, узнав об этой потере, одна лишь Паолина Леопарди, но впоследствии, по мере того как посмертные издания ее брата стали выходить в свет, она волей-неволей прятала их в шкафу для «скверных книг», отправляя в «ад» семейной библиотеки. Родители позаботились о том, чтобы провалить все брачные планы дочери. До пятидесяти лет ей не разрешалось выходить из дома без сопровождения дуэньи и слуги, который вышагивал следом в ливрее. В шестьдесят семь лет, осиротев, она решилась отправиться в Неаполь, чтобы посетить могилу Джакомо. На склоне лет Паолина, подобно своей матушке, стала проявлять склонность к жесточайшей экономии. Она проверяла все, вплоть до размеров яиц – для этой цели ей служило то же небольшое металлическое кольцо, каким для этого пользовалась ее родительница. Карло также закончил свой век, впав в постыдную скупость: он давал ссуды под такие грабительские проценты, что в день его погребения сограждане забросали гроб камнями, а потом, открыв его, не отказали себе в удовольствии оттаскать труп за бакенбарды.

Между тем слава день ото дня все более ярким светом озаряла того, кто сумел превратить свои физические и душевные страдания в прекрасные стихи: в целом мире не много найдется поэтов, способных сравняться с ним. «Мрачный возлюбленный смерти» – так назвал Леопарди француз Мюссе. В 1848 году, когда страна томилась под ярмом, молодые неаполитанцы приходили на могилу Леопарди и вполголоса читали над ней его гимны Свободе. Когда же объединение Италии наконец свершилось, слова этих же песен просились на уста людей, подобных Кардуччи[168]: они помнили, что еще детьми с трепетом вчитывались в них. Места, которые Леопарди любил и украсил оправой из бессмертных строк, ныне носят имена, что дал им он. В Реканати можно увидеть холм Бесконечности, в Неаполе – виллу Дрока. Прах поэта был перенесен из церкви Святого Виталия на новое место погребения: он покоится ныне близ маленького древнеримского строения, которое по традиции зовется гробницей Вергилия. Там, на высокой скале, бедный Леопарди нашел наконец ту сверхчеловеческую тишину и тот глубокий, бездонный покой, что почитал лучшими благами жизни.

Шатобриан. «Замогильные записки»[169]

Шатобриан – фигура, которая венчает историю французской литературы XIX столетия наподобие заснеженного горного пика такой высоты, что можно проехать всю страну из конца в конец, не переставая видеть его белеющую на горизонте вершину. Этот человек принимал участие во всех событиях самого драматического периода во французской истории. Явившись на свет у слияния двух веков, по рождению он принадлежал старому режиму, но тяготел к революции по своей беспокойной, дерзкой, любящей свободу натуре. Он служил Бонапарту и победил Наполеона[170], приложил руку к реставрации Бурбонов, а потом проклял их за неблагодарность. Он радовался падению Карла X, а затем сохранял неизменную верность его семье. Он прожил в точности столько, чтобы успеть в 1848 году увидеть крах Июльской монархии, которая была ему ненавистна, и предсказать грядущую революцию, сулящую Европе невиданно глубокие перемены.

В литературу он привнес новый стиль, обновив и сам строй чувств. Альбер Тибоде[171], один из ведущих знатоков французской словесности, различает в ней два основных течения – Стендаля и Шатобриана, первое он назвал манерой лейтенанта, второе – манерой виконта. Стендаль в прозе идет следом за Вольтером и является предшественником Валери. Шатобриан тоже пережил мимолетное увлечение Вольтером, но главным учителем для него стал Боссюэ, а истинные его последователи – Баррес[172], Мориак, Флобер и Пруст. «Облака, то сворачивая, то раскидывая свои белоснежные покрывала, странствовали в безграничных пространствах сверкающего, как атлас, неба, рассыпались в небесном эфире легкими хлопьями или стелились слоями белой, пронизанной светом ваты, столь приятной глазу, что их мягкость и упругость были ощутимы почти на ощупь». Эта фраза Шатобриана никого бы не удивила, появись она в «Поисках утраченного времени».

Его огромное влияние в трех областях – литературе, политике, религии – продержалось в течение полувека. В эпоху, когда Франция так часто меняла и режим, и идеалы, сама персона Шатобриана, должно быть, приводила современников в некоторое замешательство. «Ему были присущи, – как заметил Сент-Бёв, – неизбежная неуравновешенность, порывистость, малопонятная для прозаических натур, мнящих себя положительными. Это красноречивое благочестие, это молитвенное обращение к христианству в самом разгаре борьбы честолюбий, среди политических баталий и погонь за наслаждением, эта странная мечтательность и вечная меланхолия Рене, снова и снова пробивавшаяся сквозь пышность парадных венков, эти частые у него восклицания о свободе, о юности и о грядущем, которые вырываются из тех же самых уст, что и признания в любви к великолепию древних ритуалов королевского двора и к рыцарственному духу, – всего этого более чем достаточно, чтобы сбить с толку честные умы, с трудом пытавшиеся найти объяснение какой-либо из терзающих его проблем…»

И тут Сент-Бёв добавляет, что, «если не считать кое-каких неожиданных деталей», цельность прекрасной жизни господина де Шатобриана превосходно выписана на протяжении стольких лет, однако в самом этом словосочетании «на протяжении стольких лет» сквозит коварство. Сент-Бёв отнюдь не жаловал Шатобриана. Когда речь заходила о великом человеке, он под бдительным взором мадам Рекамье[173] не чувствовал себя вполне свободным в своих высказываниях. «Исподтишка, – признавался он, – я ощущаю себя цикадой, которая вынуждена петь в пасти льва». Однако Шатобриан и сам осознавал то, о чем не осмеливался говорить Сент-Бёв. Будучи проницательным актером, исполняющим главную роль в собственной драме, он хотел творить свою жизнь как совершенную эпопею. Но как человек, наделенный всеми человеческими слабостями, он сумел превратить в живой шедевр только ее отдельные краткие эпизоды. Ему оставался единственный шанс: создать из этой жизни то, чем она являлась далеко не всегда, – поэму.

Такая поэма существует: это «Замогильные записки».

I

Чтобы увидеть их такими, как мечталось Шатобриану, надо прочитать это произведение в великолепном издании господина Мориса Левайана[174]. Там четко выверено разделение текста на главы, части, книги, там особенно ощущается чередование временных пластов настоящего и прошлого, придающее повествованию такую живость и выпуклость. Начиная со своего первого пребывания в Риме, то есть с 1803 года, Шатобриан задумал написать рассказ о трех пережитых прекрасных годах, о времени, когда произошел поворот его судьбы к славе и любви вместо жалкого существования. Но к созданию окончательной версии рукописи он приступил в купленном им «домике садовника» близ Парижа, среди лесистых холмов так называемой Волчьей долины. Тотчас наметилось и чередование временных пластов. Шатобриан вспоминает свою обитель, окружавшие его деревья: «Этот ландшафт мне нравился, он заменил мне родные поля, и я пытался воздать им должное, населив их созданиями мечты, пришедшими из бессонных ночей. Здесь я написал „Мучеников“, „Абенсерагов“, „Путевые заметки“ и „Моисея“. Чем я займусь теперь, в осенние вечера? 4 октября 1811 года – годовщина моего рождения и въезда в Иерусалим, это искушает меня именно сегодня начать историю моей жизни…» Тирания Наполеона в тот момент душит его, обрекая на одиночество. Но: «Когда император подавляет настоящее, прошлое бросает ему вызов, и я остаюсь свободным, говоря о том, что предшествовало его славе». Таковы причины, заставившие Шатобриана погрузиться в воспоминания, – совершенно естественное побуждение.

С 1811 по 1814 год он писал две первые книги то в Волчьей долине, то в Дьепе. Затем наступил период молчания, и он вернулся к своей рукописи уже в 1817-м в замке Монбуасье. За минувший период империя пала: «Огромные развалины обрушились на мою жизнь подобно римским руинам, низвергнутым в русло неведомого потока…» Шатобриан повидал вблизи немало коронованных особ, его политические иллюзии рассеялись. И вот он снова, фактически оказавшись в немилости, испытывает от своей опалы нечто вроде горького, мрачного удовольствия. Здесь мы встречаем пассаж, который восхищал Пруста, напоминая ему, как он сам вызывал к жизни призраки былого: «Меня оторвало от моих размышлений пение дрозда, сидевшего на верхушке березы. Этот чарующий звук пробудил во мне образ родного поместья. Я забыл о катастрофах, очевидцем которых мне пришлось быть, и, перенесенный внезапно в прошлое, вновь увидел поля, где так часто слушал свист дрозда. Внимая ему тогда, я ощущал грусть, подобную сегодняшней. Но та, первая грусть порождала во мне лишь смутное желание никогда не испытанного счастья. Пение птицы в кобургских лесах дало мне предощущение счастья, которое, как я верил, рано или поздно придет. Пение в парке Монбуасье напомнило мне о днях, потерянных в поисках счастья, оказавшегося неуловимым…» За этим пассажем следуют восхитительные описания Кобурга.

Он продолжил свой рассказ, уже будучи послом в Берлине, одиноким, печальным обитателем своей резиденции. Затем мы перескакиваем в 1822 год, в Лондон, где отблески, которые прошлое бросает на настоящее, приобретают характер фантастический. Шатобриан испытывает наивное удовольствие, высаживаясь на английский берег под приветственный гром пушки, пускаясь в путь в экипаже, запряженном четверкой белых лошадей, читая в своем паспорте: «Свободный пропуск его милости виконту де Шатобриану, пэру Франции, королевскому послу при его величестве короле Британии». Это тем приятнее, что 17 мая 1793 года в его удостоверении человека скромного и безвестного было написано: «Франсуа де Шатобриан, французский офицер армии эмигрантов», а сам он должен был делить куда более дешевый экипаж с несколькими матросами. «С каким сожалением, – вздыхает он теперь, – думал я среди моей ничтожной пышности об этом мире, полном терзаний и слез, о временах, когда я был в стане несчастных и делил с ними все невзгоды…» Но так ли он сожалел об этом? Ведь, если присмотреться, можно увидеть, что ему было очень весело, он гордился тем, что сам выковывал свою необычную судьбу. «Я всем обязан только тому, что нес в себе, когда пришел сюда». И это была правда.

Судя по всему, должность посла оставляла писателю больше досуга, чем иные занятия: именно в Лондоне, равно как и в Берлине, Шатобриан много трудился над своими «Записками». Там он довел до конца рассказ о путешествии в Америку, об эмиграции и пребывании в Англии. К 1826 году существовала уже и окончательная версия «Воспоминаний детства и юности», соответствующая тому, что мы сегодня находим в первой части «Записок». Позже автор поймет, что его история естественным образом распадается на четыре части: то, что было пережито до 1800 года в его бытность офицером и, главное, изгнанником, становление его как писателя (с 1800-го по 1815-й), политическая деятельность, занявшая период с 1815 по 1830 год, и, наконец, начавшаяся для него после Июльской революции «двойная карьера» политического диссидента и литературного патриарха.

Революция лишила Шатобриана возможности продолжать политическую деятельность (иного решения не допускала его честь), он больше не мог жить так, как любил: активно и с размахом. Зато революция внушила ему желание снова взяться за работу над «Записками», связав их с историей Франции, и, пользуясь волшебной властью своего гения, предстать в глазах грядущих поколений преображенным. В конечном счете он этого добьется и тогда станет перерабатывать все, что было написано ранее. Журнал «Ревю де дё монд»[175] опубликовал «Предисловие к завещанию», потом заключение к «Будущему мира» и, наконец, 15 апреля 1834 года – отклик Сент-Бёва на первые книги «Записок», чтение которых состоялось в Лесном аббатстве у мадам Рекамье перед узким кружком избранных слушателей:

«В этом салоне, который сам по себе заслуживает отдельного описания, все было подготовлено к тому, чего здесь ждали. Дверь оставалась полуоткрытой для тех, кто запаздывал, в распахнутые окна глядел сокрытый от посторонних монастырский сад со шпалерами цветов. Итак, здесь читали „Записки“ самого прославленного из ныне живущих людей, читали в его присутствии. Но свет увидит их лишь тогда, когда этого человека уже не будет. Глубокая тишина и отдаленный шум, слава в полном расцвете и где-то впереди мавзолей, бурлящий мир и совсем рядом этот удаленный от суеты приют – да, место для этого спектакля было выбрано удачно… Великий поэт сам не читал: может быть, он боялся, что в какой-то миг сердце его не выдержит или голос прервется от волнения. Но если впечатление совершающегося таинства в какой-то мере бледнело, оттого что мы этого голоса не слышали, зато тем зачарованнее вглядывались в лицо писателя: его массивные черты отражали все оттенки повествования, подобно тому как пробегает по лесным вершинам тень от плывущих облаков».

Восторг охватил слушателей. «Это чтение стало истинным триумфом», – сказал Низар[176]. Был выпущен сборничек «Чтение „Записок“ месье де Шатобриана», куда вошли его важнейшие статьи и ранее опубликованные фрагменты воспоминаний. В то время первые двенадцать книг уже были написаны, а еще шесть, повествующие о последнем посольстве (когда в 1833 году он состоял при изгнанном короле)[177], о визитах автора к дофину, о его отношениях с герцогиней Беррийской[178]; эти последние шесть книг держались в секрете. Многие друзья Шатобриана наседали на него с уговорами опубликовать хотя бы первую часть. «Я не мог уступить их желанию. Я волей-неволей стал бы менее искренен и правдив. К тому же мне всегда представлялось, что я пишу, сидя в собственном гробу, от этого работа приобретала в какой-то мере религиозный характер, лишиться которого без чувствительного ущерба она бы не могла, мне слишком дорог этот далекий голос, идущий из могилы и слышимый на протяжении всего рассказа, я не мог заглушить его…» Пятнадцать лет после его смерти – таков был срок публикации, назначенный автором.

Но Шатобриан был беден. Чтобы жить, ему приходилось браться за литературную поденщину, хотя он находил такую работу скучной и унизительной. В 1836 году его друзья вместе с книготорговцами Деллуа и Сала организовали товарищество на паях с целью приобрести «Замогильные записки». В этой затее приняли участие и политические деятели, и светские люди. Был установлен размер капитала: восемьсот тысяч франков в виде одной тысячи шестисот акций по пятьсот франков каждая. Шатобриан получал единовременно сто пятьдесят шесть тысяч франков, кроме ежегодной пожизненной ренты в размере двенадцати тысяч, в случае его смерти переходящей в распоряжение госпожи де Шатобриан. Ренту предполагалось увеличить до двадцати пяти тысяч после того, как он передаст товариществу с правом немедленной публикации ту часть «Записок», где речь идет о войне в Испании[179]. Для Шатобриана это был великолепный шанс: такой договор обеспечивал ему спокойную старость, тем не менее писатель сетовал на столь неожиданный поворот дела. «Говорят, он совсем выбит из колеи с тех пор, как уплатил свои долги; ему представляется тяжким грузом будущее, заранее определившееся и упорядоченное. Все тетради его „Записок“ были торжественно заперты в его присутствии в сейф нотариуса. Шатобриан сказал, что вместо него самого в тюрьму за долги посажены его мысли…»

Отдав таким образом «свою могилу в залог», он должен был теперь честно исполнить сей посмертный договор. С 1836 по 1839 год он успешно и с жаром дополняет свои «Записки». Вносит правку в историю Империи, приводит в порядок заметки о Реставрации, вчерне набрасывает книгу о мадам Рекамье (впоследствии сильно сокращенную), в 1840–1841-м, работает над общей заключительной частью, которая была завершена «16 ноября 1841 года в шесть часов утра». Затем последовали злоключения, которые он предвидел, потому и опасался подписывать договор. В 1844 году товарищество собственников продало господину Эмилю де Жирардену[180], директору «Прессы», право на публикацию отдельных фрагментов «Записок». Шатобриан вознегодовал: «Я тщетно поднимаю крик, что не признаю этой мелочной распродажи, достойной старьевщика, что она меня ужасает, так как убийственна для хорошей литературы». Всякий, кто от рождения хоть сколько-нибудь одарен расположением муз, почувствовал бы себя буквально уничтоженным подобными торгашескими сделками, если только его гений не обладает счастливой способностью противостоять каверзам биржевых процентов. Но никто и слушать не желает. А ведь по нынешним временам даже трагедии Расина и Корнеля и надгробные речи Боссюэ были бы, несомненно, выпущены в свет «лапшой», чтобы их можно было проглотить в один момент, словно блинчики, которые продают всяким шалопаям в капустном листе: «Мальчишки успевают съесть такое кушанье, пробегая через Новый мост»[181].

Тогда он снова взялся править рукопись, в который раз устраняя шероховатости, ища новых гармонических словосочетаний. Этой работы он не прекращал до последнего вздоха. Если в череде безотрадных дней возникали просветы, сознание прояснялось, он, молчаливый призрак, уже цепенеющий в могильном сне, посвящал эти краткие мгновения своей рукописи. Дрожащей рукой паралитика заменял слишком архаичное слово, вставлял дерзкий эпитет, устранял повтор, вычеркивал лишнюю фразу. Окончательный текст «Записок» он отправил господину Мандару-Вертами, своему душеприказчику, 29 мая 1847 года. На первой странице написал: «Исправлено. Шатобриан».

Виктор Гюго видел эту рукопись 4 июля 1848 года, когда пришел навестить собрата по перу на смертном одре. «В ногах месье де Шатобриана, в углу, образуемом его кроватью и стеной комнаты, стояли один на другом два ящика из сосновых дощечек. В том, что побольше, лежал полный манускрипт „Записок“ из сорока восьми тетрадей. В последнее время вокруг больного царил такой беспорядок, что одну из них в то утро месье де Прёй нашел валяющейся в грязном, темном углу, где чистили лампы…»

Текст, который опубликовали душеприказчики, заметно отличался от того, что был одобрен Шатобрианом. Даже издание, вышедшее в 1898 году к пятидесятилетию со дня кончины писателя, благоговейно и с большим знанием дела подготовленное к печати Эдмоном Бире, все еще было далеко от совершенства: издатель, не имея в распоряжении оригинала рукописи, поневоле прибегал к домыслам. Издание Мориса Левайана, лучшее из всех, печаталось в соответствии с одной из двух засвидетельствованных копий – той, которая хранилась (и до сей поры остается) в архиве мэтра Жана Дюфура, внука и преемника мэтра Кауэ, нотариуса товарищества владельцев «Записок», и была сверена с текстом первоначального издания.

II

В чем же тайна неотразимого очарования «Замогильных записок»? Увлеченный читатель не ищет в них картины общественных нравов, хотя они там есть, притом сильные и с блеском выполненные. Шатобриан не являлся Сен-Симоном XIX столетия, да и не хотел им стать. В его книге встречаются портреты, любопытные для историка (в частности, там фигурируют Мальзерб, Виллель, Полиньяк[182], члены королевского дома), но годы, когда Шатобриан ворочал большими делами, протекли быстро, в его жизни наиболее интересна та ее часть, что прошла в опале. Он скорее поэт, нежели мемуарист.

Привлекательность его прозы равным образом не проистекает из откровений вроде тех, что способствовали славе Руссо. Шатобриан взял за правило исключать из рассказа о своей жизни ее любовные коллизии. Если он так свободно повествует о госпоже де Бомон[183], то лишь потому, что ее уже нет в живых. Что до мадам Рекамье, то он вспоминает только о ее идеальной красоте, наложившей отпечаток на всю историю эпохи. В своих «Записках» он воздвигает в ее честь храм, украшает его стены исключительно восторженными цитатами других, сам же претендует не более чем на роль одного из преданных почитателей. О госпоже де Кюстин, госпоже де Ноай и госпоже де Кастеллан[184] он говорит лишь то, что мог бы сказать платонически влюбленный друг; ни одна страница «Записок» не отдана описанию «восхитительных дней, полных соблазна, очарования и безумств», проведенных с одной из этих дам в Испании.

Нет, красота этой книги – в цельности образа ее главного действующего лица, «стилизованного человека», в сознании которого отражены происходящие события. Характер Шатобриана в «Записках» несет в себе нечто произвольное: его черты упрощены, но подчеркнуты, он предстает одновременно эпическим и романтическим персонажем. Хотя в тексте то тут, то там заметны юмор и лукавство, общая интонация мрачна. Шатобриану с юных лет было свойственно обостренное ощущение тщеты и суетности жизни. «Я был бы лучше, если бы мог к чему-нибудь прилепиться» – это его слова. Но ничто, кроме, может быть, любви и честолюбия, не занимало его надолго, любовь и та никогда не была у него особенно постоянной.

Начиная с выхода в свет «Гения христианства» он был вынужден вечно играть какую-нибудь роль. После убийства герцога Энгиенского[185] и своей наделавшей шуму отставки он облачился в трагическую мантию защитника трона и алтаря. Пафос и риторика вычурными складками облекли его мысль, которая более не терпела голой правды. Только друзья и любовницы еще узнавали в нем того приятного молодого человека, которого Жубер и госпожа де Бомон называли Чародеем. Лишь в «Записках» кое-где прорываются наружу милое добродушие и юмор писателя, который свысока посмеивается над напыщенностью героя. Разлад, производимый смесью горестной меланхолии и насмешливого изящества, создает у Шатобриана то своеобразие стиля, что заставляет нас так хорошо понимать Полину де Бомон, которая говорила: «Он играет, как на клавесине, на всех струнах моей души».

Но глубинная суть его мироощущения остается печальной, и книга построена на трагических темах. Первая из них – смерть. Шатобриану нравится рассуждать о том, что его кончина близка, и он без конца распространяется о могиле. «Я щедр, словно осужденный, которому жить осталось всего час и он раздает то, что больше никогда ему не понадобится. В Лондоне жертва, идущая на виселицу, продает свою шкуру за выпивку, я за свою ничего не требую, даром отдаю ее могильщикам». Да и заканчивается книга опять-таки упоминанием о смерти: «Мне остается только присесть на край могилы, а затем я смело спущусь в нее с распятием в руках и обрету вечность…»

Влечение к горестям идет у него рука об руку с влечением к смерти. «Вернитесь, прекрасные дни моих страданий, моего одиночества! Разразитесь, желанные грозы!», «Прощаясь с лесом Ольне, я вспомню, как некогда расставался с кобургским лесом, все мои дни суть прощания». Эти чувства владели им с рождения, «с того дня, когда мать навязала мне жизнь…». Продолжалось это и в детские годы: «Едва родившись, я уже слышал разговоры о смерти». Всю жизнь Шатобриану доставляло удовольствие говорить о своих страданиях. Казалось, он всегда готов был кричать о них: «По милости Божией мои несчастья больше, чем я надеялся!» Ему нравилось быть обиженным, бедным, гонимым, опальным, видеть, как гибнет все, что он любил. Зато от слишком продолжительного счастья он бы впал в уныние. Однажды в пору изгнания одна молодая англичанка упрекнула его: «Вы выставляете напоказ свое разбитое сердце». Как Вертер, как Адольф Бенжамена Констана, как сенанкуровский Оберман[186], как шатобриановский же герой Рене, повествователь с горьким наслаждением демонстрирует миру свои тоску и отчаяние, задавая тон поколению своего времени.

Когда приходит старость, он горюет, но и упивается теми великолепными причинами для вздохов и стенаний, которые она обеспечивает: «Лишенный будущего, я больше не могу предаваться мечтам. Чуждый новым поколениям, я кажусь им нищим в пыльных лохмотьях…» Ему нравится воображать себя чем-то наподобие старых бродяг Гомера, под рубищем которых, возможно, скрывается бог или царь. Разве он не странствовал по морям и землям, подобно сыну Лаэрта, разве не уносили его морские течения, не прельщало пение сирен? Оказавшись в Венеции, где другие ищут света, золота, ярких красок, он подался прямиком на кладбище: «На черепе еще сохранилось немного волос цвета тутовых ягод. Бедный старый гондольер! Управлял ли ты по крайней мере своей лодкой лучше, чем я своей?» В шатобриановском Рене есть что-то от Гамлета, а сам писатель к концу жизни смахивает на Лира, также склонного воспринимать старость как трагедию: «Я словно зритель, сидящий в покинутом зале, с опустелыми ложами, при погасших свечах, остался один во всем мире перед опущенным занавесом в молчании ночи…»

Чередуя темы небытия и гордыни, Шатобриан сознает, что есть величие в фигуре его отца, в силуэте родового замка Кобург, в феодальном укладе, воспринимаемом как добровольное заточение. Он с удовольствием дает понять, что с детских лет честь и даже любое конкретное дело чести стало святыней его жизни. В Наполеоне он видит достойного врага и за это испытывает к нему чувство признательности. Он не говорит, что родился в один год с Бонапартом, а выражается так: «В год, когда я родился, родился Цезарь…» Или в другом месте: «Я появился на свет двадцатью днями позднее Бонапарта. Он привел меня за собой…» Тем не менее он здесь путает дату рождения Бонапарта, ошибаясь на год. Еще ему нравится думать, что император тайно побывал в Волчьей долине и оставил в парке свою перчатку – то ли знак уважения, то ли вызов.

Такая смесь уныния и гордости могла бы лишить героя «Записок» если не величия, то обаяния. Но, по счастью, у Шатобриана наряду с этими чертами имелись другие, куда более приятные. Проведя детство сначала у моря, потом за городом, среди лесов, на берегу пруда, еще подростком научившись любить безлюдные просторы океана и девственные чащи, он сохранил искреннюю тягу к поэзии и природе. Подобно тому как повествователь у Пруста, где бы ни очутился, бессознательно ищет взглядом полевые маки и боярышники Комбре, Шатобриану и в Америке чудятся леса Кобурга. За свою долгую жизнь он не разлюбил деревья, умел сажать их своими руками, со знанием дела, как человек, часто внимавший соловьям и певчим дроздам, мог говорить об их пении или писать о луне, о «той великой и печальной тайне, которую она любит рассказывать старым дубам и берегам древних морей». Всем этим он обязан долгим дням уединения в Кобурге, когда птицы с высоких ветвей пели ему, как Зигфриду, о любви и славе[187].

Читателю, также любящему природу, «Замогильные записки» сулят много радостей: он найдет там проходящие через всю жизнь повествователя возвышенные мотивы, в которых морские пейзажи сплетаются с религиозными переживаниями, а луна, что следовала за Шатобрианом из Бретани к берегам Миссисипи, на закате дней вновь встречает его в Баварии. «Казалось, она говорила: „Как? Неужели это ты? Помнишь, как я сталкивалась с тобой в других лесах? Помнишь, какие нежные слова ты расточал мне, когда был молод?“» Или другой мотив – та ласточка, что, покинув свое гнездо в Кобурге под стропилами замковой башенки, щебетала осенью в камышах на берегу пруда, составляя ему компанию, и долго летела, провожая его парус, когда он уплывал в Америку, а однажды вдруг появилась снова, провалившись в каминную трубу его министерского кабинета, и потом, когда он возвращался из Праги, она же уселась в Бишофсхайме на металлический стержень, несший на себе вывеску «Золотого солнца», и смотрела на старого посла, будто узнавая верного друга.

Но главное, что нас трогает в нем и привлекает, – это не сдающаяся времени юность души. Потребность сохранять эффектную позу, тешить свое тщеславие никогда не была главной для Шатобриана. Это в нем внешнее, что-то вроде официальной маски, под которой как нельзя более человечное лицо. Тайна его жизни, которую он нам открывает, в том, что с отроческих лет он полюбил призрачную мечту. Властью невнятных желаний создал образ, где сочетались черты женщин, которых он встречал. Эта чаровница (он называл ее Сильфидой)[188] незримо следовала за ним повсюду, он говорил с ней, будто с живым существом, – это было сладостное наваждение. «У меня появились все симптомы жгучей страсти: глаза ввалились, я похудел, потерял сон, стал рассеянным, грустным, пылким, замкнутым. Дни мои протекали самым диковинным манером – странные, безумные и в то же время полные наслаждения…» Он переживал в своем воображении прекраснейшие романы с этой женщиной, попутно пересоздавая ее образ по своей прихоти. Все страны, описания которых он вычитывал из книг, становились декорацией, и на этом фоне разыгрывались его встречи с воображаемой возлюбленной. Так происходило возмужание опасного любовника, обреченного искать свою Сильфиду в каждой женщине, но это было вместе с тем и становление писателя, который сможет лучше, чем кто бы то ни было, описать туманные страсти отрочества.

Таков Шатобриан, которого мы любим. Секретом влияния на молодежь Андре Жида был задор, не охлажденный зрелостью. Шатобриан же в немалой степени обязан подобным успехом своему юному страдающему сердцу, которое угадывается под мантией пэра и посольским мундиром. Любовь к женщинам, смутная, почти безличная, не всегда является признаком переменчивости чувств и фривольной распущенности: она может быть, напротив, слишком настойчивым в своем постоянстве поиском Сильфиды, явленной в грезах и юношеском чтении, идеала, с которым ни одной живой женщине не дано вполне совпасть. Тогда упорный поиск такого рода обретает скорбное величие.

При виде красивого лица в душе Шатобриана воскресала надежда, так было с ним всю жизнь, начиная со времени его первого путешествия в Америку. Там повстречалась ему молодая морячка, у которой непокорные пряди черных волос выбивались из-под индийской шали. Чуть позже «негритянка лет тринадцати-четырнадцати, почти нагая, неописуемой красоты, открыла перед нами врата, словно юная Ночь…». Потом появились две жительницы Флориды, что послужили прообразами для Аталы и Селюты: «Было что-то непостижимое в этом овальном лице смуглого оттенка, который, казалось, проступал сквозь легкую оранжевую дымку кожи, в этих волосах, черных и мягких, в этих удлиненных глазах под полузакрытыми атласными веками, которые так медлительно раскрывались, наконец, в двойной обольстительности индианки и испанки…» Одна была горда, другая печальна, и обе внушали Шатобриану нежные неясные желания. Такие впечатления не перестанут волновать его всю жизнь, даже в те периоды, когда Полина или Натали, Корделия или Жюльетта будут казаться ему воплощением Сильфиды.

Я люблю рассказы Шатобриана, уже постаревшего, о его мимолетных встречах с молодыми женщинами. Он больше не надеется быть любимым, но красота будит в нем неясные сожаления, – кто знает о чем? Вот, например, он примечает краснеющую девушку на пороге хижины: «Я удалился, а она осталась стоять, как дикий цветок, растущий в придорожной канаве, овевая наш путь своим ароматом». А чуть позже, в том же путешествии: «Я встретил маленькую носильщицу: босую, с грязными до колен ногами, в короткой юбке, с разорванным корсажем… Мы вместе подымались по крутой дороге. Она слегка повернула ко мне загорелое личико, красивая растрепанная головка прижалась к корзине. У нее были черные глаза, рот приоткрылся – она запыхалась. По согнувшимся под грузом плечам было видно, что ее юная грудь ничего еще не ощущала, кроме тяжести добытого во фруктовых садах».

Разумеется, все эти песни улиц и лесов, эти мимолетные встречи с девчонками, воскресающее снова и снова воспоминание о ласточке и дружественное молчание луны не имели бы такой ценности, если бы в «Замогильных записках» не слышались непрестанным эхом звуки церковных отпеваний и гром пушек Ватерлоо. Зато это сочетание такого чуть ли не помпезного величия и подлинной человечности создает неподражаемую интонацию одной из прекраснейших французских книг.

III

О стиле Шатобриана написано много. Эмиль Фаге хвалил язык «Натчезов», «Рене», «Аталы», «Гения христианства», в котором он находит одновременно блеск, чувство меры и гармонию, а язык «Записок» не одобрял за грубость, неровность и слишком частые попытки поразить читателя неожиданным оборотом. Рене Буалёв[189], даром что поклонник и ревностный читатель Шатобриана, порицает его слабость к слишком обобщенным определениям, которые хотя и облагораживают речь, но ослабляют ее. «Когда Шатобриан, рассказывая, что побывал в Лондоне, говорит: „В бытность мою за морями“ – мне это кажется невыносимым, несмотря на благозвучие фразы. Желая сказать, что бедствовал, он пишет: „В то время у меня не было иного письменного стола, кроме камня с моей могилы“ – и тут уж мне становится просто смешно…»

Эти придирки, по-моему, не совсем справедливы. У Шатобриана и впрямь осталось что-то от абстрактной велеречивости и благородных перифразов классицизма, но зато ни у одного писателя той эпохи (до Стендаля и Бальзака) нет такого лексического богатства, такой точности словоупотребления. Скорее его можно было бы упрекнуть за склонность слишком часто воскрешать слова, вышедшие из употребления, но ему по нраву рыться в сочинениях старинных авторов, выискивая себе добычу. И результат этих поисков зачастую хорош. Мне по душе иные его архаизмы, вроде: «взирать (béer) на синеющие дали», «мы осилили ручей вброд (que âmes)», «я с детства был дикарем, но не лишенным стыда (non vergogneux)». Есть, правда, и менее удачные примеры: таковы, на мой вкус, «студеная (hyémale) вода», «облака, что отбрасывали быстролетные (fuitive) тени»… Сент-Бёв хвалит его за галлицизмы, обновленные латинскими заимствованиями («обширность неба», «льстивые, чувствительные речи»), и идущее от Средних веков искусство писать, «то подбирая забытые крупинки золота, то украшая свой венок увядшим васильком».

Что до стилистических неровностей, на которые сетует Фаге, то здесь Шатобриан следует манере Тацита и кардинала де Реца, заимствуя у них форму, свойственную историческим сочинениям. «Жериль был без ума от развлечений толпы» – это чистой воды Рец. «Раз вспыхнув, революция победила» – оборот, достойный Тацита. А вот и отрывки в манере Сен-Симона: «Делиль де Саль, бравый малый, к тому же вполне простодушно ограниченный, страдал несварением ума и неудержимо сорил годами»; «Мой кузен Моро был человек крупный и толстый, вечно облепленный табачными крошками, пожирающий пищу, как людоед, и без умолку говорящий. Он жил на бегу, непрестанно пыхтя, задыхаясь, разевая рот и наполовину высунув язык. Он знал весь мир, обитая то в притонах, то в прихожих, то в салонах…»; «Когда люди не могут устранить свои ошибки, они их обожествляют, превращая промахи в догму, и, если бы отказались от поклонения собственным беззакониям, объявили бы себя вероотступниками» – великолепная фраза, по-моему. Или взять эту: «Я делаю историю в коляске. Почему бы и нет? Ведь делали же ее с успехом на носилках. И если он выигрывал сражения, о которых писал, то и я не проигрывал тех, о которых говорил» – поистине imperatoria brevitas![190]

Марсель Пруст утверждал, что без образности хороший стиль немыслим, нет более верного способа сопрячь две вещи, чем «безукоризненно подогнанные петли и крючки хорошего стиля». А метафоры Шатобриана – одни из лучших в нашей литературе: «Юность – чудесная вещь, она пускается в путь, украшенная цветами, подобно афинскому флоту, когда он плыл завоевывать Сицилию и дивные окрестности Энны… Вы видели мою молодость, покидавшую родной берег; она не столь прекрасна, как у питомца Перикла, выросшего на коленях Аспазии, но были и в ней (одному Богу ведомо!) свои утренние часы – пора желаний и грез!» Полюбуйтесь, как это «одному Богу ведомо!» своей почти неуловимой вольностью уравновешивает метафору, которая иначе могла бы показаться несколько торжественной.

По существу, нет ничего удивительного в том, что у Шатобриана осталось такое множество последователей и что читателей «Замогильных записок» сегодня больше, чем во времена их первой публикации. Ведь они являют собой одновременно творение великого классика, гениального романтика и художника нового времени.

IV

Надо сказать еще несколько слов о поразительном финале «Записок»: «Завершено 16 ноября 1841 года в шесть часов утра». Это пророческий текст, вышедший из-под пера человека, свободного от иллюзий, который сумел подняться над мелкими событиями своего времени, чтобы с высоты орлиного полета обозреть гигантский ландшафт столетий.

«Старый европейский порядок при последнем издыхании, и наши нынешние споры в глазах потомков покажутся ребяческой суетой». Его тревожит не только анархия, воцарившаяся в политике, но и смятение умов. «Они все отрицают – и талант, и добродетель». Пигмеи, вскарабкавшись на руины, объявляют себя гигантами. Книга устаревает за одни сутки: «Авторы не могут вообразить иных способов произвести впечатление на читателя, кроме сцен казни да грязных картин падения нравов, они забывают, что лишь высокая поэзия исторгает настоящие слезы, в которых поровну сопереживания и восторга».

Шатобриан ждет – и желает – больших перемен в области экономики. «Собственники, владеющие чем-нибудь с утра, уверены, что их добро будет принадлежать им и вечером. Дела заставляют их забывать о сиюминутных тревогах, а между тем вся эта повседневная суета, по существу, не что иное, как мелкая рябь на поверхности океана. Все изменится. Новые общественные формы придут на смену наемному труду. И тогда единственный наймит – материя (мы бы сказали: „атомная энергия“) – займет место наемников пашни и фабрики. Новые транспортные средства сделают доступными человеку любые пространства. Панама и Суэц будут прорыты. И может быть, народятся другие общества, подобно роям пчел. Но это было бы гибелью мысли и искусства, потому что только свободный индивид может стать Гомером», – убежден автор. Так что «остается только просить науку найти средство переделать планету».

Окидывая ясным, проницательным взглядом свою долгую жизнь, Шатобриан не без гордости видит ее богатство и красоту: «Из французских писателей моего времени я едва ли не единственный похож на свои творения: путешественник, солдат, публицист, министр, я воспевал леса, когда сам был под их сенью, на борту кораблей я живописал океан, о военной службе повествовал в лагерях, в ссылке познавал изгнание, вращаясь при дворе, присутствуя на советах и ассамблеях, изучал государей, политику и законы… Я вмешивался в дела мира и войны, подписывал трактаты и протоколы, присутствовал на заседаниях, конгрессах и конклавах, участвовал в восстановлении и низвержении тронов, я творил историю и потому мог писать о ней…»

Да, если исходить из общечеловеческих критериев, можно утверждать, что эта жизнь была великой, но Шатобриан, приблизившись к вечности, почти у края могилы, понял ничтожность того, к чему так стремился, и, надо думать, был искренен, когда признался, что единственное спасение видится ему теперь только в вере детских лет: «Времена ухода в пустыню вернулись, христианство вновь начинает возрождаться в бесплодной Фиваиде, в самом центре ужасающего идолопоклонства – обожествления человеком самого себя…» В этом идолопоклонстве он был повинен, как и любой другой, но в «Записках» ему удалось подняться над собой и преобразить того, кем хотел бы казаться, в тот образ, что отныне останется в наших воспоминаниях. Это победа его искусства над собственным «я». И подлинный триумф его мысли в том, что на последних тридцати ослепительно ярких страницах он предсказал будущее мира прозорливее, чем кто-либо другой из его современников.

Стендаль. «Красное и черное»[191]

Обязан ли романист заимствовать свои сюжеты из действительности? Я бы хотел, исследуя «Красное и черное», показать, как подлинная история, воспроизведенная достаточно подробно, пройдя через горнило глубокого ума, становится оригинальным романом[192].

В 1827 году суд города Гренобля рассматривал дело, вызвавшее большой шум. Некто Антуан Берте, молодой человек, был обвинен в убийстве, в котором он и сам, впрочем, сознался. А произошло с этим юношей следующее.

Рожденный в семье деревенского кузнеца, он был воспитанником кюре из коммуны Бранг. Ему было около девятнадцати лет, когда по рекомендации наставника юношу приняли на службу в семью местных богачей Мишу де Латур. Хозяин дома господин Мишу был промышленником. Его жене было лет тридцать шесть. Что произошло в этом доме? В точности неизвестно, бесспорно одно: юный Берте приударил за госпожой Мишу. Уступила ли она ему? В ходе процесса этот вопрос так и не был прояснен до конца. Как бы то ни было, парню отказали от дома. Прошло несколько месяцев, и старый священник нашел средства, чтобы пристроить Берте в семинарию, где он пробыл недолго: был исключен по причинам, которые также остались неизвестными. Тогда он нанялся домашним учителем в знатное семейство господина де Кордона, но спустя год или два его и оттуда изгнали, на сей раз потому, что он пылко домогался любви мадемуазель де Кордон. Берте начал искать, куда бы еще пристроиться, но ничего не выходило, он порядком намучился и вообразил, возможно по ошибке, что всему виной госпожа Мишу: его, мол, потому и не берут на службу, что она из мести или ревности преследует его и порочит. Лишенный способов заработать на жизнь, он близок к отчаянию. И однажды принимает дикое решение: в воскресный день отправляется в церковь городка, где жила эта дама, и во время мессы, при возношении Святых Даров, когда госпожа Мишу склонила голову, стреляет ей в спину из пистолета. Она падает. Берте тотчас пытается покончить с собой и тоже падает, обливаясь кровью. Его уносят, приводят в чувство. Итак, он не умер, госпожа Мишу тоже осталась жива. Берте судят.

Вообразите это необычное судебное заседание: на скамье подсудимых – молодой человек в черном полусеминаристском одеянии, его голова обмотана белыми бинтами, поскольку рана еще не закрылась. Генеральный прокурор называет обвиняемого чудовищем, а тот на все вопросы твердит одно:

– Убейте меня, приговорите к смерти, я больше ни о чем не прошу!

Его адвокат это заявление подтверждает:

– Если бы я мог уступить его желанию, я бы не пришел сюда его защищать. Жить он не хочет. Что значит для него жизнь, когда чести он лишился? Он уже наполовину расстался с жизнью, сам приговорил себя к смерти. Своим приговором вы лишь поможете ему вырваться из плена невыносимого существования.

И сам Берте писал генеральному прокурору:

«Господин прокурор, я бы хотел, чтобы завтра меня осудили, а послезавтра повели на казнь. Смерть – самое сладостное прощение, какое я мог бы получить. Уверяю вас, она меня нисколько не пугает. Меня уже заставили достаточно возненавидеть жизнь, вам не стоит затягивать процесс, чтобы сделать мое существование еще более отвратительным. Не принуждайте меня так долго дышать здешним спертым воздухом. Разрешите мне иногда выходить во двор: обещаю, что там я буду помалкивать, рта не раскрою».

На эту историю в начале 1827 года откликнулась вся французская пресса, в частности газеты департамента Изер (не забудем, что Стендаль родом из Изера). Итак, Стендаль об этом читал. А теперь посмотрим, почему эта история должна была поразить его воображение. Перед нами реальный случай. Каков же был ум, призванный запечатлеть его и преобразить? Что за человек Стендаль?

Родился он в Гренобле в 1783 году, то есть незадолго до Революции. Звали его Анри Бейль. Его отец Шерюбен Бейль, в обществе женщин крайне неуклюжий и вообще мало склонный к любезности, был всецело поглощен денежными махинациями. Большой приятельницей и сообщницей Шерюбена была тетя Серафи, к которой Стендаль всю свою жизнь испытывал глубокую ненависть. В «Жизни Анри Брюлара» эта тетушка Серафи представлена лицемеркой, всегда готовой разглагольствовать о благодатной жизни у семейного очага, но без устали превращающей эту самую семейную жизнь в сущий ад. Она обвиняла юного Бейля в том, что он прирожденный злодей. Однажды совсем маленьким (лет семи-восьми) он играл на балконе и, как мог бы сделать любой ребенок, попытался посеять в цветочный горшок семена, взрыхлив землю ножом. Но он уронил нож, и тот упал с балкона на улицу рядом с проходившей там престарелой жительницей Гренобля. Тетя Серафи клялась, что маленький Бейль хотел убить эту даму. Нетрудно вообразить, какой след оставило в детской душе ложное обвинение подобного сорта. Идея несправедливости пронзила его сознание. Чтобы отомстить старой тетке, он готов был изничтожить все общество. Впрочем, Стендаль ненавидел всю родню по отцовской линии.

Зато он обожал родню матери. По материнской линии он принадлежал к семейству Ганьонов. Старик Анри Ганьон, его дед, был человеком XVIII века, чью философию Стендаль впоследствии назовет «фонтенелизмом», понимая под этим доброе, мирное приятие жизни, почерпнутое из учения философа Фонтенеля. Был еще дядя Ромен Ганьон, большой донжуан, внушавший маленькому Бейлю неописуемое восхищение, и тетя Элизабет, являвшая собою полную противоположность тете Серафи. Последняя, согласно стендалевской мифологии, была само лицемерие, а та, другая, воплощала собою «испанский дух», состоящий, по Стендалю, в отваге, дерзости, чувстве чести. Тетушка Элизабет любила корнелевского «Сида», ей нравилось величие духа в любом проявлении. Позже ее узнаваемые черты проявятся во многих персонажах романов Стендаля.

Почти все мы формируемся в раннем детстве. Человек уже к восьми годам становится пессимистом или оптимистом, он больше не изменится, разве что волей обстоятельств за бесконечно печальным детством последует бесконечно приятная жизнь (или наоборот), но в душевном складе того, чье начало было несчастливым, все равно останется что-то робкое и меланхоличное. Стендаль сформировался рано. На него давила отцовская тирания, к которой затем добавилась тирания священника – аббата Райана. Тогда-то мальчик и разделил человечество на два лагеря. К одному принадлежали те, кого он называл «негодяями», то есть его отец, аббат Райан и все лицемеры, ханжи, роялисты (потому что его родитель был роялистом), классицисты (поскольку месье Бейль-старший любил классицистов), а на другой стороне располагались личности великодушные – тетя Элизабет, Ганьон и он сам. Великодушные наделены всеми качествами, каких не хватает негодяям: они отважны, предприимчивы, влюблены и наряду с влюбленностью весьма циничны; они бескорыстны, по примеру людей XVIII столетия высоко чтут разум, но тем не менее романтичны и без ума от поэзии.

Как видим, характер у будущего писателя сложный. Его мироощущение близко к философии аристократов, между тем по убеждениям он республиканец. Во времена Террора все его семейство в ужасе от событий, творящихся в Париже, но юный Стендаль втайне очарован этими зверствами. Они представляются ему не более чем расплатой с «негодяями». Яростная борьба, которую он вел с детства, внушила ему мысль о необходимости кипучей энергии и способности к насилию. У него одно желание: покинуть Гренобль и присоединиться к этому новому обществу, в котором, наверное, будет возможно жить «по-испански» и стать в полной мере «великодушным».

В Париж он приезжает совсем желторотым и ужасно робеет. У него есть родственник, месье Дарю, важная персона и во времена Консульства, и позже, в наполеоновской Империи. Он вводит юного провинциала в столичные салоны. Там Анри впервые в жизни сталкивается с тонко воспитанными, интересными женщинами, способными говорить о литературе и музыке. Это неимоверно волнует. Он испытывает огромное желание быть влюбленным и любимым, но в то же время едва решается заговорить. Никто никогда не любил женщин так пламенно, как Стендаль, но они никого и не приводили в такое смятение. От первых посещений парижских гостиных у него навсегда останется воспоминание о глубоком мучительном контрасте между сильным чувством и робостью, сковывавшей того, кто это чувство испытывает. Эта память отчасти станет почвой, на которой вырастет «Красное и черное».

Париж, с которым он тогда познакомился, город будоражащий, полный жизни. Этот Париж уже очарован расцветом славы Бонапарта. Все молодые люди той эпохи обожают Бонапарта, и это естественно. Стендаль на всю жизнь останется приверженцем его культа. Позже, описывая умонастроение молодежи своего времени, он напишет:

«В наших глазах обитатели остальной Европы были лишь глупцами, достойными сожаления. Над всем в ту пору главенствовало глубокое чувство, никаких следов которого я больше не вижу. Пусть читатель, если он моложе пятидесяти лет, соблаговолит представить себе это по книгам. В 1794 году нами владело сокровенное, всепоглощающее чувство, одна мысль: принести пользу отечеству. Все остальное – одежда, пища, карьера – было в наших глазах лишь ничтожной суетной мелочью. Поскольку общества как такового не было, то и успехов в обществе не существовало, зато на улице наши глаза наполнялись слезами, когда мы видели на стене надпись в честь юного барабанщика Бара[193], который в тринадцать лет пал смертью храбрых, до последней минуты не переставая бить в барабан. Нас, не знавших других многолюдных собраний, волновали военные парады и празднества, трогательные армейские церемонии, они питали то чувство, которое в наших сердцах властвовало над всем. Оно было единственной нашей религией. И когда Наполеон покончил с непрерывными поражениями, которые навлекало на нас бездарное правление Директории, мы увидели в его диктатуре лишь необходимость, оправданную нуждами войны. Он обеспечивал нам победы, и мы судили о всех его поступках по законам той религии, которая с раннего детства заставляла учащенно биться наши сердца: лишь то, что приносит пользу отечеству, достойно почтения… Даже в Тюильри, в кругу тех, кто искренне любил Наполеона, были люди, которые и в задушевной беседе, когда каждый считал, что он среди своих, не допускали возможности судить о поступках императора иначе, чем объясняя их попечением о благе родины. Такой позиции придерживались Дюрок, Лавалетт, Ланн[194] и еще несколько человек. И, как ни странно утверждать это, таков был сам Наполеон, ибо его любовь к Франции влекла за собой все слабости, присущие влюбленному».

Стендаль последовал за императором в Италию, и там, в Милане, освобожденном от австрийцев французскими войсками, он нашел то, что тщетно искал в Париже: край, где любовные страсти жгучи и простодушны. От тогдашней своей встречи с Италией он до конца дней сохранял пьянящие воспоминания. Хотя возможно, что он просто приписывал Милану и итальянцам порывы и достоинства, присущие собственной юности.

За пятнадцать лет он с армией Бонапарта побывал в Германии, Франции, России. И вот внезапный удар: Бейль, еще молодой (ему тридцать два), оказывается отставным офицером на половинном жалованье. Правительство Реставрации не находит для его способностей никакого применения. В жизни писателя начинается трудный и грустный период.

Эпоха Реставрации была богата романтическими коллизиями, но довольно уныла. Бурбоны, заново возведенные на трон, боялись бонапартистов и бывших республиканцев и, чувствуя, что их власть не имеет надежной опоры, повсеместно раскидывали сети полицейского надзора. Стендаль всю жизнь будет одержим навязчивой идеей, что его лишили возможности говорить напрямик о том единственном, что его по-настоящему занимает: о Революции и Империи, о своих воспоминаниях той поры. Он осмотрителен даже в рукописях, в дневниках, которые ведет не для публикации, причем осторожность какая-то ребяческая. Например, вместо слова «король» он пишет «king», как если бы полицейские настолько не знали английского, чтобы не понять, что значит «самый большой плут из kings». Собираясь порассуждать о религии, он переиначивает это слово, получается «гиярели». Порой возникает ощущение, что он, как бывает с детьми, не столько боится, сколько играет в страх, вместо того чтобы принять серьезные меры предосторожности.

Париж больше не кажется ему заманчивым, и он возвращается в свою любимую Италию, надолго селится в Милане; живет бедно, пишет, но его сочинения («Арманс», «О любви») успеха не имеют. И продолжает думать о своем обожаемом Наполеоне. Мне видится большое благородство в образе действий этого человека, который знает, насколько опасно в переживаемый момент заводить речь об императоре, и все же решается начать одну из своих книг[195] с великолепного посвящения Наполеону:

«Несмотря на ваши ошибки, которые принесли больше ущерба вам самому, чем родине, беспристрастное потомство станет оплакивать битву при Ватерлоо. Оно осознает, что действие требует силы и порождает ее и что, если бы не было Ромула, не мог бы появиться и Нума[196]. Вы на целых четырнадцать лет задушили во Франции партийную рознь, вы первый заставили шуана и якобинца стать французами и более никем, и вы сами, государь, подняли на такую высоту слово „француз“, что рано или поздно шуаны и якобинцы обнимутся у подножия возведенной в честь вас триумфальной арки. Это благодеяние, самое большое из всех, какие могут выпасть на долю нации, в один прекрасный день обеспечит Франции вечную свободу».

За время продолжительного пребывания Стендаля в Милане завершилось формирование его характера. Что же это за характер, каков человек, который напишет «Красное и черное»?

Поначалу этот характер складывался на основании того, что мы выше назвали «испанским духом», то есть благородства и решимости не стать пошлым, приземленным существом.

И ни грана тщеславия. Никто до него с такой безмятежной открытостью не говорил обо всем неприятном, постыдном и отталкивающем, что с ним происходило. Дневник Стендаля – один из самых искренних человеческих документов, какие только можно представить. У него и авторского тщеславия нет, к своим книгам он относится как к забавной игре. Когда книга выходит в свет, он, почитав критические отзывы, еще раз правит ее. Сохранился экземпляр «Пармской обители», между каждыми двумя страницами которой авторской рукой вклеен чистый лист: после критического отзыва Бальзака Стендалю захотелось переделать весь роман – не для читателей, а для себя самого. Я видел в библиотеке в Гренобле рукописи Стендаля, его пометки на полях наивны и беспощадны. Порой он пишет такое: «Сущий бред, но пусть останется – читателя это позабавит». Не тщеславен он и как любовник. Почти все женщины, в которых он влюблялся, его не любили, и он пишет об этом. Рассказывает, как долго домогался взаимности, как все усилия оказывались тщетными и как, напротив, ему были неинтересны те женщины, что любили его.

Не питал он и карьерных амбиций. При Июльской монархии ему не перепало никаких должностей, кроме скромного места консула в Чивитавеккья, да он ничего от этого правительства и не хотел: «Друг читатель, не проводи свою жизнь в страхе и в ненависти». И еще: «Жизнь слишком коротка, чтобы проводить ее, пресмыкаясь перед всякими жалкими негодяями». В общем, благодаря уму и «испанскому духу» ему удалось подняться выше посредственности и страстей, присущих ей.

Каков его образ мыслей? Стендаль – француз XVIII века, он чтит разум и логику. «Чтобы быть хорошим философом, нужны ясный ум Вольтера и свобода от иллюзий». Однако у него к «логике» подмешаны патетика Наполеона и еще некая система, которую он, по собственному признанию, почерпнул у итальянцев: «искусство жить» – так он это называет. Стендаль утверждает, что мы, французы, зачастую сверх меры гонимся за утехами тщеславия и не переживаем истинных страстей с той полнотой, что была доступна, к примеру, людям итальянского Возрождения. А ему по душе как раз те, кто самозабвенно предается своим страстям. Главнейшая из них, разумеется, любовь. Он сочинил целый трактат о любви, в котором подразделяет ее на четыре рода.

Единственно подлинной, по Стендалю, является любовь-страсть. Это состояние, когда влюбленный не помышляет ни о чем, кроме любимого существа, все прочее для него больше не существует, тщеславные побуждения исчезают полностью. На втором месте любовь-влечение: в этом случае предмет любви еще может очень сильно занимать человека, но одновременно он не чуждается и других удовольствий, заботы о приумножении денег и самолюбие не перестают волновать его. Еще бывает любовь физическая, для Стендаля она стоит всего лишь на третьем месте. И наконец, возможно то, что он определяет как любовь-тщеславие; к этому последнему роду любви Стендаль испытывает глубокое презрение.

Одно из классических положений трактата «О любви» – это тезис о «кристаллизации чувств». Вкратце напомню, о чем речь. Согласно Стендалю, любовь как чувство субъективное больше зависит от того, кто влюблен, чем от предмета его стремлений. Мы видим женщину, которую любим, не такой, как она есть, мы ее украшаем всеми мыслимыми достоинствами, даром что она их не имеет. В соляных копях Зальцбурга оставляют сухую ветку – не более чем уродливый черный обломок, но, вернувшись на следующий день, находят ее покрытой кристаллами соли. Теперь ветка сверкает, она становится чарующе прекрасной. Женщина, которую мы любим, говорит Стендаль, подобна такой преображенной ветви. Сама по себе она ничего не значит, но наша любовь, разжигаемая, что особенно важно, разлукой и сомнением, украшает ее блистающими кристаллами, и мы начинаем видеть в женщине то, чем она вовсе не является. Позже и Пруст подхватит ту же идею. Ален говорил: «Главная сила женщин в том, что они вечно опаздывают и их нет рядом».

Стендалю понравилась бы эта формулировка, она ведь содержит в себе одно из непременных условий кристаллизации.

Итак, жизнь влюбленного – это погружение в субъективность. Любовь – не более чем род помешательства, коль скоро в этом состоянии мы видим вещи не такими, каковы они на самом деле. Но, согласно Стендалю, это сладостное безумие, только оно и наполняет жизнь смыслом.

Эти идеи Стендаль потом попытается выразить с помощью некоторого числа персонажей. Знаете, были в старину такие бродячие кукольники, они странствовали по деревням с сундучком, из которого извлекали короля, королеву, черта, мужика… Стендаль похож на них. Он подходит к каждому новому сюжету с сундучком, полным марионеток. Что же у него за куклы?

Перво-наперво это герой, каким хотел бы быть сам Стендаль. Он молод и, как правило, хорош собой, достоин любви, но робок, поскольку и сам способен любить, а стало быть, приходит в смятение перед лицом возлюбленной. «Чем с большей силой, – говорит Стендаль, – мы представляем себе величие и красоту существа, которое любим, тем большую робость испытываем».

Однако этот герой, полюбив, преодолевает все препятствия благодаря своей отваге и силе воли. А Стендаль забавляется, представляя его в самых разнообразных ситуациях. В «Красном и черном» он делает его желторотым семинаристом наподобие Берте, иначе говоря, человеком из народа. В «Люсьене Левене» ему нравится воображать, каким он, Стендаль, мог бы стать, окажись сыном банкира. В «Пармской обители» изображен все тот же Анри Бейль, родись он итальянским принцем. Таким образом, в основе всех его романов – игра, которую он ведет с самим собой, и в главных ролях там выступает сам идеализированный автор.

Вторая марионетка из его кукольного сундучка – женщина, какую Стендаль мечтает полюбить.

Женщина, чья любовь ему так желанна, – такая, каких не бывает, ее красота совершенна, ее чистота безупречна, и все же она становится его любовницей. Он убежден: «Лишь благородные души достойны любви». В «Красном и черном» такой героиней является госпожа де Реналь, в «Пармской обители» – Клелия Конти.

Третий персонаж – все тот же Стендаль, если бы он родился женщиной. Такова Матильда де ля Моль в «Красном и черном», героиня, которая, подобно самому романисту, наделена энергией людей эпохи Возрождения. Это сильная натура не в пример женщинам слабым, способным покоряться, то есть излюбленному Стендалем женскому типу. В романе под названием «Ламьель» автор затевает такую игру – сам превращается в даму. Вы же помните, что ответил Флобер, когда его спросили, кто такая госпожа Бовари:

– Госпожа Бовари – это я.

Вот и Стендаль мог бы сказать:

– Ламьель – это я.

Или, что было бы еще точнее:

– Ламьель – это Жюльен Сорель.

Его четвертую марионетку можно было бы определить как deus ex machina – бог из машины. Писателю всегда нравилось вводить в свои романы персонажа могущественного и благодетельного, этакого чародея, который мановением волшебной палочки мог бы превратить его, Стендаля, в богача и почитаемую персону – короче, в человека, способного исполнить все свои желания. В «Красном и черном» это маркиз де ля Моль, большой вельможа, который, сделав Жюльена своим секретарем, этим выбором обеспечивает ему желанную возможность быстро сделать карьеру. В «Люсьене Левене» это крупный банкир Левен, в «Пармской обители» – граф Моска.

И всегда такому персонажу, доброму и могущественному, насмешнику, скрывающему свою доброту под маской иронии, противостоит отпетый, первосортный мерзавец, всем негодяям негодяй, который, наоборот, является антагонистом героя и мешает ему осуществить свои мечты.

Итак, сюжетная схема романов Стендаля относительно проста. Это не мешает им оставаться шедеврами, но их первоначальная конструкция неизменна. Это всегда история молодого человека, который проходит школу жизни, ощущает несоответствие между утраченным феерическим миром детства и реальностью. Стендаль сталкивает своего юного великодушного героя с женщинами двух противоположных типов, между которыми тот разрывается, дает ему могущественного покровителя и напускает на него кипящего злобой негодяя. Такова неизменная сюжетная схема романов Стендаля.

И вот такой человек, как Стендаль, уже сформировавший тот взгляд на вещи, который я только что вкратце описал, читает в газетах 1827 года историю Антуана Берте. Она вызывает у него глубокий интерес по многим причинам. Начать с того, что весь этот судебный процесс – готовый роман воспитания, да и вдобавок такой тип молодого человека ему импонирует. Любя энергию, он полагает, что ею должны обладать в основном те, кто, подобно этому парню, очень молод, очень беден, образован, несчастен и честолюбив. У Бонапарта тоже ведь были все эти качества: бедность, образование, амбиции. Из этого слоя и выходят крупные характеры, вот почему драма Антуана Берте привлекла внимание Стендаля. Он думал о ней начиная с 1827 года, но книгу писать взялся только в 1829-м. В годы Реставрации она все равно не имела бы шансов выйти в свет, но тут пришлась кстати революция 1830 года: она устранила это препятствие, и в 1831 году Стендаль уже спокойно мог опубликовать свой роман.

Что же писатель сделал из истории злополучного семинариста? Он сам перевоплотился в Антуана Берте; госпожу Мишу, первую женщину, обольщенную Антуаном, превратил в госпожу де Реналь, персонаж не в пример более обаятельный, чем реальная госпожа Мишу. Из мадемуазель де Кордон он сделал Матильду де ля Моль, из аббата Райана – ужасного аббата Кастанеда, из господина де ля Моля – благодетельного волшебника. В сущности, он воспроизвел действительную драму, заменив ее действующих лиц своими марионетками. Когда дело подошло к развязке истории, ему, чтобы остаться верным жизненной правде, пришлось заставить Жюльена Сореля убить госпожу де Реналь. Здесь перед нами весьма любопытный пример того, как романный конфликт соотносится с реальным: стоит вглядеться в персонажей «Красного и черного», и это убийство покажется полной неожиданностью. Жюльен в описании Стендаля слишком благороден, да и слишком умен, чтобы пристрелить госпожу де Реналь, а она сама слишком трогательна – рука не поднимется ее убивать. Но автор хотел остаться верным жизненному сюжету и сохранил преступление в своем романе. И нашел, что получилось прекрасно. Природа сама по себе гениальна.

Здесь потребуются некоторые пояснения. Критики не единожды корили Стендаля за то, что развязка малоубедительна, что автор переходит на скороговорку именно тогда, когда столь необходимо толком объяснить случившееся. Сам Мериме находил, что Жюльен по-дикарски жесток. Я же, напротив, думаю заодно с Аленом, что в этом-то и есть особая красота. Здесь нужно, чтобы действие развивалось стремительно, а внутренний монолог был сведен на нет, ведь у Жюльена решение и действие всегда неразрывны. Так же, как в один прекрасный день решил: «В два часа ночи я войду в комнату госпожи де Реналь», – он, узнав о том, какое зло она ему причинила, сказал себе: «Я ее убью». С этого момента дальнейшее рассуждение исключалось. И при всем том он ее любил? Бесспорно. Только для Жюльена идеалом была верность не любви, а собственной гордости. Он убивает без ненависти, да и любит без любви: ему важно утвердить свою волю. Дать себе клятву и сдержать ее – вот и вся его мораль. А придется умереть – невелика беда: способность бесстрашно встретить смерть входит как составная часть в его понятие о чести, к тому же он никогда не был счастлив, потому и жизнью не дорожит.

Но тут-то и начинаются удивительные перемены, проливающие новый свет на эту тяжелую историю. Госпожа де Реналь не умирает от ран. Она выздоравливает, и даже довольно быстро, причем не только не сердится на Жюльена, но и не осуждает его за месть, вызванную ее поступком, о котором она теперь жалеет и в котором раскаивается. Итак, она навещает его в тюрьме, чтобы убедить подать апелляцию на смертный приговор, от чего он упорно отказывается. Она все еще любит его, хотя он в нее стрелял:

«Стоит мне тебя увидать, как у меня пропадают все помыслы о долге, обязанностях, я вся – одна сплошная любовь к тебе, и даже, пожалуй, это слово слишком слабо. У меня к тебе такое чувство, какое надлежало бы питать разве что к Богу: тут и благоговение, и любовь, и послушание… По правде сказать, я сама не пойму, что ты мне такое внушаешь…»

Да Жюльен и сам, как только снова увидел эту женщину, такую совершенную в своей простоте, естественную, чуждую малейшей аффектации в выражении своих чувств, осознает, что в жизни никого не любил, кроме нее.

Что ему до смертного приговора, если она каждый день может приходить, навещать его! Он наконец-то понимает: единственное подлинное счастье – в этих мгновениях нежности, в незначащих словах, прерываемых поцелуями. Мне представляется, что урок романа именно в этом: Жюльен, запертый в тюрьму, в полном смысле лишенный будущего, наконец исцелился от своего тщеславия. Только теперь он согласен жить настоящим и наслаждаться каждой минутой. И госпожа де Реналь почти без усилий разделяет его беспечность и светлую радость.

«В те былые дни, – говорил ей Жюльен, – когда мы бродили вдвоем в лесах близ Вержи, я мог бы быть так счастлив, но бурное честолюбие увлекало мою душу в какие-то воображаемые края. Вместо того чтобы прижать к сердцу эту прелестную ручку, которая была так близко от моих губ, я позволял будущему уносить меня от вас. Я только и думал что о бесчисленных битвах, в которых должен выстоять, чтобы завоевать какое-то неслыханное положение… Нет, я так бы и умер, не узнав счастья, если бы вы не пришли ко мне сюда, в эту тюрьму».

Таково радикальное различие между природой любви и природой честолюбия. Любовь живет настоящим и минувшим, черпая из этих источников наивные, но неподдельные радости. Честолюбие ждет своих наград только от будущего, которое рассчитывает построить. Поэтому оно почти всегда оказывается обманутым, так как человеку грядущее не принадлежит. Честолюбца подстерегает крах, способный в одну секунду уничтожить плоды тридцатилетних терпеливых усилий. Величайшие гении пытались заблаговременно оградить себя от неблагоприятных случайностей, все предвидеть, разгадать все уловки злой судьбы, подпереть небо, чтобы не рухнуло… Только никому еще это не удавалось. А вот влюбленный, срывая цветы в тот самый миг, как они вырастают у него под ногами, уверен в своем сиюминутном счастье да к тому же готовит себе дивные воспоминания. Любовь – разумеется, речь идет о настоящей любви – дарит совершенное согласие с самим собой, рождаемое искренностью, и это единственные блага, в которых смертный, в общем, не сомневается. Жюльен мог спастись ценой лицемерного обращения: у него нашлись бы могущественные покровители, если бы он посредством каких-либо религиозных или политических заявлений лил воду на их мельницу.

«Но что же мне останется, – спросил он, – если я сам буду презирать себя? Я был честолюбив и не собираюсь каяться в этом: я тогда действовал сообразно условиям нынешнего времени. А теперь я живу изо дня в день. Но я бы почувствовал себя несчастнейшим существом, если бы решился на какую-нибудь низость».

Лицемерие, может быть, и приносит дивиденды в виде состояния или успеха, безотлагательно либо в отдаленной перспективе, но со счастьем оно несовместимо. Эта мысль настолько дорога Стендалю, что он ее так или иначе воплощает во всех своих романах. Любой из нас, художников и писателей, знает, что все мы одержимы какими-либо навязчивыми идеями (воспоминаниями, желаниями), которые, принимая различные формы, помимо нашей воли снова и снова проявляются в большинстве наших книг. Грёз[197] не мог написать портрет без того, чтобы в чертах модели не проступило что-то от мадемуазель Бабюти[198], которую он любил. Бонапарт и тот под его кистью стал женствен: сходства с Бабюти не удалось избежать даже ему. Стендаль в некоторых частностях тоже чрезвычайно постоянен. Его герой всегда упорно домогается победы над женщиной, которая, как он считает, унизила его. Таково отношение Жюльена к Матильде, а Люсьена Левена – к госпоже де Шастеле. В обоих случаях один из первых эпизодов – падение с лошади. Волей-неволей закрадывается предположение, что и сам Стендаль был незадачливым наездником. Также повторяется в двух романах однотипный поворот сюжета: герой диковинным образом обретает счастье в тюрьме, в камере, расположенной в башне, высоко над землей. С Фабрицио дель Донго это происходит в Парме, с Жюльеном Сорелем – в Безансоне. Почему? Да потому, что, как мы уже говорили, тюремное заключение, лишая человека возможности действовать, дает его душе свободу предаваться грезам. По крайней мере, так это виделось Стендалю, но тут надо отметить, что он-то узником никогда не был, да и устав в тюрьмах, которые он воображал, не столь суров, обстановка там куда более спокойная и менее отвратительная, чем это бывает в действительности.

Есть особый род блаженства, знакомый всякому, кто, попав в больницу или по какой-либо иной причине будучи оторван от внешнего мира, чувствует, что на него «снизошел покой», он свободен от материальных тягот, общественного долга, профессиональных обязанностей. Сбросив с плеч бремя забот, человек, снедаемый жаждой деятельности, обретает душевный мир, ведь теперь решения за него принимают другие. Так и честолюбец, непоправимым крахом своих планов избавленный от необходимости влиять на ход событий, радуется, словно солдат, получивший увольнительную. Его сознанию, которое пребывало в крайнем напряжении, можно наконец расслабиться. Жюльен и Фабрицио, угодив за решетку, испытывают нечто подобное: первый отрешается от своих амбиций, второй отдыхает от приключений. Они избавлены здесь от трудностей их собственного характера. Тюрьма оборачивается своего рода убежищем.

Та, в которой томится Жюльен, благодаря любезности подкупленных тюремщиков выглядит отменно гостеприимной. Не только госпожа де Реналь приходит туда по два раза в день, но и беременная Матильда навещает узника, проявляя в столь мучительной ситуации необыкновенную стойкость. Впрочем, Жюльена это не трогает, ему кажется, что минуты, которые он вынужден тратить на нее, отняты у госпожи де Реналь. Когда же настает день казни, Жюльен исполнен мужества:

«Никогда еще голова эта не была настроена столь возвышенно, как в тот миг, когда ей предстояло пасть. Сладостные мгновения, пережитые некогда в вержийских лесах (во время прогулок с госпожой де Реналь. – A. M.), теснясь, возникали в его воображении с неодолимой силой».

И тут следует поразительная фраза, единственная, где речь идет о гильотине, хотя Стендаль обходится без этого слова:

«Все совершилось очень просто, благопристойно и с его стороны без малейшей напыщенности».

Что-то похожее на высочайший образец дендизма чудится в поведении героя, и все же оно прекрасно.

Какова же мораль этой истории? Здесь сразу несколько уроков. Вот первый из них: никогда не следует сожалеть о том, что человек подвержен страстям. С таким же успехом можно было бы сожалеть, что он человек. Чем был бы Жюльен без честолюбия и любви? Или простолюдином с педантическими наклонностями, или, что вероятнее, пошлым лакеем. Страсти – единственная сила, возвышающая человека над животным. Правда, это возможно лишь тогда, когда они очищены, сублимированы, но для начала их надо иметь. Фабрицио, герой «Пармской обители», без любви был бы заурядным волокитой. Граф Моска без своей страсти стоил бы не больше, чем его ничтожный сюзерен, принц Пармский. Люсьену Левену только страсть помогает избавиться от мелочной обидчивости. Стендалю по душе пылкие итальянские натуры, их буйные проявления ему милее, чем вялая посредственность.

Второй, высший урок Стендаля в том, что за пределами страсти существует нечто более значительное: подлинное чувство. Страсть, по сути, болезнь, разумеется, необходимая, поскольку душа, исцеляясь от нее, очищается от всякой плесени, но течение этого недуга не обходится без лихорадки и жестоких страданий. Чувство же, напротив, устойчиво, это здоровое состояние души, которого человек достигает, закалившись в горниле страстей. Исцелившись от страсти-честолюбия, то есть жажды повелевать, человек обретает за ее пределами честолюбие высшего порядка – желание властвовать над самим собой. То самое чувство, до которого, может статься, дорос на Святой Елене Наполеон, кумир Стендаля и Сореля. И в самом деле, разве был император когда-либо более великим, чем на этом острове, где он, уже ни на что больше не надеясь, перечитывал Корнеля, упиваясь величием его творений?

И точно так же за пределами любви-страсти, выстраданной Стендалем и его героями, открывается чувство, которому уже ничто не страшно, оно теперь обитает в глубине души, словно бы и неуязвимое более для внешних превратностей. Что до любовных утех, то об этом предмете Стендаль рассуждает в циничной манере, будто какой-нибудь персонаж Лакло или Кребийона[199]. Он допускает, что предаваться им стоит в интересах спокойствия душевного, он это даже советует, однако сознает, что такие удовольствия хотя и приятны, но недолговечны и особого значения не имеют. Его герои тоже не обольщаются на сей счет. Знает он и то, что любовь-тщеславие, в основе которой – жажда потешить свою гордыню (такова любовь Жюльена к Матильде), всегда немощна и уязвима. Это мелочное, не вызывающее доверия чувство. С ним связана постоянная боязнь осрамиться, уронить себя. Такая любовь печется не столько о взаимности, сколько о том, как она выглядит в глазах окружающих. И, стремясь к победе, без колебаний прибегает к стратегии кокетства – уловкам, способствующим кристаллизации любовных иллюзий.

Между тем истинная любовь не боится своего объекта, она ведет борьбу, сознательно, добровольно разоружившись. Госпожа де Реналь в конце романа не может и, главное, не хочет заставлять Жюльена страдать, так же как Изабелла из моего романа «Превратности любви» не желает причинять страдания Филиппу. И оба героя понимают, что эти женщины не дадут им ни малейшего повода для ревности. Тем не менее они их любят, эта привязанность свободна от безумных приливов и отливов страсти – ведь доверие, когда оно нерушимо, очищает душу. Есть такая высота чувства, на которой человеческая натура, обычно столь несовершенная, предстает обузданной и облагороженной. «Любовь у гордых душ овеяна величием, которое исключает сомнения». Так думал Корнель, так же зачастую смотрит на вещи Стендаль. Здесь речь не идет о любви романтической, болтливой и напыщенной сверх меры. Но, как уточняет Ален, это любовь, достойная романа, то есть стоящая выше общественных условностей и вне их. Чтобы подняться до подобного чувства, не обязательно жить на вершине горы или в тюремной башне. Подлинно возвышенные характеры сами воздвигают неприступную крепость на скрытых от мира вершинах собственного сердца.

Такова мораль «Красного и черного». Желаю вам усвоить этот урок и, перейдя пределы страстей, обрести подлинные чувства, благородное честолюбие и нежную любовь. Ибо в них секрет счастья. До той поры, пока человек зависит от чужих мнений и внешних событий, он бесконечно уязвим и неизбежно несчастлив. Как убедительно показывает Гегель, романтическое строится на конфликте между поэзией сердца, воплощенной в герое, и прозой реального мира. Во времена рыцарства герой сражался с неверными или ополчался на ветряные мельницы, в эпоху Стендаля он противостоит негодяям и правительству. Но и поныне, как встарь, он «видит перед собою нелепый и как бы заколдованный мир, который он должен победить… Молодым идеалистам особенно подобает роль новых рыцарей, которые должны проложить себе путь к свету наперекор основательной, материалистической косности современного бытия». Герою не дано обрести душевный мир, пока он не достигнет независимости, не научится принимать в расчет только собственное суждение или позицию другой благородной личности, на которую он может положиться как на самого себя. Тогда он спасен. Таковы истины, которые можно почерпнуть у Стендаля, и только у него. Вот почему он до наших дней не утратил читательского интереса. Впрочем, он того и хотел. И он это предвидел.

– Друг-читатель, – говорил он, – не проводи свою жизнь в страхе и ненависти.

Почтительно принимая к сведению этот совет, позволим себе изменить формулировку, переведя ее в позитивный план. Тогда мы получим вот что:

– Друг-читатель, проводи свою жизнь в любви и стремлении к благородной цели.

Альфред де Мюссе. Театр[200]

Судьба театра Альфреда де Мюссе была необычной. В наши дни некоторые из его пьес считаются шедеврами французского театра. Современные режиссеры с удовольствием возобновляют их постановку. Актеры и актрисы оспаривают друг у друга роли в этих пьесах. Критики сравнивают комедии Мюссе с комедиями Мариво, Аристофана и Шекспира. И мы полагаем, что они правы.

Совсем иные суждения высказывали об авторе его современники. Даже Сент-Бёв, человек с достаточно тонким вкусом, особенно когда его не ослепляли страсти, писал о пьесе «Не надо биться об заклад» в таких выражениях: «В ней довольно много милых мест, но меня поразили хаотичность пьесы и отсутствие здравого смысла. Образы ее заимствованы поистине из какого-то весьма странного мира; чего стоит дядюшка, постоянно читающий проповеди, ворчун, который под конец напивается; или молодой человек, скорее фат и грубиян, нежели любезный и остроумный юноша; или весьма распущенная девица, настоящая модистка с улицы Вивьен, которую нам выдают за Клариссу… И все это крайне поверхностно, легковесно, непоследовательно. Все они взяты из вымышленного мира или привиделись автору, когда он был под хмельком во время веселой пирушки… Альфред де Мюссе – это прихоть пресыщенной и вольнодумной эпохи».

Удивительно несправедливая суровость, впрочем вполне объяснимая мотивами, не имеющими никакого отношения к литературе. Мюссе сначала очаровал, но затем стал раздражать Сент-Бёва и его друзей. Как позднее Прусту, так и Альфреду де Мюссе оказали плохую услугу его слишком счастливые детство и юность. Он происходил из вполне благополучной и просвещенной семьи, был красив, отличался изысканными манерами, был близким другом герцога Орлеанского, обладал таким поэтическим даром, что мог в несколько дней написать столь прекрасную поэму, как «Мардош» или «Намуна». Разве могли его желчные собратья спокойно относиться к такому баловню судьбы? Когда первый ученик в классе еще и хорош, как херувим, не следует слишком удивляться тому, что он возбуждает черную зависть. Альфред де Мюссе мог бы, пожалуй, добиться, чтобы ему простили талант и обаяние, если бы он поклонялся модным в ту пору богам. Присоединись он к какой-нибудь литературной школе, ему была бы обеспечена поддержка определенной группы писателей. То было время, когда классики и романтики бросали друг другу грозный вызов, когда Виктор Гюго возглавил бунтарей, но бунтарей, весьма близких к властям предержащим; то было время, когда Сент-Бёв царил в журнальной критике. Мюссе, который дебютировал романтическим произведением «Испанские и итальянские повести», вполне мог бы стать знаменосцем в этом прославленном воинстве. Но вот незадача: он одновременно ощущал себя и классиком, и романтиком. Подобно всем молодым писателям той эпохи, он с восторгом читал Шекспира и Байрона, но восхищался также Лафонтеном, Мольером и Вольтером:

Да, я сражался в двух враждебных лагерях,

Удары наносил и стал известен миру.

Мой барабан пробит – сижу на нем без сил,

А на моем столе Расин, припав к Шекспиру,

Спит возле Буало, который их простил.

Мюссе, по его собственному признанию, страдал болезнью века, но был способен сам смеяться над этим. В своей драматической поэме «Уста и чаша» он подражал Байрону, создателю «Чайльд-Гарольда» или «Манфреда», и его поэмы «Мардош» и «Намуна» вызывают в памяти скорее Байрона, творца «Дон Жуана». Можно не сомневаться, что сам Байрон беспощадно осудил бы и жестоко высмеял то отношение к миру, которое получило название «байронизм». Последователь Байрона, Мюссе байронизировал, создавая поэму «Ролла», и шекспиризировал, создавая пьесу «Лорензаччо», но он же дерзнул написать «Письма Дюпюи и Котоне», которые можно назвать «Письмами к провинциалу»[201] романтизма. Словом, Мюссе был партизаном, а партизаны всегда подвергались большей опасности, нежели солдаты регулярной армии. Эпоха Мюссе, эпоха выспренняя и напыщенная, ставила писателю в укор его иронию. «Чудесный талант, но только для пародий», – с пренебрежительным высокомерием говорил о нем критик из лагеря романтиков Сент-Бёв; а Ансело[202], академик и сторонник классицизма, замечал: «Бедняга Альфред – прелестный юноша и обаятельный светский человек, но, между нами говоря, он никогда не умел и никогда не научится сочинять стоящие стихи».

Самое забавное в этой истории то, что стихи Сент-Бёва в наши дни мало кто читает, а стихи Ансело и вовсе преданы забвению, между тем как мы и наши дети знаем наизусть целые поэмы Мюссе. Время – самый честный критик.

Прежде чем перейти к комедиям Мюссе, скажем прямо: он обладал гораздо более глубоким талантом, чем было принято считать в его время и чем полагают сейчас. Он был, пожалуй, самым интеллектуальным среди поэтов первой половины XIX века. Разумеется, Виктор Гюго и Альфред де Виньи также были люди весьма образованные, с удивительным творческим умом. Но ни тому ни другому не свойственна та ясность ума, какой наделен Мюссе. Оба они часто оказывались в плену собственной виртуозности. Мюссе держал в узде свое виртуозное мастерство. Он был проницательнее Виктора Гюго. Однако по причинам, о которых уже шла речь, казалось, что у него нет величия Гюго. Он всю жизнь играл роль избалованного ребенка, который хочет, чтобы его жалели все окружающие, и особенно женщины. Таким путем не добьешься уважения. Его считали суетным, в известной мере он таким и был. Но за суетностью нередко скрывается пылкий нрав, у Мюссе суетность служила маской для пламенных и искренних страстей. Эти страсти он выражал в стихах, которые так и не стали модными, впрочем, ведь мода отнюдь не всегда права. Однако даже те, кто ныне осуждает поэзию Мюссе из-за небрежности формы, признают совершенную красоту его комедий.

Мюссе-драматург

Можно стать романистом или историком, но драматургом рождаются. Есть что-то от мастерства актера в понимании законов сцены, в чувстве ритма, в умении сочинить эффектную реплику – во всех тех качествах, которыми должен обладать тот, кто пишет для театра. Величайшие из драматических писателей – Мольер, Шекспир – сами были актерами. Альфред де Мюссе в юности нередко принимал участие в домашних спектаклях. Его отец любил веселое общество, и в гостиной их дома всегда было полно молодых женщин и поэтов. Здесь разыгрывали шарады. В те времена были в моде «драматические пословицы» – в памяти еще свежи были пьески Кармонтеля, Колле, Леклерка[203]. В замках Бон-Авантюр и Конье Мюссе еще мальчиком познакомился с обществом любезных и забавных людей, которых он позднее выведет в своих комедиях. Чувствительный и легкомысленный, как паж, он с ранней юности познал игру любви и случая. Жизнь представала перед ним в облике комедии, исполненной сладострастия и меланхолии.

Если бы первые опыты Мюссе в театре оказались удачными, он, быть может, через несколько лет стал бы ловким драматургом, человеком, владеющим секретами ремесла, который без труда способен сочинить хорошо сделанную пьесу и интересуется больше техникой драматургии, чем ее поэзией. Но молодому автору повезло: его освистали. Его первая пьеса «Венецианская ночь» была поставлена 1 декабря 1830 года (когда писателю было двадцать лет), и публика театра «Одеон» приняла ее очень дурно. Актриса, исполнявшая роль Лоретты, была в белом платье, она оперлась на свежевыкрашенную решетку, и юбка ее покрылась зелеными полосами. Это вызвало в зале взрыв смеха. Пьеса провалилась. Уязвленный автор поклялся никогда больше не иметь дела с этим «жестоким зверинцем».

Однако Мюссе страстно любил театр и потому продолжал писать пьесы, но, создавая их, он нимало не заботился об их постановке на сцене, не подлаживался ко вкусам критиков, к требованиям капризной публики, не желал и думать о финансовых затруднениях директоров театров. И результат не замедлил сказаться: фантазия автора оставалась совершенно свободной. В ту пору театр уже был совсем не таким, как во времена Шекспира, когда драматическое искусство еще делало только первые шаги и само создавало для себя законы. Во Франции классическая традиция подавляла всякую самостоятельность; от этой традиции можно было спастись только романтическим бунтом, но романтизм вырабатывал свои шаблоны. Мюссе, создававший свой театр, но не для театра, оставался в стороне. Первые драматические произведения – «Уста и чаша» и «О чем грезят девушки» – он публикует в сборнике «Спектакль в кресле»; следующие его пьесы печатались в журнале «Ревю де дё монд», который незадолго до того основал Бюлоз, а затем вошли в два тома «Комедий и пословиц».

Начиная с 1847 года пьесы Мюссе, которые, по мнению людей, причастных к театру, были несценичны, в чем им удалось убедить и самого автора, начали пробивать себе дорогу на театральные подмостки. Постепенно все они вошли в репертуар и больше не покидали его. Первым был поставлен в театре «Комеди Франсез» «Каприз». Часто рассказывали, как госпожа Аллан, известная в то время актриса, во время своих гастролей в Санкт-Петербурге увидела очаровательную комедию с тремя персонажами, попросила дать ей французский перевод и с удивлением узнала, что оригинальный текст комедии принадлежит Мюссе. Анекдот этот представляется малоправдоподобным. Госпожа Аллан знала Мюссе и, конечно же, читала его «Каприз». Но верно одно: она действительно привезла из России этот шедевр, затерявшийся на страницах какого-то сборника. Успех пьесы превзошел все ее ожидания.

«Эта небольшая пьеса, – писал Теофиль Готье, – на самом деле большое литературное событие. Многие весьма длинные пьесы, о появлении которых трубят за полгода вперед, не стоят и строчки этой комедии… Со времен Мариво, чей талант зиждется на искрящемся остроумии, на подмостках театра „Комеди Франсез“ не появлялось ничего столь тонкого, столь изящного и столь жизнерадостного. В том, что Альфред де Мюссе написал комедию, исполненную остроумия, юмора и поэзии, нет ничего удивительного; неожиданным можно назвать совсем другое (особенно потому, что речь идет о драматической пословице, которая даже не предназначалась для театра) – необычайное мастерство, искусную интригу, превосходное знание законов сцены; именно эти достоинства и угадываются в комедии „Каприз“. В ней все так умело подготовлено, слажено, соткано, и все удерживается в равновесии буквально на острие иглы».

Отмечая, что не только интеллектуальная элита, но и публика самая широкая с восторгом встретит эту комедию и что достаточно расклеить по городу афиши, чтобы обеспечить полный сбор, Готье с возмущением говорит о заблуждении французских театральных деятелей, в котором они так долго пребывали: «Представление комедии „Каприз“, которую разыгрывают между чайным столиком и фортепьяно и декорацией для которой вполне может служить обыкновенная ширма, подтвердило нам то, что мы и без того знали, но что оспаривалось театральными оракулами: отныне всем ясно, что публика весьма тонка, весьма умна и весьма дружелюбно относится ко всему новому, а все уступки, которых требуют от ее имени, совершенно излишни. Директора театров и актеры – вот единственное препятствие на пути нового. Это они цепляются за все обветшалое, упорно следуют рутине, придерживаются отживших приемов; это они обожают все плоское и банальное и питают неодолимое отвращение ко всему редкому, яркому, неожиданному». И в заключение Готье заявляет, что именно это педантичное пристрастие к «благопристойному» театру, который на самом деле уж слишком благопристоен, лишило французскую сцену двух прирожденных драматургов и при этом необыкновенно одаренных – Мериме и Мюссе. Потомство признало правоту добряка Тео в отношении этих его современников.

В 1848 году была поставлена на сцене и пьеса «Не надо биться об заклад»; произошло это накануне Июньской революции. И все же, несмотря на то что публика была озабочена более серьезными делами, пьеса имела успех и была возобновлена в августе. «Какая радость для человека, который навеки обречен смотреть водевили и мелодрамы, – писал тот же Готье, – посмотреть наконец пьесу, в которой разговаривают на человеческом языке, на чистом французском языке, и почувствовать, что ты раз и навсегда избавлен от ужасного и плоского жаргона, на котором всюду изъясняются в наши дни. Какой чистотою, живостью и стремительностью отличается фраза! Каким остроумием искрится диалог! Какое лукавство и вместе с тем какая нежность!.. Теперь, когда прием, оказанный публикой этой драматической пословице, предназначавшейся лишь для чтения, показал, насколько несправедливо предубеждение, с каким директора театров относятся ко всякому произведению искусства, сочиненному не по рецептам господ „драмоделов“, следовало бы показать на сцене, не изменяя в них ни одного слова, по-настоящему поэтические пьесы Альфреда де Мюссе: „Фантазио“, „Андреа дель Сарто“, „Прихоти Марианны“, „Любовью не шутят“, „О чем грезят девушки“ и особенно „Лорензаччо“ – подлинный шедевр, напоминающий глубиной анализа творения Шекспира».

Несколько дней спустя Остен[204] поставил на сцене Исторического театра «Подсвечник», «еще одну жемчужину из драгоценного ларца, который столько времени оставался открытым, причем никому не приходило в голову поинтересоваться его содержимым». Постановка этой пьесы была возобновлена в 1850 году театром Республики (так временно назывался театр «Комеди Франсез»), и театр на протяжении десяти лет обновлял свой репертуар благодаря драматургии Мюссе. Некий министр посчитал эту пьесу безнравственной потому, что Жаклина и ее возлюбленный находят счастье в ущерб супружеской верности. Мюссе сочинил новую развязку: влюбленные с грустью расставались. Добродетель была спасена, искусство пострадало. Теперь мы возвратились к более разумной – и более нравственной – искренности.

«Беттина», «Барберина», «Кармозина», «Луизон» пользовались меньшим успехом, и это справедливо. Пьесу «Любовью не шутят» сыграли на сцене лишь после смерти Мюссе, в 1861 году; она была принята хорошо, но тогдашние зрители, как, впрочем, и нынешние, испытывали некоторое чувство неудовлетворенности: его порождает, с одной стороны, двусмысленный и непоследовательный характер Камиллы, которая не остается до конца верной ни любви, ни религии, и, с другой стороны, гибель Розетты. Пьеса «Фантазио» была впервые показана в 1866 году, она имела не слишком большой успех, и это понятно. Публика не любит, когда первого любовника обряжают в костюм уродливого и бессердечного шута. Короче говоря, у драматургии Мюссе и Мариво общая судьба: на сцене прочно утвердились только их шедевры. Современники порой ошибаются, но время судит справедливо.

Природа театра

Как объяснить, что свободная фантазия спасла от забвения театр Мюссе, в то время как хитроумные интриги Скриба[205] смертельно нам наскучили? Почему пьесы Мюссе, действие которых происходит в сказочных королевствах и вымышленных странах, кажутся нам гораздо более правдивыми, чем многие исторические драмы? Потому что театр не призван, не может, да и не должен просто копировать жизнь. Публика приходит в театр не затем только, чтобы увидеть со сцены неприкрашенную действительность. Неподвижный занавес на авансцене обрамляет пьесу, как рама – картину. Ни один истинный любитель живописи не требует, чтобы портрет был только копией натуры, ни один истинный друг театра не требует, чтобы спектакль только копировал действительность. Именно потому, что у искусства свои законы и они, без сомнения, существенно отличаются от законов природы, произведения искусства позволяют нам свободно размышлять над природой страстей.

Театр в период своего зарождения был торжественным действом. Он показывал жизнь богов или героев. Язык актеров был более возвышенным и благозвучным, чем в повседневной жизни. Было бы заблуждением думать, что у современной публики иные требования. И сегодня еще зритель, приходя в театр, ждет торжественного действа. Уже одно то, что он сидит в зале, переполненном людьми, рождает в нем чувства более сильные, чем те, к которым он привык. И это объясняет особую природу театрального диалога. Какие писатели становятся величайшими драматургами? Те бескрылые копиисты, которые рассчитывают выехать на бездумном подражании натуре и многозначительных паузах? Нет. Самые прославленные драматурги были поэтами. Успех Аристофана в его время, успех Клоделя[206] в наши дни, успех Мюссе на протяжении целого века объясняется подлинной поэтичностью их диалога.

У Мюссе, как и у Аристофана, хор вторгается в действие, возвещая в лирическом тоне появление мэтра Бридэна и дамы Плюш: «На взмыленном своем осле, трясясь жестоко, взбирается на холм дама Плюш; ее конюх, выбившийся из сил, колотит что есть мочи бедное животное, а оно потряхивает головой, держа в зубах репейник… Привет вам, дама Плюш; вы являетесь, как лихорадка, вместе с ветром, от которого желтеет листва»[207]. Говорят ли поселяне в жизни таким языком? Разумеется, нет. Но, как тонко заметил философ Ален, «актеру нужен особый речитатив, и в поисках естественного тона ему ни в коем случае не следует подражать повседневной речи: нет для него более грозной ловушки». Мюссе, как и Жироду, нашел свой речитатив, и его театр необыкновенно тщательно «выписан». Этим в какой-то мере объясняется успех и долговечность его пьес.

С другой стороны, и, быть может, потому, что Мюссе сочинял свои пьесы, не заботясь о том, будут ли они поставлены в театре, он придерживался деления на сцены, как Шекспир, не считаясь с единством времени и места, которым послушно следовали и классицисты, и даже романтики, по крайней мере в пределах одного акта. Частые перерывы в действии усиливают впечатление грезы, мечты. Неожиданно обрываемые диалоги дают пищу воображению, подобно тому как искалеченная статуя вызывает раздумье. «Шекспир не заботится о симметрии своих пьес, он не стремится к хитроумной интриге, – замечает все тот же Ален. – Его творения как бы собраны из обломков: тут торчит нога, там – кулак, здесь виден открытый глаз, а то вдруг попадается слово, которое ничем не подготовлено и за которым ничто не следует. Но все, вместе взятое, и есть подлинная жизнь».

Соблюдение законов формы, когда речь идет о стиле, и некоторая сумбурность композиции – вот, быть может, секрет величайшей поэзии.

Сюжеты и характеры

Для Мюссе существует лишь один сюжет, лишь одна тема – любовь. Но это, пожалуй, можно сказать и о многих других драматургах. Разница лишь в том, что у иных, например у Мольера, любовная интрига – всего лишь рама для действия, и внутри нее автор создает сатиру нравов. А в театре Мюссе любовь – это все. Как и в комедиях Мариво, влюбленные у Мюссе не сталкиваются с внешними препятствиями, такими как упрямство отца, семейная вражда; главное препятствие для счастья – их собственное безрассудство. Но только столкновения в пьесах Мариво можно уподобить «фехтованию на рапирах», именно «все эти уловки, осторожные подходы, умело расставленные силки пленяют своим изяществом изысканные умы»; словом, играя пьесы Мариво, сами актеры не принимают их слишком всерьез, между тем для Мюссе любовь – чувство серьезное, часто печальное; любовь – это пленительный недуг, вызванный красотою, а иногда и чистотою любимого существа и без остатка завладевающий человеком.

Обольстительная Жаклина обманывает своего старого супруга с солдафоном; стремясь отвести подозрения, она выражает притворный интерес к скромному письмоводителю. Однако этот юноша, Фортюнио, безумно любит Жаклину и едва не умирает, узнав, что он всего лишь ширма для ее любовной интриги с другим. Таково содержание пьесы «Подсвечник». Пердикан любит свою кузину Камиллу, но она из гордости и благочестия бежит его любви; раздосадованный Пердикан переносит свое внимание на очаровательную, хотя и бедную девушку Розетту. И тогда Камилла возвращается к Пердикану, однако Розетта не в силах пережить коварство Пердикана, игравшего ее сердцем, – вот содержание пьесы «Любовью не шутят». Мечтательный и нежный Челио, влюбленный в Марианну, поручает своему другу Оттавио, жуиру, скептику и гуляке, защиту своих интересов. Между тем Марианна влюбляется в самого Оттавио: «Женщина подобна вашей тени: вы хотите догнать ее, она от вас убегает, вы хотите сами убежать от нее, она догоняет вас». Это и есть содержание пьесы «Прихоти Марианны». Взбалмошная принцесса готова из государственных соображений выйти замуж за глупца. Юный школяр переодевается шутом, и интересы любви берут верх над интересами государства. Таково содержание пьесы «Фантазио».

Эти сюжеты сшиты на живую нитку, но что из того? Ведь они только повод. В сущности, Мюссе изображает в своем театре лишь чувства, из которых сотканы его поэмы, да и вся его жизнь. Дело в том, что он был одновременно человеком легкомысленным и сентиментальным, парижанином, который хотел бы принимать любовь в шутку, и французом, который принимал ее всерьез. В молодости он дважды познал муки ревности. В первый раз это произошло еще на заре его юности, когда молодая красавица заставила его играть роль Фортюнио. А второй раз это случилось, когда Жорж Санд, которую Мюссе страстно любил, покинула его ради «глупого Паджелло»[208] – ее измена тяжело ранила сердце Мюссе и омрачила всю его последующую жизнь.

Почти все влюбленные молодые люди, которые действуют в пьесах Мюссе, в известной мере «портреты самого автора». Создавая образы Оттавио и Челио, Мюссе словно раздваивается. Он писал Жорж Санд: «Вы, верно, помните – вы мне говорили однажды, – что кто-то спросил у вас, Оттавио или Челио списан с меня, а вы ответили: „Я думаю, и тот и другой“. Моя роковая ошибка, Жорж, заключалась в том, что вам я открывал лишь одну свою ипостась». Все друзья писателя говорили, что в лирических монологах Фантазио они узнают те искрившиеся умом и поэзией монологи, какие произносил чуть захмелевший Мюссе, когда чувствовал себя влюбленным и счастливым. Мюссе изобразил самого себя в образах Валентена и Пердикана, а по словам брата писателя, Поля де Мюссе, граф из комедии «Нужно, чтобы дверь была отворена или прикрыта» – это «портрет самого Альфреда».

Напротив, влюбленные женщины, действующие в пьесах Мюссе, отличаются от тех женщин, которых он больше всего любил в жизни. Мюссе, познавший непостоянство и даже сталкивавшийся с распущенностью, горестно взыскует чистоты. Девическая наивность пленяет и глубоко волнует его:

Приют невинности, где пыл и нежность скрыты,

Мечты любовные, наивный лепет, смех

И чары робкие, что ранят насмерть всех

(Сам Фауст трепетал у двери Маргариты),

Девичья чистота – где это все теперь?

Юные девушки, которых мы встречаем в его пьесах, такие как Камилла, Сесиль, Кармозина, – самые живые из его созданий. Ему нравится изображать, как в девушке едва-едва пробуждается женщина. «В ее взглядах есть что-то необычайно свежее и нежное, о чем она и сама не подозревает». Сесиль, пожалуй, наивна или, скорее, кажется такой, но сколько ловкости и лукавства появляется в этой простушке, как только она влюбляется, и с какой легкостью она покоряет холостяка, который считал себя человеком пресыщенным. Камилла – образ более сложный, впрочем, и она восхитительна. Она хотела отказаться от любви, потому что женщины в монастыре, где она воспитывалась, рассказывали ей о коварстве и лживости мужчин. Когда Пердикан, которого она оттолкнула, увлекается Розеттой, Камилла против воли сама увлекается Пердиканом. «Женщина подобна вашей тени…» Ибо такова доктрина Мюссе, как и Расина в «Андромахе», как и Пруста в книге «Любовь Свана», и сформулировать ее можно так: слишком откровенно выраженная любовь редко вызывает взаимность. «Если ты не любишь меня, я тебя люблю…» Это старая и грустная история.

Что касается остальных актеров из труппы Мюссе – нелепых и снисходительных вдов, ворчливых, но благодушных дядюшек, прожорливых и чудаковатых аббатов, преувеличенно добродетельных, но любящих полакомиться гувернанток, то он брал их одновременно из «Пословиц» Кармонтеля и из воспоминаний собственной юности. Сент-Бёв упрекал Мюссе за однообразие этих второстепенных персонажей и за то, что писатель отыскивал их в каком-то вымышленном мире. Но, по правде говоря, они не более однообразны и не более вымышленны, чем жеманницы Мольера, его плутоватые лакеи, его маркизы, его педанты и врачи. Аббат из пьесы «Не надо биться об заклад» охарактеризован десятком реплик, но он – сама жизнь. И актеры это отлично понимают. Театр требует таких преувеличений, ибо зритель воспринимает реплики на слух, он не может, в отличие от читателя, возвращаться к тексту. Одна прославленная актриса как-то сказала мне: «Публика чаще всего не слушает, когда она слушает, то не слышит, а когда слышит, то не понимает». Таково пессимистическое и несколько аффектированное мнение артиста о среднем зрителе. Но в этой остроумной шутке есть доля истины: для того чтобы вызвать волнение или смех в зале, даже самый тонкий драматический актер вынужден порою прибегать к дешевым эффектам.

Источники драматургии Мюссе

У Мюссе и Жироду есть общая черта: оба они люди очень образованные, оба всю жизнь много читали, и лирические тирады Шекспира или Аристофана звучат для них как хорошо знакомые музыкальные фразы. Мюссе еще в годы ученичества добивался блистательных успехов на ниве изящной словесности и был отмечен на конкурсе почетной премией; в отличие от Жироду, Мюссе не обучался в Эколь Нормаль, однако он был воспитан не только на классических текстах греческих, латинских и французских писателей, но и на книгах великих английских и немецких авторов. Он проник в тайну Шекспира; он, как мы уже говорили, был единственным французом, который в ту эпоху по-настоящему понял Байрона.

Итак, литературные источники драматургии Мюссе весьма разнообразны. Он многим обязан Шекспиру, обязан также и Гёте (идиллические черты в пьесе «Любовью не шутят» напоминают «Страдания юного Вертера»), кое-чем обязан он и Жан-Полю Рихтеру[209] (в частности, необычными, часто гротескными и циническими сравнениями). Итальянцы всегда привлекали его. Он не только читал произведения Данте, Альфьери[210], Макиавелли, он изучал также хроники Варки[211], когда писал «Лорензаччо» и искал во Флоренции материалы для своих сцен. Новеллы Боккаччо, как и новеллы Банделло[212], служили для него источником сюжетов. Среди французских драматургов – мы узнаем об этом из широко известного стихотворения Мюссе – его кумиром был Мольер. Мюссе, несомненно, изучал – и во всех подробностях – литературные приемы Мольера: разумеется, гениальность писателя не сводится к его технике, но проявляется в ней. Создавая свои драматические пословицы, Мюссе обращался и к более скромным источникам – к Кармонтелю и Теодору Леклеру, которых он во много раз превосходил.

Но главным источником вдохновения для Мюссе была его собственная жизнь и чувства. Распространенное мнение о том, что не следует придавать никакого значения биографии художника, просто нелепо. Конечно, всякий шедевр прекрасен уже сам по себе, он кажется прекрасным и тем людям, которые ничего не знают об истории его создания. Но верно и то, что всякое произведение – это некий сплав мысли и чувства; это воздействие событий на ум художника и ответное воздействие его таланта на изображаемые события – явление удивительное, представляющее громадный интерес, и мы сами лишим себя возможности заняться увлекательным исследованием, если станем пренебрегать обстоятельствами, зачастую самыми незначительными, которые послужили непосредственной причиной зарождения пьесы или романа. Ведь такое исследование – его можно уподобить пьесе за кулисами пьесы или роману на полях романа – нередко прекрасно уже само по себе.

Мюссе больше, чем кто-либо другой, дает материал для такого исследования. Его любовь к Жорж Санд, духовное обогащение, которое ему принесла дружба с этой выдающейся женщиной, так много читавшей и любившей читать, умение серьезно относиться к своему труду, чему она его учила в те, увы, слишком короткие периоды, когда он подчинялся ее влиянию; наконец, и прежде всего, страдания и муки любви из-за мучительного разрыва с нею – все это придало многим пьесам Альфреда де Мюссе глубокое и искреннее звучание. До знакомства с Жорж Санд он был прелестным юношей, а после их разрыва стал мужчиной, который постиг трагедию жизни. Если характер Камиллы из пьесы «Любовью не шутят» отличается такой сложностью, то это потому, что Жорж Санд была сложной натурой. Санд и Мюссе предавались той же опасной игре, какой занимались Пердикан и Камилла. Вот что писала Жорж Санд своему возлюбленному: «Видишь ли, то, что мы делаем, можно назвать игрой, но ведь ставкою в ней служат наши сердца и наша жизнь, а потому игра эта вовсе не так забавна, как может показаться».

Слова эти напоминают одну из реплик Пердикана, и это не удивительно: эпистолярный слог Жорж Санд и слог ее дневника как две капли воды похожи на слог Мюссе в его пьесах. Это было так бесспорно, что позволяло ему порою брать строки из писем Жорж Санд и, не меняя там ни слова, включать их в свою комедию: «Я часто страдал, я не раз был обманут, но я любил. И жил я, я, а не искусственное существо, созданное моим воображением и моею скукой»[213]. Откуда эта прекрасная фраза? Она представляет собой отрывок из письма Жорж Санд к Мюссе; эта фраза превратилась в одну из реплик Пердикана. Правильно ли поступал писатель, беря письмо своей возлюбленной и превращая его в один из элементов произведения искусства? Не допускал ли он тут ошибки? По-моему, напротив, он выражал этим высочайшую дань уважения и таким путем сливался с нею в бессмертии (увы, преходящем!), которым люди венчают гения.

Пьеса «Любовью не шутят» была написана летом 1834 года, когда Мюссе, оставленный Жорж Санд, старался исцелиться от своих душевных ран. Что касается «Лорензаччо», то сюжет этой пьесы был полностью подсказан ему писательницей: в 1831 году Жорж Санд сочинила историческую хронику по образцу тех, какие создавал в те годы Мериме. Она назвала ее «Заговор в 1537 году». Мюссе широко пользовался канвою этого произведения, он заимствовал оттуда целые сцены, готовые реплики, но следует признать, что текст Жорж Санд был довольно плоским, между тем как пьеса Мюссе – творение превосходное, и это тем более поразительно, что автору было в ту пору двадцать три года.

Говоря о пьесе «Прихоти Марианны», Поль де Мюссе заметил: «Все знавшие Альфреда де Мюссе понимали, до какой степени автор походил одновременно на обоих героев – Оттавио и Челио». В повседневной жизни Мюссе был Оттавио – он всегда улыбался, веселился, шутил. Но стоило ему влюбиться, и он превращался в Челио. «Фантазио» – тоже пьеса, герой которой списан с автора, это же можно сказать и о Фортюнио, герое пьесы «Подсвечник». Поль де Мюссе утверждает, что эта пьеса рассказывает о досадном эпизоде, который произошел с его братом, когда тому было восемнадцать лет. Юный Альфред был влюблен в весьма остроумную, насмешливую и очень кокетливую женщину. На словах она вела себя с ним как с возлюбленным, а на деле обращалась как с ребенком, и это настораживало его. Тем не менее прошло немало времени, пока он понял, что его заставили играть роль знакомого нам персонажа из «Подсвечника». У дамы был свой Клаварош, но она не обладала сердцем Жаклины. Альфред перестал ходить к ней в дом, но не выказал ни презрения, ни гнева. А вот что рассказывает Поль де Мюссе по поводу пьесы «Не надо биться об заклад»: «Альфред вращался одновременно в двух чересчур веселых компаниях; в один прекрасный день он вдруг спохватился и решил, что с него хватит рассеянной жизни… Он надел халат, уселся в кресло и мысленно прочитал себе не менее строгую мораль, чем мог бы сделать отец или дядя. Этот немой диалог послужил впоследствии прообразом сцены между Валентеном и дядюшкой Ван Буком».

Поля де Мюссе нельзя считать абсолютно надежным свидетелем; однако мы верим, что произведения Альфреда де Мюссе тесно связаны с его жизнью, потому что это верно для любого писателя. Но дело в том, что действительный случай из жизни, который писатель сам пережил или наблюдал, нельзя целиком перенести в драму. Такому эпизоду недостает того, что можно назвать стилем. По счастью, Мюссе – в противоположность бытовавшему среди деятелей театра мнению – от природы обладал талантом драматурга и чувством театрального стиля. Ведь сцена требует реплик, которые попадают прямо в цель, такой концовки каждого явления, когда актеры с полным правом могут уйти, такой концовки каждого акта, когда непременно должен опуститься занавес, когда должны послышаться аплодисменты, а зрителей должно охватить такое чувство удовлетворения, которое может разрешиться немым волнением или бурным восторгом. Мюссе инстинктивно все это постигал.

Комедийное и лирическое начало в драматургии Мюссе

Мюссе, как и Мольер, добивается комического эффекта, прибегая к повторениям и гиперболам. Перечтите четвертую сцену второго акта пьесы «Любовью не шутят» (неоднократное повторение слов: «среди мышиного горошка») или первую сцену из второго акта пьесы «Не надо биться об заклад». Обратите также внимание на ту симметрию, которой отмечена в этой же комедии сцена из первого акта между Ван Буком и Валентеном: «Мой уважаемый племянник, желаю вам доброго здравия». – «Мой уважаемый дядюшка, ваш покорный слуга». Это начало напоминает диалог Мольера, но продолжается диалог, как свойственно Мюссе, в совершенно своеобразном тоне. Кажущаяся непоследовательность и бессвязность составляют очарование стиля Мюссе, а большие, хорошо отточенные и плавно текущие тирады, такие как у Пердикана и Камиллы, производят особенно сильное впечатление потому, что они отчетливо выделяются на фоне остального текста, словно намеченного пунктиром. Один только Шекспир умел добиваться подобного эффекта, чередуя лиризм и шутку.

Одно из ярких доказательств присущего Мюссе чувства театрального стиля – стремительность реплик. Если угодно, вот несколько примеров.

В пьесе «Фантазио»:

– Ты по меньшей мере безобразен; это бесспорно.

– Не более бесспорно, чем то, что вы красивы.

В пьесе «Каприз»:

– Не думаете ли вы, что платье, как талисман, охраняет от напастей?

– Это барьер, преграждающий им путь.

– Или покров, окутывающий их.

В пьесе «Лорензаччо»:

– Священник должен браниться по-латыни.

– Бывает и тосканская брань, на которую можно ответить.

В пьесе «Подсвечник»:

– Молчание и осторожность. Прощайте. Подруга – это я; наперсник – это вы; а кошелек лежит у ножки стула.

Хочу еще отметить финальную реплику в пьесе «Подсвечник»: «О, это старая песня!.. Так пойте же, господин Клаварош!» Как изящно перекликается эта реплика со словами Клавароша, который во втором акте восклицал: «О, это старая песня! Так пойте же, господин Фортюнио!»

Что касается симметричного построения диалога, то прекрасный пример тому можно найти в начале пьесы «Не надо биться об заклад», другой пример легко отыскать в третьей сцене первого акта комедии «О чем грезят девушки». Такая симметрия – излюбленный прием Мольера, а если говорить о трагедии, то – Корнеля; вообще же, она очень свойственна французской речи. У Шекспира ее не найдешь. Она чуть-чуть смягчает серьезность лирических тирад. Но зато Мюссе обязан Шекспиру страстной взволнованностью прерывистых монологов: вспомните речь госпожи де Лери в пьесе «Каприз»… Эта страстная взволнованность доходит до преувеличения в пьесе «Нельзя думать обо всем сразу».

И все это у автора совершенно сознательно. В Мюссе, как и во всяком большом художнике, одержимость уживается с писательской техникой. И техника, как правило, берет верх. Он отлично знает, что, отклоняясь от «прямой линии» Скриба, движется в нужном направлении. «Я же, напротив, – признавался Мюссе, – сочиняя какую-нибудь сцену или стихотворную строфу, могу вдруг все переменить, опрокинуть свой собственный замысел, выступить против своего любимого героя и позволить его противнику в споре одержать над ним верх… Словом, я собирался ехать в Мадрид, а отправился в Константинополь». Мюссе, как никто, умеет хладнокровно выбрать момент, когда надобно ввести в действие «ключевую сцену», как следовало бы говорить, пользуясь его терминологией. «Для того чтобы надлежащим образом расположить важную сцену, – писал он, – надо хорошо знать эпоху, обстоятельства и точно определить момент, когда интерес и любопытство зрителя достаточно возбуждены, а потому развитие действия может быть приостановлено, и на смену ему должны появиться во всей их полноте страсть, чистое чувство. Такого рода сцены, когда мысль автора, так сказать, покидает сюжет, чтобы вскоре к нему вернуться, и, словно забывая об интриге, да и обо всей пьесе, окунается в стихию общечеловеческого, – такого рода сцены создавать необыкновенно трудно». Великолепным примером подобной сцены служит знаменитый монолог Гамлета. Мюссе хорошо усвоил уроки своего учителя.

Можно только восхищаться тем, как он умел драматическими событиями собственной жизни питать свое творчество. Порой даже кажется, что он подчинял собственную жизнь задачам своей драматургии. Художнику бесконечно трудно отказаться от ошибок и увлечений, которые обостряют его дарование. Он сознает, что некоторые ощущения вызывают в его душе особенно сильный и чистый отклик. Шатобриан знал, что ему следует «демонстрировать свое разбитое сердце». Какую боль ни причинили бы поэту те или иные чувства, какую бы опасность они для него ни таили, он никогда не захочет добровольно исцелиться от недуга, который дает пищу его гению. Поэзия Мюссе – это мучительный сплав любви и горечи, надежды и безумия. Возлюбленные поэта всегда обнаруживали в нем как бы двух разных людей: один был «мягкий, нежный, восторженный, наивный, скромный, чувствительный, пылкий, с легко ранимой душой»; другой – «неистовый, резкий, деспотичный, подозрительный, обидчивый» и «отягощенный грузом горьких воспоминаний, как это свойственно человеку, который в молодости был повесой». В нем до самого конца уживались Оттавио и Челио.

Мюссе и мы

Успех драматургии Жироду и возрождение поэтического театра послужили славе Мюссе. Тем не менее многие из тех, кто признает изысканную прелесть комедий, довольно пренебрежительно относятся к его поэмам и эссе. Традиции поэзии совсем иного рода, у истоков которой стоит Малларме, привили нам более строгие требования к гармонии стиха. Величайший поэт нашего времени[214] писал: «Поэму слагают не из чувств, а из слов». Мюссе, который слагал поэмы именно из чувств и который, словно из протеста, предпочитал бедную рифму и простой стих, оказался в стороне от столбового пути французской поэзии.

Но это всего лишь заблуждение. В то время как критики и историки литературы с величайшим пренебрежением третируют Мюссе, он сохраняет власть над сердцами читателей. Когда читают его стихи, то видишь, как загораются глаза у тех, кто слушает, а искренние чувства, выраженные в этих стихах, рождают отклик в душах:

В тот вечер я один был в театральном зале…

Друзья мои, когда умру,

Мне иву посадите в изголовье…

Не жаль вам тех времен, когда твердь над землею

Нависала, дыша целым сонмом богов?

Какой французский юноша не знает этих стихов? И разве мы не обнаруживали необыкновенное сходство между стихами Мюссе и теми стихами, которые появились во Франции во время последней войны? Можно любить Дебюсси, но при этом вовсе не обязательно пренебрегать Бетховеном. Можно восторгаться Валери, но при этом вовсе не обязательно перестать восторгаться Мюссе.

Нет, Альфред де Мюссе – это не «прихоть пресыщенной и вольнодумной эпохи», как отозвался о нем Сент-Бёв в один из своих недобрых дней; Мюссе – верный друг людей с тонкой душою, он – один из величайших французских писателей, и, если угодно, он – наш Шекспир.

Бальзак[215]

I. «Отец Горио»

Бальзак не только один из лучших романистов XIX столетия. Он среди них величайший – это мнение ныне признано почти единогласно. Разумеется, у Стендаля стиль отточен острее, в его книгах больше мерцающих блесток поэзии, но стендалевские персонажи воплощают только внутренний мир самого автора. А Бальзак сотворил огромный мир, отразивший и его время, и все времена. Флобер тоже дал жизнь нескольким долговечным типам, таким как госпожа Бовари, Оме, Фредерик Моро, госпожа Арну, Бювар и Пекюше, но Бальзак, живописуя две тысячи мужчин и женщин, в глазах его ценителей ставших более живыми, чем существа из плоти и крови, поистине создал собственный вариант государственного устройства.

Неповторимость творчества Бальзака в том, что он сочинял не отдельные романы, а историю общества, члены которого – врачи, стряпчие, судьи, государственные деятели, купцы, ростовщики, светские дамы, куртизанки – переходят из одного тома в другой, придавая бальзаковскому миру особую основательность. Однако в пору создания первых своих повестей Бальзак еще не знал, что они станут началом столь монументальной эпопеи. Бесполезно искать следы подобного замысла в первоначальном тексте «Шуанов», «Тридцатилетней женщины», «Шагреневой кожи», «Евгении Гранде» и других произведений, написанных до 1834 года. Критики давали понять, что не усматривают в них ничего, кроме разрозненных измышлений фривольного «забавника». Бальзака это задевало за живое, тем более что у него было желание, потребность создать целостную эпопею гигантского масштаба. «Мало быть человеком, – говорил он, – надо быть системой».

Вероятно, идею этой системы, внутри которой персонажи переходили из одного произведения в другое, ему подсказал Фенимор Купер. Бальзак восхищался этим американским романистом, учился у него: уже «Шуаны» написаны в манере, близкой к той, какой пользовался Купер, изображая индейцев в «Последнем из могикан». В романах американца знаменитый траппер[216] Кожаный Чулок фигурирует в центре всех интриг, без него не обходятся их завязки и развязки, короче, он занимает у Фенимора Купера то же место, какое в «Человеческой комедии» досталось Вотрену. Бальзака поразил этот прием. Он всегда огорчался, что между романами Вальтера Скотта, второго англосаксонского автора, чья манера вдохновляла его, такая связь отсутствует. Отсюда и возникла идея обеспечить целостность собственного творчества, сделав свои романы частями единой вселенной. Лора Сюрвиль[217], сестра Бальзака, рассказывает, что в 1833 году он однажды пришел к ней и весело объявил: «Поздравьте меня, я просто-напросто вступаю на путь превращения в гения». И тотчас развернул перед ней титанический план: «Историком должно стать само французское общество, мне же только и надо, что послужить ему секретарем».

«Отец Горио», созданный в 1834 году, стал первым романом, который Бальзак написал после принятия этого судьбоносного решения. Впоследствии он включил в систему и свои предыдущие книги, изменив с этой целью имена нескольких второстепенных персонажей. Так, например, в «Шуанах» появился барон дю Геник (из романа «Беатриса»), а в «Евгению Гранде» вошли герцогиня де Шолье и барон Нусинген, «завсегдатаи» «Человеческой комедии». Но в «Отце Горио» новый метод был уже применен в первоначальной версии романа. Здесь вновь появились почти все персонажи «Истории тринадцати». Так, опасный обольститель господин де Марсе, бывший некогда одним из тринадцати и сыгравший главную роль в «Златоокой девушке», в «Отце Горио» становится символом торжествующего порока, человеком, который, обладая красотой, молодостью, умом, цинизмом, ведет с обществом тайную войну, вместе с тем делая вид, будто склоняется перед его условностями. Байронический пират под маской денди – таков де Марсе; это роль, которая в ту пору частенько соблазняла и самого Бальзака.

Впрочем, Анри де Марсе – не столько персонаж, сколько символическая фигура, и в романе он мелькает как лицо эпизодическое. Отнюдь не он превращает «Отца Горио» в поворотное явление, в ключевой роман «Человеческой комедии». Помимо самого Горио (о нем речь впереди), величие этой книги составляют два героя, которым предстоит снова и снова возвращаться на страницы двадцати томов, воплощая различные стороны авторской натуры: первый из них – Жак Коллен по прозвищу Вотрен, второй – Эжен де Растиньяк.

Вотрен – бунтарь, он объявил обществу войну, вырвался за его пределы и продолжает борьбу всеми доступными способами. Он пришел к убеждению, что людьми управляют две страсти: любовь к деньгам и жажда наслаждений, причем первая – следствие второй. Все прочее для него – лицемерие. Таким образом, Вотрен отрицает общественный договор. Воровство, убийство – ему годятся любые средства. Этот беглый каторжник не считает, что он хуже других: он не так труслив, только и всего. По замечанию Бардеша, он «крупный хищник этой саванны, Кожаный Чулок парижских степей, где он рыщет в поисках добычи с такой же сторожкой оглядкой, крадется так же неслышно, как дикари в прериях».

Бальзак наделил Вотрена многими своими страстями. Как все молодые люди той эпохи, он был без ума от Наполеона и его карьеры. Он жаждал найти применение своим силам, чувствовал, что способен привести в движение миры, властвовать над ними. Да так ведь на самом деле и было: «Человеческая комедия» станет триумфом его воли и доказательством могущества. Но как бы он ни хотел быть творцом в царстве вымысла, ему были еще желаннее победы в мире вещественном, он грезил о гигантских спекуляциях, о грозном и таинственном, как франкмасонские ложи, сообществе честолюбцев. В мечтах он становился то Феррагусом, предводителем деворантов, то таким хищником, как Анри де Марсе или Максим де Трай. Это не значит, что он был чудовищем. Отнюдь нет. Мечтания человека, персонажи, выдуманные романистом, нельзя приравнивать к совершаемым ими поступкам, совсем напротив: благодаря таким фантазиям страсти очищаются от скверны. Бальзак никогда не стал бы действовать, как Вотрен, но Вотрен ему симпатичен, в некоторой степени потому, что он завидует могуществу своего персонажа, еще больше – потому, что цинизм скорее заслуживает уважения, чем лицемерие, но в основном потому, что Вотрен способен на верность. Преступник – да, но не предатель. Презрение автора вызывает не Вотрен, а мадемуазель Мишоно, которая выдала его, и читателю понятно это чувство.

Растиньяк, каким он появляется в «Отце Горио», – персонаж, находящийся в становлении. Он воплощает собой состояние перехода от подростковых иллюзий к жесткому опыту мужчины. Совсем юный, только что из провинции, он преисполнен самых добрых побуждений. В общении с матерью и сестрой он почерпнул множество примеров семейной любви и всевозможных добродетелей. Поэтому, что бы там ни говорил Вотрен, юноша знает, что мир не до конца порочен. Но в двадцать лет без единого гроша в кармане брошенный, подобно самому Бальзаку, в круговорот парижской жизни эпохи Реставрации, где любовь и слава – все продажно, где юнцы добиваются преуспеяния с помощью женщин, а женщины – благодаря покровительству стариков, Растиньяк сдает позиции. Его единственный капитал – молодость и красота. Вотрен наставляет его, как лучше пустить их в оборот. Во всем творчестве Бальзака мало найдется сцен ярче той, где Вотрен, сбросив маску, открывается Растиньяку, к которому испытывает до странности горячую привязанность (хотя и не столь двусмысленную, как та, что позднее поставит его страшную силу на службу Рюбампре), объясняя ему, что, по его мнению, представляет собой дорога, ведущая к успеху:

«Знаете ли вы, как здесь прокладывают себе дорогу? Блеском гения или ловким подкупом… От честности никакого проку… Бьюсь об заклад: в Париже вы и двух шагов не ступите, не нарвавшись на дьявольские плутни… Вот жизнь как она есть. Тут не лучше кухни: вони столько же, а если хотите что-нибудь состряпать, пачкайте руки, только потом умейте хорошенько смыть грязь, – вот и вся мораль нашей эпохи. Я так говорю об этом мире, потому что имею на это право, я-то знаю, чего он стоит. Вы думаете, я его браню? Нисколько. Он всегда был таким. Моралистам никогда его не изменить. Человек далек от совершенства…»

Тут следует понять, что этой агрессивной мизантропии Бальзак предается всей душой. Сейчас он – Вотрен. Однако по своей природе он, подобно Растиньяку, скорее нежен. Жорж Санд, знавшая толк в доброте, безапелляционно утверждает: «Сказать об этом гениальном человеке, что по самой своей сути он добр, – высочайшая похвала из всех, какие я могла бы найти в его адрес». Но как Растиньяк, как большинство людей, Бальзак не был цельной личностью. Подобно тому же Растиньяку, он знал цену верной дружбе, преклонялся перед величием возвышенных душ – таких, как Лора де Берни или Зульма Каро. Достаточно прочесть «Лилию долины» или «Сельского врача», чтобы убедиться, что ему не чужды простодушные, юношеские душевные устремления. Но он познал нищету, испытал ее соблазны, ее ожесточение и (здесь снова приходится вспомнить Растиньяка) хотел вырваться из этого плена любой ценой.

Когда Растиньяк появляется в романе «Отец Горио», он еще исполнен щепетильности. Речи Вотрена приводят его в ужас. Вынужденная необходимость принимать деньги от госпожи де Нусинген унижает его. Он не желает уподобляться Максиму де Трай. Его уважение к Орасу Бьяншону неколебимо. Он окружает папашу Горио почти сыновней заботой и один (если не считать Кристофа, лакея) идет за гробом несчастного. Но тем не менее он сдастся, пойдет на компромиссы. Когда мы снова встретимся с ним, он будет бароном, заместителем министра, более или менее сознательным сообщником мужа своей любовницы («Банкирский дом Нусингена»). В 1845 году он уже станет министром, графом и пэром Франции, обладателем трехсот тысяч франков ренты. И заявит: «Абсолютной добродетели нет, все решают обстоятельства…» («Комедианты неведомо для себя», «Депутат от Арси»). Часто высказывалось предположение, что якобы Растиньяк списан с Тьера[218], и возможно, некоторые черты Бальзак у него действительно позаимствовал, но основным прототипом этого персонажа был он сам. Растиньяк у Дельфины де Нусинген, его ребяческое удовольствие от возможности впервые в жизни покрасоваться в хорошо сшитых костюмах, все эти маленькие услады самолюбия – отражение чувств, испытанных Бальзаком от успеха у маркизы де Кастри, а позднее – у пани Ганской[219].

Романы воспитания – лучшее из всего, что создано в этом жанре (таковы «Вильгельм Мейстер», «Красное и черное», «Дэвид Копперфилд», «В поисках утраченного времени»). Суть романного конфликта – столкновение беспощадной реальности и юношеских надежд. «Утраченные иллюзии» – самое волнующее название, оно столь емко, что годилось бы и для всех других романов. «Отец Горио» применительно к образу Растиньяка открывает перед юным читателем перспективы «мира жестокого и полного услад». Госпожа де Босеан вводит Растиньяка в высший свет, каким в ту эпоху являлись обитатели Сен-Жерменского предместья. Госпожа де Ресто вводит его в круг несколько менее именитых, но близких все же к аристократии парижан того круга, к которому относились и некоторые героини Пруста. Госпожа де Нусинген открывает перед ним двери в мир финансов, общество крупных дельцов. С тем же самым при весьма незначительных вариациях придется столкнуться и молодым людям в XX веке. Мы видим вокруг себя немало растиньяков и без труда угадываем, кто станет их дельфинами.

А вот случай Горио весьма типичен, это жертва одной из тех всепоглощающих страстей, которые не без причины называют «бальзаковскими», поскольку их беспощадное нарастание, приводящее обуянную ими личность к полному разрушению, входит в число наиболее характерных тем его творчества. Идет ли речь об алчности Гранде, распутстве Юло, гурманстве и маниакальных пристрастиях кузена Понса, о любви Анриетты де Морсоф или обожании, которое папаша Горио питает к своим дочерям, – во всех подобных случаях Бальзаку интересно следить, как одно чувство, разрастаясь, словно злокачественная опухоль души, мало-помалу пожирает все прочие. В начале книги он рисует Горио как человека, который на первый взгляд еще может спастись. Старый негоциант уже растранжирил на своих дочерей изрядную часть состояния, он живет теперь замкнуто в пансионе Воке, но кое-какие средства у него еще остались. Замысел Бальзака – он в таких коллизиях почти всегда одинаков – состоит в том, чтобы от уступки к уступке, от одной жертвы к другой проследить путь своего героя, ведущий к окончательному краху.

Горио ступает на ту же дорожку, что и Гранде или Валтасар Клаас. Его всепоглощающая преданность собственным дочерям не лишена красоты, но вместе с тем она чудовищна, доходит до безумия. Таковы все слишком сильные страсти. Они более не считаются ни с нравственными, ни с общественными законами. «Горио не взвешивает, не судит, он любит, – говорит Бальзак. – Он полюбил Растиньяка потому, что того любит его дочь». Горио, падающий ниц, чтобы поцеловать край платья дочери, ни дать ни взять Гранде, который, когда священник протягивает ему серебряное позолоченное распятие, жадно хватает его, не в силах удержаться от этого кошмарного жеста. Такова бальзаковская поэтика, она требует подобных ужасающих символов. И всякий истинный ценитель Бальзака признает их неизбежность.

Главного героя, в бреду своей страсти забывающего о внешнем мире, автор окружает второстепенными персонажами, в которых основательно воплощена жизнь общества. Роману нужна опора на прочную почву действительности.

Именно в «Отце Горио» бальзаковский мир начинает приобретать вещественность, почти равную плотности мира реального. Здесь мы знакомимся с Орасом Бьяншоном, в ту пору еще студентом, которого нам потом предстоит встречать в качестве знаменитого врача во многих эпизодах «Человеческой комедии». Из сумрака на заднем плане уже проступает и бескровная тонкогубая физиономия ростовщика Гобсека. Позже нам предстоит увидеть, как в мрачном логове ростовщика (повесть «Гобсек») наступит развязка драмы, что разыгралась между Анастази де Ресто, старшей дочерью Горио, и безжалостным циником Максимом де Трай, субъектом, смахивающим на Растиньяка, но без его душевной одаренности. Повесть «Покинутая женщина» расскажет нам о печальном конце Клары де Босеан, женщины с возвышенной душой, повинной лишь в том, что она слишком верила в любовь. Что до вдовы Воке, урожденной де Конфлан, а также Пуаре и старой девы мадемуазель Мишоно, то эти персонажи при всей своей обыденности просто незабываемы. То же можно сказать о любом действующем лице романа вплоть до кухарки Сильвии и лакея Кристофа, чьи черты врезаются в память, стоит им только появиться на сцене. Вдобавок все они, так же как персонажи Пруста, предстают перед нами в трех измерениях и по ходу действия меняются, создавая тем самым ощущение, что время не стоит на месте.

Однако, для того чтобы читатель принял всерьез этот вымышленный мир, рельефно выписанных действующих лиц недостаточно. Нужен убедительный фон, который отнюдь не должен выглядеть декорацией. Отсюда эти великолепные пространные экспозиции Бальзака, состоящие почти всегда из подробных описаний. Слишком длинными они могут показаться лишь тем, кто ничего не смыслит в писательском ремесле. На самом деле без них было бы невозможно создать атмосферу, благоприятную для раскрытия назревающей драмы. Улица Нев-Сент-Женевьев наподобие бронзовой рамы очерчивает место действия трагической группы: чтобы передать настроение происходящего, не придумаешь ничего лучше, чем «темные краски и суровые размышления». Описание пансиона Воке подчинено общему замыслу: здесь «стоит особый запах, он не имеет точного наименования в нашем языке, но его следовало бы назвать запахом пансиона. В нем чувствуются затхлость, плесень, гниль, он вызывает холодную дрожь, бьет в нос чем-то промозглым, пропитывает одежду, отдает столовой, где кончили обедать, зловонной кухмистерской, лакейской, богадельней…». Вдоль стен тут стоят буфеты, покрытые липким слоем жира; мебель ветхая, гнилая, шаткая. Здесь нет места поэзии, это «царство нищеты, потертой, скаредной, душной и тесной». Эта убогая, низменная картина нужна, чтобы ярче оттенить контраст между угрюмым грязно-желтым домом, где прозябают Горио и Растиньяк, и особняками, полными цветов, с раззолоченными гостиными и розовыми будуарами, где цветут госпожа де Нусинген и госпожа де Ресто.

Развязка романа получила особенно широкую известность. Это ведь там мы видим Растиньяка одного на кладбище Пер-Лашез, когда могильщики ушли, бросив несколько лопат земли на гроб папаши Горио. Молодой человек смотрит на Париж, «извилисто раскинутый вдоль берегов Сены и кое-где уже светившийся огнями. Глаза его почти алчно впились в пространство между Вандомской колонной и куполом Дома инвалидов – туда, где обитал высший свет, в который он жаждал пробиться. Эжен окинул этот гудящий улей таким взглядом, будто уже примеривался, как выкачает его мед, и произнес слова, говорившие о грандиозном замахе:

– А теперь – кто кого!

И, бросив обществу сей грозный вызов, он для начала отправился ужинать к госпоже де Нусинген».

Круг замкнулся, порок окончательно торжествует, последняя слеза сожаления пролита. Растиньяк, автор и читатель – все вооружились для победы над Парижем. Ни протеста, ни брани: мир таков, каков есть, а Бальзак, по замечанию Алена, благочестиво скромен: он не судит, он воспаряет. Его предназначение – не переделывать, а изображать мир.

Подобно тому как ученый-натуралист, исследуя взаимоотношения биологических видов, заключает, что в данном климате между животным и растительным миром налаживается определенное равновесие, в котором нет ничего ни нравственного, ни безнравственного, оно просто существует, так и человеческое общество функционирует благодаря известному числу властных персон, чиновников, врачей, крестьян, паразитов, денди, ростовщиков, каторжников, стряпчих, светских дам, содержательниц гостиниц и служанок. Можете изменить страну или форму правления – их процентное соотношение останется прежним. Дочери отца Горио вовсе не чудовища, они просто дочери и жены.

«У них дела, они спят, они не приедут… Только умирая, – бормочет Горио, – узнаешь, что такое дети. Ах, друг мой, не женитесь, не заводите детей! Вы им дарите жизнь, они вам – смерть… Ах, если бы я был богат, не отдал им свое состояние, а сохранил у себя, они бы прибежали, вылизывали бы мне щеки своими поцелуями… Отцу обязательно надо быть богатым, он должен держать детей на поводу, как норовистых лошадей… Мир плохо устроен».

Да, устроен мир неважно. Юный Растиньяк, свидетель мучительной агонии покинутого отца, убитого своими дочерьми, до глубины души потрясен этим ужасающим зрелищем. «Да что с тобой такое? – спрашивает его Бланшон. – Ты бледен как смерть!» И Растиньяк отвечает: «Мой друг, я только что слышал такие крики души, такие жалобы… Но есть же Бог! О да, Бог существует, он создал для нас и лучший мир, если же нет, наша земля – сущая бессмыслица». Выходит, мысль о том, что мир абсурден, не нова, она посещала еще Бальзака. Но он ее отвергал. Он любил мир, любил в нем все, включая ее чудовищ, вот почему Ален находит, что Бальзаку в большей степени, чем Стендалю, присуще подлинное милосердие, ибо он «бесстрастен, почти как священник, который очень быстро исповедует прихожан». И в самом деле, Бальзак на редкость легко отпускает персонажам их грехи. Стоит лишь вспомнить защитительную речь Вотрена, и станет очевидно, что в глазах своего творца он уже оправдан. Да и то, что Растиньяк отправляется ужинать к госпоже де Нусинген в день погребения ее отца, тоже ведь форма отпущения или по меньшей мере примирения со случившимся.

О природе шедевра велось немало споров. Поль Валери, помнится, говорил, что шедевр узнают по тому, что в нем ничего невозможно изменить. Подлинный шедевр крепко сколочен, его действие развивается без остановок, даже в своих контрастах он сохраняет поразительную интонационную цельность, его сюжет не топчется на месте, не сбивается с пути, его форма безукоризненна и совершенна. «Госпожа Бовари» – пример шедевра в чистом виде. Это роман отточенный, без пробелов. «Отца Горио», «Кузину Бетту» и даже, пожалуй, «Евгению Гранде» отличают те же достоинства. Тонкие ценители могут находить не меньше прелести в книгах иного типа, ища пищу духовную в романах, не достигающих такого формального совершенства, как, к примеру, «Тридцатилетняя женщина», «Блеск и нищета куртизанок» или стендалевский «Люсьен Левен». Но ни один роман не отличается такой идеальной завершенностью, как «Отец Горио».

Если прибавить к тому же, что эта книга открывает величайший в мировой литературе романный цикл, что в ней впервые появляются многие персонажи «Человеческой комедии», что от этого перекрестка, как выразился Франсуа Мориак, «расходятся большие дороги, которые Бальзак прокладывал в людской чаще», что здесь завязывается добрая сотня драм, каждой из которых предстоит стать в свой час темой нового шедевра, выбор «Отца Горио» покажется не только оправданным, но и неизбежным.

II. «Цезарь Бирото»

I

Бальзак писал пани Ганской: «Я задумал капитальное произведение – „Цезарь Бирото“, это брат того Бирото, которого вы знаете. Так же как и первый, он жертва, но жертва парижской цивилизации, тогда как старший брат – жертва лишь одного человека. Парижский Бирото – тот же „сельский врач“, но в столице. Глупый Сократ, в безвестности капля за каплей цедящий свою цикуту, ангел, которого попирают ногами, непонятый честный человек. Ах, что за картина! Это будет самое широкое, самое значительное из всего, что я создал до сих пор. Если вы меня забудете, я хочу, чтобы мое имя дошло до вас во всей его славе, как укор…»

«Капитальное произведение…» Этот роман особенно близок авторскому сердцу, так как связан с лично пережитым. Не то чтобы Цезарь Бирото был списан с самого Бальзака: герой не одарен гениальностью автора. Но невзгоды Цезаря весьма напоминают те, что выпали на долю Оноре. Последнему тоже приходилось день и ночь пересчитывать свой актив и пассив. Правда, до полного разорения он не дошел, но был к нему достаточно близок, чтобы навсегда сохранить страх перед ним и ненависть ко всем хитросплетениям коммерческого законодательства. Бальзаку довелось познакомиться с ростовщиками, бесчестными банкирами, неумолимыми поставщиками, которые на следующий день после званого обеда уже присылают счета. Среди его романов мало найдется таких, что настолько совпадали бы с его собственным опытом. Подобно Бирото, он и сам обставлял на рю Кассини и на рю де Батай апартаменты, слишком роскошные для его кармана.

Но главное, он, как и Бирото, был дельцом романтического склада, увлекаемый воображением, он вечно соблазнялся затеями, выходившими за пределы его реальных возможностей. Бальзак хотя и не занимался изготовлением «комагенного масла», но его деловые начинания были еще безрассуднее. Сходство между героем и автором заметно даже в том, что если Бирото-Кихота урезонивает его благоразумная жена Констанс, то и рядом с Бальзаком – его Санчо в женском обличье, очаровательная и рассудительная Зульма Каро. Бирото покупает земли близ церкви Мадлен, Бальзак ввязывается в аферы с серебряными рудниками в Сардинии и земельными участками в Виль-д’Авре. И все же между Бирото и Бальзаком есть существенная разница: первый никогда не поднимается над своими ошибками, второму же дана эта возможность, коль скоро он превращает их в материал для романа.

О втором из братьев Бирото, герое «Турского священника», писатель отозвался так: «Бедняге не хватало того ясного понимания своих поступков, каким обладают лишь великие люди и мошенники, умеющие видеть себя в настоящем свете и судить о себе со стороны». Сам-то он был одарен подобной прозорливостью. Писатель и литературный критик Андре Бийи весьма проницательно подметил, что Бальзак наделил некоторыми чертами своего характера не только Бирото, но и такого кошмарного типа, как дю Тийе. Интерьер жилища дю Тийе так же экстравагантен, как у Бальзака. Госпожа Роген дает дю Тийе деньги, но и Бальзак принимал их от госпожи де Берни. Приписать собственные вкусы вору и предателю вроде дю Тийе – признак весьма любопытного душевного раздвоения. «В сущности, дю Тийе восхищал его почти так же, как Гранде». Здесь мы наблюдаем феномен, родственный Прусту: тот ведь тоже наделяет Блоха чертами, которые замечает и ненавидит в себе самом.

Великий романист умеет описывать любые состояния души человеческой, но некоторые области чувств все-таки ближе ему, чем все прочие. В его натуре есть наиболее чувствительные нервные центры, они особенно уязвимы. Когда они задеты, это причиняет ему боль, тут-то у него и появляется шанс особенно глубоко взволновать читателя. Когда Бальзак писал «Цезаря Бирото», он бередил свои старые раны. Отсюда особая сила и свежесть воздействия этой книги. Одна из ошибок французских романистов XIX столетия в том, что они ищут патетику почти исключительно в изображении любовных коллизий. Бальзак сумел разглядеть, что такое засилье любовной тематики противоречит природе вещей. Тщеславие, честолюбивые амбиции, алчность, скаредность – все это страсти, на борьбе которых роман может быть построен не хуже, чем на любви. «Разве жизнь – не машина, которую приводят в действие деньги?» – риторически вопрошает Гобсек. Конфликт, пригодный для романа, – это столкновение идеала, живущего в воображении героя, с суровой правдой существования. В коммерсанте, священнике, скупце романического не меньше, чем во влюбленном. «Из любого краха можно извлечь материал, которого хватит на четырнадцать томов, достойных «Клариссы Гарлоу». В «Цезаре Бирото» любовь отходит на второй план и представлена скорее статичной, нежели романтической, что не помешало этой истории стать одной из самых прекрасных и самых жестоких драм «Человеческой комедии».

II

Эта книга (наряду с «Кузиной Беттой», «Отцом Горио», «Блеском и нищетой куртизанок») – одна из тех, на примере которых всего удобнее изучать писательскую технику Бальзака. «История величия и падения Цезаря Бирото» – таково ее полное название. Взлеты и падения в судьбе героя создают самую благоприятную почву для расцвета бальзаковского таланта. Романисту нравится удовлетворять все его желания, возносить этого человека на вершину благополучия, чтобы заставить потом скатиться вниз, пересчитать все ступени и рухнуть на самое дно. Подобно барону Юло, Бирото в начале книги предстает перед нами, окруженный почестями и славой. Пышный бал, орденский крест, новое предприятие, которое он затевает, – все это высшие точки его карьеры. Но дьявол подстерегает нас именно на таких вершинах, и теперь Бальзак будет безжалостно одну за другой устранять все опоры, что удерживали несчастного парфюмера на краю бездны. Для всех триумфаторов, будь то в коммерции или в Древнем Риме, существует своя Тарпейская скала, и она всегда находится близ Капитолия. Стремительные падения завораживают Бальзака.

Он печется о них заблаговременно, в счастливую пору. Герой еще красуется на вершине, радуясь своей удаче, а Бальзак уже пристраивает у его ног скользкие камни, готовит замаскированные ямы, коварные оползни. Вокруг злополучного Бирото он организует бандитские засады, благо у этого романиста есть под рукой свои головорезы. Читатель «Человеческой комедии», уже с ними знакомый, содрогается, заслышав их имена. Цезарю Бирото предстоит соприкоснуться с ними со всеми: тут и ростовщики Пальма, Жигонне, Вербруст, Гобсек, и крупные банкиры Нусинген и Келлер, и всякие подставные лица вроде Клапарона, и подозрительный нотариус Роген, который разорит также и госпожу Декуэн («Жизнь холостяка»), и Гийома Гранде, дядюшку Евгении.

Но машина, приводимая в движение деньгами, равнодушна, как всякая машина. Враждебной она становится лишь тогда, когда чья-то упорная ненависть направляет ее против намеченной жертвы. Братья Бирото (Цезарь и герой «Турского священника») повержены вследствие гибельных планов, с большим знанием дела задуманных беспощадными врагами. Для парфюмера такой роковой фигурой стал его бывший приказчик Фердинанд дю Тийе, которого он некогда поймал на воровстве: тот не простил ему его снисходительности. Дю Тийе – грозный противник, поскольку умен, ловок, до мозга костей испорчен и бессовестен. Это он заодно с Нусингеном дотла обчистит Филиппа Бридо. Любовницей дю Тийе станет Карабина, «фигурантка Оперы», а его женой – Мари-Эжени де Гранвиль, благодаря которой он как свой человек получит доступ в салоны Сен-Жерменского предместья.

Таким образом, история несчастного парфюмера прочными узами связана со всем миром бальзаковского романного цикла. Бал у Бирото играет в «Человеческой комедии» ту же роль, какая принадлежит утреннему приему у герцога Германтского (из прустовского «В поисках утраченного времени»): это одно из тех многолюдных собраний, что дают романисту-демиургу повод с законной гордостью наполнять гостиные созданиями, вылепленными собственноручно. Бальзак, конечно, не мог собрать у парфюмера парижскую знать. Однако в книге эти имена фигурируют при упоминании клиентов лавки «Королева роз». «Боже мой, Цезарь! – урезонивает его Констанс. – Не надо слать приглашений никому из тех персон, которых ты знаешь только как поставщик… Да ты, чего доброго, вздумал пригласить заодно и обоих господ Ванденесов, де Марсе, де Ронкероля, д’Эглемона – ну, словом, всех покупателей! Ты с ума сошел, успехи вскружили тебе голову…» Однако Феликс де Ванденес все же явится в качестве личного королевского секретаря, чтобы от имени Людовика XVIII поздравить Цезаря с восстановлением во всех правах.

Дело в том, что эта книга прочно укоренена не только в «Человеческой комедии», но и в истории Франции. Это роман о Реставрации. В годы Революции Бирото был монархистом, отчасти по складу характера, отчасти в силу случайного стечения обстоятельств. Поскольку его первый патрон господин де Рагон был ярым приверженцем монархии, «Королева роз» превратилась в настоящее средоточие заговора. Туда приходили персоны из таких родов, «как Жорж де ла Биллардиер, Монторан, Бован, Лонги, Манда, Бернье, дю Геник и Фонтэн». Мы встречали представителей семейства дю Геник в Геранде, а граф де Фонтэн фигурировал в романе «Шуаны» под именем Большого Жака. Гражданин и гражданка Рагон сыграли некоторую роль в бальзаковском «Случае из времен Террора». Да и сам Цезарь получил легкое ранение в вандемьере[220], сражаясь против Бонапарта на ступенях церкви Святого Роха, и этот случай определил всю его дальнейшую жизнь. Именно ему Цезарь Бирото был обязан своим преуспеянием в годы Реставрации, муниципальными должностями и, наконец, тем самым орденом Почетного легиона, который поначалу возвеличил парфюмера, а вскоре станет первопричиной его падения. Ведь как часто бывает, выбор политической позиции, по видимости основанный на идеях и убеждениях, на самом деле не более чем следствие какой-нибудь встречи или случайного порыва! Если бы не госпожа де Берни[221], и Бальзак, может быть, не стал бы монархистом, а не случись того эпизода в вандемьере, Бирото остался бы скромным парфюмером, так и не узнав иных притязаний, кроме коммерческих. Мир устроен именно таким образом.

III

Одна из опасностей, грозивших Бальзаку в связи с самой темой «Цезаря Бирото», – риск поддаться извечному презрению художника к купцу и намалевать вместо картины карикатуру на торговую буржуазию. Соблазн пойти по стопам известного сатирика Анри Монье[222] был велик. Бальзак и сам это чувствовал, он с ясным пониманием проблемы писал одному из друзей: «Шесть лет „Цезарь Бирото“ пролежал у меня в черновом наброске, поскольку я отчаялся в возможности заинтересовать кого бы то ни было фигурой довольно глупого и ограниченного лавочника, чьи несчастья заурядны и символизируют лишь то, над чем мы постоянно смеемся: мелкую парижскую торговлю. И вот в один прекрасный день я сказал себе: „Надо переосмыслить этот образ, представив его как образ честности!“»

Гениальная мысль. Центральное действующее лицо романа, как правило, не должно быть посредственностью. В непонимании этого закона причина неудачи многих современных романистов. Правда, Флобер сделал «Бувара и Пекюше» горькой и диковинной карикатурой, но этих героев спасает пылкая добросовестность их начинаний. Папаша Гранде отмечен своего рода величием, как и отец Горио. Цезарь Бирото зауряден во всем, что касается культурного уровня и влияния среды, но редкая честность его поистине возвышает. Он выглядит достойным глубокого почтения, когда отдает своим кредиторам все, что имел, «вплоть до гравюры „Геро и Леандр“, подаренной Попино, и личных драгоценностей, булавки для галстука, золотых пряжек, пары карманных часов; самый добросовестный человек унес бы их, не боясь погрешить против честности». Он трогает нас и тем, что отказывается носить свой орден Почетного легиона, которым так гордился, до тех пор, пока не будет полностью оправдан. Честь коммерсанта сто́ит чести воина. И смерть Бирото – это кончина мученика.

Естественно, что центральная фигура задает тон всей картине. Преобразив Бирото, Бальзак должен был изображать с любовью и тех мелких буржуа, что «выезжают к себе в загородный дом, суетятся, тщась принять величавый вид, добиваются муниципальных почестей; они всем завидуют, и тем не менее это добродушные, услужливые, отзывчивые, чувствительные, сострадательные люди… Они попадают в дурацкое положение из-за своих добродетелей. Высший свет, который их не стоит, глумится над их недостатками… Эти благонравные буржуа воспитывают простодушных, трудолюбивых дочерей, исполненных достоинств, мгновенно исчезающих при соприкосновении с высшими классами, бесхитростных девушек, среди которых добряк Кризаль[223] охотно выбрал бы себе жену…» У Бальзака не много найдется персонажей-аристократов, по части душевного величия способных сравняться с Констанс Бирото, Ансельмом Попино, дядюшкой Пильеро.

Все это благородные и отнюдь не одномерные характеры, их глубокая человечность делает эти образы объемными и выразительными. Пильеро – человек рассудительный и мудрый. В нем очаровательна неизменная простота, с какой он совершает даже самые великодушные поступки. «Дядюшка! – восклицает злополучный Цезарь. – Как вы можете даже самые прекрасные вещи говорить так просто? У меня от этого прямо сердце переворачивается». Однако Пильеро нисколько не похож на святого с церковного витража. Это умный, видавший виды коммерсант, ему знакомы плутни жуликов и приемы ростовщиков. Он без колебаний советует племяннику объявить себя банкротом, как только приходит к выводу, что это необходимо. Если надо, он и рассердиться может, и надавить. Вот и Констанс Бирото в том же духе. Она образцовая супруга, ее здравый смысл помогает ей предвидеть катастрофы, но природная мягкость и доброта мешают их предотвратить. Однако и в ее сердце есть потаенные уголки. Некогда за ней волочился дю Тийе. Мужу она об этом ничего не сказала, под каким-то предлогом добилась, чтобы подлеца-приказчика уволили, и все же она хранит его письма, полные излияний, каких она никогда не слышала от Бирото: «Я вас обожаю, вы знаете об этом, ангел-хранитель моей жизни…» Честная супруга, презирающая низкого обольстителя, но красивая женщина, которая наслаждается своей властью. Именно благодаря подобной сложности персонажи Бальзака столь рельефны, а мир его книг настолько схож с действительностью.

IV

Бальзак наблюдает нравы, но он людям не судья. Он знает, к примеру, что Роген страдает зловонным насморком – если бы не это, он не стал бы бесчестным нотариусом. Его недуг внушил госпоже Роген отвращение к нему. Презираемый своей женой, обманутый ею, он пытался утешиться, обрести уверенность в объятиях продажных любовниц. Отсюда его вечная нужда в деньгах, жульничество и в конечном счете бегство. Но Рогену при его физических данных было мудрено уберечься от падения. Ален обратил внимание на то, что бальзаковские персонажи никогда не признают за собой вины. Каждый из них с искренним жаром отстаивает свою точку зрения. Гобсек не испытывает ни малейших угрызений совести от того, что он ростовщик. Общая ошибка всех этих персонажей – в их склонности «полагать, будто то, что они в данный момент думают, и есть сама истина. Они простодушны и ограниченны, а потому неустойчивы и ненадежны, но Бальзак скрепляет их между собой столь прочными узами, что все вместе они становятся незыблемыми, ибо ни при каких обстоятельствах один не превратится в другого…».

У него нет, как у Диккенса, потребности вознаградить добродетель и наказать порок. Бирото удается умереть красиво, но и смерть Гобсека не лишена некоего величия. Дю Тийе ждет победоносный жизненный путь. Пильеро столь же могуществен, сколь добродетелен, но спасти остатки имущества Бирото ему помогают не высокоморальные рассуждения, а хитрость и осторожность. Ансельм погубил бы себя своей безрассудной щедростью, если бы о его интересах не пеклись Пильеро и судья Попино, два весьма опытных человека. Этот роман если чему и учит, то не нравственности, а приемам ведения дел. Для злых людей, ловко этими приемами владеющих, нет иной кары, кроме презрения, добрым, которые пренебрегают выгодой во имя добра, иная награда, кроме уважения, тоже не светит. Кто умудрился совместить владение приемами с моралью, как Ансельм, станет (в «Кузене Понсе») графом Попино и пэром Франции, предварительно несколько раз побывав государственным секретарем, но вся суетность, царящая при дворе «короля-гражданина» Луи Филиппа, не окажет тлетворного влияния на его характер. Ансельм Попино, в этом отношении не похожий на Бирото, оставшись скромным, познает прочное счастье.

Дело в том, что Бальзак считает большой ошибкой непонимание того, что в этом мире, подобном океану, колеблемому сильными течениями, взбаламученному, словно тысячами волн, столкновением интересов и амбиций, тот, кто пытается устоять против бурь на якоре своего счастья, заведомо обречен. Интересы других необходимо принимать в расчет, ведь это единственный механизм, позволяющий нам на них влиять. Простофиля Бирото мнит, что Келлер или Нусинген могут дать ему взаймы из сочувствия. А вот умница Пильеро прекрасно знает: заимодавец слишком силен, чтобы быть милосердным. Зато кредитор – это уже совсем иное дело, его положение слишком уязвимо, он поневоле должен быть снисходительным. Вот почему несостоятельному должнику необходимо объявить о своем банкротстве. С этого момента хозяином положения становится он, банкрот.

«Должник сильнее, чем кредитор». Ален говорит, что Бальзака надо бы изучать во всех коммерческих учебных заведениях. И это правда: по его книгам можно постигнуть законы кредитования, торговли и рекламы. «Цезарь Бирото» – лучший из когда-либо существовавших романов о том, как надлежит вести дела. Он не только достоверен для бальзаковских времен, но и предвосхищает то положение, что сложилось в наши дни.

Позиция невозмутимого аналитика, которую Бальзак занимает в своих романах, заставляла кое-кого из критиков того времени объявлять его аморальным. Подобные упреки оскорбляли писателя, и он был прав. Бальзак попросту не считал наше существование нравственным. Человеческое общество пронизано множеством естественных уз, семейных, классовых, отношений между господином и слугой, поставщиком и клиентом, кредитором и должником. Эти связи выше законов, поскольку они естественны. Склонность поселян торговаться, а банкиров – затевать всевозможные спекуляции идет от самой природы. Невозможно жить, не отдавая себе отчета в таких реалиях. Кто пренебрегает ими, того ждет неминуемый крах. Однако на определенном уровне и нравственность тоже является одной из естественных человеческих связей. Вот в чем урок «Цезаря Бирото». В романе эта мысль не высказывается напрямую. Бальзак слишком большой художник, чтобы доказывать ее на примерах, не снисходя до лобовых нравоучений.

Диккенс. «Рождественская песнь»[224]

I

Если мы хотим понять, какое место в творчестве Диккенса занимает «Рождественская песнь», нужно сравнить характер автора и национальный характер английского Рождества.

Чарлз Диккенс написал «Рождественскую песнь» в 1843 году. Несмотря на то что ему был всего лишь тридцать один год, он уже несколько лет считался у себя на родине самым блестящим романистом. Испытав в детстве нужду, он рано созрел как писатель. Говорили, что его отец Джон Диккенс, мелкий служащий в казначействе морского флота, – вечно в мечтах, вечно в долгах – послужил прототипом великолепного Микобера[225]. Роман никогда не копирует жизнь в точности, и Джон Диккенс в конце концов преуспел больше Микобера. Вот только тратил он несравнимо больше, чем зарабатывал. Маленькому Чарлзу было десять лет, когда его отца арестовали за долги и отправили в тюрьму Маршалси.

Можно представить себе, как это драматическое событие отразилось на умном, гордом и чувствительном мальчике. Оставшись вдвоем с беспомощной матерью, он должен все делать сам: вести хозяйство, из-за недостатка средств продавать домашние вещи, навещать отца в тюрьме. Он становится главным в семье и, чтобы прокормить родных, в одиннадцать лет вынужден поступить учеником на гуталиновую фабрику. Там, сидя в подвале, он наклеивает на банки этикетки в компании невежественных и грубых мальчишек. То время унижений и душевных ран ему уже никогда не забыть. Отсюда берет начало его жалость к детям и убеждение (столь же глубокое, сколь и верное), что ничьи страдания не могут сравниться со страданиями ребенка.

Отсюда его доскональное знание нищеты и бедняков с их заботами и унижениями. И поэтому он станет более плодовитым и сведущим романистом, чем его собратья по перу. Диккенс немало бродил по бедным кварталам Лондона. Он исходил множество улиц и изучил их обитателей. Он очень убедительно изображал то уличных торговцев, то старых прачек, что приносило ему неизменный успех в кругу друзей; и мы знаем, на примерах Бальзака и Пруста, что подобный дар часто идет рука об руку с талантом романиста. Будучи одним из тех обездоленных, которых он описывал, Диккенс видел их как бы изнутри, а на жадных толстосумов смотрел глазами обездоленных.

Это было время, когда количество алчных капиталистов стремительно росло. Диккенс родился в 1812 году, а значит, стал свидетелем превращения старой сельской Англии в Англию индустриальную. В 1819 году на заводах появляются первые паровые двигатели. Прямо на глазах вырастают города, а деревни пустеют. Физический труд становится еще тяжелее, и к нему привлекаются даже дети. Пяти-шестилетние малыши вращают ступальные колеса[226] по двенадцать-тринадцать часов в день. Никто не протестует против этого, потому что государственная политика – «не вмешиваться в экономику». Распространено мнение, что все должно устроиться само собой. В обществе царит страх перед проявлением жалости, зато превозносится практическая деятельность. Отсюда безропотное принятие ужасающих «домов призрения»[227], долговых тюрем и трущоб.

Движимый чувством сострадания к несчастным, Диккенс ненавидит это бездушное общество. Но как изменить существующий порядок вещей? Он не очень ясно это представляет. Просто надо быть добрым, достаточно и этого. В глубине души он испытывает ужас перед любыми законами. Работа младшим клерком в адвокатской конторе отвратила его от всяческих уложений и параграфов. Он возлагает надежды на частную благотворительность своих, диккенсовских, героев. Спаситель общества – это, по его мнению, человек с большим сердцем и большим состоянием, он творит добро, по мере сил помогая бедным. Пожилой румяный джентльмен с белоснежными сединами, который раздает золотые монеты и приносит бедным в их жалкие лачуги роскошные фрукты и яркие игрушки, – такова его утопия в духе 1830 года[228].

II

Здесь возникает святочный дух Рождества. В англосаксонских странах, как и во всем христианском мире, Рождество – праздник религиозный, но, главное, это праздник щедрости и любви к ближнему. Даже те, кто весь год отличался скупостью и злобой, во время рождественской недели полны любви и доброты. На дворе мороз, солнце почти не поднимается над горизонтом, снег засыпает улицы, от холода стынут руки и краснеет нос – серьезный повод, чтобы вдохнуть в людей надежду и объединить их. «Что за Зимой, и тусклой, и бесплодной, // Для них блеснут Весенние лучи!»[229] Рождество – это весна, расцветающая в людских сердцах.

Сколько раз Диккенс описывал лондонские улицы в канун Рождества! Низко нависшее небо, суровая стужа, и однако всюду слышно радостное пение. Люди, убирающие снег со своих крылечек, улыбаются и даже не прочь перекинуться друг с другом снежками. Витрины лавок, торгующих птицей, соблазняют прохожих великолепными гусями и индейками. Фруктовые лавки ломятся от огромных корзин с каштанами, на прилавках высятся пирамиды груш и яблок, в витринах разложены гигантские гроздья винограда. Но нет ничего удивительнее рождественской толпы – стремительной, спешащей, счастливой. Люди с перевязанными ленточками пакетами наталкиваются друг на друга, но не теряют праздничного настроения. Все они предвкушают, как обрадуются их жены, мужья, дети и другие близкие. А между тем ель, остролист и омела своими вечнозелеными ветками напоминают нам, что природа и любовь неподвластны смерти.

Эта атмосфера всеобщего благодушия, которая и есть дух Рождества, выражает чаяния английского народа. Народ этот искренне желает, чтобы мир стал земным раем. Но, увы, нет рая на земле! И английский народ это знает, как никто другой. И так же, как другие народы, в обычное время трудится ради хлеба насущного. Но одну неделю в году народу хочется дать себе передышку и поверить хотя бы ненадолго, что все люди – братья и что все к лучшему в этом лучшем из миров. Чудо в том, что эта вера рождает новую реальность, и дух Рождества хотя бы на время действительно торжествует над человеческим эгоизмом. Никто не ощущал это так живо, как Диккенс.

Индейки, сосиски, пироги, пудинги, пунш, ветки омелы и остролиста; честность, доброта, бедность (но бедность смиренно-радостная), ребячество (но ребячество милое и добродушное); сердечки из полированной меди (они слишком блестят, чтобы походить на человеческие сердца, но так любовно отшлифованы!) – вот главные приметы диккенсовской атмосферы. Слова, которые без конца повторяются в его текстах (и чувствуется, с каким удовольствием они написаны автором), – это brisk, означающее «живость, проворство», и jolly, означающее «праздничное возбуждение». Сообщество добрых людей, жаждущих помогать друг другу в обстановке уюта и радости, – вот идеал Диккенса. И в огромной степени – идеал его читателей.

III

В 1843 году Диккенс сильнее, чем когда-либо, испытывал потребность воплотить в своих персонажах этот дух Рождества, который и был сутью его философии. Он только что вернулся из путешествия в Америку и был совершенно ею разочарован. Соединенные Штаты, как и Англия, переживали тогда индустриальный подъем. Суровость первопоселенцев, жестокость промышленных магнатов, нелепости в поведении, отмеченные им у представителей этого совсем молодого народа, так поразили Диккенса, что он не увидел новых позитивных явлений, которые мог бы оценить по достоинству. Из этой поездки он вернулся с романом «Мартин Чезлвит», который продавался далеко не так хорошо, как его предыдущие романы. Диккенс чувствовал необходимость написать какую-нибудь простую, чувствительную историю, чтобы вернуть себе расположение публики. С другой стороны, у него были трудности делового порядка с издателями, а социальная система, основанная на алчности и корыстолюбии, внушала ему неподдельный ужас.

Казалось, не существует никаких моральных преград, способных сдерживать страсть к наживе. Законы рынка были неумолимы. За труд платили ничтожно мало, не заботясь о нуждах рабочих. Если они не умирали от голода, им оставалось выбирать между домом призрения, приютом и тюрьмой. Снова настала эра поклонения золотому тельцу. Казалось, единственное, что связывает людей, – это деньги, а единственная цель в жизни – богатство. Старый Скрудж в начале «Рождественской песни» – это человек, для которого в жизни не существует ничего, кроме замков, ключей, несгораемых сейфов да приходно-расходных книг. Поэтому цепи, которые он и ему подобные будут влачить за собой в аду, составлены из этих предметов.

Скрудж уже носит их в своей земной жизни, ведь он прикован к мрачному одиночеству, к которому привели его собственные пороки. Никто его не любит. Да и как можно полюбить человека, который ни разу не проявил великодушия к ближнему? И как можно стать счастливым без единого друга? Эгоизм – порок не только антиобщественный, античеловеческий, он делает невозможным личное счастье. Счастье не в том, чтобы владеть, а в том, чтобы отдавать. Истинная радость не в том, чтобы пересчитывать свое золото, нужно так распорядиться им, чтобы лицо ребенка осветилось улыбкой. И еще лучше, если этот ребенок – несчастный калека. Скрудж здесь – всего лишь символ. Осуждению подлежит все общество, которое глубоко погрязло в махровом эгоизме и вычеркнуло сострадание из своей экономики. Если общество не изменит отношение к человеку, оно дождется революции, что, несомненно, вызовет страшные беды. Ни человек, ни целая социальная группа, ни даже страна не могут быть счастливыми отдельно от остального мира.

Такова социальная философия «Рождественской песни». Но Диккенс был большим художником, чтобы излагать ее абстрактно. Он сделал из нее фантастическую сказку – историю преображения. Скрудж воплощает эгоистический материализм, на основе которого экономисты создали целую систему, а современное Диккенсу общество воспринимает как естественный порядок вещей. Три духа Рождества приходят к Скруджу, желая вырвать его из состояния глубокого равнодушия к людям. Они представляют Божие милосердие, воздействуя на него тремя разными способами: памятью, личным примером и страхом. Внутреннее перерождение Скруджа в финале – это тот результат, которого Диккенс желает для всего человечества… Которого он ждет и на которое надеется… Потому что Диккенс верит: если взывать к людской доброте и уничтожать нищету, жизнь в конце концов превратится в вечное Рождество, и все добрые англичане будут до скончания века лакомиться пудингом и, попивая пунш, обмениваться милыми шутками. И если есть рай Магомета, то есть и рай Диккенса.

IV

Полностью придуманная им фабула богата и замысловата. В первой части мы видим ужасного Скруджа, сидящего в своей конторе. Раньше предприятие называлось «Скрудж и Марли», но Марли умер. Теперь Скрудж остался один, и с ним только бедняга-клерк, промерзший насквозь, потому что Скрудж экономит на отоплении и к тому же распространяет вокруг себя леденящий холод. На дворе – канун Рождества, и все, кроме старого ростовщика, заняты приготовлениями к празднику. Пришедший племянник Скруджа заглядывает в комнату, чтобы пожелать дядюшке счастливого Рождества. «Что за вздор! – брюзжит Скрудж скрипучим голосом. – Какое еще счастье? И что тебе с этого Рождества, если ты беден, как церковная мышь?»

Скрудж возвращается в свое одинокое, унылое жилище скопидома. Там его встречает призрак покойного Марли. Еще одна нелепая шутка! Он не верит в привидения. Но вскоре ему приходится признать очевидное. Перед ним, без всякого сомнения, его бывший компаньон, изнемогающий под тяжестью цепей, составленных из висячих замков и железных сейфов. Он излучает слабое голубоватое сияние. Зачем он явился? Чтобы попытаться уберечь Скруджа от ужасной участи, которая постигла его самого. «Но за что же вас так наказали, Марли? Ведь вы всегда отлично управлялись с делами?» – «С делами! – восклицает призрак, ломая руки. – Я отлично управлялся с людьми! Милосердие, снисхождение, доброта – вот что должно было быть моим делом, вот чем я должен был заниматься!» И объявляет изумленному Скруджу, что скоро к тому придут три Духа и дадут ему последний шанс на спасение.

Ночью появляется первый Дух, Святочный Дух Прошлых Лет. Он переносит Скруджа в дом, где тот родился и вырос. Старика окружают тяжелые воспоминания. В школе он видит одинокого мальчика, всеми покинутого, без семьи и друзей. Это он. Скрудж помнит свое жалкое положение и презрение окружающих, когда его единственными товарищами были Робинзон Крузо и Али-Баба. И кто знает, не описывает ли здесь Диккенс собственное несчастливое детство? В этот момент Скрудж невольно вспоминает детей, которых злобно прогнал в канун Рождества. «Я хотел бы…» – говорит он. Но уже слишком поздно.

Второй Дух – Дух Нынешних Святок. Это жизнерадостный и добродушный персонаж. По улицам, заполненным радостными людьми, спешащими за подарками, он ведет Скруджа к дому Боба Крэтчита, бедного клерка, которому Скрудж платит ничтожное жалованье. О чудо! Боб Крэтчит, получающий пятнадцать шиллингов в неделю, все-таки нашел денег на покупку рождественского гуся. Он счастлив, и его женушка счастлива, и его детишки светятся радостью, счастлив даже его сын, калека Тини Тим, который передвигается только на костылях. Пудинг, каштаны, пунш – все есть на рождественском столе семейства Крэтчит. А теперь Дух ведет Скруджа в дом к его племяннику, которому Скрудж ответил на поздравление «Какой вздор!» и у которого на рождественском столе тоже ни в чем нет недостатка. Так Скрудж видит наглядные примеры того, что всю жизнь было от него скрыто: счастье, обретенное в любви к своим близким.

Третий Дух – это Дух Будущих Святок. Он тащит Скруджа за собой и показывает ему покойника, лицо которого закрыто саваном. Этого человека не любила ни одна живая душа, и теперь, когда он умер, никто не бодрствует у его смертного одра. Чужие люди ссорятся из-за его имущества. Пока он был жив, он дорожил своими капиталами, и только ими. Что осталось у него после смерти? Ничего, кроме вечного проклятия, которое они навлекли на него. Скрудж знает, что этот человек – он сам, и таким он станет через год, если не изменится. Но не слишком ли поздно? Никогда не поздно. Скрудж спешит к своему племяннику и проводит у него дивный рождественский вечер. На следующее утро он объявляет Бобу Крэтчиту, что повышает ему жалованье, и Боб не верит своим ушам. Отныне всю свою жизнь Скрудж будет верен духу Рождества.

V

Критики писали: «Столь стремительное превращение совершенно неправдоподобно». Это наивный взгляд. Диккенс никогда не претендовал на то, что написал реалистический роман. Скрудж – это не Гобсек Бальзака. Гобсек – настоящий, сложный и очень по-человечески понятный даже в своей бесчеловечности. Его не мучает совесть, он занимается своим делом совершенно бесстрастно. Сострадание ему недоступно, однако у него есть собственное представление о чести. Уж Гобсека ничто не в силах изменить, а впрочем, святочные духи слишком хорошо знают свое ремесло, чтобы взывать к его совести. Диккенс написал поэтическую фантазию, в которой сентиментальность смягчена юмором.

В его Рождестве нет ничего религиозного. Запреты, которые строгое пуританство налагает на невинные человеческие удовольствия, ему претят. Его религиозные идеи умещаются в нескольких строчках напутствия, которое он дал своему сыну, уезжающему в Австралию: «В своих поступках будь всегда со всеми справедлив, проявляй милосердие к тем, кто в твоей власти. Старайся поступать с другими так, как тебе хотелось бы, чтобы поступали с тобой, и пусть тебя не смутит, если они совершают ошибки. Пусть лучше другие, но не ты, нарушают закон, данный нам нашим Спасителем». Думаю, именно здесь, в «Рождественской песни», выражена религиозная философия Диккенса, и едва ли можно представить себе лучшую.

Еще раз подчеркну: «Рождественская песнь» – не реалистический роман, не проповедь, не программа действий, это – поэтическая фантазия. Диккенс – поэт безымянного материка, где обездоленные всего мира ютятся в своих бедных домах, переживая радости и горести. Диккенс первым почувствовал, какие страсти бурлят в каждом из этих бесчисленных домов, таких одинаковых, образующих огромный город. «Диккенс – певец этих бескрайних городских кварталов, застроенных домами из желтого кирпича, которые путешественник, въезжающий в Лондон, сразу видит с высоты виадука». К 1840 году эти городские кварталы ждали своего певца, и они его заслужили, потому что бессчетное количество человеческих жизней – грустных и веселых, счастливых и несчастных – были прожиты за этими стенами. «Принимая все многообразие простых человеческих судеб, Диккенс надеялся, что в будущем люди смогут, довольствуясь малым, ощущать себя чуточку свободнее и счастливее» – подобно Бобу Крэтчиту.

Надеюсь, что все, кто прочтет «Рождественскую песнь», узнают цену доброты и тоже станут лучше, как если бы три духа заставили их заглянуть в свое прошлое, настоящее и будущее.

Кьеркегор. Его жизнь[230]

Человек управляет событиями и использует их. Есть писатели, которые творят из малозначащих материй жизнь и искусство, бесконечные по своему богатству. Окружающий мир Сёрена Кьеркегора – это мир незначительных событий в столице окраинного государства. Он нашел в нем элементы философии, которая продолжает жить спустя сто с лишним лет после его смерти. Только что вышел перевод (очень хороший) его биографии, касающейся самых интимных и глубоких вопросов. Автор – соотечественник философа Йоханнес Холенберг.

Представим себе в качестве декорации Копенгаген первой половины XIX века, «небольшой город с узкими, извилистыми улицами, приятный для прогулок», где любого человека, обладающего толикой оригинальности, знает каждый; где с прохожим может заговорить любой – от зеленщицы до важного университетского профессора; город, где придают большое значение идеям, особенно богословским. Гегель безраздельно владеет умами; протестантский епископ Мюнстер[231] – совестью. Дарвин еще юн и безвестен; Карл Маркс еще не издал «Капитал». «Мысль еще не уступила место опыту. Техника была не более чем забавой. Социальные вопросы не вставали в нынешнем виде».

Отец философа, Михаэль Кьеркегор, будто вышел из сказки Андерсена. Ребенком он пас овец на равнинах Ютландии, страдая сразу от одиночества, голода и холода. В двенадцать лет, отчаявшись, он поднялся на каменную глыбу и торжественно проклял Бога, обрекающего ни в чем не повинного человека на жалкое существование. Через несколько дней дядя по материнской линии, столичный торговец, взял его в ученики и забрал в Копенгаген. Верующий и совестливый, Михаэль увидел в этом стечении обстоятельств – богохульство, затем благодеяние – страшную, неразрешимую загадку. Что означал ответ Бога на его проклятие? Признал ли Господь, что допустил несправедливость? Это казалось маловероятным. Несомненно, Бог собирался покарать его, когда настанет время.

Итак, Михаэль жил в постоянной тревоге. При этом он добился блестящих успехов. Он сделался весьма преуспевающим коммерсантом, быстро сколотил состояние и в сорок лет удалился от дел, чтобы посвятить себя размышлениям о философии и религии. Бросив торговлю, он вложил свои средства в королевские облигации. Через несколько лет Дания объявила банкротство. Почти всем капиталам пришел конец. Михаэль Кьеркегор ждал разорения, считая, что это и послужит божьей карой. Напрасно. В последний момент правительство объявило, что королевские облигации не будут девальвированы. Михаэль сделался богаче, чем когда бы то ни было. Бог осыпал его своими милостями. Эта трагедия Иова, вывернутая наизнанку, не лишена величия. Клодель[232] сделал бы из нее прекрасную драму. Михаэль решил, что Бог рано или поздно потребует от него, как некогда от Авраама, принести в жертву своих детей. Он был женат дважды, во второй раз – после того как овдовел – на своей юной служанке, родившей ему трех дочерей и четырех сыновей. Последний сын, Сёрен Кьеркегор, появился на свет 5 мая 1813 года, когда отцу семейства было пятьдесят шесть.

То был нерослый и слабый, но здоровый мальчик, очень умный. Как самый младший, он стал любимчиком и с малых лет был одержим двумя недетскими идеями: во-первых – что ему суждено быть принесенным в жертву, но его личная Голгофа послужит великой цели; во-вторых – что ему никогда не придется работать, ведь его отец богат, и к тому же Сёрен готовился умереть молодым. В школе, однако, он проявлял прилежание, будучи в высшей степени проникнут чувством долга и сознавая, что превосходит остальных в умственном отношении. Дома он получал от своего отца своеобразное и основательное образование. Старый торговец читал немецких философов, различных богословов и в присутствии Сёрена дискутировал о религии со своим пастором Якобом Петером Мюнстером, будущим епископом и главой датской официальной церкви.

Так ребенок приобщался к играм диалектики и одновременно к искусству повествования: отец совершал вместе с ним «прогулки по комнате». Малыш должен был выбрать какой-нибудь маршрут в Копенгагене и подробно описывать все, что видел бы, если бы прогуливался на самом деле. «Ему казалось, что некий мир выступает из небытия и что его отец – Бог». Эта игра позволила ему развить творческое воображение, словарный запас и вкус к музыке разговорной речи. Прекрасное воспитание для писателя. Что до религиозных поучений старика, они сделали из мальчика христианина – но такого, который не понимал, почему Бог допустил распятие Христа. Как некогда его отец, он возмущался скандальной историей Творения. Отсюда страстная решимость добровольно подвергнуться страданиям и сражаться с миром, распинающим любовь.

В тринадцать или четырнадцать лет он понял, что им владеет страсть. Беседы с отцом были внешне шутливыми, но иногда старый Михаэль замолкал, долго глядел на сына и наконец говорил: «Бедное дитя, ты идешь к тихому отчаянию…» Михаэль потерял сына в 1819-м, дочь – в 1822-м, позже – еще одного сына и двух замужних дочерей. Было ли это наконец карой за богохульство? Он вбил себе в голову, что никто из его детей не проживет дольше тридцати трех лет – возраста Христа, когда он был казнен. Сёрен, агнец, обреченный на заклание, тоже так полагал. Он смутно догадывался, слыша отцовские полупризнания, что над его семейством тяготеет неясное проклятие. Дело не только в кощунственном крике посреди равнины: похоже, еще до второго брака у Михаэля случилась мрачная история с изнасилованием служанки (будущей матери Сёрена), и их сын прозревал правду. Короче говоря, у Сёрена было много общего с Гамлетом, другим датским принцем.

Он сделался студентом, имея преимущества перед другими и в умственном, и в материальном отношении, изучал теологию, но не очень-то желал следовать примеру брата Петера, ставшего пастором, – уверенный в себе, знающий, что добьется успеха во всем, кроме борьбы со своей меланхолией. Он считал, что непременно откроет, ценой великих страданий, полезные для всех истины. Ни философы, ни богословы его не удовлетворяли. В нем медленно вызревала идея, легшая затем в основу его размышлений: «Познание должно быть субъективным. Либо оно является внутренним, либо ничего не стоит». И все же в нем росла «едкая добродетель наследственного греха. Она способна расти, пока не породит отчаяние… Вот почему Гамлет так трагичен… Осознание наследственного греха тревожит». После страшного, хоть и завуалированного признания отца, признания, ставшего для сына «землетрясением», Сёрен яснее увидел их семейную трагедию. Отец был преступником, несчастным, которого ждала кара – пережить все свое семейство, «но, несмотря ни на что, лучшим из отцов».

В сыне же обозначилась двойственность натуры: бесконечно веселый, блестящий, парадоксальный, ведущий довольно распутную жизнь в компании молодых людей, которую он называл то «Священным Союзом», то «Пятиугольником», – и внутренне опустошенный, но стремящийся выразить себя однажды через таких персонажей, как Фауст, Дон Жуан, Вечный жид. Очевидцы отмечали его угловатые черты, глубокомысленный взгляд, очки, писклявый раздраженный голос. Его немало опасались из-за насмешливости – он не щадил никого. Казалось, он играет роль: так и было. Через девять месяцев после «землетрясения» случилось то, что он назвал «пробуждением». Он познал себя благодаря греху; теперь ему предстояло пройти через школу любви. Гамлет должен был обрести свою Офелию.

В 1837 году у друзей он встретил нескольких девушек, среди них была Регина Ольсен, дочь государственного советника, писаная красавица, которой исполнилось четырнадцать лет и три месяца. В тот день он блистал остроумием: «Порой я подводил разговор к пределам меланхолии, порой вызывал взрыв веселья, порой вовлекал этих девушек в диалектическую игру». Он не сомневался в том, что это любовь, и был ошеломлен своим открытием. Ведь «обрести всеобщее», то есть обручиться и жениться, означало отказ от меланхолии и сдачу филистимлянам. К тому же можно ли жениться с честной душой, если отец сообщил ему о наследственном проклятии и о своей уверенности в том, что переживет своих семерых детей и ни один из них не перешагнет тридцатичетырехлетнего порога? Если так, пастор Петер Кьеркегор должен был умереть в следующем году, а Сёрен – в 1847-м. «Слепой бог любви, приказываешь ли ты двигаться вперед?»

И тут – неожиданный поворот: отец умирает в восемьдесят два года. Кьеркегор истолковал это так: старик умер, чтобы искупить вину детей, решив сам освободиться от страшного долга перед судом вечности. Тем не менее Сёрен – неизвестно почему – пребывал в убеждении, что умрет в 1847 году. Наследство сделало его богатым, весьма богатым по меркам его круга и его времени. Он мог не искать себе занятия; он знал, что его ожидают высшие обязанности, но не спешил брать их на себя: «Я живу как праздный наблюдатель, ибо время мое не пришло». Однако он много думал о Регине Ольсен, сознавая, что прелестная Регина и непобедимая меланхолия плохо уживаются у него в голове. Он решил разобраться со всем этим, попросив руки Офелии, но понимал, что дело кончится плохо. Как только советник Ольсен ответил «да», Кьеркегор почувствовал, что завис над толщей воды в семьдесят тысяч саженей, увлекая в открытое море существо, не ведающее об опасности.

Так началась странная история с помолвкой, которая сделала его самым ненавидимым человеком в Копенгагене. Но ведь Регина любила его, к тому же благодаря блестящему уму он покорил семейство Ольсенов. Почему он мгновенно почувствовал, что должен порвать с ней? Из-за распутного прошлого? Он признался в нем своей невесте, как позже Толстой признается Соне Берс. Она горько плакала – и простила. Что еще? Наследственное проклятие? Боязнь не соответствовать, в случае женитьбы, высокому предназначению, указанному Богом? Неизлечимая меланхолия? Регине было о ней известно. «Ты никогда не узнаешь радости, – говорила она, – ну что ж, так тому и быть». Необходимость работать, стать пастором, если бы он обзавелся семейным очагом? И это тоже. Внутренний голос говорил ему: «Ты должен бросить ее; приказываю двигаться дальше».

Следовало порвать с ней, это так, но под каким предлогом? Бедняжка не хотела понимать и более чем заслуживала любви. Тогда он принялся подталкивать ее к разрыву, показывая, что недостоин ее, вызывая презрение к себе. Он написал «Советы молодому человеку», желающему избежать брака: «Не дразните ее, вы только разожжете в ней пыл. Нет, будьте ветреным, ворчливым… Неизменно предпочитайте страсти с ее очарованием пресное подобие любви – ни безразличие, ни желание; пусть все ваше поведение будет таким же отталкивающим, как вид мужчины, пускающего слюни наподобие ребенка». В течение двух месяцев, которые он назвал «ужасом», Кьеркегор заставлял себя играть эту зловещую комедию. Однажды Регина в отчаянии спросила: женится ли он когда-нибудь на ней? Его ответ звучал язвительно: «Да, лет через десять, когда жар молодости угаснет; тогда мне понадобится девица с юным сердцем, чтобы омолодиться». Разве Гамлет сказал бы лучше?

И вот случился разрыв, наделавший шуму. Все в городе сочли, что Кьеркегор – подлый негодяй. Советник Ольсен боялся, как бы его дочь не скончалась из-за такого несправедливого обращения. Сама она сказала бывшему жениху: «Ты вел со мной жестокую игру». Что он мог ответить? И хотел ли он что-нибудь ответить? «Тот, кто пожелал претерпеть подобное мученичество, дабы служить идее истины, никогда не должен нести людям свет, даже тайно». Гамлет не может открыться Офелии; ему пришлось бы рассказать о своей семейной трагедии; месть, которую он взял на себя, запрещает для него брак. Кьеркегору не надо было мстить за преступление – вернее, надо, но речь шла о коллективном преступлении, совершенном миром в отношении Христа. Его задачей было открыть глаза миру. Для этого требовалась свобода от всяких привязанностей. Теперь, когда печаль сделала его писателем, он создаст великий труд за несколько лет, удивительно плодотворных. Темы подскажет личная драма Кьеркегора, но его философия далеко не сводится к этим темам. Его гений поставит себе на службу и другие события, – вернее, его гений сам вызовет их.

В 1843 году он выпустил «Или – или», ставшую сенсацией благодаря отточенному стилю и странной композиции. Издателем был указан некий Виктор Эремита, якобы нашедший рукопись в потайном ящике. Читая ее, Виктор Эремита понял, что авторов двое: А и Б. Текст А содержит отрывок, который А заполучил, навестив приятеля по имени Иоханнес: это знаменитый «Дневник соблазнителя». К чему этот каскад псевдонимов? К чему это тройное, четверное алиби? Дело в том, что такая фикция позволяет довести излагаемые идеи до крайности. Кьеркегор пожелал дать читателю полное представление о двух точках зрения, этической и эстетической, сказав ему: «Следует выбирать… Или – или… Невозможно обманывать и быть соблазнителем, оставаясь нравственным человеком». Говоря от своего имени, он натолкнулся бы на возражение: «Кто ты такой, чтобы нас поучать?» Кьеркегор же не считает себя более нравственным или лучшим христианином, чем остальные, – он лишь знает о требованиях христианства, которые неумолимы.

Вскоре все узнали, что автор книги – богатый, праздный мальчишка, которого видели на улицах и в театре, блестящий диалектик, но порочный человек, чей разрыв с Региной Ольсен наделал столько шума. Публика была сбита с толку. Шедевры следовали один за другим: «Страх и трепет», «Повторение»… Всякая известность порождает ненависть. В сатирическом журнальчике «Корсар» стали высмеивать Кьеркегора. Карикатуристы изображали его с сутулой спиной, тощими ногами, в брюках, одна штанина которых была длиннее другой. Мальчишки, проходя мимо него, кричали: «Или – или». Бонны посылали своих подопечных, чтобы те поглядели на его брюки. Он страдал и наслаждался своим страданием. Конечно, то была «страсть» невысокой пробы – но наконец-то его преследовали! Для него это было знаком избранничества. «Нужно быть карикатурой, быть осмеянным и униженным». Он подумывал о том, чтобы поднять толпу против себя, сделаться мучеником. Но все же не признал за собой права подстрекать других к убийству.

Меж тем его мирская жизнь лишалась содержания. Регина Ольсен вышла за Фредерика Шлегеля, крупного чиновника. Кьеркегор написал ей письмо на имя мужа, но тот возвратил его, не распечатав. Что с того? В глазах потомства Регина будет отдана Кьеркегору. Он набросал письмо Шлегелю: «Она будет принадлежать вам в этой жизни; в истории она пребудет рядом со мной; в вечности вы не сможете негодовать на то, что она любит и меня, того, кто со дня помолвки с ней был тысячелетним стариком, слишком старым, чтобы жениться на молодой девушке…» Регина переживет Кьеркегора почти на полвека и умрет в восемьдесят два года, в 1904-м. Как Кьеркегор и предсказал, в истории Регина давно уже пребывает рядом с ним. Этим закончилась любовь в его жизни. Материально же его жизнь была обеспечена до самого конца благодаря наследству старого торговца. Сын жил за счет его капитала, понемногу распродавал облигации и акции, потом заложил дом. После смерти от него осталось несколько сотен крон – их хватило на похороны. Смерть опередила безденежье.

Но до того он выдержал величайшую битву своей жизни – против фарисеев. На первое место среди них он ставил тысячу пасторов официальной церкви, озабоченных лишь назначениями на должность, повышением по службе и прочими знаками уважения. «Если это христианская мудрость, – спрашивал Кьеркегор, – что же такое привязанность к мирским благам? Если это правда, что же такое ложь? Если это служение Богу, что же такое служение себе? Если это жертвенность, что же такое погруженность в свои дела? Если это указание на истинный путь, что же такое указание на неверный?» Долгое время он не решался атаковать – из-за епископа Мюнстера, главы датской церкви, который был другом отца и его тоже. Но вот Мюнстер скончался и был погребен «со всей музыкой». Его преемник, Мартенсен[233], в надгробной речи назвал Мюнстера «свидетелем истины».

Тогда Кьеркегор взорвался. Свидетель истины пренебрегает радостями жизни; свидетеля истины не признают, бичуют, распинают. Что это за религия, адепт которой, проповедуя учение о смерти человека для мира, делает блестящую карьеру: его почитают, обласкивают, осыпают наградами и, сверх того, зовут «свидетелем истины»? В небольшом листке «Мгновение», куда писал один Кьеркегор, он развивал эту тему тысячью способов: «Уйдите, – говорил он, – от этого официального культа. Будьте христианами внутри себя. Важна только личность. Любой из вас ценен настолько же, насколько творение во всей его полноте. Он и есть это творение. Только беспрестанная внутренняя активность удержит нас на поверхности толщи воды в семьдесят тысяч саженей. Истинное христианство – в субъективности. Это экзистенциальное учение, выражающееся только в человеке – человекобоге». Кьеркегор давно ниспроверг Гегеля, который доказывал историческую необходимость религий. Религия не может быть фактом истории. Она всегда современна. У истины нет другого проводника, кроме личности. Истина должна быть парадоксальной и скандальной. Без риска нет веры.

Пустившись в атаку и зная, что она будет слишком жестокой, ибо есть и честные пасторы (но все это следовало сказать), Кьеркегор ожидал преследований. Но преследований не случилось. Спорить с блестящим диалектиком было опасно, и Церковь промолчала. Молодежь с нетерпением ждала очередного номера «Мгновения». Студенты собирались у себя в комнатах, чтобы поговорить о нем. Опасность могла исходить только от самого Кьеркегора, понемногу терявшего чувство меры. Он сказал то, что обязан был сказать; теперь он мог лишь повторяться. Судьба оказалась хорошим режиссером. В конце пятого акта герой должен умереть. Работая над последним номером «Мгновения», Кьеркегор лишился чувств, упав головой на стол. Он умер после месячного пребывания в больнице, отчего – в точности неизвестно. Его похороны создали проблему. Можно ли открыть врата Церкви тому, кто при жизни называл ее перевозчиком людей в вечность, который не разоряется лишь потому, что его клиенты никогда не возвращаются из путешествия? Его старший брат, пастор Петер Кьеркегор, решил, что панихида пройдет в соборе Богоматери и он сам произнесет речь. И он произнес ее – тактичную, смиренную.

На кладбище пришло очень много народу. После службы все остались на месте. Люди ждали – это не могло закончиться вот так; и действительно, вперед выступил высокий мужчина с Библией в руке, студент-медик Хенрик Лунд. Он сказал, что покойного похоронили по христианскому обряду против его воли, которую он неоднократно выражал, то есть в каком-то смысле насильственно. Народ слушал в молчании. Этот Хенрик Лунд был одним из племянников Кьеркегора. После сцены на кладбище он счел себя духовным наследником дяди, пытался писать, но без успеха, и покончил жизнь самоубийством. Петер, брат Сёрена и служитель церкви, в семьдесят лет был также настигнут болезненной меланхолией; он чувствовал, что отвергнут Господом и недостоин жить; вскоре он сложил с себя обязанности и исповедовался в грехах перед церковным судом. Его сын Паскаль, одаренный философ, впал в безумие, не достигнув и тридцати лет. После смерти писателя сама жизнь, казалось, продолжила начатое им, творя под другими псевдонимами. «Мой дядя, – говорил несчастный Паскаль, – был или тем или другим; мой отец – и тем и другим; я же не стал ни тем ни другим».

Мы знаем, какое влияние оказал и оказывает до наших дней мрачный любитель прогулок по Копенгагену. В общем и целом, это здоровое влияние. «То, что вы сочтете истиной, станет истиной на земле». Другими словами: «Истина не может принадлежать обществу; она не может принадлежать истории; ее необходимо прожить».

Гюстав Флобер. «Госпожа Бовари»[234]

I

Перед нами книга, которая в глазах большинства критиков не только Франции, но и всего Запада слывет примером совершенства, какого только может достигнуть художественное произведение. В чем же причины столь высокой оценки? Некоторые из них – чисто формальные. Никогда еще создание человеческой фантазии не было так тщательно выстроено. Сюжет романа прост и отлично продуман. Автор превосходно знает изображаемую среду. Композиция и расположение основных сцен безукоризненны, детали точны и скупо отобраны. Что до стиля, все знают, с каким тщанием Флобер работал над ним: расстановка слов, музыка фразы, выбор глагольной формы были для него предметом долгих поисков и размышлений. Иногда за три дня из-под его пера выходило не более одной страницы, а то и несколько строк. Равновесие его периодов было выверено настолько точно, что даже изменение одного-единственного звука могло нарушить его. Когда ему потребовалось, чтобы не раздражать некоторых горожан, изменить упоминавшееся в книге название «Руанская газета», Флобер в полном отчаянии стал просить совета у друзей. «Руанский прогресс»? Слишком много согласных – конструкция фразы не была предназначена для того, чтобы выдержать такую нагрузку. В конце концов он остановился на «Прожекторе Руана» – такой вариант отнюдь не приводил его в восторг, но по крайней мере не менялась мелодия фразы, сохранялся ее ритмический рисунок. Знаменитое описание сельскохозяйственной выставки – настоящий образец контрапункта. Сцена нормандской свадьбы напоминает полотна голландских мастеров. Всю свою жизнь Флобер стремился к некоему сверхчеловеческому совершенству. В «Госпоже Бовари» он его достиг.

И все же высочайшая литературная техника Флобера еще не объясняет ни места, какое роман занял в литературе, ни долговечности его славы. Можно даже сказать, что она делает все это еще более поразительным. Ведь, по существу, вехами в истории искусства становятся вовсе не те творения, что служат образцом формального совершенства, а те, которые благодаря своей содержательной новизне становятся миллиариями (проще говоря, межевыми столбами) на путях изящной словесности. Так, романы Мериме по части композиции восхитительны, а по значению далеко уступают прустовскому циклу «В поисках утраченного времени» – громадному, местами чудовищному, фантастически своеобразному словесному сооружению. «Дон Кихот» – вещь капитальная или даже, как выразился бы тот же Пруст, «капитальнейшая», но хорошо выстроенной книгой его не назовешь.

Однако именно слава «Дон Кихота», немеркнущая и всемирная, помогает нам, как весьма проницательно заметил Альбер Тибоде, понять природу успеха «Госпожи Бовари». И впрямь примечательно, что оба эти выдающиеся произведения – по сути антироманы. «Дон Кихот» появился вслед за бесчисленными рыцарскими романами и своей насмешкой убил моду на них. «Госпожа Бовари» – книга циничная, ее делают таковой не комментарии автора, сохраняющего тон бесстрастного наблюдателя, а суровый реализм в изображении персонажей и их поступков. Романтики вносили чрезмерную экзальтацию в изображение любви – «Hamour», как с издевательским придыханием сказал бы Флобер. Он проколол, словно воздушные шары, их чувствительно гиперболизированные штампы. И потому оказался очень современным в глазах молодых людей своего поколения. Так что, если мы хотим понять причины, в силу которых «Госпожа Бовари» заняла такое место в истории литературы, следует сначала осмыслить специфику переходного момента от романтизма к реализму.

II

Любовь по своему происхождению такой же инстинкт, как голод или жажда. Чтобы этот инстинкт стал страстью, а затем и чувством, нужно, чтобы желание, которое у животного является только физиологическим, преобразилось в переживание индивидуальное. Если мужчина возжелал не просто любую женщину, а именно эту, и если со своей стороны она является свободным существом, тогда складываются условия для процесса, который Стендаль называет кристаллизацией чувства. Эти условия возникли в Средние века, когда христианство признало женщину человеческим существом и научило ее анализировать свои чувства, так как без этого невозможна исповедь. Притом заметьте, что знатные господа в ту пору имели обыкновение отправляться в Святую землю, оставляя «Даму» – любовницу или супругу – одну в окружении юных пажей, которые ее чтили и обожали. Вот вам и ситуация, которой достаточно для зарождения рыцарских романов. Так появились первые ростки сентиментализма, и это продолжалось два столетия.

Однако неистребимо реалистическое животное, по-прежнему жившее как под рыцарскими доспехами, так и под платьем горожанина, устало от избытка куртуазности. Человек не скотина, но он и не ангел. Когда завершается эпоха чувственности, литература грубеет. Почему? Потому что засилье галантности пробуждает иронию. Чувства, которые спонтанно рождаются в глубине великих душ, прекрасны и возвышенны. Но они быстро становятся комичными, когда им пытаются подражать люди заурядные. Язык страсти, великолепный в ту пору, когда его изобретают поэты, имеет тенденцию быстро «схватываться», образуя штампованные формулировки, смехотворно контрастирующие с неистовым пылом чувств, которые они призваны выражать. Люди XVII столетия, еще не усвоившие чинных манер, находят прекрасные слова, когда любовь настигает и покоряет их. А в XVIII веке дамы и кавалеры, повторяя их, просто жеманничают, для них это не более чем игра, да и она вскоре станет предметом насмешек.

Этому естественному обесцениванию любовного языка соответствует смена эпох. Во времена гражданских войн и варварских нашествий любовь тороплива и груба, иначе быть не может. Женщина – просто добыча, для поэтических дифирамбов нет времени. Когда же порядок восстановлен, у людей появляется досуг, и тут искусство любовных побед расцветает вновь. Эпоха Брантома[235] была игрива и развратна. При дворе Людовика XIV манеры вновь становятся целомудренными, даром что желания прежние. Федра хочет того же, чего домогаются дерзкие кумушки у Рабле, но говорит она об этом по-другому, маскируясь отвлеченными фразами. Однако в «Федре»[236] еще чувствуется, что «сама живая страсть в ней говорит наивно», как сказал бы главный герой мольеровского «Мизантропа». Но к XVIII веку французская аристократия позабыла о величии, в котором была ее сила. Заскучав, она соблазнилась цинизмом, он-то ее и погубит. Вскоре Революция и Директория приведут к тому, что в любви снова возродятся грубые ухватки.

Флобер достиг зрелости к исходу романтического периода. Между 1815 и 1848 годом все романисты – Стендаль, Бальзак, Жорж Санд – были романтиками. Стендаль, которому хотелось казаться циником, по манере классик, а героев рисует, в сущности, романтических, ведь все они (даже граф Моска, даже Жюльен Сорель) в конце концов уверовали в любовь-страсть. Ни один великий художник не может быть в полной мере ни классиком, ни романтиком. Классик изображает действительность такой, как она есть, романтик от реальности бежит. Если он бежит в прошлое, возникает исторический роман, как в случае Виньи или Гюго, если это бегство в пространстве, роман полон экзотики, когда же беглец устремляется в царство грез, получается роман, как у Жорж Санд, где действуют герои, о каких мечтают женщины, но существуют они, увы, только в их воображении. Что до Бальзака, то он одновременно реалист, когда живописует госпожу Марнефф или барона Юло, и романтик, когда обожествляет госпожу де Морсоф.

К 1848 году Франция открыла для себя романтизм в простонародном духе. Жорж Санд тешила пресыщенных патрицианок любовными историями поселян, положительных в своих пристрастиях. Позднее, с приходом к власти Луи Наполеона, наступила окончательная усталость и отвращение ко всякому романтизму. Государственный переворот был воспринят как победа последователей Макиавелли над героями романов. Разочарованная публика созрела для того, чтобы оценить книгу, которая выскажет правду, без прикрас изобразит, как заурядны души персонажей, которые сжигают все, чему поклонялись. Французы открыли Флобера, как некогда испанцы времен Сервантеса, которые тоже были готовы признать антироман. У циника (или автора, выглядящего таковым) есть немалый шанс очаровать публику и снискать долгую славу, если он выберет для своего выступления благоприятный момент, когда громада политических идей и эмоциональных понятий грозит рассыпаться в прах. В истории литературы ему уготована роль разрушителя отживших норм. Но и его опыт окажется не долговечнее, чем ниспровергнутый им сентиментализм. Смена течений продолжится. Только новый сентиментализм будет уже другим. Для женщин некоторые формы бегства от действительности к мечтаниям после «Госпожи Бовари» станут более невозможны. Флобер повлиял на формирование не только элиты своей эпохи, но и современного массового сознания. В этом смысле его роман поистине крупное событие.

III

Почему Флобер словно создан был для того, чтобы написать великий эпохальный антироман? Потому что он был одновременно приверженцем романтического описания жизни и его противником. Точнее говоря, потому что, сам будучи личностью безумно романтической, вместе с тем видел смешные стороны этого направления. В нем жили и средневековый викинг, и руанский буржуа, он был и учеником Гюго, и учителем Мопассана. Флобер и сам сознавал свою двойственность: «Во мне, литературно выражаясь, сидят два различных субъекта, – признается он Луизе Коле[237] в письме от 16 января 1852 года. – Один без ума от громких фраз, от лиризма, от орлиного парения в высях, от всяческой звучности и вершины мысли, другому подавай правду, он неистово роется, раскапывает ее, ему нравится изображать мелкий факт с такой же силой, как крупное явление, ему хочется заставить вас почти физически ощутить все, что он воспроизводит. Он любит посмеяться и с удовольствием подмечает в человеке скотские черты…»

Флобер-романтик когда-то был опьянен поэзией Гёте и Гюго. Знакомство с «Фаустом» стало одним из величайших переживаний его юности. Он читал его в Руане, под открытым небом, на природе, и звон церковных колоколов отзывался на поэтические строки Гёте:

О звук божественный! Знакомый сердцу звон

Мне не дает испить напиток истребленья.

Его я узнаю: нам возвещает он

Божественную весть святого воскресенья.

В ту ночь, когда с землей сроднились небеса,

Не так ли ангелов звучали голоса

Святым залогом искупленья?[238]

Но Флобер-реалист уже не таков, его с детства бесила глупость толпы. Вместе с приятелями он создал типаж Гарсона, шумного, тупого увальня, для которого они все наперебой придумывали банальные сентенции. Как сущий мазохист, Флобер погрязал в пошлости, которую ненавидел. Он мечтал составить «Лексикон прописных истин», и придет день, когда он воплотит свои наметки в «Буваре и Пекюше». Как романтик, он мог платонически обожать госпожу Шлезингер[239], питая вместе с тем плотскую страсть к Луизе Коле; как реалист, он беспощадно подметит смешные черты своей любовницы и не преминет использовать эти наблюдения в «Госпоже Бовари».

Флобер мечтал как-нибудь примирить эти, с позволения сказать, два полушария своего мозга, и в «Воспитании чувств» он предпримет такую попытку. Он сам признавался, что хотел «слить воедино два стремления своего духа», «но я не преуспел». (Проще было бы в одной книге изобразить человека, как он есть, а в другой – дать волю лирической стихии.) Осуществить последнее он попробовал в «Искушении святого Антония», там он дал полную волю своей романтической ипостаси: «Никогда не вернуть мне тех безумств стиля, которым я предавался целых полтора года. С каким жаром подбирал я жемчужины для своего ожерелья! Одно лишь забыл я – нить»[240]. Примерно это ему и сказали его друзья Максим Дюкан[241] и Луи Буйе[242], когда он в Круассе[243] прочел им «Искушение». Эту сцену Максим Дюкан воспроизвел в своих мемуарах, на нее потом часто ссылались. Оба критика в один голос советовали Флоберу выбрать сугубо приземленный сюжет, одну из тех историй, что сплошь и рядом случаются в мещанской среде, и во всей наготе изобразить ее.

Флобер последовал совету, благо это было в русле его собственных изысканий. Смесь романтизма и реализма со всеми ее слабыми сторонами он уже испытал, чисто романтический опыт его тоже не удовлетворил, оставался чистый реализм. «Что кажется мне прекрасным, что я хотел бы сделать – это книгу ни о чем, книгу без внешней привязки, которая держалась бы сама собой, внутренней силой своего стиля, как Земля безо всякой опоры держится в воздухе, – книгу, которая почти не имела бы сюжета или по меньшей мере ее сюжет, если возможно, был бы почти невидим. Самые прекрасные произведения – те, в которых меньше всего материального…» Такой книгой станет «Госпожа Бовари». Толстой пренебрежительно отзывался об «Анне Карениной»: «Это пустяк – история замужней женщины, которая влюбилась в офицера». Вот и сюжет, подсказанный Флоберу друзьями, был таким же пустяком: история романтичной женщины, которая, выйдя замуж за человека самого заурядного, обманывает его, разоряет и в финале кончает с собой. Однако Флобер, нимало не огорченный убожеством такой коллизии, радостно воскликнул: «Превосходная мысль!» Прозорливому автору тотчас представилась возможность для выражения его собственных страстей, которые даст эта скудная и банальная тема.

IV

«Госпожа Бовари – это я». Что, в сущности, означает эта знаменитая фраза? В буквальном смысле то, что сказано. В лице своей героини Флобер клеймит собственные грехи. Какова главная причина несчастий госпожи Бовари? Эта женщина ждет от жизни не то, что она может ей дать, а то, что наобещали романисты, поэты, художники и путешественники. Она верит в блаженство, в опьянение страстью, во все эти слова, что кажутся такими прекрасными в книгах. Она читала «Поля и Виргинию»[244] и грезила о бамбуковой хижине, читала Вальтера Скотта и мечтала о замках с зубчатыми башнями. Эмма не замечает очарования окружающей ее нормандской природы, а между тем эта красота так реальна! Но мир, где госпожа Бовари хотела бы жить, не таков, он похож на фантазии «таможенника Руссо»[245], знаменитого живописца: «И вы тоже были там, султаны с длинными чубуками, вы нежились в беседках, обнимая баядерок, и вы, гяуры, турки, ятаганы, фески; и прежде всего вы, бледные пейзажи дифирамбических стран, где часто в одной рамке можно видеть и пальмовые рощи, и ели, направо – тигра, а налево – льва, на горизонте – татарские минареты, а на первом плане – римские руины, близ которых лежат на земле навьюченные верблюды, – и все вместе окаймлено чисто подметенным лесом; широкий вертикальный солнечный луч трепещет в воде, а на темно-стальном ее фоне белыми прорезями вырисовываются плавающие лебеди»[246].

Но эта манера искать убежища в иных пространствах и временах, эта потребность в экзотике и бегстве от реальности и есть романтизм в чистом виде, недуг, от которого Флобер лишь недавно насилу исцелился. Он и сам мечтал о баядерках, верил в прелести Востока. Чтобы убедиться в тщете своих иллюзий, ему потребовалась поездка в Египет, где он увидел убожество тамошних жриц любви, грязь их глинобитных лачуг, кошмарное, тяжкое уныние ночи, проведенной с Кучук-Ханем[247]. Для Флобера его романтизм обернулся крахом как в любви (глупость Луизы Коле), так и в путешествии (нищий Восток) и в искусстве («Искушение святого Антония» казалось автору отвратительным). Загоняя несчастную Эмму в ловушку гнусной реальности, он очищался от своих гибельных пристрастий.

Однако у Флобера хватило мудрости понять, что романтизм неизбежно ведет к поражению, так как гонится за недостижимым. «Подлинный сюжет „Госпожи Бовари“ – непрестанно растущий разрыв между действительностью и грезой». Эмма мечтает о любви Тристана или Ланселота, а встречает сначала довольно посредственного Родольфа, затем Леона, который и того хуже. В финале она попадает в лапы перекупщика Лере – воплощение реальности, причем самого гнусного толка. Флобер наказывает Эмму не столько за то, что она предавалась фантазиям, сколько за попытки воплотить их в жизнь. Пока она ограничивалась тем, что мечтала о любовниках во вкусе Вальтера Скотта и о дивных нарядах, она была лишь поэтической натурой. И отвергала омерзительного Лере, воплощающего самые низменные житейские соблазны. Но с того момента, как она делает попытку сблизить действительность и мечту, позволяет идеальному возлюбленному принимать грубые плотские формы, решает купить реальный плащ для воображаемого путешествия, Эмма гибнет, попадает в руки Лере. Мечта подобна священному покрывалу заимфу из «Саламбо»: его позволено чтить как знак божественного присутствия, но касаться его нельзя – такое прикосновение убивает.

Философ и эссеист Жюль де Готье[248] называл боваризмом умонастроение тех, кто старается «вообразить себя иными, чем они есть на самом деле». В натуре едва ли не каждого человека есть малая толика боваризма. «Каждый нотариус носит в себе осколки поэта». Но Эмма, по определению, воплощает собою боваризм в чистом виде. Она могла обрести счастье, пусть заурядное, но надежное, если бы занялась своей дочуркой, устройством дома, попыталась бы мало-помалу обтесать своего мужа, который настолько любил ее, что был бы управляемым. Как любительница поэзии, она бы могла также открыть ее в красоте природы, в жизни селения. Но она отказывается видеть то, что ее окружает: глаза бы не смотрели… Вместо того чтобы жить тем, что ей дано, она грезит об иной жизни. Таков ее порок, но это также и порок Флобера. Да и твой тоже, лицемерный читатель.

При всем том ведь человек не может не грезить, где же выход из этого тупика? Здесь для Флобера существует лишь одно решение: отстраниться от деятельной жизни, удовлетворившись ее описанием. Подобно великим мистикам, Флобер считает жизнь иллюзией, от чар которой надо освободиться, чтобы обрести спасение. Его история, по сути, та же, что у героя Пруста, который лишь тогда обретает время, когда примиряется с необходимостью жить вне его. Человек не в состоянии оценить то, что ему дано. Все подлинные образы рая суть представления о рае потерянном. «Ты сможешь, мой милый, описывать вино, любовь, славу при одном непременном условии: сам ты не будешь ни пьяницей, ни страстным любовником, ни воякой».

Но то, что может быть целительным для души Флобера, как всякого художника, не спасет среднего человека: творить жизнь ему не дано, он должен ее прожить. Однако и он будет не так несчастлив и совершит меньше неуклюжих промахов, если научится принимать ее такой, как она есть. Таков урок «Госпожи Бовари». Мне, впрочем, представляется, что в ответ на подобную рекомендацию романтик, живущий в душе Флобера, непрестанно возражал бы: «Но как же может человек отказаться от попыток преобразить эту заурядную жизнь, приблизить ее к своим мечтам?» Это спор, не имеющий конца. «Госпожа Бовари – это я»? На самом деле госпожа Бовари – это любой из нас. Флобер показал это, но выводов не сделал.

Тот факт, что роман не подводит читателя к какому-либо тезису, отвечает эстетическим воззрениям Флобера. Ему нравился конец «Кандида», спокойный, нелепый, как сама жизнь, – наглядное свидетельство гениальности автора книги. «Что до меня, то самым высоким и трудным в искусстве мне представляется не его способность вызвать смех или слезы, а умение воздействовать, как сама природа, то есть будить мечты. Такова особенность самых прекрасных творений. Им присуща безмятежная ясность, но лишь с виду: секреты мастерства их создателей остаются непостижимыми. Такие шедевры и неколебимы, как утесы, и зыбучи, словно океан, полны голосов, похожих на шепот зеленеющей листвы в лесу, они печальны, точно пустыня, и лазурны, как небосвод. Гомер, Рабле, Микеланджело, Шекспир, Гёте представляются мне неумолимыми. Их создания бездонны, бесконечны, многообразны. Там сквозь узкие просветы угадываешь бездны, где клубится мрак, голова кружится, и все это в целом рождает необычайное волнение. Это гармония света, улыбка солнца и – покой, да, покой и сила…»

Такова «Госпожа Бовари». Она рождает грезы вот уже почти сотню лет. Чему учит нас служанка Вермеера, сидящая у окошка? Что означает тот или иной пейзаж Коро? Ничего. Они существуют, вот и все. «Когда пишешь, надо чем дальше, тем больше отрешаться от всего, что не есть чистое искусство. Ты должен всегда видеть перед собою натуру, только ее, и ничего кроме… Искусство – это воспроизведение, нам подобает думать лишь о том, чтобы воспроизводить…» Флобер не требует от нас, чтобы мы разделяли отвращение его героини к Ионвилю, не добивается он и того, чтобы мы Ионвиль защищали. Но коль скоро его изобразил гениальнейший художник, мы можем вглядеться в этот нормандский городок и увидеть его «бездонным, бесконечным, многообразным». Подобно великим религиозным мистикам, Флобер, этот мистик от искусства, нашел свою награду в способности видеть то, что неподвластно времени. И так же, как верующий обретает спасение в смирении, романтик Флобер в один прекрасный день снизошел до ничтожнейшего из сюжетов, чтобы создать самый прославленный из французских романов.

V

Ни один писатель столько не выстрадал ради того, чтобы произвести на свет свое детище. Переписка Флобера за 1851–1856 годы оставила нам впечатляющее свидетельство его труда. Планы, наброски, исчерканные вдоль и поперек черновики, где один и тот же пассаж переписан порой раз шесть или семь… «„Бовари“ подвигается туго; за целую неделю – две страницы!!! Есть за что поколотить себя с отчаяния… Что это будет за книга, понятия не имею, но ручаюсь, что напишу ее… Да уж, недешево достается стиль! Я начинаю заново то, что сделал накануне. Два или три эффектных куска Буйе вчера счел неудачными, и он прав; мне надо переделать чуть ли не все фразы…» В другом месте романист упоминает о том, что вот уже без малого месяц бьется над четырьмя или пятью фразами.

Так чего же он, собственно, добивается, в чем смысл этих столь трудных поисков? Флобер сам объяснил нам это. Он хочет избавить свой текст «от его беловатого жира, чтобы в каждой фразе остались одни мускулы». Ради этого он упраздняет авторские комментарии, отвлеченные рассуждения, передавая лишь впечатления и слова персонажей. Перечитайте описание верховой прогулки, которую Эмма совершает в компании Родольфа: «Храпели лошади. Поскрипывали кожаные седла. <…> Небо поголубело. Ни один лист не шелохнулся. Попадались широкие поляны, сплошь покрытые цветущим вереском; ковры фиалок чередовались с древесными чащами, серыми, желтыми или золотыми, смотря по породе деревьев. Под кустами то и дело слышно было хлопанье крыльев; хрипло и нежно кричали вороны, взлетая на дубы. Спешились».

В своих заметках о стиле Флобера Пруст приводит восхитительное сравнение флоберовских страниц с лентой транспортера: томительно монотонное нанизывание глаголов несовершенного вида длится до того момента, пока внезапное вторжение совершенного вида («спешились») не перебивает ритм фразы, указывая на резкую смену действия. Весьма новаторским было также использование глаголов несовершенного вида в косвенной речи персонажей; это же можно сказать и о том великолепном диссонансе, который вносит лирическая фраза, внезапно прерывающая длинную вереницу обыденных предложений.

Бесконечные флоберовские вычеркивания и исправления в конечном счете приводили к тому, что фраза ломалась, принимая своеобразную неуклюжую форму. Этот стиль, столь тщательно выработанный, обретает легкость лишь там, где длинный период венчает очень короткая концовка, создающая впечатление приподнятости. Куда чаще он кажется шероховатым, неровным, словно тропка в скале. Все потому, что взыскательный пейзажист не в меру часто перекраивал фразу. «Слог землечерпалки», как выразился Пруст. А вот и пример того, что он имел в виду: «Ее толкало к нему что-то, что было сильнее ее, – и вот однажды, когда она снова внезапно явилась, он нахмурил лоб…» А если перевернуть две страницы, читаем: «Этими словами сборщик налогов пытался скрыть свой страх: охота на уток иначе как с лодки была воспрещена особым распоряжением префекта, так что г-н Бине, при всем своем уважении к законам, оказывался нарушителем их. Каждую минуту ему чудились шаги полевого сторожа». Да, в этом слоге сила, способная ворочать камни. Отсюда прустовское сравнение с землечерпалкой – образ яркий и точный.

И сколько грамматических особенностей, отмеченных Прустом в языке Флобера, вошли в употребление! Взять, к примеру, союз «и», с которого я начал предыдущую фразу. Это флоберовское «и», в отличие от того, что говорит Пруст, часто ставится в конце перечисления, но в начале пассажа оно служит также «указанием на то, что открывается другая часть картины, что отхлынувшая было волна вновь набирает силу».

Я знаю тонких ценителей, в числе которых Ален, не любящих флоберовского стиля, да и сам признаю, что в непосредственности Стендаля больше обаяния. Флобер, напоминающий Гаварни[249] или Анри Монье, Флобер времен «Гарсона», наконец, скажем, Флобер заключительной фразы «Госпожи Бовари» – «Недавно он получил орден Почетного легиона» – мне тоже не нравится, но я люблю благородную грусть многих его страниц, люблю также его спотыкающиеся, почти наивные обороты вроде этого: «Она сказала: „Ах, боже мой“, вздохнула и лишилась чувств. Она умерла. Удивительно!»

VI

Надо сказать несколько слов и о пресловутом судебном процессе. Какой бы нелепостью это ни казалось, но в 1856 году, как только роман был опубликован в «Ревю де Пари», автора привлекли к суду за оскорбление общественной морали и религии. По существу, власти воспользовались поводом, метили они не столько в романиста, сколько в «Ревю», дело было более политическим, нежели литературным. Книга-то была «нравственной, архинравственной», заметил писатель, «она бы заслуживала высшей премии за добропорядочность». Все литераторы были на стороне Флобера, защищали его, хотя и с оглядкой: чувствовали, что такое может случиться с каждым из них. Женщины, в частности императрица, тоже заступались за автора. Но император заявил: «Пусть меня оставят в покое!» – и делу был дан ход. Флобер писал доктору Жюлю Клоке[250]: «Мой дорогой друг, сообщаю вам, что завтра, 24 января, я окажу своим присутствием честь скамье для мошенников в шестой палате суда исправительной полиции. Слушание дела начнется в десять часов утра. Дамы допускаются, форма одежды должна быть безукоризненной, хорошего вкуса, это неукоснительное требование… Я не рассчитываю на правосудие. Я буду осужден, и приговор, может статься, вынесут самый суровый, – славная награда за мои труды, достойное поощрение для литературы…»

Речь обвинителя изобиловала восклицательными знаками: «Любовники доходят до крайних пределов сладострастия!» Оскорбление общественной морали, по мнению государственного обвинителя, заключалось в похотливых описаниях. Он объявил двусмысленными фразы о том, что новобрачный наутро выглядел так, «будто это его накануне лишили невинности», «сердце его было полно радостями истекшей ночи», «покойный духом, довольный телом, он переживал в душе свое счастье, как иногда после обеда человек еще смакует вкус съеденных трюфелей».

«Автор приложил огромные старания, пустил в ход все ухищрения своего стиля, чтобы описать эту женщину! – восклицал государственный обвинитель. – Но пытался ли он представить свою героиню со стороны ее душевных качеств? Отнюдь нет. Раскрыл ли он перед нами достоинства ее сердца? Также нет. А как насчет ума? Опять ничего! Показал ли он хотя бы ее физическую красоту? Даже этого нет. О, я прекрасно знаю, что портрет госпожи Бовари после супружеской измены как нельзя более блистателен, но он прежде всего похотлив, позы, что она принимает, сладострастны, красота госпожи Бовари – это красота вызывающая…» Ах, до чего странные и смехотворные обвинения!

Особенно предосудительными объявлялись четыре эпизода. Первый касался романа героини с Родольфом: «Что прельстило Родольфа в госпоже Бовари? То, что швы ее корсажа, туго облегавшего стан, при движении то тут, то там грозили разойтись!» Второй криминальный отрывок свидетельствовал о перипетиях религиозного воспитания героини, третий – тот, где говорится о любви Эммы и Леона, особенно когда они катаются в фиакре по Руану: тут «ничего не описано, но все подразумевается». Наконец, четвертый эпизод – смерть Эммы, в нем обвинитель усмотрел «ужасающее смешение священного и сладострастного».

Адвокат Флобера мэтр Сенар имел на руках недурные козыри. Он набросал внушительный портрет отца Флобера, хирурга, которого уважала вся провинция: «Высокое имя и возвышенные воспоминания обязывают, – говорил он. – Месье Гюстав Флобер – человек серьезного нрава, предрасположенный по природе своей к занятиям важными, печальными материями. Он совсем не тот любитель малевать соблазнительные картины, каким хотел его выставить обвинитель, надергавший в разных местах книги пятнадцать или двадцать строк, будто бы свидетельствующих об этом… В „Госпоже Бовари“ идет речь о супружеских изменах, но ведь для героини они – источник непрестанных мук, сожалений и угрызений совести. Фиакр в Руане? Мериме в „Двойной ошибке“ рассказал о подобной же сцене, происходившей в почтовой карете. Эмма сбрасывает с себя одежды? Но Флобер даже не описывает наготу своей героини, как то делали Шенье[251], Мюссе, все поэты вообще. Сладострастные картины? Флобер подражает тому, что почерпнул из книги, которую листал днем и ночью: это речь Боссюэ „О запретных удовольствиях“. Стало быть, надо запретить Боссюэ? Может, и „Персидские письма“ заодно? А „Исповедь“? Разумеется, об этом и речи нет, а между тем в книгах Монтескье и Руссо содержатся отрывки гораздо более вольные, нежели в „Госпоже Бовари“».

Решение суда стало своего рода шедевром компромисса. Книгу подвергли порицанию, но «исходя из того, что это произведение с литературной точки зрения, видимо, потребовало от автора продолжительных кропотливых трудов… что приведенные пассажи, сколь бы ни были предосудительны, все же немногочисленны по отношению к общему объему произведения… и принимая во внимание, что Гюстав Флобер заявляет о своем уважении к общественной нравственности и всему имеющему касательство к религиозной морали, непохоже, что его книга была, подобно некоторым произведениям, написана с единственной целью разжигания плотских страстей в угоду духу распущенности и разврата или ради осмеяния предметов, кои должны быть окружены всеобщим почтением, вина автора лишь в том, что он порой упускал из виду правила, которых ни один уважающий себя писатель не должен нарушать, и забывал, что литература, как всякое искусство, призвана вносить свой вклад в общее благосостояние, оставаясь чистой и целомудренной по форме и выражению». Автор и «Ревю де Пари» были оправданы, с них даже не взыскали судебных издержек.

Однако Флобер, невзирая на оправдание, был подавлен, ему внушила омерзение эта шумиха, столь чуждая высокому Искусству: «Кроме всего прочего, меня тревожит будущее: о чем можно писать, если такое безобидное создание, как моя бедняжка Бовари, схватили за волосы и, словно гулящую девку, потащили в исправительную полицию?» Он-то знал, что искусство и мораль – совсем разные области, а потому поспешил вернуться в свой загородный дом, чтобы вдали от людей приладить новые струны «к своей бедной гитаре, которую заляпали грязью». Вот сравнение, доказывающее, что великий ниспровергатель романтизма сам остался романтиком. «Вы, сударь, принадлежите к числу людей духа, ведущих за собою свое поколение, – писал ему после процесса Виктор Гюго. – Сохраните же и несите высоко перед ним светоч искусства. Я пребываю во мраке, но люблю свет. Этим я хочу сказать, что люблю вас…»

Должно быть, Флобер усмехнулся на эти слова, но они наверняка принесли ему известное удовлетворение.

Толстой[252]

«Война и мир»

I

Я убежден, что «Война и мир» – самый прекрасный роман из всех, когда-либо написанных человечеством. Не то чтобы я любил устанавливать иерархию среди шедевров или составлять чемпионские списки. Сравнивать между собой Стендаля и Толстого, Диккенса и Бальзака, присваивать им ранги было бы совершенно бесполезным и глупейшим занятием. «Война и мир» не может быть лучше, чем «Пармская обитель», потому что «Обитель» – сама по себе книга совершенная. Я просто хочу сказать, что великий роман Толстого ближе всего к абсолютной истине, самый «романный» в полном смысле этого слова и самый человечный из всех, что были когда-либо задуманы и написаны.

Здесь, на полутора тысячах страниц, создан целый мир. Такой же подлинный, как и мир реальный. И даже еще реальнее. Ведь мы знаем семью Ростовых, семью Болконских, Бориса Друбецкого и его мать, князя Василия и его дочь гораздо лучше, чем собственных друзей и родных. Наташа Ростова вызывает у нас страстный интерес, восторженное понимание и сочувствие больше, чем любая реальная женщина. В князе Андрее я чувствую родственную душу. Если есть на свете человек, которого я хотел бы видеть своим другом, то это он. И эту жизненность, эту бо́льшую, чем у живых людей, неподдельную реальность я ощущаю даже во второстепенных персонажах. Я знаю Тушина, Денисова, Берга лучше, чем офицеров, с которыми воевал бок о бок. Действительно, Толстой-творец создал целый мир во вселенной и населил его своими персонажами.

На это можно возразить, что он не единственный романист, который совершил такое чудо. Бальзак может составить ему конкуренцию в изображении всего общества и в более широком охвате. «Человеческая комедия» выводит на сцену мужчин, женщин всех сословий и всех профессий, в бальзаковском мире есть свои врачи, адвокаты, коммерсанты, крестьяне, полицейские, министры. Толстой, начав писать роман, изображает в нем только русских дворян – в своих имениях, на государственной службе и на войне. Позднее он описывает офицеров, солдат, мужиков, но даже вскользь не затрагивает буржуазию, лавочников, мещан. Бальзак показывает нам более полную картину общества.

Это правда, и я слишком восхищаюсь Бальзаком, чтобы отрицать его уникальность. Но у каждого из этих двух колоссальных творений есть свои особые достоинства. «Человеческая комедия» – это мозаика; эти романы, в которых Бальзак изучает совершенно разные круги общества, хотя и объединены сквозными персонажами, но существуют самостоятельно. «Война и мир» – не мозаика, это гигантская фреска. Огромная человеческая масса перемещается в ней целым блоком, проходя сквозь войну и мир, преодолевая время и пространство, неотвратимо приближаясь к смерти. А на заднем плане в это время разворачивается История. Это и великий роман, и эпопея. Когда мы читаем Толстого, так же как и Бальзака или Стендаля, нам вспоминается Гомер. «Война и мир» – самый восхитительный эпический роман во всей истории литературы.

II

Как, в каких обстоятельствах была написана эта книга? Юность Льва Николаевича Толстого хорошо известна. По отцовской линии он принадлежал к боярскому роду, его отец, граф Николай Толстой, владел обширным имением Ясная Поляна и большим количеством крепостных крестьян, которых имел право бить, продавать и ссылать. Его мать была урожденной княгиней Волконской, ее отец, генерал-аншеф и посланник, установил у себя в деревне такое же авторитарное правление, как и старый князь Болконский в романе. Тетки Толстого служили фрейлинами при царском дворе. Таким образом, Толстой принадлежал к аристократическому роду, который уходил корнями в глубокую древность и мог дать детскому воображению богатую пищу своими чудесными преданиями о московской старине, о народных войнах, о семейных драмах – их было много, и все они были необыкновенными.

Лев Николаевич обладал огромным талантом, но долгое время об этом не подозревал. Поначалу это был крепкий, умный, тщеславный мальчик, страстно желавший удивлять всех вокруг и уже выказавший свой необузданный нрав. А еще у мальчика рано проявилась неприятная черта – все ставить под сомнение. В университете он доказывал профессору истории бесполезность исторической науки. Он стремился к самоусовершенствованию, но этому мешал его сверхчувственный темперамент. Он стал офицером, участвовал в сражениях и между двумя военными кампаниями нередко изумлял своих приятелей вспышками дикого разгула. Цыганки, служанки, крестьянки – все они искушали его, и он не мог устоять перед соблазном.

Однако писательский гений диктует ему первое произведение – рассказы о войне, – которое сразу же вызвало восторженный отклик у знатоков. Его суровый, пронизывающий взгляд выхватывает самую суть, отметая все внешнее. Описывает ли он казаков, осаду Севастополя или собственное отрочество, всюду виден его особый дар: умение вдохнуть жизнь в своих персонажей. Как только этот дебютант в литературе начал публиковать свои первые рассказы, Тургенев признал в Толстом большого русского писателя, несмотря на то что в литературе являлся его полной противоположностью. Лучшие критики разделяли эту оценку. Успех пришел мгновенно.

Но Толстой не мог усмирить свою беспокойную, терзаемую совестью душу. Мучаясь раскаянием из-за распутства, из-за того, что владел столькими крепостными душами, граф Толстой не находил себе покоя. В чем состоял его долг? Он пытался освободить своих крепостных и натолкнулся на их полное непонимание, тогда он пытался их учить и строил для них школы. Чтобы обуздать плоть, он думал жениться. К тридцати годам он стал ожесточенным, недовольным собой, подозрительным и совершенно невыносимым человеком с острым, проницательным умом.

Попытки жениться уже несколько раз терпели неудачу: то ли он сразу обнаруживал, что невеста глупа, то ли сами невесты пугались при виде такого медведя. Тем не менее он явно привязался к московскому семейству Берсов: у доктора Берса были три юные дочери. Каждый раз, приезжая в Москву, Толстой наносил Берсам визит. Родители сначала думали, что он заглядывается на старшую: Лиза была образованной девушкой, красивой и уравновешенной. Но скоро ему стала больше нравиться средняя дочь – Соня. Она была очаровательна, кокетлива и, несмотря на свои восемнадцать лет, воодушевлена мыслью отбить у своей сестры этого, хотя и немолодого – тридцатичетырехлетнего – мужчину, зато графа, хозяина большого поместья и уже знаменитого писателя.

Любила ли она его? Она видела его таким, каким он был в действительности, и даже написала рассказ, в котором вывела его под именем «Дублицкий» в весьма нелицеприятном виде. Толстой прочитал рассказ и был им одновременно уязвлен, расстроен и покорен. Может быть, писательская интуиция подсказала ему, что эта молодая, столь одаренная девушка сыграет особую роль в его творчестве. У нее тоже был нелегкий характер и такой же артистический темперамент. С момента замужества она любила Льва Николаевича ревниво и страстно. Позднее она жаловалась на то, что он заставил ее родить столько детей, на его постоянные домогательства, которые не прекратились даже с возрастом. При этом она все равно восхищалась им и полностью посвятила себя его творчеству.

Говорили, что без нее роман «Война и мир» никогда не был бы написан. Возможно, так оно и есть. Это не означает, что она была соавтором своего мужа. Она никогда не написала за него ни строчки. Но ее роль была важной и многосторонней. Софья Андреевна передала Льву Николаевичу свои девичьи дневники, он нашел в них то, что касалось жизни ее семьи, и, пропустив это знание через горнило своей души, превратил его в великолепные тексты. Она была секретарем Толстого и много раз собственной рукой переписала гигантскую рукопись «Войны и мира». Главное же то, что она создала для него атмосферу, в которой он смог наконец полностью посвятить себя многолетнему грандиозному труду.

До того как Софья взяла все в свои руки, Толстой был очень разбросан. Военная служба, заграничные путешествия, интрижки с женщинами, попытки обучать грамоте крестьянских детей делали его то бездельником, то распутником, то реформатором. Он был не способен сконцентрироваться на творчестве, отдавать ему всю мощь своего гения. Софья убрала из Ясной Поляны все препятствия, мешавшие ему работать. Ее ревность устранила всех, кто покушался на его время. Несколько лет с присущим ей здравомыслием она сопротивлялась его учительству в крестьянской школе. «Таким образом, – пишет Франсуа Порше[253], – эгоизм графини оказал громадную услугу литературе». Когда она изолировала Толстого от окружающих, то делала это, может быть, и в угоду своему собственническому инстинкту супруги – властной и требовательной. Но, как бы то ни было, она сделала возможным замысел и написание этого колоссального творения.

III

Как был выбран сюжет для этого романа? Потому что он безусловно есть в «Войне и мире», как и в большинстве шедевров. Автор сам не выбирал сюжет, он сложился постепенно благодаря целому ряду случайностей и потому, что отвечал его творческим устремлениям. В течение всего 1863 года (следующего после свадьбы) Толстой колебался между разными замыслами, не зная, какой предпочесть, и даже подумывал, не вернуться ли ему на армейскую службу. Но в феврале 1863 года мы читаем в его дневнике среди заметок о прочитанных книгах исключительно важную запись: «„Отверженные“ – сильно»[254].

Эта запись показывает, как развивалась его мысль. «Отверженные»… Роман нечеловеческого размаха, в котором на фоне Истории контрапунктом проходят отдельные человеческие судьбы, роман, свободный от философских отступлений. Не правда ли, это именно то, что Толстой вскоре сам попытается сделать? И разве не вправе мы предположить, что, восхищаясь романом-эпопеей Виктора Гюго, он спросил себя: «Если бы я захотел и смог перенести эту эпопею на русскую почву, то в какую эпоху и с какими персонажами?»

Сначала он задумывал роман о декабристах, это была группа отважных заговорщиков – гвардейских офицеров, которые в 1825 году совершили попытку не допустить вступления на трон Николая I и провозгласить императором более либерального великого князя[255]. Это была прекрасная тема, и, изучив множество документов, Толстой написал первые главы романа. Но исторические изыскания привлекли его внимание к другому сюжету, который еще больше подходил для эпического произведения: 1812 год, год русской кампании Наполеона, той самой, которая закончилась победой российского оружия. Потом он довольно быстро пришел к выводу, что в 1812 году произошла развязка драмы, а не сама драма. Настоящая эпопея разворачивается в 1805 году. Начиная с 1864 года Толстой полностью отдается роману, которому дает название «1805 год».

Никогда еще происхождение писателя так не помогало сбору материала, необходимого для написания романа. И по отцовской, и по материнской линии Толстой принадлежал к старинным знатным родам, и его предки играли важную роль в истории России. Дед по материнской линии, князь Николай Волконский, послужил ему моделью для старого князя Николая Болконского, а имение этого князя Лысые Горы похоже на Ясную Поляну. Это не значит, что великий романист обязательно копирует свою модель, ничего не меняя. Литературный персонаж – это совокупность разных характеров. Князь Волконский станет князем Болконским не в большей степени, чем Тьер стал Растиньяком[256], а Лора де Сад, графиня де Шевинье[257] – герцогиней де Германт[258]. Если птичий профиль герцогини позаимствован у графини де Шевинье, то ее остроты и ум напоминают нам о госпоже Штраус[259]. Если старый князь похож на деда Толстого, то его деспотизм и грубость списаны, как считается, с фельдмаршала Каменского.

Придумывая семейство Ростовых, Толстой использовал одновременно и семью отца, и семью своей жены. Его дед по отцовской линии, Илья Андреевич Толстой, был крупным помещиком и действительно имеет много общих черт со старым графом Ильей Андреевичем Ростовым. Он совершенно разорил семью безрассудной щедростью и полной неспособностью управлять своим состоянием. Толстой не застал его в живых, но много слышал о нем. Его собственный отец, Николай Ильич Толстой, был прототипом Николая Ильича Ростова (Толстой даже имена не менял). Вся история Николая, влюбленного в Соню, но ради спасения семьи отказавшегося от брака по любви и женившегося на богатой наследнице, – это история самого Николая Ильича Толстого.

Семья Берсов и их московские друзья подарили писателю ценный материал для книги. В романе выведены все три сестры Берс. Из старшей, Лизы, он сделал Веру Ильиничну Ростову, суждения которой всегда справедливы и уместны, но от них всем становится неловко. Очаровательная Наташа Ростова была в большей степени списана с юной свояченицы Толстого – Татьяны Берс – веселой, яркой, капризной, всегда готовой рассказать о своих новых увлечениях родственнику, которого она понимала, как никто другой. Но некоторые черты Наташи были взяты у Софьи Толстой – жены писателя. «Я взял Соню, – говорил он, – перетолок с Таней. Получилась Наташа».

Здесь все – правда. У гениального (или даже просто одаренного) писателя не бывает персонажа, во всех деталях скопированного с живого человека. Толстой буквально «вырастил» Наташу. С того момента, когда он уже создал этот персонаж в своем воображении, всякий раз, общаясь с Татьяной, с Соней, с другими девушками, он от каждой умел взять какую-нибудь новую черточку Наташи. Иногда за чтением романа ему вдруг приходил в голову новый характерный штрих или новая сцена. Персонаж наполняется жизненными впечатлениями романиста и всем тем, что его окружает, он растет в воображении, как ребенок во чреве матери, питаясь тем же, чем питается она.

Когда Толстой впервые читал у Перфильевых[260] великолепное начало романа, все семейство стало радостно и с увлечением искать прототипы. «Про семью Ростовых, – писала Татьяна своему другу Поливанову, – говорили, что это живые люди. А мне-то как они близки! Вера – ведь это настоящая Лиза. Ее степенность и отношение ее к нам, т. е. скорее к Соне, а не ко мне. Графиня Ростова так напоминает маму, особенно как она со мной. Когда же читали про Наташу, Варенька хитро подмигивала мне, но кажется, что никто этого не заметил…» Эти догадки были верны. Но и другие параллели были вполне возможны. Толстой и сам не смог бы указать все свои литературные источники, еще более многочисленные, чем реальные прототипы.

В большинстве великих романов в центре повествования находится главный персонаж, герой, и все события мы видим его глазами. В «Пармской обители» это Фабрицио, в «Красном и черном» – Жюльен Сорель, в «Лилии» – Феликс де Ванденес[261], в «Госпоже Бовари» – Эмма. Мир вертится вокруг героя (героини), и все, что происходит, мы воспринимаем через центрального персонажа. Толстому, этому всемогущему творцу, не нужен посредник, он ставит себя на место Бога. Каждый персонаж живет собственной жизнью и пишет собственный роман.

Тем не менее мы ясно чувствуем присутствие автора в некоторых персонажах. В «Войне и мире» Толстой раздваивается. Он отдает по кусочку своей души князю Андрею Болконскому и Пьеру Безухову. Мы даже можем предположить, что князь Андрей представляет его самого – раздражительного, недовольного собой, благородного и несчастного – такого, каким он был во время своей женитьбы, а Пьер Безухов – того, кем он хотел бы стать. И тот и другой, как и Левин в «Анне Карениной», который также является проекцией автора, страстно желают делать добро и оба терзаются сомнениями. Но князь Андрей постигает смысл жизни только перед самой смертью, в то время как Пьер после женитьбы на Наташе обретает счастье и сам становится примером для сына князя Андрея – Николая Андреевича Болконского.

IV

Когда вышли первые главы романа под названием «1805 год», критики гадали, каким же годом Толстой собирается завершить роман? Это был очень точный и притягательный портрет русской знати начала XIX века. Читатели полюбили персонажей, но многие были сбиты с толку обилием французского текста, множеством сюжетных линий. На самом деле Толстому такое длительное вступление было нужно для создания атмосферы того общества, на которое он потом обрушит бедствия войны. Название «Война и мир» он принял только в 1867 году, после публикации двух первых томов, позаимствовав его у Прудона[262]. Это название превосходно и заранее готовит будущего читателя к грандиозному историческому полотну.

Мало найдется жанров, сопряженных с таким количеством технических трудностей, как исторический роман. Чтобы читатель лучше воспринимал исторические события, нужно, чтобы они были переплетены с жизнью и чувствами персонажей, которых читатель уже принял: полюбил или возненавидел. Если автор хочет ввести в роман знаменитые исторические фигуры – Наполеона, Александра, Мюрата, Кутузова, – важно, чтобы он хорошо изучил документальные материалы, так как любая ошибка может обернуться нелепостью. Важно также, чтобы он был способен «оживить» исторические фигуры, наделив их человеческими страстями. Мы верим сцене, в которой Наполеон встречает уже знакомого нам русского солдата, потому что в этой встрече оба остаются людьми.

Для историка (если только он не второй Тацит) персонаж утопает в огромном количестве первоисточников. Противоречивые свидетельства требуют внесения стольких исправлений, что художник сам разрушает собственное произведение. Читатель уже не видит живого человека. Романист же имеет право выбирать, он работает с деталями. Маленькая потная рука Наполеона, дрожание его икры, стремительная походка – всего этого хватает Толстому, чтобы мы увидели живого императора. Образ Кутузова – крупного, мощного, слепого на один глаз, слезливого, вечно засыпающего – незабываемый образ. Как эпический поэт наделяет своих богов и героев постоянными эпитетами («быстроногий Ахилл»), так и Толстой подчеркивает немного короткую верхнюю губку у «маленькой княгини» Лизы Болконской, наивную, доверчивую улыбку Пьера Безухова, каждому генералу он присваивает какую-нибудь привычку, и она становится его лейтмотивом.

В целом это дает колоссальный эффект. История входит в жизнь, становится ее частью. Бородинская битва, следы которой Толстой изучал прямо на поле боя (как Виктор Гюго – Ватерлоо), происходит в реальной местности, и в ней участвуют живые люди. Стендалю тоже удалось это труднейшее дело – описать поле битвы глазами Фабрицио, но там была только одна битва. Толстой же заставляет нас прожить всю войну. Единственный писатель, успешно повторивший это чудо, – Жюль Ромен в «Вердене»[263]. Замечу, что Толстой использует первоисточники так, как это делают историки. Он читает горы мемуаров, расспрашивает свидетелей. Пьер Паскаль[264] пишет, что нет почти ни одной страницы, ни одного эпизода, происхождение которого нельзя было бы проверить. Особенно он подчеркивает бесчисленные буквальные заимствования из «Дневника студента» Жихарева[265]. Речь идет о банкете в честь Багратиона 3 марта 1806 года. Он описан у Жихарева с теми же самыми тостами, с той же кантатой. Но романист мог поручить организацию этого праздника одному из своих выдуманных персонажей – старому графу Ростову. Этот же прием использует Дюма-отец, когда прячет Атоса под эшафотом Карла I. Только Толстой, обладая большим чувством меры и не настолько склонный к мелодраме, правдоподобнее смешивает факты и вымысел.

Результат этого приема особенно ощутим в первых книгах романа. После первых глав, описывающих частную и семейную жизнь, устанавливается удачное чередование сцен исторических и сентиментальных. Мы переносимся из Москвы в Лысые Горы, потом провожаем в армию князя Андрея, Николая Ростова, Василия Денисова. Мы возвращаемся в Петербург и Москву на свадьбу Пьера Безухова, присутствуем на битве при Аустерлице, а в следующей книге – на банкете в честь Багратиона. Величественные приливы и отливы войны и мира достигают той высоты в области вымысла, которую еще никто не превзошел и, думаю, не превзойдет.

Позднее Толстой не сможет устоять перед желанием извлечь философские уроки из истории. Гюго в «Отверженных» тоже поддался этому соблазну. Я думаю, что в произведении искусства, которое мы могли бы назвать совершенным, философия должна быть скрыта. Этическая ценность произведения от этого ничего не теряет, потому что красота в ее чистом виде вызывает катарсис. Ощущение ясности и умиротворенности, которое оставляет у нас сцена счастливой семейной жизни супругов – успокоенного Пьера и Наташи, ставшей кормящей матерью и матроной, – это мораль, которая не высказана прямо, но она действеннее, чем длинные рассуждения о свободе и необходимости.

Тем не менее думаю, что мы должны не судить творцов, а принимать их дар с восхищением и признательностью. Известно, что Толстой придавал большое значение своим теоретическим взглядам на историю. Его главная идея состояла в том, что вожди не управляют событиями, а лишь следуют за ними, создавая у окружающих иллюзию своей власти или же искренне веря, что совершают все сами, тогда как на самом деле они подчиняются неумолимому ходу событий. «Почему считается, – спрашивает он, – что Наполеон – гениальный полководец?» Что это означает?

Гениальный полководец – это тот, кто предвидит все случайности, разгадывает все вражеские планы… Но это невозможно! Это в шахматной партии можно все рассчитать: во-первых, потому что есть пауза между ходами, а во-вторых, и это главное, потому что правила игры остаются неизменными. Конь всегда сильнее пешки, две пешки всегда сильнее одной. На войне же случается, что батальон сильнее целой дивизии, а иногда – слабее роты. Все зависит от морального духа, то есть от того чувства, которое есть в каждом из миллиона этих солдат. Кто может разбудить этот дух? И как принять его в расчет?

– И однако, – отвечает История, – всякий раз, когда случалась победа, были победители, и каждый раз великие потрясения в государствах выдвигали великих людей.

– Действительно, – примерно так отвечает Толстой, – если есть завоеватели, то есть и войны, но из этого не следует, что завоеватели развязали эти войны. Каждый раз, когда локомотив начинает движение, я слышу свисток, но это не значит, что свисток заставляет его двигаться… Чтобы понять, как действуют законы истории, надо оставить в стороне министров, генералов и нащупать те однородные и бесконечно малые элементы, совокупность которых организует и направляет массы. Однако эти силы слишком многочисленны, чтобы человеческий ум мог их постичь, так что законы истории так и останутся навсегда непознанными. Мудрый генерал – это не Наполеон, уверенный, что ведет огромную армию к победе, в то время как в действительности толкает ее к гибели, а Кутузов, обладающий даром видеть события во всей их ясности. «Долголетним военным опытом он знал и старческим умом понимал, что руководить сотнями тысяч человек, борющихся со смертью, нельзя одному человеку»[266].

V

О роли в истории выдающихся личностей, о детерминизме и свободе можно спорить до бесконечности. Однако жизнь продолжается, и произведение искусства непостижимым образом являет нам свою красоту. Настоящая философия «Войны и мира» не в абстрактных отступлениях Толстого, против которых возражала Софья – строгий судья, но в нескольких великолепных фрагментах, где читатель вместе с персонажем вдруг осознает, что лишь одно имеет в жизни ценность. Это осознание почти всегда происходит при кратком соприкосновении с природой и связано со смертью или любовью.

Вот раненый князь Андрей падает на поле брани. Он не видит ничего, кроме неба, по которому тихо плывут серые облака. «Как тихо, спокойно и торжественно, – подумал князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались… совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба»[267]. Это может быть не совсем мысль, и тем более не философия, но трогает нас так же, как тихо скользящие по небу облака дают успокоение князю Андрею.

А вот Пьер Безухов, посаженный в тюрьму, обнаруживает другой природный феномен, очень простой и чрезвычайно важный, – доброту русского крестьянина, воплощенную в Платоне Каратаеве, его товарище по заключению. В устах Платона все сказанное им приобретает характер истинного величия. «Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких, но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком… Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера…»[268] Платон Каратаев остался для Пьера – и остается для нас – полным, недостижимым, вечным воплощением простоты и искренности. Война и мир сменяют друг друга. Герои умирают или стареют. Даже Наташа утратила свои живость и порывистость. Однако дети растут, и деревья вновь и вновь покрываются цветами. Все меняется, а жизнь продолжается. Лишь две вещи кажутся незыблемыми: звездное небо над нами и закон любви внутри нас[269]. Почему именно так? Ни перед поэтом, ни перед романистом не стоит задача ответить на этот вопрос. Роль обоих в том, чтобы, равно пропустив через себя исторические события, катастрофы и страдания, бесстрашно и просто показать ростки новой жизни и этим укрепить нас. «Война и мир» – это хроника жестокой эпохи, это книга, которая заставляет нас любить жизнь. Как и великая музыка, она дает нам живое ощущение неумолимого и все-таки утешительного хода Времени.

Толстой и его супружеская жизнь

Два романа, в которых Толстой в совершенно разные периоды жизни высказал свои идеи о супружеских отношениях, можно было бы объединить в одном томе. Разумеется, он также обращался к этой важной теме на многих страницах «Войны и мира» и «Анны Карениной». Но в «Семейном счастье» и в «Крейцеровой сонате» супружество – единственная тема, и послесловие, добавленное ко второй из этих книг, сурово и ясно показывает, что собой представляли к шестидесяти годам взгляды Толстого на отношения полов. Его моральные требования кажутся нам непомерными и даже бесчеловечными. Чтобы понять, как они сформировались, необходимо сравнить вымысел и реальность, найти место двум этим произведениям в жизни их автора.

Если мы попытаемся представить графа Льва Николаевича Толстого в молодости, нам придется мысленно соединить в одном характере взаимоисключающие черты. По своим задаткам он был нравственным человеком, вернее, ему хотелось быть таким. Но исключительно сильный темперамент разжигал в нем постоянное, безудержное сладострастие. В Петербурге по вечерам он часто ездил в цыганские дома, где было много молодых красивых девушек. В бытность свою офицером он страстно желал казачек, полновластный барин у себя в имении соблазнял молодых крестьянок. В своем дневнике он постоянно возвращается к одной и той же мысли: ему все время нужна женщина, и чувственность не дает ему ни минуты покоя. Он постоянно уступает зову желания, но моралист в нем протестует. Он ненавидит женщин, которые взяли над ним такую власть. К тридцати годам он начинает думать, что женитьба – единственное средство освободить его ненасытную страсть к женскому телу от тяжести греха.

Начать ухаживать за какой-нибудь юной особой? Он далеко не красавец. Черты лица у него звериные, его довольно неуклюжим манерам не хватает шарма. Как говорит Сюарес[270], «лицо пророка, духовным взором увидевшего Бога из среды куста»[271]. Когда он спорит, и похоже, спорит он из принципа, то делает это неистово. Фанатизм и галантность плохо уживаются друг с другом. Он скорее пылок, чем учтив. Его вспышки ярости пугают. Но он – граф Толстой, хозяин огромного имения, Ясной Поляны, а главное – он гений. Его первые сочинения поразили и восхитили весь литературный мир. Все это, вместе взятое, могло бы легко вскружить женщине голову. И однако он не торопится начать ухаживания. С тех пор как ему минуло тридцать лет, он чувствует себя стариком. Как отдать невинной девочке, которая ждет чистого, безоблачного счастья, свое изношенное развратом сердце? Как убедить ее уехать, уединиться с ним в деревне? А если она захочет жить в Петербурге или Москве, сможет ли он, не мучаясь ревностью, смотреть, как вокруг его собственной жены вертятся похотливые мужчины, чьи нравы и желания ему слишком хорошо понятны?

Все эти страхи подтолкнули его к написанию в 1860 году романа «Семейное счастье». Главный герой, уже немолодой Сергей Михайлович, влюбляется в свою юную семнадцатилетнюю воспитанницу[272]. Эта девочка по имени Маша, гордая тем, что внушила страсть мужчине, которого очень уважает, вытягивает из него любовное признание, после чего он женится на ней. Первое время они счастливы своим эгоистическим счастьем, полностью забыв о долге по отношению к обществу. Но очень скоро молодая жена начинает страдать от монотонности деревенской жизни и жалуется, что муж не во всем откровенен с ней, что его душа порой для нее закрыта. Чтобы развлечь жену, он везет ее в город. Там благодаря своей красоте она имеет большой успех. В Сергее Михайловиче пробуждается ревность. Он обижает Машу незаслуженными подозрениями. Она осуждает его, и на этом их счастье кончается. Каждый из них составил о другом неверное представление: он считает ее легкомысленной и неспособной обойтись без светского общества, она уверена, что он чудовищно раздражителен, и ей приходится все время лавировать, чтобы не задеть его чувствительных струн. С этого времени между ними нет ни искренности, ни радости, и только спустя время благодаря рождению детей им удается забыть о страстной любви, которая прежде приносила им столько наслаждения и страданий.

«С этого дня, – говорит Маша, – кончился мой роман с мужем… а новое чувство любви к детям и к отцу моих детей положило начало другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни, которую я еще не прожила в настоящую минуту…»[273] Это «другое» счастье – семейное, и Толстой уже в то время считает, что оно должно быть очищено от яда страсти. Он верит, что этот переход супругов от любви к дружбе возможен. Отныне уже не любовник, а старый друг целует Машу. Она испытывает от этого огромное облегчение, как будто освободилась от какого-то бремени, и мы догадываемся, что это бремя – чувственность. Хотя на последней странице, буквально пропитанной нежностью, красотой и смирением, Толстой говорит об этом еще не так, как скажет позднее – резко и откровенно – в «Крейцеровой сонате». Между этими двумя книгами прошло двадцать пять лет его собственного супружества. Его, конечно, нельзя назвать совершенно неудачным, но это была нескончаемая, изнурительная борьба. «Когда я говорю, – пишет Толстой, – как должны жить супруги, я не утверждаю, что сам жил правильно или что я способен жить, как должно; наоборот, я знаю по собственному опыту, как надо жить, потому что собственную жизнь я прожил неправильно…»

Лев Толстой давно был знаком с семьей доктора Берса, а следовательно, с Софьей Берс, которая была младше его на шестнадцать лет. Берсы предназначали ему старшую дочь, Лизу, но он почти сразу влюбился в среднюю – высокую черноволосую девушку. Облегающее платье подчеркивало ее стройную фигуру, и весь вид, казалось, говорил: «Выбери меня, а не мою сестру!» Себя тогдашнего он изобразил сразу в трех персонажах: в «Анне Карениной» это Левин, в «Войне и мире» – Пьер Безухов, в «Крейцеровой сонате» – Позднышев. Из всех троих Левин, пожалуй, ближе всего к истинному Толстому, и романтическая сцена помолвки Левина и Кити – это точное описание помолвки автора. Как и Левин, Толстой из угрызений совести и, возможно, неосознанного садизма считал, что обязан ознакомить невесту со своим дневником, где он описывал грехи молодости, в частности, как он бросил соблазненную им служанку. Софья Берс долго плакала и спрашивала себя, сколько она сумеет удержать такого человека, но свадьба тем не менее состоялась.

Несмотря на все ссоры и драмы, которые время от времени, несомненно, случались в их долгом супружестве, было бы неверно считать его ошибкой. Между супругами очень быстро возникла сильная чувственная связь. Напрасно каждый из них (хотя и по разным причинам) утверждал, что чувственная любовь – не любовь вовсе. Известно, что всю свою жизнь они были преданными супругами, что Толстой до самой старости желал свою жену, что даже смущенная его требовательностью и неугасающей мужской силой она одновременно была этим польщена. В своем дневнике она записала, что плотская любовь никогда не доставляла ей удовольствия, но она столько раз ревновала мужа, что мы никак не можем поверить в ее абсолютное безразличие. «Люблю, когда я вижу ее голову, запрокинутую назад, и серьезное, и испуганное, и детское, и страстное лицо…»

Еще одна связь между супругами – это работа. Софья Толстая по-настоящему вдохновляла мужа, и именно ей мы обязаны истинными шедеврами. До нее и в конце жизни, когда она утратила свое влияние, Толстой тратил себя на душеспасительные занятия. Она сделала его тем, кем он и был по призванию, – писателем. Она поддерживала его, когда он собирался писать «Войну и мир», она подготовила ему для этой книги прекрасный материал, она несколько раз, вооружившись терпением и мужеством, переписывала этот огромный роман, и все это в то время, когда она рожала и растила тринадцать детей, вела дом и управляла имением. Софья Андреевна была настоящей писательской женой. Как сама она признается с очаровательной гордостью в тот день, когда ее муж начал писать «Анну Каренину»: «Вчера Левочка… начал писать роман… Я очень счастлива…»

Уже одного этого достаточно, чтобы выразить ей бесконечную признательность. По другим поводам она постоянно ссорилась со своим супругом. Толстой считал, что его долг как христианина – жить в бедности, раздать свое имущество крестьянам и отказаться от авторских прав. Он упрекал жену, что она заставляет его окружать себя роскошью и многочисленной прислугой, позволяет детям устраивать спектакли, когда вокруг столько обездоленных, заключенных и ссыльных. Графиня Толстая писала своей сестре: «Все это так благородно, замечательно, возвышенно! Чувствую собственное ничтожество… Но увы! Жизнь предъявляет свои права, и я не вижу средства прекратить наши ссоры…» И правда, какое здесь могло быть средство? Ведь надо было поднимать детей. Толстой и сам приглашал все больше и больше гостей, которых Софья Андреевна вынуждена была принимать и кормить. Иногда он осознавал на какое-то мгновение, как несправедливы его противоречивые требования, и говорил: «Я очень виноват перед тобою, душа моя». Чаще всего он возвращался к идее своей молодости: «Женщина – это соблазнительница, которая будит в мужчине дурные инстинкты; женатый мужчина – это уже наполовину не мужчина».

Еще одна жалоба: она нетерпелива, ревнива, безумно раздражительна. Много раз она грозила самоубийством. После жестоких семейных сцен вдруг наступало плотское примирение, и потом обоим было стыдно. Доходило до того, что Толстой спрашивал себя: не была ли эта нервная раздражительность следствием слишком интенсивной сексуальной жизни? Разумно ли требовать от женщины, постоянно беременной или кормящей, нагруженной домашними заботами, быть еще и любовницей? Однако именно этого он требовал всю жизнь, и даже после того, как ему исполнилось шестьдесят. Разве не должен он жить в целомудрии рядом со своей супругой? С тревогой задавал он себе этот вопрос, и именно из таких мучительных размышлений в 1888 году родилась «Крейцерова соната».

Сюжет обозначен в эпиграфе, взятом из Евангелия от Матфея: «А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем»[274]. А если эта женщина – твоя собственная жена, то «худшее распутство – супружеское». Эта максима напоминает нам изречение Бернарда Шоу: «Своей популярностью брак обязан тому, что он сочетает наибольшее искушение с наибольшим удобством его удовлетворения». Послесловие подчеркивает главный тезис, потому что «Крейцерова соната» – это намеренно программное произведение. Автор хотел сказать следующее: а) мужчины заблуждаются, считая активную половую жизнь полезной для здоровья, – это ложь. Женщина должна отдаваться только для того, чтобы рожать детей, то есть (учитывая период грудного вскармливания) один раз в два года. Мужчина может и должен удовлетвориться этим без всякого вреда для себя; б) мы не правы, прикрывая поэтическим флером животную сущность физической любви. Мы – скоты, а не поэты, и хорошо, что мы об этом знаем; в) ценность, которую приписывают любви и женщине как инструменту удовольствия, – это главная причина излишеств и праздности, в плотской любви нет ничего возвышенного, наоборот, она является препятствием для возвышенных целей; г) постоянное возвеличивание чувств, чтение романов и стихов неизбежно толкают жену к прелюбодеянию, а мужа – к ревности.

«Крейцерова соната» – иллюстрация к этим тезисам. Идея пришла Толстому в 1887 году. Сначала у книги было другое название, и любовник был художником, а не музыкантом. Была ли это в буквальном смысле критика собственной супружеской жизни? Толстой это отрицал. В его дневнике мы читаем: «Так, основная мысль, скорее сказать, чувство „Крейцеровой сонаты“ принадлежит одной женщине, славянке, писавшей мне комическое по языку письмо, но замечательное по содержанию об угнетении женщин половыми требованиями. Идея же о том, что слова апостола Матфея о прелюбодеянии касаются не только чужих жен, была мне подсказана одним англичанином…» Кажется, он сам не ожидал такой нетерпимости и жестокости в своем романе. «Когда я это понял, мысли, в нем выраженные, показались мне странными и неожиданными. Иногда мне кажется, что у меня такие взгляды просто от старости…» Но он должен был, пусть даже на мгновение, испытать эти чувства, чтобы потом описать их с такой изобразительной силой.

Графиня Толстая, разумеется, пришла в ужас от этой книги и назвала ее «отвратительной». Она обнаружила в ней слишком много общих черт с их супружеской жизнью, ее мучил стыд, и в 1887 году она добилась, чтобы муж отложил книгу и не публиковал ее. Как-то вечером 1889 года Толстые принимали у себя знаменитого художника Илью Ефимовича Репина и известного актера Андреева-Бурлака[275]. Старший сын Толстого (Сергей) сыграл дуэтом со скрипачом «Крейцерову сонату» Бетховена. Толстой был потрясен и сказал Репину: «Давайте изобразим „Крейцерову сонату“ доступными нам способами искусства. Я напишу рассказ, Андреев-Бурлак прочтет его перед публикой, а вы напишите на эту тему картину, которая будет стоять на сцене…» Вот тогда одного из героев романа он превратил в музыканта. Цензура запретила печатать роман, но в Петербурге и Москве прошли публичные чтения. Они вызвали в обществе громадный интерес. Люди заговаривали друг с другом на улице: «Вы слышали о „Крейцеровой сонате“?»

Софья Андреевна боялась, что приступ ревности главного героя припишут ее мужу, и сочла необходимым оправдаться в глазах своих детей. Она в свою очередь написала автобиографический роман «Чья вина?», о том, как жизнерадостная молодая девушка – благородная и набожная – выходит замуж за князя, который оказывается грубым, похотливым животным. Прогуливаясь со своей невестой, он смотрит на ее грудь, бедра и раздевает ее глазами. После свадьбы она начинает испытывать отвращение к плотской любви, которой он только и требует от нее. Но вот она знакомится с художником, который дарит ей любовь романтическую и нежную. Муж, этот бешеный ревнивец, убивает художника, хотя между ним и его женой отношения были чисты и невинны…

Друзья дома убеждали графиню не публиковать эту книгу. Она переживала. «…Я сама в сердце своем почувствовала, – читаем мы в ее дневнике, – что эта повесть направлена в меня, что она сразу нанесла мне рану, унизила меня в глазах всего мира, разрушила последнюю любовь между нами»[276]. «Если бы те, которые с благоговением читали „Крейцерову сонату“, заглянули на минуту в ту любовную жизнь, которой живет Левочка, и при одной которой он бывает весел и добр, – то как свергли бы они свое божество с того пьедестала, на который его поставили. А я люблю его такого, нормального, слабого в привычках и доброго. Не надо быть животным, но не надо быть насильно тем проповедником истин, которых не вмещаешь в себе».

Поскольку читатели по-прежнему видели в романе описание супружеских отношений Толстых, спустя какое-то время Софья Андреевна решила просить аудиенции у царя и добиться снятия запрета на издание книги: «Если б эта повесть была написана с меня и наших отношений, то, конечно, я не стала бы выпрашивать ее для распространения. Это поймет и подумает всякий». Император принял ее очень любезно. Она объяснила ему, что этот запрет не дает Толстому приняться за работу и лишает человечество нового романа «Война и мир». Александр III, восхищаясь Толстым и вместе с тем опасаясь его влияния, предпочитал, чтобы тот писал романы, а не памфлеты, и потому разрешил публикацию «Крейцеровой сонаты». Последовавший за этим успех удовлетворил гордость супруги. Только сам автор был недоволен. «Теперь я ненавижу эту книгу», – говорил он. В декабре 1890 года графиня провела несколько тревожных дней, опасаясь новой беременности. Она с грустью думала, как все будут над ней потешаться. «Вот оно, – будут говорить, – настоящее послесловие к „Крейцеровой сонате“».

Но в глазах Толстого его собственная неспособность соблюдать целомудрие, которое он проповедовал, не могла поколебать его убеждения. Компас указывает курс, которому корабль должен следовать. Если по каким-то непредвиденным причинам – буря, авария – судно отклоняется от курса, это не значит, что компас показывает неправильно и его надо выбросить. «Цель должна быть одна: достичь максимально возможной нравственной чистоты, соответственно своему характеру, темпераменту, условиям прошлой и настоящей жизни, и сделать это не для людей, которые сами не знают, с чем бороться, а для самого себя и для Бога… И тогда и соблазн, и даже грехопадение, все ведет к одной-единственной цели: уход от скотства и приближение к Богу…»

Подведем итог этих двух романов. Толстой, как и Паскаль, признает, что человек – ни ангел, ни животное. Нам даны телесные желания, и пытаться, как некоторые секты в России, уничтожить половой инстинкт с помощью кастрации – решение трусливое и подлое, которое церковь категорически осуждает. Человек должен жить таким, каким сотворил его Бог. Но если взаимное притяжение полов есть закон природы, то его можно перевести в духовную область, и это чувство стоит гораздо большего, чем сексуальное влечение. Собираясь жениться, надо спросить себя: «Поможет ли мне эта женщина жить по-человечески, а не по-скотски?» Женщина в браке должна быть матерью, а не любовницей, за исключением нескольких первых недель страстной влюбленности. И наконец, жениться, как и умирать, надо лишь тогда, когда другого пути нет: «Говорят Ему ученики Его: если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться. Он же сказал им: не все вмещают слово сие, но кому дано»[277].

Фраза красивая и загадочная, которая прекрасно согласуется с поразительными, глубокими и непостижимыми идеями Толстого относительно супружеской жизни.

Дневник дочери Толстого

Я был близко знаком с госпожой Сухотиной-Толстой и очень любил ее. Оказавшись рядом с ней впервые, вы испытывали необыкновенное и радостное волнение. Не только потому, что это дочь великого писателя, но и потому, что она была удивительно на него похожа лепкой лица, смелостью речей, прелестной живостью рассказов, и от этого возникало ощущение, что вы стали свидетелем чудесного воскрешения. Ее дневник подтверждает это впечатление. Только дочь Толстого уже с отрочества могла обсуждать проблемы во всей их глубине, так же дерзко и отважно, как ее отец. Вера, смерть, любовь, долг – по всем этим главным темам она высказывается горячо и страстно и в то же время как настоящая романистка (даже не подозревая и не стремясь к этому) заставляет нас вместе с ней вновь прожить годы в Ясной Поляне, видеть отношения отца и матери, отца и детей и присутствовать при необыкновенной сцене, которая могла бы стать эпилогом к «Войне и миру»: приезд М. И. Калинина к Наташе Ростовой.

Мы помним, что представляла собой супружеская жизнь Толстого. Он женился по любви, его помолвка – это помолвка Левина с Кити, описанная им в «Анне Карениной», и он не сделал свою жену счастливой. Выяснять, кто в этом виноват, было бы несправедливо и не представляет интереса. В конфликте темпераментов все не правы. Софья Толстая была верной женой, она вдохновляла мужа и переписывала его шедевры, она любила его и восхищалась им, она подарила ему тринадцать детей, она управляла в меру своих сил большим имением, она трудилась много и преданно. Но по важным для Толстого вопросам между ними был разлад. Со временем он все больше становился пророком и родоначальником нового движения – толстовства, она же хотела, чтобы он оставался исключительно писателем. Он стремился раздать свое состояние бедным, она же оберегала имущество и спасала будущее их детей. Он окружил себя последователями, она же их ненавидела. Эта домашняя война и трагическая истерия его несчастной жены в определенный момент вызвали у Толстого порыв бежать из дому, который в конце концов завершился мучительной агонией его мятущейся души на маленькой железнодорожной станции.

У трех дочерей Толстого – Татьяны (Тани), Марии (Маши) и Александры (Саши), как это часто бывает, отношения с отцом были более близкие, чем у сыновей. Все они по очереди помогали ему в работе и чувствовали себя ближе к нему, чем к матери. Но Таня, автор этого дневника, старается всегда быть беспристрастной. Еще совсем юная, она осуждала свою мать: «Теперь я все замечаю, что мне не нравится в мама́, и запоминаю, чтобы когда я буду замужем – этого не делать…»[278] И при этом она любила мать, понимала ее несчастный, тревожный характер: «…все это слишком сильно. А что есть, это что она не любит идеалов папа́, и я чувствую, что ее постоянно сердит то, что есть люди, которые хотят жить хорошо и не так, как она считает хорошим. Впрочем, я пишу чепуху… выходит похоже на осуждение там, где я чувствую только любовь, нежность и жалость…» И ниже: «Какой странный союз! Где еще встретишь двух таких непохожих и так привязанных друг к другу людей? В лучшие моменты, когда она хочет следовать за папа́, я поражаюсь: как же плохо она его понимает! Когда на меня нападает злость, я очень сержусь на мама́, но это бессмысленно и жестоко».

К отцу же она испытывает только восхищение и благоговение. На протяжении всего дневника видно, как под его влиянием сформировалась ее личность. В пятнадцать и даже в восемнадцать лет она еще юная девушка, прелестная и легкомысленная, очаровательная в своей свежести и непосредственности. Ей хочется нравиться, ее мысли заняты нарядами и поклонниками. Шумный выводок подобных ей сестер и кузин мы увидим в «Войне и мире». Но Толстой превосходно умеет заражать своим чувством вины тех, кто сам не чужд этого. Вскоре Татьяна начинает корить себя за фривольность, ей стыдно, что у нее слуги, она думает только об одном: как сделать свою жизнь угодной Богу? Какому Богу? Тому, которого описал ей отец: «И то, что ты для своей же выгоды будешь жить хорошо, – оно самое и есть, потому что Бог в тебе, и твоя задача служить той части в себе, которая и есть Бог». Она разделяет все отцовские идеи: «Я понимаю и воспринимаю, и согласна со всем тем, что папа… пишет. Папа эти дни так нежен и ласков с нами, девочками, что я не могу без восторга говорить с ним…»

Под влиянием Толстого вся семья находится в постоянном интеллектуальном возбуждении. Отец, мать, дочери – все ведут дневники. Толстой считает очень полезным каждый вечер подводить итог и выставлять себе оценку. Здесь, правда, подстерегает соблазн жалеть и оправдывать себя, обвиняя других. От этого есть лекарство, утешает он, не перечитывать написанное в дневнике. Другая опасность: в Ясной Поляне каждый рано или поздно читает дневники остальных, таким образом, все постоянно публично исповедуются, что очень по-русски. Вечерами, сидя прямо на полу веранды, философствуют: отец, дочь, друзья и тетя Таня – та самая Наташа из «Войны и мира». «Мама больна и до того раздражительна и несправедлива, что ни один разговор не оканчивается с ней без вспышки грубых слов и вчера даже слез». Книги играют огромную роль в этой маленькой вселенной; юные дочери приобщаются к творчеству своего отца, и это способствует их развитию. Таня читает также Мопассана, английских писателей и «Отверженных». «Как это хорошо! Сильно и – что важнее – сердечно».

Толстой, непримиримый в вопросах плоти, хотя сам был чудовищным сладострастником (а может быть, именно по этой причине), враждебно относился к идее замужества своих дочерей. Татьяна сама говорила: «Зачем мне выходить замуж, пока папа тут?» Своему сыну Илье Толстой писал:

«Жениться, чтобы веселее было жить, никогда не удастся… Цель – женитьба. Ну, женились, а потом что? Если цели жизни другой не было до женитьбы, то потом, вдвоем, ужасно трудно, почти невозможно найти ее… Жизнь есть место служения… Только радости-то настоящие могут быть только тогда, когда люди сами понимают свою жизнь как служение».

Что важнее: любить или быть любимым? Служить другим или чтобы другие тебе прислуживали? Толстой отвечает: любить и служить. По мере того как рассеивался утренний туман, его дочь видела восход одного и того же солнца: доброты. Будучи совсем юной, она жаждала поклонников, ухаживаний, балов, но догадалась, что отец все это осуждает. И очень скоро пришла к тому, что стала все воспринимать его глазами. Замуж она вышла только в тридцать пять лет за старого друга – пятидесятилетнего Сухотина, вдовца с шестью детьми. Она занялась их воспитанием, и они ее обожали. Потом, после нескольких неудачных беременностей, она родила дочку – Таню. Мать и дочь всю жизнь очень любили друг друга.

Выйдя замуж, дочь Толстого сохранила тесный контакт с отцом. Когда он слишком страдал из-за истерических припадков жены или из-за деспотизма своего последователя Черткова[279], то уезжал к дочери, за двести километров от Ясной Поляны. Она всегда находила ласковое слово, чтобы успокоить его. В то время между ним и Софьей Андреевной постоянно возникали серьезные ссоры из-за имения и авторских прав. В конце концов Толстой отдал Ясную Поляну жене и детям, что избавляло его, как он думал, от позорного владения собственностью, – решение не совсем искреннее, и оно не могло полностью удовлетворить эту бескомпромиссную натуру. От авторских прав он отказался. Когда Лев Николаевич уже был глубоким стариком, его жизнь в Ясной Поляне стала совершенно невыносимой. Он решил навсегда уехать оттуда, а по дороге навестить свою сестру Марию Николаевну, монахиню. Известно, что на обратной дороге он заболел воспалением легких и умер 7 ноября 1910 года в доме начальника железнодорожной станции Астапово.

Госпожа Сухотина немедленно приехала вместе с детьми. На маленькой станции скопилось множество вагонов, в которых жили сотни людей: семья, журналисты, духовенство, просто любопытствующая публика. Посланный Священным синодом монах, отец Варсонофий[280], хотел, чтобы Толстой причастился перед смертью, и просил, чтобы его впустили в комнату больного.

Семья и врачи этому воспротивились. Татьяна Толстая так описывает кончину отца в своих воспоминаниях «О смерти моего отца и об отдаленных причинах его ухода»:

«Один раз я сидела у изголовья отца… И вдруг я слышу его голос: „И вот конец, и… ничего“… Вдруг он энергично поднимается, садится и ясным, сильным голосом говорит: „Только одно советую вам помнить: есть много людей на свете, кроме Льва Толстого, а вы все смотрите на одного Льва“. Накануне смерти он позвал: „Сережа!“, и когда тот подошел, он тихим голосом с большим усилием сказал: „Сережа! Я люблю истину… Очень… люблю истину“».

В его дневнике последняя фраза звучит так:

«Fais ce que dois, advienne que pourra»[281]. Госпожа Сухотина считает, что главный урок ее отца заключен в этой простой фразе: исполнять свой долг, невзирая на последствия. Странная вещь: в ту ночь, когда ее отец ушел из дома, она внезапно проснулась, как от толчка: ей показалось, что она его видела и слышала его голос. На следующее утро она спросила:

– Графа разбудили?

– Какого графа?

– Моего отца, он приходил ночью.

Все посмотрели на нее с тревогой и изумлением. А ведь прежде чем уйти из Ясной Поляны, как раз в тот момент, когда ей казалось, что она слышит его голос, он написал детям письмо: «…простите за то, что все-таки я причина вашего страдания. Особенно ты, милая голубушка Танечка…»

Впоследствии она любила рассказывать этот эпизод, подтверждающий, как ей казалось, тесную духовную связь с отцом. Она была очень счастлива в семейной жизни, говоря: «Никогда не считала, чтобы замужество обусловило бы счастье, и, выходя замуж, не рассчитывала на него и не ожидала его. А между тем жизнь сложилась неожиданно и незаслуженно счастливо. Как же мне не быть оптимисткой, когда я вижу столько добра в людях?..» Имеется в виду, что доброта вызывает ответную доброту. Татьяна Сухотина-Толстая жила воспоминаниями о своем отце, перечитывая его книги и письма, тоскуя по тем временам, когда разделяла все его мысли. «Только взглянешь на него, а он улыбнется…» Если оркестр играл «Арию» Баха: «Я знала, – думала она, – что, будь тут папа, я встретила бы тоже покрасневшие от слез глаза и мы покивали бы друг другу головой…»

В 1914 году во время войны от сердечного приступа умер ее муж, и Татьяна Львовна так и не оправилась от этого нового удара судьбы. Она вернулась в Ясную Поляну, где обустроила для себя с дочерью «дом Кузминских». Там у нее немедленно начались те же нравственные терзания, что были у ее отца, и она очень страдала от весьма относительной роскоши, которая ее окружала. Ее мать, графиня Толстая, жила в главной усадьбе, она сильно сдала и стала болезненно скупой. Послушав ее, можно было поверить, что всю свою супружескую жизнь она была жертвой тирана, но тетя Таня[282] поправляла: «Их жизнь протекала у меня на глазах; я видела, с какой любовью и добротой твой отец относился к матери».

Начались революции. Первая, буржуазная, революция, которая низложила царя (11 марта 1917 года), не могла не вызвать поддержку детей Толстого. Вторая, победившая 7 ноября, вызвала у них смешанные чувства. Госпожа Сухотина-Толстая была не против того, чтобы поделиться своими землями, и даже чувствовала в себе готовность трудиться собственными руками. Это соответствовало воззрениям Толстого, но она не могла с легким сердцем принять насилие, несправедливость и смертные приговоры, которые ничто не оправдывало. На одной из самых любопытных страниц ее дневника описан приезд в Ясную Поляну, это святилище русской мысли, Михаила Ивановича Калинина, председателя Центрального исполнительного комитета Союза Советских Социалистических Республик. Типичный русский крестьянин, он отличался от того образа, который она себе составила, и в лучшую сторону. В истинно толстовской традиции она попыталась объяснить ему, что насилие не дает результата и даже вредно. Он с некоторой робостью пытался возражать, после чего собеседники сердечно распрощались.

Дочь Толстого, увидев, что новый режим основан отнюдь не на любви, как хотел ее отец, а на суровом догматизме, решила уехать из России. Софья Андреевна умерла в 1919 году. В 1925 году благодаря актеру Александру Муасси Татьяне Львовне удалось получить паспорта для себя и для дочери. Некоторое время они жили в Вене, потом переехали в Париж. Госпожа Сухотина-Толстая прочитала несколько публичных лекций о своем отце. Дочь Татьяна сначала работала в мастерской по изготовлению искусственных цветов, потом научилась стенографии и устроилась секретарем в банк, а затем ее взяли в труппу Питоева[283]. Мать и дочь были вынуждены жить на заработки Татьяны и на те небольшие деньги, что госпожа Сухотина выручала от продажи связанных ею шалей и шарфов. Авторских прав на книги Толстого у них не было, потому что Лев Николаевич от них отказался. Однажды на Бульварах в кинотеатре шел фильм по роману «Анна Каренина». Им хотелось его посмотреть, но билеты оказались для них слишком дорогими, и пришлось отказаться от этого намерения.

«Мама никогда не жаловалась на бедность, – пишет ее дочь Татьяна, – она никогда не жалела ни о последствиях, к которым привели возвышенные принципы ее отца, ни о богатстве, которым могла бы владеть. Она разделяла идеи Толстого, и даже если не разделяла, желание отца было для нее священным. Только иногда, грустно улыбаясь, она говорила с легкой иронией: „Я спрашиваю себя, что бы сказал папа, увидев, что я подметаю пол и не знаю, хватит ли у нас денег на ужин, в то время как издатели и продюсеры богатеют на его книгах“. Но никогда в ее голосе не было горечи».

Старость госпожи Сухотиной-Толстой была красивой и светлой. Ее дочь вышла замуж за известного итальянского либерала Альбертини и перевезла мать в Рим. В этом приятном, удивительно красивом городе она жила в окружении многочисленных друзей: русских, итальянцев и французов. Ей приходилось вести переписку со всем миром, но любое рукоделие было ей предпочтительнее, лишь бы уклониться от обязанности писать письма. Ей нравилось делать тряпичных кукол в национальных русских костюмах, чинить веревочные подошвы своих холщовых домашних туфель или варить варенье. Она сохранила удивительную душевную молодость. Ее интересовало все: любовные интриги, туалеты, кулинарные рецепты. Последний раз, когда я приезжал к ней в Рим в июне 1949 года, она долго расспрашивала меня о своих французских друзьях, которых очень любила, и интересовалась всеми подробностями их жизни. «Я все еще юная девушка в теле старухи», – говорила она.

Она не боялась смерти и взяла обещание со своих близких и с госпожи Альбертини-Сухотиной, что ей дадут умереть в полном сознании, не прибегая к наркотическим средствам, даже если у нее будут сильные боли. К счастью, им не пришлось выполнять это тяжкое обещание, потому что она тихо угасла в полном сознании и только перед самой смертью впала в беспамятство. За несколько недель до кончины она почти с улыбкой говорила дочери: «Как досадно: знаешь, я так хорошо приготовилась к смерти, а она так и не пришла. И теперь мне опять надо готовиться». Хотя она и разделяла религиозные убеждения своего отца, но встретилась в Риме с православным архимандритом, человеком широких взглядов и бесконечной доброты. «Отец Симеон, – сказала она ему, – хочу, чтобы меня хоронили вы». Он исполнил ее желание, и теперь она покоится на живописном римском кладбище для иностранцев рядом с Китсом и Шелли, неподалеку от пирамиды Цестия[284].

Последние двадцать лет в Риме она провела в воспоминаниях об отце. Ее «толстовская комната» была маленьким музеем. Там были собраны книги Толстого, переведенные на все языки, альбомы со статьями о нем, сотни фотографий, пластинки, им записанные. Она дала мне послушать запись на английском языке и показала маленькую шкатулку, где хранилось несколько спасенных реликвий: разрезной нож для книг, принадлежавший Толстому, и кольцо с рубином, которое он подарил жене после того, как она своей рукой переписала «Анну Каренину». Дочь долго раздумывала, что будет с этим маленьким музеем, когда матери не станет. Прожив в Париже с 1925 по 1930 год и приняв французское гражданство, Татьяна Львовна чувствовала огромную благодарность к нашей стране, которая ее приютила, и поэтому сказала дочери, что хотела бы оставить толстовский архив во Франции. Госпожа Альбертини-Толстая решила передать его парижскому Институту славянских исследований, директор которого, Андре Мазон, был близким другом ее семьи. Теперь архив можно увидеть там. И хотелось бы, чтобы все, в чьих руках находится или окажется в будущем наследие Толстого, передавали его в этот Толстовский центр в Париже.

Госпожа Сухотина-Толстая в силу своей скромности никогда не думала об издании дневника, который начала вести в четырнадцать лет. К счастью, один из ее друзей – писатель и философ – случайно прочел этот дневник и стал настаивать на его издании. Она согласилась, потому что главным делом своей жизни считала сохранение и распространение идей отца. Дневник мог этому способствовать, но она была смущена и взволнована тем, что придется доверить публике написанное для себя одной. Простой и непосредственный стиль оригинала во французском переводе остался без изменений. Читатель почувствует в нем поразительный и всегда узнаваемый толстовский дух. Дочь унаследовала от отца любовь к абсолютной правдивости в изложении фактов, здравый смысл, помогающий увидеть главное, и властное чувство долга, которое для обоих выражается одним словом: «любовь». Книга бодрая, энергичная, она заставляет нас вглядеться в самих себя, призывает к строгому суду собственной совести. Именно этого и хотел ее автор. Для меня же было наслаждением прочитать этот дневник, ставший как бы эпилогом к «Войне и миру» – книге, которую я люблю больше всего на свете.

Жизнь Герберта Спенсера в старости[285]

Герберт Спенсер – философ, которого по нынешним временам мало кто читает. Даже в Англии. А ведь в период между 1860 и 1890 годом он пользовался всемирной славой. С одной стороны, его связывали с Огюстом Контом[286] и позитивизмом, с другой – с Дарвином и эволюционистами. Он с юных лет наметил себе гигантскую программу действий. Хотел посредством «синтетической философии» привести к единому знаменателю все знание, каким располагает род людской. В 1860 году он опубликовал свои «Основные начала». Затем последовали «Принципы биологии», «Принципы психологии», «Принципы социологии». Он оповестил о скором появлении «Принципов этики». Начинание, предпринятое им, по масштабу сравнимое с замыслом Огюста Конта, заслуживало уважения. К тому же человек, друживший с лучшими писателями и учеными своего времени, наверняка интересен. Неподражаемая Джордж Элиот[287] часто упоминала о той «упоительно безмятежной» дружбе, что связывала ее с Гербертом Спенсером.

«Мы виделись каждый день, – писала она, – между нами установилось во всех смыслах безупречное товарищество». В той степени (весьма небольшой), в какой Герберт Спенсер мог испытывать чувство влюбленности, он испытывал его к Джордж Элиот. Он любил ее энергичное лицо, ее низкий звучный голос и ее интеллект, который она демонстрировала, рассуждая о вопросах метафизики.

Их друзья долго предполагали, что настанет день, когда Герберт Спенсер и Джордж Элиот объявят о своей помолвке. Но Спенсер считал, что женатый философ – личность, чье душевное равновесие постоянно может быть нарушено. «Моя ненормальная склонность все подвергать критике, – говорил он впоследствии, – была основной причиной того, что я сохранил верность безбрачию». Со своей стороны Джордж Элиот, должно быть, находила, что в качестве интеллектуального руководителя он суховат. Наивный эгоизм, который он проявлял в заботах о собственном здоровье, забавлял романистку. «Герберт Спенсер пишет мне, что у него сердцебиения. Я ему передам фразу Сент-Бёва, она к нему очень подходит: „Когда я говорил, что он не ведает страстей и ни в чем не преступает границ благоразумия, я хватил через край, ибо его благоразумие переходит все границы“».

Джордж Элиот вышла замуж за Джорджа Генри Льюиса[288], биографа Гёте, а Спенсер, оставшись холостяком, продолжал с беспокойством считать свой пульс. Он считал его до восьмидесяти четырех лет. Но хотя он никогда не делил свою жизнь ни с одной женщиной, мы располагаем самым удивительным свидетельством, касающимся его старости. Это мемуары двух старых дев. В обстоятельствах, о которых мы сейчас расскажем, они вели его хозяйство, а потом опубликовали весьма занимательную книгу воспоминаний, она называлась «Home life with Herbert Spencer»[289], теперь ее днем с огнем не сыскать. В качестве эпиграфа они взяли отрывок из Паскаля: «Мы представляем себе Платона и Аристотеля не иначе как в торжественном облачении менторов. А между тем это были люди порядочные, они, так же как все, шутили с друзьями, когда же они развлекались сочинением законов и политикой, то делали это играючи. Это была наименее философская, наименее серьезная часть их существования. А самым философским занятием была для них простая, спокойная жизнь».

Возможно, это и справедливо в отношении Платона, но уж никак не Спенсера. Эта небольшая книжка, напротив, с неумышленным юмором показывает, что в иные моменты житейские реакции философа были далеко не философскими. В наших глазах его нисколько не умаляет то, что благодаря этому рассказу он предстает перед нами не лишенным человеческих слабостей, ведь здесь есть свое обаяние. Ныне его философия по большей части так же мертва, как кости скелета, так же иссохла, как могильный прах. Зато страницы этой книжки все еще позволяют расслышать придушенный смех старика, его почти ребяческое хихиканье подобно тому, как в памяти Повествователя «Обретенного времени» эхом отдаются «мерцающие, железистые, неистощимые, визгливые и бодрые трели» дверного колокольчика, возвещающего о приходе Свана. Мы не найдем здесь ни тени философии, но узнаем кое-что забавное о бытии философа.

I

В 1889 году две сестры, безымянные авторы этих заметок, подписанных лишь инициалами Д. и М., попали в отчаянное положение. Разоренные вследствие того, что неудачно поместили свой капитал, они были вынуждены покинуть собственный дом. И тут одна приятельница предложила выход. «Я знакома, – сказала она Д. (старшей из сестер), – с прославленным философом шестидесяти девяти лет, который устал от жизни в пансионе и от клуба и хотел бы обзавестись своим домом. Но вести его он не способен, он не желает этим заниматься и был бы счастлив поделиться своими средствами с двумя дамами, которые избавили бы его от всех домашних забот». Такое предложение потрясло Д., она запротестовала: «Мы не годимся для этого, в нас нет ничего от интеллектуалок. Нам никогда не найти общего языка с мистером Спенсером». – «Чепуха, – отмахнулась их приятельница. – Мистер Спенсер не стремится окружить себя интеллектуалами».

Наудачу решили встретиться, и вот Д. предстала перед стариком с пронзительным взглядом, лысой головой и седыми бакенбардами. На нем было старомодное одеяние, манишка на груди топорщилась колесом, и в первую минуту он так напугал Д., что она на все отвечала только: «Да, мистер Спенсер». Его предложения, на которые она таким образом согласилась наперекор своей воле, состояли в следующем: философ будет оплачивать наем дома, платить налоги и жалованье слугам, он же за то получит в свое распоряжение три комнаты, breakfast – завтрак по-английски – ему должны подавать в его комнату, а прочие трапезы будут происходить у него в клубе, в «Атенеуме». Д. попыталась было вставить кое-какие замечания, но он вдруг крайне резко оборвал: «Достаточно!» – чем вынудил ее к молчанию. Было условлено, что она будет подыскивать подходящие дома и представлять их мистеру Спенсеру на выбор. «Как-то у нас сложится жизнь под одной крышей с человеком, знаменитым во всем цивилизованном мире?» – тревожились сестры.

И вот настало 23 сентября 1889 года. В четыре сорок перед домом остановился экипаж философа, маленькая, довольно убогая открытая коляска, до отказа заполненная одеялами и шубами. Мистер Спенсер вошел, пожал руки своим домоправительницам и сразу плюхнулся в кресло в столовой. Последовала долгая пауза. Обе несчастные женщины не смели проронить ни слова. Наконец молчание нарушил философ. «Я пощупал свой пульс, – изрек он. – Бьется равномерно». Меню для первой трапезы он определил заблаговременно: какао, яйца и поджаренный хлебец. Но теперь, убедившись, что с сердцем у него все обстоит нормально, он потребовал жареного мерлана. Этот внезапный каприз взбодрил Д. и М. «Ну вот, – подумали они, – так-то оно нормальнее. Философ или не философ, а в доме у нас мужчина!» Мерлан был приготовлен так хорошо, что мистер Спенсер решил свой ежедневный ленч проводить в обществе двух сестер.

У него возникла привычка каждый вечер в девять часов, возвращаясь из клуба, заходить к своим домоправительницам. Если разговор его утомлял или наводил скуку, он тотчас затыкал себе уши посредством диковинного устройства, которое повсюду таскал с собой и напяливал безо всякого стеснения. Это была металлическая полукруглая пружинящая скоба с двумя обтянутыми бархатом пуговками на концах, которые данная скоба вдавливала в уши. Защищенный таким манером от воздействия мира звуков, Спенсер блаженно отдыхал, являя собой невыразимо забавное зрелище. Когда же он открывал рот, речь шла не о философии, а о носках – ему были нужны очень толстые – или о креслах, для которых он желал приобрести пурпурную обивку. «Непристойно пурпурную», – добавлял он.

Чувство юмора у мистера Спенсера было весьма ограниченного диапазона, его забавляли остроты во вкусе двенадцатилетнего школяра. Он очень скоро привык обходиться с Д. и М. запросто и подстраивал им всякие ребяческие шуточки – прятал, к примеру, несессер с принадлежностями для вязания. Но он был так по-детски не способен скрывать свои эмоции, что тут же выдавал себя диким взрывом смеха. «Но скажите, мистер Спенсер, зачем вы его спрятали?» – «Чтобы позабавиться». «Боже мой, – замечает Д., – как изумились бы ваши почитатели, если бы проведали о таком случае!» – «Неужели они воображают, что мне охота распространяться о философии у себя дома? Что за вздор!» Но все это, однако, не мешало ему гордиться и блаженствовать, если приходило письмо с таким адресом: «Герберту Спенсеру, Англия». А если почтальон не знает, где живет сей великий человек, значит почтальон не владеет своим ремеслом.

Довольно быстро между обеими сестрами и философом завязалась самая настоящая дружба. Женщин трогало его простодушие. Тем не менее имелись табу, которые надлежало соблюдать. Когда одна из них ехала с ним в его открытой коляске, случалось, что он внезапно останавливал кучера окриком: «А теперь – ни с места!» – причем такое могло произойти как посреди Риджент-стрит с ее бурным движением, так и в тихом переулочке. И тут он принимался считать свой пульс, затем, успокоенный результатом, командовал: «Поезжайте!» Если же философ, напротив, находил свой пульс не в меру частым, он приказывал: «Домой!» Незадолго до того, как лечь спать, он требовал, чтобы в доме воцарялся нерушимый покой. Ведь любое волнение, даже приятное, могло помешать ему заснуть. Если М., женщина порывистая, забывала об этом предписании, он мог ее грубо осадить: «Возьмите книгу! Никаких разговоров в такой час!»

Сестры до той поры не были особыми любительницами чтения. По доброй воле и из любопытства они предпринимали попытки почитать сочинения своего работодателя, но долго не выдерживали и до конца упорно именовали его философию «симпатической», так как слово «синтетическая» было для них ново и в голове не удерживалось. Их восхищение знаменитым мыслителем базировалось исключительно на общественном признании и неординарном характере старика. Но тем искреннее и живее они им восторгались.

Вскоре они стали, удивляя своих приятельниц, вставлять в речь длинные слова, каких прежде не водилось в их лексиконе. Д. и М. понемногу привыкали, забавляясь этим и гордясь, что благодаря обитанию под одной крышей с гением их тоже принимают за ученых. Мистер Спенсер мало-помалу превратился в главную, если не единственную тему всех их разговоров, от них только и слышали: «Он сказал то, он сделал это». Как-то одна из них воскликнула: «Он такой интересный! С ним все совершенно так же, как если бы в доме появился младенец!» Их давнишние знакомые, дивясь и завидуя, протестовали: «Да что такое? Вечно мистер Спенсер, мистер Спенсер! В конце концов, ни о каком мистере Спенсере никто слыхом не слыхал, пока вы его не взяли под свою опеку, разве нет?» Это напоминает реакцию завсегдатаев гостиной Вердюрена[290] на знаменитостей, не принадлежавших к их кружку.

Что до самого Спенсера, то он снисходительно и терпеливо занялся просвещением своих домоправительниц. Когда одна из сестер задала ему какой-то наивный вопрос, он велел ей прочитать вслух страницу из «Принципов психологии», где содержался ответ. Она спотыкалась, прерывала чтение, спрашивая о смысле непонятного слова, он добродушно пояснял, но не обходился без сетований: «Боже! Боже! Сколь вы невинны!» Затем добавил: «Мои „Принципы психологии“ как рыбий жир – глотать неприятно, но пользу приносят».

Присущая Спенсеру скромность была того рода, какой отличаются люди, не сомневающиеся в своей значительности и убежденные в своем превосходстве. К семидесятилетию он получил множество писем от почитателей со всего света, ему слали фрукты и цветы. Сестры-домоправительницы с радостью отметили, что он презирает эти почести. Сами же они ограничились фразой: «Мистер Спенсер, с вашим днем рождения мы поздравляем не вас, а мир». Такая формулировка ему понравилась. К этому юбилею кто-то преподнес ему рукавицы на меху. Он передарил их Д. Она сказала: «Сперва наденьте их разок, чтобы усугубить их ценность». Старик разразился благодушным смехом, он был очень доволен.

Охотников за автографами он приводил в отчаяние: никогда не уступал их просьбам. Но М. нашла способ выманивать его подписи для своих подруг. Она заходила к хозяину в кабинет со словами: «Я составила новое завещание. Не угодно ли вам оказать мне услугу – расписаться в качестве свидетеля?» И он тотчас с доброй улыбкой брался за перо. Новые версии этого завещания следовали одна за другой, их было не счесть.

Когда философу нужно было отправиться в магазин за какой-нибудь покупкой, домоправительницы сопровождали его и все вглядывались в лица продавцов, ловя на них выражение признательности, почтения и восторга. Но горе было тому продавцу, который, считая, что товар уже продан, говорил: «Могу вас уверить, сударь, это как раз последний крик моды, все только и спрашивают такой рисунок». Тотчас мистер Спенсер яростным взмахом руки отшвыривал предлагаемую покупку: «Уберите это! Сию же минуту уберите!» Дело в том, что старый философ, не отличаясь благоразумием, ставил себе в особую заслугу презрение к моде, этому коллективному пристрастию, которым толпа заменяет мудрость. Он требовал, чтобы в гостиной стояли вазы с искусственными цветами, выбранными им самим. Как многие англичанки, Д. и М. были умелыми садовницами, они возмущались, протестовали:

– Кто бы поверил, что в доме Герберта Спенсера могут быть какие-либо цветы, кроме живых?

– Еще чего! – фыркал он. – Их пришлось бы без конца менять. Вы же вешаете на стены искусственные пейзажи, а искусственные цветы чем хуже?

Сказать по правде, он ничего не смыслил в живописи, да и вообще в искусстве мало что понимал. Однажды он пожелал купить для своей гостиной бронзовую статуэтку, но во всем Лондоне не нашел, чего хотел. Так и вернулся домой, брюзжа, что ничего подходящего нет. Но на то и синтетический философ, чтобы всему найти объяснение. «Дело в том, – изрек мистер Спенсер, – что большинство бронзовых изделий вывезены из Франции, а французское искусство либо кровожадно, либо похабно».

Мистер Спенсер был человеком добрым, но лишенным воображения. Он стремился по-хорошему обращаться с теми, кто жил рядом, но не имел ни малейшего представления ни об их проблемах, ни о том, что они чувствуют. Он что ни день заботливо посылал слугам свою газету «Таймс», которую те не читали, но без колебания по сто раз в день вызывал их звонком, вынуждая тащиться на третий этаж, чтобы поднять упавший предмет, а когда уставал, просил служанок, чтобы они его переносили с верхнего этажа на нижний и обратно вместе с креслом, предназначенным специально для этой цели. «Если бы мистер Спенсер знал, какой он тяжелый, – мило поясняет Д., – он бы так не поступал, но никто не посмел сказать ему об этом».

Разумеется, обеим сестрам было любопытно узнать, влюблялся ли когда-нибудь философ. Он признавался, что к красоте весьма неравнодушен. «Нелепо говорить, что красота – всего лишь нечто наружное. Само это утверждение поверхностно, ведь красота черт лица, как правило, соответствует красоте характера». Однажды он застал М. уснувшей над одной из его книг, которую она начала читать несколько месяцев назад. Весьма позабавленный, он разбудил ее и сказал: «Вы тратите на чтение моих книг больше времени, чем я – на их писание».

– Ох! – вздохнула она. – Я часто и до конца-то их не дочитываю. Вот давеча прочла одну страницу, у вас там говорится о любви. Я так удивилась, что разом книгу захлопнула и сказала себе: «Он об этом абсолютно ничего не знает!»

Старик сперва засмеялся, потом стал серьезным: «Вы не правы, – сказал он, – в двадцать один год я был влюблен. Я, молодой инженер, жил в доме своего патрона, и его племянница, красивая девушка, каждое утро приносила мне почту. Мы с ней тогда говорили обо всем – о политике, о религии, так зародилась настоящая дружба». Для него эта дружба обернулась любовью, но, когда он собрался признаться, девушка вышла за другого. Он никогда не мог ее забыть. «Мне бы хотелось иметь ее фотографию», – мечтательно прибавил он.

– Нужно попросить ее об этом, мистер Спенсер. У вас есть ее адрес?

Адрес у него был, и Д. ей написала. В один прекрасный день фотография прибыла. Изображение старой дамы, в которой ничего не осталось от былой свежей прелести. Пряча фотографию обратно в конверт, мистер Спенсер выглядел очень опечаленным. М. решилась спросить: «Почему любовные истории всех так занимают? Может быть, потому, что у каждого есть своя?» – «Да, – сказал он, – это одна из причин, но не главная. Просто любовь – самое интересное, что есть в жизни». Сестры охотно продолжили бы разговор, но мистер Спенсер приложил палец к губам и шепнул: «Mustn’t talk!» («Хватит об этом!») Ведь от подобных мыслей пульс философа мог бы заметно участиться.

II

Так минуло несколько лет. Каждое лето великий человек отправлялся за город. Одна из сестер гордо провожала его на поезд, краем глаза примечая, узнают ли мистера Спенсера пассажиры. Кучер тащил кресло, одеяла, надувные подушки, а сам мэтр нес рукопись, над которой в настоящее время трудился. Чтобы быть уверенным, что не потеряет сей священный предмет, он повязывал на талии шнурок, к концу которого, торчавшему из-под полы его одежды, была прикреплена рукопись, зажатая в руке автора. Если бы он ее выронил, этот рулон потащился бы за ним, словно котелок, привязанный к собачьему хвосту.

Д. и М. откровенно потешались. Они больше не испытывали перед ним ни малейшего страха. Зато их почтение к трудам, для них непонятным, усугублялось восхищением, которое внушали им доброта и простота этого человека. Взаимное доверие между ними было столь велико, что сестрам уже казалось, будто они с ним родня. Но время от времени эту душевную близость все-таки омрачала тень. Домоправительницы находили, что мистер Спенсер чересчур взыскателен. Он считал естественным, чтобы его персона была для всех окружающих центром вселенной. От этих двух женщин он требовал полного отказа от личной жизни, дабы они непрестанно были готовы заняться исключительно его делами и им самим. От слуг он ждал преданности едва ли не религиозной.

Долгое время и прислуга, и домоправительницы подчинялись этому диктату. С возрастом мистер Спенсер стал капризным. Постоянное внимание окружающих портило его, годы довершили остальное. Между тем хозяйственные траты росли. Д. волей-неволей пришлось просить владельца увеличить свой вклад на содержание дома. Он надулся и предложил полностью разделить расходы. Дескать, он сам будет заказывать себе еду и платить за нее непосредственно кухарке. Касательно обихода и быта он желал вернуться к тем условиям, какие предложил в самом начале. «Не могли же мы залезать в долги ради человека, который в конечном счете не был ни нашим отцом, ни даже родственником», – объясняли домоправительницы.

Такие претензии взбесили философа. Он побагровел от гнева, не пожелал более об этом слышать, заткнул уши, а затем настрочил пространный документ, призванный доказать, что он прав. Д. и М. были крайне разочарованы. И это – всеми почитаемый мудрец? Впрочем, провинности мистера Спенсера не отдаляли его от них, а ставили на один с ними уровень. «Они не заставили нас усомниться в его величии, но позволили лучше оценить его подобно тому, как легче бывает оценить высоту тополя или гигантской сосны, когда они упадут на землю». Отсюда мы видим, что и двум старым девам это душевное разочарование помогло взглянуть на происходящее с новой для них высоты, оно даже вдохновило их на такое поэтическое сравнение.

Но и погожие дни в их жизни еще выдавались. Мистер Спенсер работал над серией статей для «Таймс», направленных против метрической системы. Потом он какое-то время измышлял конструкцию идеальной мышеловки. Когда же сестры посмеивались, видя, как он бьется над столь тривиальными вопросами, он важно говорил: «Я подобен слоновьему хоботу, который может и вырывать деревья с корнем, и собирать шестипенсовые монетки». Они хвалили изменчивость и гибкость его ума, но с возрастом его причуды множились, а маниакальные идеи набирали силу.

Малейшего враждебного выпада, мелькнувшего в газетной заметке, хватало, чтобы лишить его сна. Над домом навис туман уныния, его пелена все сгущалась. Аппетит мистера Спенсера слабел, ему требовалось все более разнообразное меню. Проблема бюджета снова усложнилась. Хозяин заказывал мясо, когда же его покупали, он уже не хотел есть. Чтобы сохранить продукт, он впрыскивал в него марганцовокислый калий, что, в общем-то, не мешало мясу протухнуть. Ученый пожимал плечами: «Неразумие рода людского невероятно! Я и сам в ожидании, когда он поумнеет, демонстрирую свое неразумие».

Наконец в семьдесят семь лет он решил аннулировать договор, который связывал его с домоправительницами. Последние при мысли, что вновь обретут свободу, почувствовали облегчение, но и загрустили оттого, что теряют своего «младенца», не придется больше видеть перед собой эту старческую физиономию, то пугающую, то улыбчивую, слышать голос, иной раз приказывающий: «Mustn’t talk!», но порой и подначивающий: «А теперь – немного ребячества!» Где еще они найдут такие поучительные беседы и эту внезапно пробуждавшуюся галантность, это зрелище осеннего заката? Когда наступил день расставания, они зашли к нему в кабинет, чтобы проститься. Мистер Спенсер лежал на диване, багровый от сильнейшего прилива крови и очень несчастный. Он пожал им руки и прочел лекцию о том, как важно, старея, заботиться о своем здоровье. В тот день он держался с ними совсем по-отечески.

Дружба оказалась долговечнее совместного жительства. Великий человек писал сестрам письма. Потом пригласил их в гости. В декабрьский день 1903 года Д. и М. наряду с другими многочисленными женщинами присутствовали на кремации философа. Все они плакали. А затем сестры взялись написать книгу: «Мы старались избежать лести, которую он ненавидел, и не скрывали его слабостей, зная, как он был свободен от всяческой напыщенности. Но мы также знаем, что он был добрым, простым, честным, и помним, как были привязаны к нему… Его бессмертные труды будут переходить из поколения в поколение, но те, кто его знал, исчезнут, его частная жизнь будет забыта». Эти женщины не могли предвидеть самой большой странности: того, что во времена, когда «Принципы» Герберта Спенсера будут казаться обветшалым анахронизмом, их наивная книжка не утратит своего очарования.

III

Это комическое недоразумение, о котором мне когда-то поведал Фрэнсис Биррелл[291], мой бесценный друг-англичанин, неизменно чарует меня и веселит. В нем, как мне сдается, сквозит глубокий смысл, он чему-то учит, это контраст между широтой замыслов Спенсера, который собирается синтезировать все человеческие знания и вечно блуждает в разрозненных, туманных умопостроениях, и самим этим человеком в его житейской ипостаси, наивным, эгоистичным, склонным к маниям и все-таки ласковым старым чудаком, который посреди бесконечной вселенной считает удары своего обреченного сердца.

Мне также милы эти две сестры, из чистой доверчивости восхищенные философией, которая им непонятна, но к философу относящиеся как к малому дитяте. Они напоминают мне героинь Бернарда Шоу, крепких и прагматичных, в чьих глазах поэт, викарий, ученый и солдат – всего лишь большие младенцы, которых не надо обижать, но и нельзя принимать всерьез. Мол: «Говори, так уж и быть. Говори, ведь это доставляет тебе такое удовольствие, а то, что ты там болтаешь, не имеет никакого значения».

Вечная Женственность и тщеславное упоение абстракциями, отвлеченный Разум в конкретном Времени – богатый сюжет, который мог бы позабавить таких писателей, как Пруст и Мередит.

Ги де Мопассан. «Сильна как смерть»[292]

Если бы свидетелям его юности – Флоберу, Золя – сказали, что книга Мопассана однажды войдет в число лучших любовных романов своего времени, они бы немало посмеялись. Любовный роман? Но кто сильнее этого крепкого «унтера» с усами победителя презирал романтическую любовь? «Любо-о-овь», как сказал бы Флобер. Мопассан предпочитал ей удовольствия, грубые и сильные, требуя их от девушек с ферм и девушек из веселых домов. Он считал женщину «вечной проституткой, неразумной и безмятежной, отдающей свое тело без отвращения, ибо оно – любовный товар». Порто-Риш[293] говорил о нем: «Некоторые эмоции ему недоступны; это моральный импотент».

И действительно, такой казалась – а быть может, такой и была – почти вся короткая жизнь Мопассана. Затем в его поведении и творчестве произошел удивительный поворот. Автор «Заведения Телье», друг Пышки, познав успех, окунулся в большой свет и через боль пришел к состраданию. «Поразительно, – говорит он, – насколько я становлюсь душой другим человеком, в отличие от себя прежнего. Я вижу это, наблюдая за тем, как я думаю, открываю новое, что-то сочиняю, исследую и анализирую образы, всплывающие в моих видениях».

И тогда он написал роман «Сильна как смерть».

Происхождение, среда, время. Тэновская формула помогает объяснить не каждого человека – далеко не каждого. Тем более не каждого писателя. Но в случае с Мопассаном она охватывает основные факты.

Происхождение. Он был нормандцем по материнской линии, по месту рождения, по воспитанию. Отец его приехал из Лотарингии, но это не так уж важно. Этот самый отец, юбочник, бросил свою жену. Он не ссорился с сыном, но едва знал его. Ги воспитывался в области K°, на скалах, изъеденных дождями, среди местных рыбаков и фермеров. Он говорил на их наречии, любил их рассказы, перенял их добродетели и пороки. Если брать искусство, то нормандцы – хорошие архитекторы. Церкви Кана или же трагедии Корнеля имеют простой и основательный план. На славу сделанная работа. Подобно Флоберу, Мопассан станет умелым строителем.

Перейдем к жизненной философии нормандцев: они практичны и недоверчивы. Ничего похожего на мистический настрой бретонцев. Жизнь такова, какова она есть; природа жестока и коварна. Никогда не обманывайся. И опять как Флобер, Мопассан станет пессимистом, мизантропом и насмешником. Несчастья для него неотделимы от жизни. В детстве он, несомненно, присутствовал при ужасной сцене, глубоко потрясшей его, – и описал ее в одной из своих новелл: сын видит, как отец бьет мать по лицу. «Мне казалось, что наступил конец света… точно затравленный зверь, я бросился бежать… И вот, милый друг, все было кончено для меня. Я увидел оборотную сторону жизни, ее изнанку; и с того дня лучшая ее сторона перестала для меня существовать»[294].

Его мать, Лора Ле Пуатвен, была неординарной женщиной, умной и невротичной. Талантом рассказчика сын обязан именно ей. Всю жизнь он приходил к ней, когда у него иссякал запас сюжетов. К несчастью, от матери он получил еще и опасную наследственность (психическое расстройство). Здоровый образ жизни мог бы от этого уберечь. Неумеренность в удовольствиях, а потом болезнь, напротив, усилили эту угрожающую черту его темперамента. С самого отрочества его здоровая внешность, мускулы веселого гребца, отрешенный вид скрывали неясную тревогу и потаенные мысли, которые он долго прятал под маской шутника и грубияна.

Среда. С лицейских лет его окружали люди искусства – знакомые семьи Ле Пуатвен, руанских буржуа, воплощавших старинные, прекрасные культурные традиции. Альфред Ле Пуатвен и его сестра Лора еще детьми дружили с Гюставом Флобером. Луи Буйе, входивший в этот круг, наблюдал за учением юного Ги, сына Лоры. Флобер интересовался первыми литературными опытами подростка.

Флобер – Лоре де Мопассан, 30 октября 1872 года. «Твой сын прав, что любит меня, ибо я питаю к нему истинную дружбу. Он умен, образован, обаятелен, к тому же он – твой сын и племянник моего бедного Альфреда». И чуть позже (23 февраля 1873 года): «Мне кажется, что наш юноша любит немного послоняться без дела и не слишком усидчив в работе. Я хотел бы, чтобы он начал писать длинное произведение, пусть даже никуда не годное. <…> Главное в этом мире – парить душой в высшей сфере…»[295]

Это строгое понимание искусства как источника всякой морали и всякой религии Флобер так и не смог внушить Мопассану. «Я неспособен, – писал тот, – по-настоящему полюбить свое искусство… Не могу не презирать мысль, настолько она слаба, и форму, настолько она несовершенна». В сущности, он читал мало; он не обладал необычайной, безмерной эрудицией Флобера, но поражал его тем, с какой легкостью писал. Стоит ему найти свой путь, и он начнет «выдавать новеллы, как яблоня дает яблоки».

А пока что Флобер учил его видеть: «Когда вы проходите мимо бакалейщика, сидящего у своей двери, мимо привратника, курящего свою трубку, мимо стоянки фиакров, покажите мне этого бакалейщика и этого привратника… так, чтобы я не спутал их ни с каким другим бакалейщиком и привратником, выразите одним словом, чем лошадь фиакра не похожа на пятьдесят других, что следуют за ней». Влияние Флобера на Мопассана невозможно переоценить. Сделав его своим духовным наследником, Флобер пожаловал ему литературное дворянство. «Будучи моложе вождей натуралистической школы, Мопассан благодаря Флоберу добился обращения на равных, хоть и не достиг нужного возраста», – говорит Абель Эрман. Прибавим, что, заметно отличаясь от Флобера, он почитал его, и это сердечное обожание было в нем лучшей чертой.

Время. Он прибыл в Париж тогда, когда натуралисты – Золя и его друзья – могли считать поверженным то, что оставалось от романтизма. На деле же Золя, сам не зная того, оставался романтиком. Мопассан инстинктивно был куда большим натуралистом, или реалистом, чем Золя. Один переосмыслял реальность; другой правдиво фиксировал факты. Золя делал из романа эпопею; Мопассан превращал новеллу в жестокую зарисовку. Когда Золя предложил Меданской группе[296] создать коллективный труд – каждый напишет историю на военную тему, – Мопассан выразил готовность. Он был солдатом; он пострадал от трусости «порядочных людей». Он сделал местом действия Нормандию, где ему был знаком каждый пейзаж, каждый человеческий тип; он решил, что героиней будет гулящая девица – он хорошо их знал. Когда он закончил читать вслух «Пышку», Золя, Гюисманс, Сеар, Алексис, Энник, не сговариваясь, встали в знак уважения. И были правы. Этот дебют оказался мастерским. Суровый Флобер за несколько недель до смерти (1 февраля 1880 года) подтвердил их мнение.

Флобер – Мопассану. «Спешу сообщить тебе, что я считаю „Пышку“ шедевром. Да, молодой человек! Не больше и не меньше: это сделано мастерски. Очень оригинально по замыслу, все отлично понято, стиль превосходен. Пейзаж и персонажи согласуются друг с другом, психология передана сильно. Коротко говоря, я восхищен; два-три раза я хохотал во все горло… Эта маленькая новелла останется, будьте уверены! Как же великолепны рожи твоих буржуа! Ни одного неудачного… Я хотел бы целовать тебя минут пятнадцать! Нет! Право, я доволен. Я позабавился, и я восхищен».

Нельзя не согласиться с ним. Да, «Пышка» – это шедевр. Ни единого лишнего слова. Автор не дает своей оценки, но скрытый, потаенный человек, сидящий в каждом из своих персонажей, обнаруживается через действие. Стиль – ясный и простой, не такой вымученный, как у Флобера. Нет этих эффектов, в общем-то напрасных, затеянных, чтобы избежать повторений в ущерб естественности. Философия? На заднем плане – тошнотворный, но невыраженный цинизм. Эмоции? Конечно же. Мы угадываем ненависть захватчика, ненависть лицемеров, но литератор, как того и хотел Флобер, остается сдержанным. И это построено мастером! Прекрасная работа архитектора-нормандца.

Отныне сборники новелл выходят с невероятной быстротой. Плодовитость Мопассана поразительна. Подумать только: почти все, что вышло из-под его пера – двадцать девять томов, – написано за десять лет, с 1880 по 1890 год, между его тридцатью и сорока годами. Пришла слава быстро, и сразу всемирная, ибо он стал одним из самых переводимых французских авторов. За славой последовало богатство. Мопассан хотел заработать денег: «Две трети своего времени я провожу, страшно скучая, – писал он Марии Башкирцевой. – Последняя треть занята написанием строк, которые я продаю как можно дороже, огорчаясь тем, что занят этим отвратительным ремеслом».

Манера держать себя? Поза? Поль Моран, написавший прекрасную книгу о Мопассане, думает именно так. Мопассан не выказывал никакого раболепия в отношении денег. Он хотел, чтобы они принесли ему независимость; он нес большие расходы – сидевшая без гроша мать, больной брат. «Он приезжал из Этрета с рукописями под мышкой, как фермер из Ко приезжает на рынок в Годевиль со своей корзиной, откуда тянет шею утка». Но он знал толк в своем деле. Нормандские крестьяне, аржантейские гребцы, парижские служащие с их небогатым хозяйством, помещения редакций – он честно изображал то, что знал. Некоторые ставили ему в упрек бордели и девиц. «Это полезная реакция, – отвечал Мопассан, – на непомерный идеализм, который был прежде».

Тридцать пять лет. Ги де Мопассан – знаменитый писатель. Салоны сражаются за него. Норманны покоряли земли, поднимаясь вверх по рекам в ладьях викингов. Нормандец Мопассан прибыл в Париж на лодках из Буживаля и Шату. Светским женщинам он долго предпочитал «рулевых», таких податливых. Но смерть Флобера оборвала канаты, связывавшие его с кругом серьезных литераторов. Мопассан все реже видится с Золя и его друзьями. Он пишет в «Жиль Блас», в «Голуа». Мигрень и невралгия заставляют отказаться от спортивных достижений. У него есть дом в Этрета и еще один – в Каннах. В декабре 1884 года Гонкур записывает: «Мопассан уверяет меня, что Канны – чудесное место для изучения светской жизни».

Он теперь встречается не с друзьями Золя – художниками Сезанном, Моне, Мане, – а с Бонна, Жерве, Жан-Полем Лораном[297]. Сам он переезжает на равнину Монсо и в доме № 10 на улице Моншанен снимает квартиру, полную скверных полотен и мебели в стиле Генриха II – как и особняк Александра Дюма-сына, одного из его приятелей. Шкуры белых медведей и склянки с духами ожидают светских любовниц. Они не пропускают пятичасовой прием. «Через него, – говорит Жан Лоррен[298], – дамы из Сен-Жерменского предместья узнают, что рассказывают девицы с улицы Кольбер».

Сказать по правде, мало кто из Сен-Жерменского предместья бывает на улице Моншанен, Мопассан больше нравится дамам из предместья Сент-Оноре. Он обедает у графини Потоцкой, наполовину польки, наполовину итальянки; у госпожи Штраус, у супруги Робера Каэн д’Анвера[299] и ее сестры Мари Канн, урожденной Варшавской, чей муж скончался, пораженный безумием, в лечебнице доктора Бланша. «Дамы тянутся к нему, заискивают перед ним, рвут друг у друга его рукописи, держат корректуру». Когда же они приглашают его, он открывает книжечку с золотыми углами, как врач, и вписывает далеко отстоящую дату.

Понемногу он свыкается с мыслью написать роман из светской жизни. «Писатель должен иметь под рукой все необходимое и описывать как ступени тронов, так и менее скользкие ступени кухонь». Это странным образом предвещает слова Пруста: «Может быть, описывать привычки королевы и портнихи одинаково любопытно». Вначале он ворвался в светское общество, как пират, только что высадившийся на берег. Из его первых больших романов один посвящен Нормандии («Жизнь»), другой – газетчикам («Милый друг»), третий – дельцам («Монт-Ориоль»). Он остерегался большого света: «Свет делает неудачниками всех ученых, художников, людей интеллектуального труда, которыми завладевает. Он разрушает всякое искреннее чувство, убивая вкус, чувство, желание, то слабое пламя, что горит внутри нас». И все же он рад с пользой для себя проводить время в салонах, не увязая в них.

Постепенно он начинает подпадать под их влияние. Гребец из Шату, любовник Мушки, насмешник из Турецкого дома, художник, веселящийся с девицами, хочет описывать страстную любовь и ее муки: ревность, гордость, жалость, пресыщение. Можно ли винить его за это? Так поступали величайшие из великих. Это естественно – наблюдать оттенки чувств в праздном обществе, где всходят эти нежные растения. Бальзак страдал от выходок маркизы де Кастри[300], он обязан им «Герцогиней де Ланже». Пруст познал несостоятельность снобизма, он использовал это для Леграндена и Свана. В этом смысле Мопассан уступает и Бальзаку, и Прусту. Он не пытается, как Бальзак, подспудно изобразить в своем романе целое общество; он не обладает тонким умом Пруста. Создавая свой мир, Пруст делает это как знаток, понимающий его важность, чувствующий мельчайшие детали. Мопассан остается в своем мире залетным путешественником, интересуется тем, что его обитатели уже не замечают. Он описывает хаммам, клуб, фехтовальный зал. Что с того? Флобер многословно описывал земледельческий съезд, дилижанс, лабораторию господина Омэ.

В глазах критиков роман «Сильна как смерть» был неудачен выбором среды, где происходит действие. Удачливый художник, богатая женщина, праздные статисты – все они напоминают персонажей пьес Дюма-сына. Речь идет о несуществующем ныне мире, более безжизненном, чем мир Бомарше или Мольера, потому что он ближе к нам по времени. Но книга интересна не изображением этого мира: за условностями языка, который кажется нам искусственным и который, видимо, был общепринятым в то время, кроется правда чувств. Ибо сюжет романа – «это попросту острейшая боль от старения».

Художник Оливье Бертен и графиня де Гильруа состоят в связи уже двенадцать лет, не зная ни драм, ни ссор. Графине уже сорок, ее тело обрело «сочную зрелость»[301]. Он известен среди живописцев благодаря силе своего таланта, в свете – благодаря своей красоте, но с возрастом отяжелел. Волосы его, густые и короткие, седеют; стал заметен живот; но усы старого солдата остались почти черными. Счастлив ли он? По его мнению – да, хотя ему больно, когда тот или иной критик говорит о «вышедшем из моды искусстве Оливье Бертена». Некогда он написал великолепный портрет любовницы, которым гордится; но Анна де Гильруа на портрете не похожа на себя.

Из деревни, где ее воспитывала бабушка, приезжает Аннета, восемнадцатилетняя дочь Анны, и Оливье, сначала бессознательно, привязывается к девушке. Отчего ему так приятно разглядывать ее, угождать ей? Однажды, увидев ее рядом с портретом матери, он все понимает. Аннета – это Анна в юности. Теперь дочь куда больше матери напоминает ту, которую он так любил в прошлом. Анна и сама замечает это – но не Аннета, которая живет веселой жизнью девушки, не думая о тех, кого считает стариками. Она обручается с юным болваном. Накануне свадьбы Оливье Бертен погибает, попав под омнибус. Самоубийство? Анна не сомневается в этом.

Не передоверил ли Мопассан сведение счетов с жизнью своему герою? Часто говорят, что Оливье Бертен – автопортрет. Люди несведущие охотно отождествляют автора с героем. Это почти всегда не так. Романист в какой-то мере списывает своих персонажей с себя, но добавляет черты, взятые у других. Кое-что от Бальзака есть в Луи Ламбере, но также и в Вотрене и даже в бароне Юло. В рассказчике чувствуется что-что от Пруста, но это есть и в Сване, и в Блоке. Я угадываю Мопассана в госпоже де Гильруа – гораздо яснее, чем в Оливье Бертене. Именно ее он наделяет своей болью от старения.

«Когда-то она, как все люди, отдавала себе отчет в беге лет и в переменах, которые они приносят с собой. Как все люди, она говорила другим и самой себе каждую зиму, каждую весну, каждое лето: „Я очень изменилась с прошлого года“. Но все еще красивая, хотя и несколько иной красотой, она не беспокоилась об этом. Теперь же, вместо того чтобы по-прежнему мирно взирать на медленное шествие времен года, она вдруг обнаружила и поняла, как чудовищно быстро бегут минуты». Мопассан сам признавался: «Госпожа де Гильруа – это я». Своей хорошей знакомой, Эрмине Леконт дю Нуи, он писал: «Сейчас во мне сидит та же тревога, что и в ней; я с отчаянием разглядываю свои седые волосы, свои морщины, увядшую кожу на щеках, разрушение всего существа, видное повсеместно. И когда мне доводится ужасно страдать, испытывая печаль от старения, когда я внезапно сталкиваюсь с подлинной эмоцией, я трепещу от радости…»

Познал ли сам Мопассан страстную любовь? Как знать? Флобер научил его: чтобы правильно изобразить страсть, следует заранее отказаться от нее. Кажется, этот отказ ничего не стоил Мопассану. «Я не променяю розоватую форель на саму прекрасную Елену», – говорил он. Эрмина Леконт дю Нуи, автор романа «Романтическая дружба» и его наперсница, писала: «Женщины, чьим рабом он якобы был, значили для него не так много, как, верно, думали сами». На ее вопрос: «Можете ли вы испытывать к ним любовь после того, как проанализировали их грошовые чувства?» – он ответил: «Я не люблю их, но они меня забавляют. Мне нравится разыгрывать их, внушать, что я очарован. Одна в моем присутствии ест только лепестки роз». А вот слова Порто-Риша: «Господин Ги де Мопассан не узнает сердечных мук: получив что-нибудь, он готов сразу это оставить».

При этом нельзя отрицать, что «Сильна как смерть» – роман о любви. Печаль от наступления старости трагична лишь потому, что связана с любовью. Есть пассажи в духе Толстого. Вот Оливье Бертен провел час с девушкой, которую любит, еще сам не осознавая того: «Он напевал, ему хотелось бегать, он готов был прыгать через скамейки, так бодро он себя чувствовал. Париж казался ему каким-то сияющим, более красивым, чем когда бы то ни было». Совсем как Левин в «Анне Карениной», покидая дом Китти, которая согласилась выйти за него замуж.

Порой у Мопассана встречаются находки, которыми можно было бы восхищаться у Пруста:

«Бертен чувствовал, как в нем пробуждаются воспоминания, те исчезнувшие, потонувшие в забвении воспоминания, которые вдруг возвращаются неизвестно почему. Они возникали так стремительно, с таким разнообразием и в таком обилии, что ему казалось, будто чья-то рука всколыхнула тину, обволакивавшую его память.

Он доискивался, откуда появилось в нем это биение пережитой жизни, которое он ощущал и замечал уже много раз, но не с такой силой, как сегодня. Всегда случался какой-нибудь повод к этому внезапному пробуждению воспоминаний, материальный и простой повод, чаще всего аромат, запах духов. Сколько раз женское платье, мимоходом пахнув на него легкой струей духов, вызывало в памяти давно уже стершиеся события! На дне старых туалетных флаконов он также не раз находил частицы своего былого существования. Всякие блуждающие запахи – запахи улиц, полей, домов, мебели, приятные и дурные, теплые запахи летних вечеров, морозный запах зимних ночей – всегда оживляли в нем забытое прошлое, словно эти ароматы, подобно тем благовониям, в которых сберегаются мумии, сохранили в себе забальзамированными умершие события.

Не политая ли трава, не цветущие ли каштаны оживили теперь прошедшее? Нет. Так что же? Не увидел ли он чего-нибудь, что могло быть причиною этой тревоги? Нет. Может быть, черты одной из встреченных им женщин напомнили ему былое и, хотя он не узнал их, заставили зазвучать в его сердце все колокола минувшего?

Не был ли это, вернее, какой-нибудь звук? Очень часто, услышав случайно фортепьяно, или незнакомый голос, или даже шарманку, играющую на площади старомодный мотив, он вдруг молодел лет на двадцать, и грудь его переполнялась позабытым умилением.

Но этот призыв прошлого продолжался настойчиво, неуловимо, почти раздражающе. Что же такое вокруг и возле него могло оживить угасшие чувства?»

Прекрасно, не правда ли? Это появилось за пятнадцать лет до пирожного «Мадлен». Но, описывая мир, он страдает недостатком, которого лишены и Бальзак, и Пруст: он не верит в него. Тут нет вины Мопассана. Его не воспитывали в уважении к обществу, и если нашлась госпожа Вердюрен, и не одна, желавшая включить его в свой тесный кружок, он не встретил ни своей госпожи де Морсоф, ни своей герцогини де Германт.

Второго мая 1888 года Мопассан писал матери: «Я готовлю, очень неспешно, свой новый роман и нахожу это довольно трудным: столько в нем должно быть нюансов, столько предполагаемого и невысказанного. Впрочем, он будет недлинным; надо, чтобы он проходил перед глазами, словно картина жизни, жуткой, нежной и безнадежной». Вся рукопись пестрит исправлениями, вставками и вычеркиваниями. Эпитеты часто исправлены, смягчены, заменены более точными и изысканными. Последняя фраза – «Он лежал, вытянувшись, бездыханный, безучастный, равнодушный ко всякому страданию, умиротворенный Вечным Забвением» – встречается в пяти вариантах. Если в юности он выдавал новеллы, как яблоня яблоки, то последние его романы рождались в муках.

Он говорил Эредиа[302]: «Я ворвался в литературную жизнь, как метеор, и уйду из нее, как молния». Знал ли он, насколько точным окажется это пророчество? В 1889 году вышел роман «Сильна как смерть», в 1890-м – «Наше сердце», его второй роман о любви, не такой удачный, как первый. В 1890 году в нем стала заметна мания величия, симптом общего паралича. В 1892 году, после попытки самоубийства, его пришлось отвезти в Пасси, в лечебницу доктора Бланша. Он умер в 1893-м, находясь в невменяемом, полусознательном состоянии. Можно лишь предполагать, как медленно росло в нем безумие, тревога от того, что он прожил не ту жизнь, писал не те вещи. Как его герой Оливье Бертен, под конец своего короткого и яркого пути он чувствовал, что вышел из моды.

Был ли он прав и каково его «положение» в наши дни? За границей – в Англии, Соединенных Штатах, по ту сторону железного занавеса – он был и остается одним из самых читаемых и любимых французских авторов. Его новеллы включают во все антологии. Многие из них считаются классическими образцами жанра: так оно и есть. Во Франции он не пользуется таким же уважением, как Флобер. Никто не думает сравнивать его со Стендалем, Бальзаком или Прустом, разве что – как сделал я – в связи с отдельными случайными чертами.

Эту оценку, это мнение следует пересмотреть. «Пышка», «Заведения Телье» – вещи совершенные в своем роде. «Сильна как смерть» лучше большинства романов Бурже. Конечно, Мопассан – не Толстой, но сравнивать надо то, что поддается сравнению. Можно ли сказать, что «Кружка пива» стои́т ниже «Вступления крестоносцев в Иерусалим»? Здесь нет общей мерки.

Несчастье Мопассана в том, что он изображал мир «конца века», уничтоженный двумя войнами и разорением целого класса; мир, где неверная супруга говорит: «Ну вот, я – падшая женщина» – и уверена в том, что на ней лежит несмываемое пятно; где при девушках не упоминают о женщинах полусвета; где эти девушки жалеют, что Булонский лес «предназначен не только для собственных экипажей»; где молодые люди проводят время в клубе или фехтовальном зале. На это можно ответить: мир Стендаля – мир госпожи де Реналь и маркиза де ла Моль – отличается от нашего еще больше. Это так, но Стендаль выигрывает в наших глазах благодаря Жюльену Сорелю. «Дама в перчатке» Каролюс-Дюрана[303] – прекрасный портрет; однако, чтобы сравняться с Дега или Мане, художнику недостает презрения к условностям, желания задеть зрителя. Таково же отличие между графиней де Гильруа и герцогиней де Германт. Между тем они принадлежат одному времени, и это время близко к нашему. О «Принцессе Клевской»[304] невозможно рассуждать в том же духе – она с другой планеты.

Это объективное, намеренно обезличенное искусство, где отсутствует всякая мысль, плохо приспособлено к эпохе, когда все жаждут исповедальности и метафизики. Несмотря на свои декларации, Флобер намного больше открывался читателю. «Переписка», «Воспитание чувств» поясняют «Госпожу Бовари». Мопассан, деревенский житель, блуждавший в парижском свете, был более осторожным и замкнутым. Он боялся, что его обманут, и сегодня расплачивается за свою недоверчивость. Однако для читателей из других стран он стал воплощением классического француза XIX века. Эти читатели правы. Когда Мопассан остается в пределах своей Нормандии, он неподражаем. В парижских романах – «Сильна как смерть», «Наше сердце» – он предстает талантом, вырванным из своей среды, вроде Тургенева, пробовавшего писать о Франции; но он сохраняет свои замечательные качества строителя и наблюдателя. Его всегда было трудно понять, ибо он сопротивлялся этому; он заслуживает того, чтобы его поняли лучше. «Я думаю о моем бедном Флобере непрестанно, – писал он, – и говорю себе, что предпочел бы умереть, если бы и обо мне думали так же». Попробуем, перечитывая эту книгу, горестную и куда более откровенную, чем он полагал, думать о нем так же.

Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени»[305]

За первую половину XX века никто в мире не создал более впечатляющего романного цикла, чем «В поисках утраченного времени». И дело не только в том, что творение Пруста, подобно бальзаковской «Человеческой комедии», огромно. Другие тоже, случалось, писали пятнадцать или двадцать романов, порой талантливых, но они не дарили нам такого ощущения открытия и целостности. Они ограничиваются тем, что разрабатывают жилы, уже известные, а Марсель Пруст открыл новые месторождения. Царство «Человеческой комедии» – внешний мир, она присвоила себе область финансов и залы редакций, в ней действуют судьи, нотариусы, врачи, торговцы, крестьяне. Бальзак взялся изобразить и действительно изобразил все общество в целом. Один из самых оригинальных аспектов творчества Пруста состоит, напротив, в его равнодушии к выбору тем. Он куда меньше интересуется действием как объектом своего наблюдения, нежели особой манерой наблюдать какое бы то ни было действие. Тем самым он, подобно некоторым философам своей эпохи, совершает «революцию Коперника навыворот». Он ставит человеческое сознание в центр мира. Целью романа становится описание вселенной, осмысленной и преломленной воспринимающим ее сознанием.

Определять Пруста через события и персонажей его прозы было бы такой же нелепостью, как дать Ренуару следующее определение: человек, который изображал женщин, детей и цветы. Ведь то, что сотворил Ренуар, – не воспроизведение его моделей, а расцвеченное всеми цветами радуги сияние, в которое он их погружает. Пруст сам показал на примере Бергота, что материал произведения не имеет касательства к его гениальности. Это гений преображает любой материал. Привычная среда, в которой рос Бергот, по всей видимости, неинтересна и лишена очарования, но из нее Бергот извлекает шедевр, поскольку, обитая в очень стесненном пространстве, он сумел раскрыть, обнаружить спрятанные под покровом видимости тайны всех вещей, как авиаторы, пролетая над пустыней, угадывают невидимые снизу крепостные стены городов, погребенных песками. Стало быть, прежде чем толковать о Прусте, надо показать, почему он лучше, чем кто-либо другой, смог «оторваться» от мира, с которым, казалось, был так крепко связан.

I

Из чего состояла знакомая ему вселенная? Илье, маленький городок в области Бос, где он в детские годы обычно проводил каникулы, бабушка и дедушка, отец и мать, брат, дядья и тетки, сельские соседи. Позже – парижская среда, соученики по лицею Кондорсе, приятели отца, несколько женщин – Лора Хейман, госпожа Штраус, графиня де Шевинье, салоны госпожи Арман де Кайаве, госпожи де Боленкур, графини Грефюль[306]. Затем мало-помалу при содействии Робера де Монтескьё[307] он познакомился со всем высшим светом столицы, а с помощью дядюшек по материнской линии и других членов семьи Вейль вошел в круг еврейской буржуазии, благодаря Кабуру и теннису на бульваре Бино свел знакомство с девушками. Что до простого народа, тут все впечатления Марселя ограничивались несколькими лакеями, лифтерами, гостиничными посыльными, кое-какими полковыми воспоминаниями да торговцами из Илье. И наконец, мимолетные встречи с рядом писателей, в чем ему содействовали Анатоль Франс, Рейнальдо Ан, Мадлен Лемер и Поль Сезар Эллё[308], дали ему какое ни на есть понятие о писателях и людях искусства. Крайне узкий срез французского общества, но что с того? Свою жилу Пруст собирался разрабатывать не вширь, а вглубь.

В его натуре было несколько черт, предопределивших обращение к писательству. Он имел нервический темперамент и отличался болезненной чувствительностью. Взлелеянный матерью, столь же пылко любящей, сколь достойной восхищения, он страдал от малейшего нарушения душевной гармонии. В его сознании мучительно запечатлевалась даже едва заметная тень враждебности или комического недоразумения. Сцены, которые не оставили бы мало-мальской царапины в памяти других, имеющих панцирь потолще, для него становились наваждением, нестерпимым, словно адская мука, что терзает грешную душу, молящую о спасении. (Приведем примеры: вечер, когда он уже лег в постель, а мать отказалась поцеловать его на сон грядущий, хотя потом все же уступила. Или, позднее, ночная поездка в Париж на поиски любимого существа. А еще – унижения, испытанные в светском кругу, их следы мы находим в нескольких произведениях: это и «Жан Сантей», и «В поисках утраченного времени».) «Писатель, как может, вознаграждает себя за несправедливость судьбы», – написал когда-то Стендаль. Тот писатель, о котором идет речь, испытывал особенно настоятельную потребность в компенсации, в утешении и в том, чтобы объясниться.

С ранней юности хроническая астма сделала Пруста если не инвалидом, то больным, вынужденным каждый год проводить некоторое время взаперти, удалившись от мира. Такое затворничество благоприятно для превращения жизни в искусство. Истинным раем может быть только рай, который потерян, – эту мысль Пруст повторяет на тысячу ладов. Изгнанный из эдемского сада своего детства, он пытался воссоздать заново утраченное блаженство.

Он был обречен на душевную боль, еще более тягостную, чем физические недомогания. Еще в отрочестве он обнаружил, что единственная любовь, которая влекла его, в глазах общества – отклонение от нормы. А он был не из тех, кто, подобно Андре Жиду, способен бросить вызов своим близким. «Ненавижу семейные узы, ненавижу!» – эта позиция была абсолютно чужда его натуре. Трудно даже вообразить, какую внутреннюю борьбу, долгую и мучительную, он вел, прежде чем потерпеть поражение, сколько усилий он приложил, пытаясь погасить свои желания, покуда рецидивы наконец не убедили его, что сопротивление бесполезно. Считать Пруста аморальным – худшее заблуждение, в какое можно впасть, судя о нем. Он оказался вне общепризнанных понятий о морали – да, но это заставляло его страдать. Так что и отсюда тоже проистекала его потребность в исповеди и анализе, чрезвычайно полезная для романиста.

И наконец, молодой человек, для которого писание сделалось такой настоятельной необходимостью, оказался чудесно экипирован для этого предприятия. Он обладал не только обостренным интеллектом невротика, дающим бесценный материал для творчества, но и огромной культурой, научившей его, как этим воспользоваться. Ею напитала Марселя мать, страстно любившая великих французских и английских классиков. Мало кто из людей нашего времени так хорошо знает Сен-Симона, госпожу де Севинье, Сент-Бёва, Флобера, Бодлера: подражания им, сочиненные Прустом, – свидетельство редкой глубины понимания. Он изучал пути их мысли, их приемы, стиль. Не будь он величайшим романистом нашего времени, он стал бы его самым выдающимся критиком. Проникновение в суть шедевров английской словесности принесло ему новые возможности, подобно тому как скрещивание усиливает породу. Он сам указывал на то, сколь многим обязан Томасу Гарди, Джордж Элиот, Диккенсу и особенно Рёскину[309]. Поистине ни один писатель нашей эпохи не располагал такими знаниями, не владел таким мастерством.

Но тем прекраснее, что Пруст, настолько хорошо оснащенный для того, чтобы стать писателем-традиционалистом, искусным и слегка педантичным, отверг этот легкий путь. Здесь заметны уроки его матери, наделенной великолепным вкусом. «В манере, с какой она готовила некоторые блюда, играла сонаты Бетховена и любезно принимала посетителей, сквозило безукоризненное понятие о совершенстве… К тому же во всех трех случаях совершенство было почти одинаковым: некая особая простота в средствах, сдержанность и обаяние». Такими же станут и представления Пруста о стиле. Виртуозность будет подчас отступать перед искушением напеть несколько звучных сравнений, словно куплет ариеттки (о телефонных барышнях, или о боярышнике, или о театральной ложе герцогини Германтской, где все утопает в полных неги звуках и созвучиях, словно в роскошной ванне). Пруст в лучших своих проявлениях – это тот Пруст, который соединяет виртуозность с естественностью. Никто так верно не улавливал музыку разговорной речи и особую интонацию каждого изображаемого положения.

Он долго и безуспешно искал сюжет, который позволил бы ему выразить столько накопившихся, душивших его впечатлений. Так некогда ребенком, гуляя по берегу Вивонны, он томился смутным ощущением, что должен выпустить на волю некие пленные истины, спрятанные под черепицей крыши, под молящими о чем-то ветвями плакучей ивы, так двадцатипятилетний, тридцатилетний мужчина снова и снова рылся в переполненной сокровищнице своей памяти, не находя того, чего хотел. В 1896 году он сдал в печать «Утехи и дни», сборник рассказов и стихов. То была книга декадентская, характерная для конца века, она напоминала «Белое обозрение», выпускавшееся Жаном де Тинаном[310] и Оскаром Уайльдом. Ни один читатель не догадался, что придет день, когда ее автор станет величайшим новатором мировой литературы. Потом, с 1898 до 1904 года, он тайком от всех исписал множество тетрадок – так создавался «Жан Сантей», автобиографический роман. Эта работа была сделана за один присест, автор никогда ее впоследствии не правил.

Публиковать роман он не стал и даже наверняка собирался его уничтожить, поскольку многие страницы были изорваны. Ныне мы находим в этой книге большую часть достоинств, чарующих нас в его позднейшем творчестве. Там – предвосхищение многих сцен, которые преследуют Пруста и впоследствии обретут в его романном цикле совершенную форму. Проницательный анализ, поэтические описания, по-диккенсовски комическая живописность возвещают о том, что перед нами большой писатель. И тем не менее автор был прав, что тогда воздержался от публикации этого наброска. Она помешала бы ему вернуться к той же теме, чтобы раскрыть ее с неизмеримо большим мастерством. Пока были живы его родители, которые стали бы первыми читателями этого романа, он не мог с полной искренностью говорить о том, что в их глазах показалось бы главным. «Жан Сантей» – книга, глубоко волнующая нас, уже зачарованных гением Пруста, но для произведения в полной мере художественного ее исходный материал еще недостаточно переосмыслен.

Как наблюдатель жизни, автор «Жана Сантея» уже кажется зрелым мастером. Но для Пруста мало быть наблюдателем. Он думал, что красота подобна сказочной принцессе, запертой в башне каким-то грозным чародеем. Мы тщетно взламываем множество дверей в чаянии освободить ее, но большинство людей вскоре бросает эти попытки, спеша попользоваться простыми радостями жизни. А Пруст от всего отказывается, только бы прорваться к пленнице, и настанет день открытия, озарения и веры, когда он получит свою таинственную ослепительную награду. «Мы ломились во все двери, но они никуда не вели, – говорит он, – ни о чем не догадываясь, мы толкаем единственную, которой суждено нас вывести, которую мы тщетно проискали бы еще сотни лет, и вдруг она отворяется…»

II

Но что же там, за той «единственной» дверью? Когда она вдруг распахнулась, какое творение узрел он за ней? («Может быть, это была бы такая же длинная книга, как „Тысяча и одна ночь“ или „Мемуары“ Сен-Симона, только совсем другая?») Что имел он сказать настолько важное, чтобы ради этого жертвовать всем прочим? Какие темы войдут в огромную симфонию Пруста?

Первая, та, которой он и начнет, и закончит свою книгу, – тема Времени: «Но эти последние жестокие открытия только помогут мне в разработке вещества моей книги. Раз уж я смирился, что у меня не получится создать ее исключительно из подлинных, цельных впечатлений, живущих вне времени, среди истин, с которыми, как я считал, они скреплены, то впечатления, времени принадлежащие, – времени, что омывает и изменяет людей, общества, нации, – займут в моем произведении важное место. Я исследовал бы не только искажение человеческого облика, чему новые свидетельства я наблюдал ежеминутно, – ибо, все еще размышляя о своем произведении, уже набравшем достаточную силу, чтобы мне не отвлекаться преходящими затруднениями, я здоровался и болтал со знакомыми». Пруст одержим ощущением бренности всего, что окружает нас, непрестанно разрушаясь и уплывая. «Психология присуща времени, как геометрия – пространству». Вся жизнь человеческая – не что иное, как борьба со временем. Люди жаждут уцепиться за любовь, за дружбу, за убеждения, но их самые прекрасные, самые дорогие воспоминания медленно погружаются в бездну забвения.

Прусту было известно: классическая философия предполагает, что наша личность состоит из неизменяемой веры, являя собой некое подобие духовной статуи, противостоящей натиску внешнего мира, как скала противостоит морю. Но Пруст знает, что наше «я», погруженное в волны времени, разрушается. Однажды, и очень скоро, настанет день, когда от человека, который любил, страдал, затевал переворот, уже ничего не останется. В романе перед нами пройдут Сван, Одетта, Жильберта, Блох, Рашель, Сен-Лу, в свете разных чувств и возрастов словно озаряемые чередой цветных прожекторов: так танцовщицы, кружась в белых платьях, кажутся то золотистыми, то голубыми, то зелеными. Нашему влюбленному «я» не дано вообразить, каким спустя несколько лет станет наше «я», исцеленное от этой любви. И «дома, улицы, дороги мимолетны, увы, так же, как годы». Тщетно мы рвемся в места, некогда любимые: нам их не видать больше никогда – ведь они находились не в пространстве, а во времени, и человек, что к ним вернется, уже не будет ребенком или подростком, который расцвечивал их жаркими красками своей фантазии.

Но все-таки наши былые «я» не полностью гибнут, ведь они могут оживать в снах, а порой даже наяву. Это происходит не случайно, а в силу твердой решимости, с какой Пруст первыми же тактами своей симфонии намечает тему пробуждения. Каждое утро мы переживаем несколько смутных мгновений, прежде чем вновь обрести собственную идентичность, а стало быть, мы никогда в полной мере не теряли ее. Марсель на склоне дней какой-то частью своего сознания все еще может услышать те самые «мерцающие, железистые, неистощимые, визгливые и бодрые трели» дверного колокольчика, который, когда он был ребенком, возвещал о приходе Свана. Значит, в его душе этот колокольчик не переставал звенеть. Так и время не умирает совсем, хоть с виду и так: оно остается, впечатываясь в нас. Отсюда ведущая идея прустовского творчества – поиски времени, которое кажется утраченным, но на самом деле оно здесь, рядом, готовое возродиться.

Эти поиски невозможно предпринять в мире, который принято называть «реальностью», хотя на самом деле он нереален или по меньшей мере непознаваем, поскольку нам не дано увидеть его иначе, нежели искаженным в кривом зеркале наших страстей. Это не одна вселенная, а тысячи миров – их столько, говорит Пруст, сколько человеческих душ и пар глаз просыпаются каждое утро. Поэтому важно не жить в окружении этих иллюзий и во имя них, но отыскивать среди наших воспоминаний затерянные райские уголки, ведь это и есть настоящий рай, другого не существует. В каждом из нас есть что-то постоянное, и это наше прошлое. Снова поймав его проблеск, мы в некоторые избранные мгновения можем обрести предчувствие нас самих как существ, наделенных абсолютной реальностью. Итак, на первую тему – Времени, которое разрушает, у Пруста отзывается вторая тема – Памяти, которая сберегает. Однако речь здесь не идет о любой памяти без разбора: главное открытие Пруста состоит в том, что он научил людей определенному способу воскрешать былое.

Выходит, есть разные способы его воскрешения? Да, и мы назовем по меньшей мере два. Человек может попытаться реконструировать минувшее усилием разума, посредством логических построений, документов, свидетельств. Эта память, движимая волевым импульсом, никогда не подарит нам живого соприкосновения с прошлым в настоящем, а только оно делает ощутимой неизменность нашего «я». Чтобы заново обрести утраченное время, в игру должна вступить память неумышленная. Но что может привести ее в действие? Совпадение между ощущениями сиюминутными и давними. Наше былое продолжает жить во вкусовых ассоциациях, в запахах. «Мне не забыть, – пишет Пруст, – что в моей жизни есть мотив, который возвращается… он важнее, чем память о любви Альбертины, это мотив припоминания, питающий призвание художника… Чашка чая, деревья, под которыми гулял, колокольни и т. п.». Сюда же относится знаменитый пример с маленьким бисквитным пирожным «Мадлен».

Как только Повествователь вспомнил вкус этого пирожного в форме морской раковины, вся его жизнь в забытом Комбре, полная красок и чувств, явилась ему, восстав из чашки липового чая. Сочетание сиюминутного ощущения и возрожденного во времени воспоминания играет ту же роль, что стереоскоп в пространстве: оно, подобно этому прибору, создает иллюзию рельефности возникающей картины. В этот момент мы вновь осязаем минувшее и, значит, одерживаем победу над временем, поскольку целый отрезок прошлого теперь может стать отрезком настоящего. Поэтому такие мгновения позволяют художнику почувствовать, что он завоевал вечность. Ведь ничем невозможно по-настоящему насладиться, ничего нельзя сохранить иначе, чем приобщив к вечности, а образ ее – это образ искусства: вот он, главный сюжет, глубокий и новый, явленный нам прозой Марселя Пруста. Другие писатели (Шатобриан, Жерар де Нерваль) уже угадывали его, но не доходили до глубины своих прозрений, не распахнули настежь магические врата. Один лишь Пруст сумел увидеть, как можно, уцепившись за первый проблеск воспоминания, выудить из чайной чашки целый мир, казалось навеки канувший в забвение.

Короче говоря, роман Пруста – это приключение души, волшебно восприимчивой и мучительно уязвимой, которая с детских лет искала совершенного счастья, не находя его ни в семье, ни в любви, ни в мире, и пришла наподобие религиозных мистиков к поиску абсолюта вне времени. Пруст нашел его источник в искусстве, так что роман и жизнь романиста становятся единым целым и книга подходит к завершению в момент, когда Повествователь, обретя былое, может начать свою книгу, которая, словно длинная змея, свернувшись кольцом, образует гигантский замкнутый круг.

III

Что же видит Повествователь, когда прошлое предстает перед ним, вызванное к жизни колдовством неумышленного воспоминания? В центре картины – сельский дом в Комбре, где обитают его бабушка, отец и мать, тетя Леония (персонаж, исполненный мощного и задушевного комизма), служанка Франсуаза (великолепный образ), еще несколько второстепенных фигур. Возле дома ему видится сад, куда летними вечерами сосед, некий месье Сван, заходит с визитом к его родителям. Он появляется один, без госпожи Сван. Вокруг Комбре простирается местность, знакомая и в то же время таинственная, которая в представлении ребенка делится на две стороны: сторону Свана – ту, где расположен Тансонвиль, поместье месье Свана, и сторону Германтов, где находится их замок. Германты, семья старинная, знатная, кажутся Марселю существами таинственными, некими сверхлюдьми. Ему сказали, что они потомки Женевьевы Брабантской[311]; они принадлежат какому-то феерическому миру. Так жизнь начинается с эпохи имен. Германты, госпожа Сван, ее дочь Жильберта – все это не более чем имена.

Эти имена, одно за другим, уступают место существам из плоти и крови. Германты, когда Повествователь проникнет в их жизнь, сохранят в его глазах свою привлекательность, но утратят героический ореол. Герцогиня Германтская, которую Марсель представлял в образе святой с витража, станет его приятельницей, он узнает ее как она есть, с ее живым, но поверхностным умом, эгоизмом и черствостью. Другие Германты – барон Шарлюс, очаровательный Робер де Сен-Лу – один за другим выйдут из заманчивого полумрака на авансцену, под жесткий свет прожекторов. Мало-помалу Повествователь убедится, что за этими именами мужчин и женщин, некогда населявших для него мир, как обаятельные силуэты волшебного фонаря, прячется то жестокая, то пошлая действительность. Поэзия живет не в реальности, а в пространстве, отделяющем его от мира воображения.

В любви тоже есть свой «возраст слов», когда человек, обманутый классическими и романтическими описаниями этого чувства, ищет какого-то немыслимо гармонического слияния. Но нет ничего более отличного от любви, думает теперь Повествователь, чем то представление, которое мы о ней создаем. Пруст пытается правдивее, чем авторы-традиционалисты, изобразить то, чем могут быть встреча двоих, любовный выбор, эффект отсутствия, равнодушие, приходящее в финале. Ева, извлеченная из тела Адама, – верный символ, и образы любимых женщин рождаются в грезах оттого, что мы, уснув в неловкой позе, отлежали бедро. Возлюбленное существо, которое мы себе придумываем в пору первых встреч, кажется нам частью нас самих, но не имеет ничего общего с особой, с которой мы потом окажемся связаны на всю жизнь. Сван женится на Одетте, вышедшей из мира его грез, и остается один на один с Одеттой, которую не любит, она «не в его вкусе». Повествователь Марсель влюбляется в Альбертину, которую поначалу находил вульгарной, почти уродливой. Он привязывается к ней, потому что она, будучи «мимолетным существом», сохраняет ореол таинственности.

Любовь выживает, когда обладание уже достигнуто, но лишь в случае если остается сомнение в его полноте. Тогда, убедившись в ничтожестве того, что прежде ставили на такую высоту, мы все еще не можем исцелиться, так как образовавшуюся пустоту заполняет ревность. Но, по счастью, «с расстройством памяти связаны перебои чувства». После долгой разлуки забвение мало-помалу размывает любовные иллюзии. Что до любви, отклоняющейся от общепринятых норм, подобно той, что пространно описана в «Содоме и Гоморре», она на своем пути проходит те же повороты, что любая другая. Не важно, что именно представляет собой в действительности объект прельщения: кучер это или жилетник, придворный или герцогиня, ибо суть любви, по Прусту, в том и состоит, что этого объекта не существует нигде, кроме как в воображении влюбленного.

Так же и две стороны его детства, которые представлялись Марселю неизведанными мирами, манящими и таинственными, сторона Свана и сторона Германтов, как выяснилось, не заслуживали стойкого и горячего интереса – он убедился в этом, когда исследовал их одну за другой. Снобизм, подобно любви, сулил разочарование. Сван страстно желал приобщиться к клану Вердюренов, а Марсель – войти в салон Германтов. Но завоеванные, познанные и клан, и салон оказались сущим вздором. Притягательность сохраняют только миры, куда еще не удалось проникнуть. Все оказывается куда проще и банальнее, чем когда-то представлялось детскому взору. Глядя из своего Комбре, мальчик воображал, будто между двумя сторонами пролегает пропасть. Но вот над творением романиста словно выгнулась гигантская арка, соединившая их. Дочь Свана Жильберта выходит замуж за одного из Германтов, Сен-Лу. Выходит, и противостояние двух сторон тоже оборачивается всего лишь обманчивой видимостью. Реальность сбрасывает покровы иллюзии, но и сама тает на глазах.

Я умышленно употребил это слово – «арка». Когда с творением Пруста начинал знакомиться свет, критика не сразу поняла его общий замысел, а между тем оно строится, подобно собору: те же величие и простота. Автор вполне отдавал себе в том отчет: «И когда вы мне говорите о соборах, я не могу отрешиться от щемящего предчувствия, которое поможет вам угадать то, чего я никогда еще никому не говорил, сейчас впервые пишу об этом: мне хотелось каждой части книги дать такие названия, как „Паперть“, „Витражи абсиды“ и т. п., чтобы заранее ответить на дурацкие упреки критики, что-де моим книгам не хватает композиционной четкости, между тем как я вам докажу, что их единственным достоинством является основательность любой самомалейшей подробности».

Поистине так и есть: в законченном произведении такая рассчитанная соразмерность, такое соответствие деталей в одном и другом крыле, столько краеугольных камней, заложенных в начале работы, чтобы послужить опорой для будущих стрельчатых арок, что восхищенный читатель убеждается: Пруст задумал это гигантское здание безукоризненным в своей цельности. Тому порукой любой персонаж, который появляется в книге «В сторону Свана» лишь мельком, чтобы позже выдвинуться в ряд главных действующих лиц, любая тема, едва намеченная в начале, чтобы затем, развиваясь, в конце концов перекрыть своим дикарским трубным гласом прочие мотивы музыкальной основы романа. (Вспомним, к примеру, даму в розовом, замеченную Повествователем в гостях у дядюшки: она потом станет Одеттой де Креси, затем женой Свана и, наконец, госпожой де Форшвиль. Или взять художника Биша, «кровиночку» Вердюренов, который станет великим Эльстиром. Или еще – девушку, которую Повествователь приметил в доме своего прошлого, а потом вновь обрел под именем Рашели, обожаемой возлюбленной Сен-Лу.)

Подобно тому как гигантская арка, переброшенная через годы, соединяет две стороны – Свана и Германтов, так и на мотив маленького пирожного «Мадлен» отзываются через сотни страниц другие сочетания ощущений-воспоминаний (неровные каменные плиты, оступившись на которых, Повествователь переносится в Венецию, шершавое накрахмаленное полотенце, от прикосновения к которому в библиотеку герцога Германтского внезапно врываются воспоминания о Баальбеке). Замковым камнем всего произведения, бесспорно, служит мадемуазель де Сен-Лу, дочь Робера и Жильберты. Она здесь не более чем маленькая скульптурная фигурка, едва различимая снизу, но в ней время, «бесцветное и неуловимое», в буквальном смысле материализуется. Арка зацементирована намертво, собор завершен. Теперь художник и человек обретают спасение. Из множества зыбких миров всплывает мир совершенный и неуничтожимый.

Отсюда дух утверждения и освобождения себя, не угасающий в романе Пруста. Здесь, как в «Септете» вымышленного Прустом композитора Вентейля, сталкиваются два начала: мотивы разрушающего Времени и спасительной Памяти. «Наконец, – говорит он, – радостный мотив победил: то был не почти тревожный призыв за пустым небом – то была несказанная радость, исходившая, казалось, из рая, радость, так же отличающаяся от радости Сонаты, как отличается приветливый, степенный, играющий на теорбе ангел Беллини от играющего на трубе архангела Мантеньи в огненных одеждах. Я знал, что мне уже не забыть этот новый оттенок радости, этот призыв к радости неземной».

Клод Мориак[312] в великолепной маленькой книге о Прусте с полным основанием утверждает, что в своей основе прустовское творение чрезвычайно отрадно: «Ведь, имея дело с Марселем Прустом, мы еще в большей степени, чем перебои чувства, испытываем приливы счастья. Откуда они, эти радостные порывы?» А вот откуда: великий художник отчасти приподнимает для нас «покров уродства и ничтожности, из-за которого вселенная становится нам безразлична». Как Ван Гог создает шедевр из соломенного стула, а Дега или Мане – из безобразной женщины, так Пруст берет старую кухарку, запах плесени, провинциальную комнату, куст боярышника и говорит нам: «Смотрите лучше: под этой видимостью, такой простой, скрыты все тайны мироздания».

IV

Однако мгновения экстаза и случайные ощущения, позволяющие воскресить прошлое и дарящие нам радостное чувство нашей неизменности, в жизни редки. Как добиться того, чтобы на каждой странице книги на свет выступала пленная красота? Здесь в дело вмешивается стиль: «Можно по одному предмету вводить в описание бесконечное количество деталей, фигурировавших в описываемом месте, но правда родится только в том случае, если писатель выявит два предмета, установит их связь, чем-то схожую в искусстве с единой связью причинного закона в науке, и должным образом стянет их кольцами прекрасного стиля; когда, подобно жизни, он сопоставит свойство, общее двум ощущениям, и высвободит их единую сущность, увязав то и другое, чтобы уберечь от превратностей времени, в метафоре».

Метафора призвана помочь автору и читателю вообразить то, что ему неведомо, или проникнуться чувством, которое трудно описать, прибегнув ради этого к аналогии с чем-то знакомым и похожим. Разумеется, Пруст не первый писатель, использовавший язык образов, ведь они и для самого примитивного человека – наиболее естественное выразительное средство. Но Пруст лучше любого из писателей его эпохи осознавал «капитальнейшее» значение образа, дающего читателю острое удовольствие понимания, когда с помощью аналогии он прозревает начатки мирового закона, к тому же романист отдавал себе отчет, насколько образность омолаживает мысль.

Коль скоро цель метафоры – объяснить неведомое посредством известного, надо, чтобы второй элемент сопоставления – тот, что, как сквозь прозрачное стекло, просматривается за изображаемой реальностью, был связан с привычными впечатлениями. Гомер был прав, когда пел: «Так разъяренный лев…» – ведь он обращался к людям, для которых схватка со львами была обычным делом. Пруст показал, что метафора в наши дни должна возвращать изображаемым предметам их связь с элементарными ощущениями вкуса, запаха, осязания (они-то всегда подлинны) или с образами растительного и животного мира, исходными элементами всякого искусства (отсюда уподобление Шарлюса большому шмелю, Жюпьена – орхидее, Германтов – птицам), или же, наконец, имеет смысл использовать образы современной жизни, круга новейших познаний.

Отсюда метафоры научного, физиологического, политического происхождения, которых он не чуждается в своем тексте.

Вот целый букет новых образов, собранный с нескольких страниц Пруста, взятых наудачу: мать Повествователя говорит Франсуазе, что «месье де Норпуа… возвел ее в ранг „первоклассного повара“, – так военный министр сообщает, что его величество остался доволен смотром». Марсель, который в данный момент влюблен в Жильберту Сван и воспринимает все, что касается Сванов, со священным трепетом, краснеет от возмущения, услышав, как его отец говорит об их квартире как о жилище самом заурядном: «Я же инстинктивно почувствовал, что мой здравый смысл должен принести жертву ради престижа Сванов и ради моего счастья: усилием воли я, вразрез с тем, что услышал от отца, раз навсегда отстранил от себя, подобно тому как верующий отстраняет от себя Ренанову „Жизнь Иисуса“, тлетворную мысль, что в такой квартире, как у Сванов, могли бы жить и мы». Мать Повествователя сравнивает развернутую госпожой Сван кампанию по налаживанию связей в обществе с колониальной войной: «Ну, раз Тромберы покорены, то и соседние племена не замедлят сдаться». Встретив госпожу Сван на улице, она докладывает: «…вид у нее воинственный: наверно, отправляется в победоносный поход на мазечутосов, сингалезцев или Тромберов». Наконец госпожа Сван приглашает в гости даму, скучную, но доброжелательную, которая без устали разъезжает с визитами, потому что знает, «какое огромное количество чашечек буржуазных цветов облетит за один день, вооружившись эгреткой и сумочкой, эта неутомимая пчела-работница».

Другой излюбленный прием Пруста – передавать реальные впечатления через посредство произведений искусства. Ведь в наше время «воображаемых музеев» изящные искусства и вправду вооружили культурных людей множеством общепонятных ассоциаций. Чтобы дать понятие о красоте Одетты, Пруст ссылается на Боттичелли, говоря о странности Блоха, вспоминает «Магомета II» Беллини[313]. Разговор Франсуазы он уподобляет фуге Баха, взгляды месье де Шарлюса на жилетника Жюпьена – прерывистым музыкальным фразам Бетховена. Великие музыканты и живописцы открыли нам доступ в мир, неподвластный слову, куда без них мы не могли бы проникнуть. Пруст идет к метафизике через эстетику. Это далеко не худший путь.

Таким образом, метафоре в его творчестве принадлежит та же роль, какую в религиозных церемониях играют священные сосуды. Реальности, которым привержен Пруст, имеют природу чисто духовную, но поскольку человек – существо, состоящее из тела и души, ему, для того чтобы наладить связь с неизъяснимым, требуются материальные символы. Пруст одним из первых не интуитивно, как Виктор Гюго, а отчетливо и методично осознал, что всякая жизнеспособная мысль укоренена в повседневной жизни и предназначение метафоры в том, чтобы напитать Дух своей силой, принудив его восстановить контакт с Землей, его породившей.

V

Ален показал, что роман по самой своей сути должен быть путем, ведущим от поэзии к прозе, от видимости к житейской реальности, притом делать это искусно. Пруст – чистейшей воды романист. Никто лучше его не помогает нам проследить вершащийся в нас самих переход от детства к зрелости, потом к старости, переход, который и есть жизнь. Потому-то его роман, как только вышел в свет, стал для человечества одной из путеводных книг. Нет ничего прекраснее и справедливее, чем всеобщий энтузиазм, вызванный этим простым повествованием, таким частным и локальным. Ибо великий романист в истории одной жизни, в самых скромных ее обстоятельствах умеет показать существо всех жизней, подобно тому как великий философ в одной мысли улавливает строй и глубину всей человеческой мудрости.

От Пруста до Камю

Вступительная заметка[314]

Большинство эссе, которые предлагаются вашему вниманию, были составлены для курса, рассчитанного на американских студентов. Эссе, посвященные Алену, Мальро и Камю, не входили в этот цикл и написаны позже. Я переделал эссе о Клоделе, Сент-Экзюпери и Мориаке с целью включить в них новые и важные произведения. Разумеется, чтобы эта серия стала настоящим обзором французской литературы первой половины XX века, в нее следовало бы включить многие имена, например Ромена Роллана, Пеги, Колетт, Мартена дю Гара, Жироду[315], а также нескольких ныне живущих писателей. Чтобы составить новый том, мне придется многое прочесть. Достаточно ли времени отпущено мне богами? Надеюсь, что да.

A. M.

Марсель Пруст[316]

Думаю, писатели, жившие в 1900 году, очень удивились бы, услышав, что один из самых великих среди них, тот, кому предстояло обновить искусство романа и ввести в мир прекрасного идеи философов и язык ученых того времени, – это вечно недомогающий молодой человек, не известный ни широкой публике, ни большинству литераторов, тот, кого при знакомстве воспринимали как человека светского, может быть, и умного, но неспособного создать серьезное произведение. Это ошибочное мнение, сравнимое с заблуждением Сент-Бёва относительно Бальзака, существовало долго, даже после выхода в свет первого тома «В поисках утраченного времени», и доказало, насколько осторожными и сдержанными должны быть критики.

I. Человек

Мы имеем возможность познакомиться с ним благодаря прекрасной биографии, написанной Леоном-Пьером Кеном, его собственной переписке и свидетельствам его друзей. Самый лучший и обоснованный анализ жизни, характера и творчества Пруста дал американец, Эдмунд Уилсон, в книге «Замок Акселя»[317].

Марсель Пруст родился в 1871 году в Париже, в семье известного гигиениста, профессора Адриена Пруста. Его мать, Жанна Вейль, еврейка, была женщиной, судя по всему, нежной, изысканной и образованной, которая навсегда осталась для сына эталоном совершенства. Именно от нее он узнал, что такое «ужас лжи, щепетильность и, главное, бесконечная доброта». Господин Андре Берж[318] нашел в старом альбоме один из вопросников, с помощью которых юные девицы терзали молодых людей и на который ответил четырнадцатилетний Пруст:

«Как вы представляете себе несчастье?»

«Быть разлученным с мамой».

«Что внушает вам наибольший ужас?»

«Люди, которые не чувствуют, что хорошо, – ответил он, – и не понимают прелесть нежности».

Ужас перед людьми, не ценящими «прелесть нежности», он пронес через всю жизнь. Опасение причинить боль станет его доминирующим инстинктом. Рейнальдо Ан, которого, наверное, можно назвать его лучшим другом, рассказывал, как Пруст, выходя из кафе, раздавал чаевые всем подряд: осчастливив обслужившего его официанта, он вдруг замечал в углу другого официанта, который ничего не сделал, бросался к нему и вручал несуразно большие чаевые со словами:

– Как, наверное, неприятно, когда тебя не замечают!

Потом, уже подойдя к машине, он вдруг разворачивался и быстро бежал обратно к кафе.

– Боюсь, – говорил он, – что я забыл попрощаться с официантом, – это нелюбезно!

Любезно… Это слово играло большую роль и в его словаре, и в его поступках. Надо было быть любезным, не обижать, доставлять удовольствие, и ради этого он делал безумно щедрые подарки, ставившие в неловкое положение тех, кто их получал, писал чересчур льстивые письма, рассыпал знаки внимания. Что лежало в основе этой любезности? В определенной степени – боязнь не понравиться, желание добиться любви, в которой так нуждается слабое и нездоровое существо, и закрепить ее за собой, но также чувствительное и острое воображение, благодаря которому он с болезненной точностью мог представить себе мучения и желания других людей.

Нет сомнений, что эта естественная, живая чувствительность Пруста усиливалась болезнью, которой он страдал с девяти лет. Приступы астмы заставляли его принимать всевозможные меры предосторожности, а справляться с нервными срывами удавалось только благодаря поразительной нежности матери.

Мы прекрасно знаем, как жили парижские дети из обеспеченных буржуазных семей в 80-х годах XIX века: прогулки по Елисейским Полям со старой гувернанткой, встречи и игры с девочками, которым предстояло впоследствии стать «девушками в цвету», иногда – прогулки по аллее Акаций, где мальчик мог увидеть исполненную неги победоносную госпожу Сван в роскошной открытой коляске.

Марсель Пруст проводил каникулы недалеко от Шартра, в Илье, откуда была родом семья его отца. Пейзажи Боса и Перша превратятся в его книге в пейзажи Комбре. Оттуда странник мог отправиться на поиски Свана и Германтов.

В Париже Пруст посещал курсы в настоящей кузнице писателей, лицее Кондорсе. Уже в то время поразительно одаренный ребенок, воспитанный матерью в любви к классикам, испытывал потребность облекать в слова впечатления от некоторых зрелищ.

«Внезапно какая-нибудь крыша, отблеск солнца на равнине, запах дороги заставляли меня остановиться, потому что вызывали особое удовольствие, а также и потому, что мне казалось, будто за тем, что я вижу, они прятали какую-то вещь, которую предлагали мне взять, а я не мог найти ее, сколько бы ни искал. Поскольку я чувствовал, что эта вещь скрыта в них, я неподвижно стоял, смотрел, дышал, пытался своими мыслями зайти за образ или запах, а если мне приходилось догонять дедушку, чтобы вместе с ним идти дальше, я пытался проделать это с закрытыми глазами. Я старался точно запомнить линию крыши, оттенок камня, который, я не понимаю почему, показался мне полным, готовым раскрыться, отдать мне то, что было спрятано под ним».

Конечно, ребенок не задумывался над тем, что означала эта странная потребность. Однако в один прекрасный день, попытавшись передать на бумаге увиденное, а именно – три колокольни, крутившиеся на равнине, то расходившиеся, то сближавшиеся, то прятавшиеся друг за другом по мере передвижения путника, – и прочитав написанное, он испытал особое счастье, которое ему предстояло еще не раз испытать в будущем, счастье писателя, который смог избавиться от чувства или ощущения, придав ему, с помощью колдовских сил искусства, понятную форму. «И я почувствовал, – писал он, – что настолько избавился от этих колоколен и от того, что они прятали за собой, что я запел во все горло, словно бы был курицей и только что снес яйцо».

Между тем в Кондорсе он перешел в класс философии. Это большое событие в жизни каждого молодого образованного француза. В этот важнейший год у Пруста появился замечательный учитель, Дарлю[319], на всю жизнь прививший ему любовь к системе. Позднее ему предстояло транспонировать в тональность своего романа основные темы самой передовой философии его времени, философии Бергсона.

Чему он собирался посвятить свою жизнь? Вместе с друзьями – Даниелем Алеви, Робером де Флером, Фернаном Грегом[320] – и несколькими другими товарищами по Кондорсе он основал маленький литературный журнал «Пир». Отец хотел, чтобы Марсель работал в Счетной палате, но он сам этого вовсе не желал – ему нравилось писать, а еще вращаться в обществе. О, сколько ему пеняли за его любовь к великосветским развлечениям! В литературных кругах его сразу же сочли светским львом и снобом. А между тем разве среди тех, кто относился к нему с таким презрением, был кто-то, равный ему? Честно говоря, группы людей, описанные автором, не так интересны, как его манера видеть и представлять их.

«Каждое социальное сословие, – писал Пруст, – интересно по-своему, и описывать манеры королевы художнику может быть не менее интересно, чем привычки портнихи». Светское общество всегда представляло собой одну из наиболее благоприятных сред для формирования романиста, стремящегося наблюдать за игрой страстей. Безделье придает чувствам большую силу. Именно при дворе XVII века, в салонах восемнадцатого или в «высшем свете» XIX века французские романисты могли стать свидетелями подлинных комедий или трагедий, достигавших апофеоза, во-первых, потому что героям не приходилось жаловаться на нехватку времени, а во-вторых, потому что достаточно богатый словарь давал им возможность высказаться.

Что же касается утверждений о том, будто Пруст был настолько одурачен светом и настолько снобом, что не понимал, какой интерес может представлять любой класс общества, и портнихи, и королевы, то так говорить могут лишь те, кто плохо читал и плохо понял его книги. Ведь свету никогда не удавалось одурачить Пруста. Безусловно, он демонстрировал свою любезность, свою невероятную вежливость, а также и привязанности, потому что в высшем свете, как и в любом сообществе, всегда есть люди, достойные любви. Впрочем, за вежливой оболочкой часто крылась изрядная доля иронии. Пороку какого-нибудь Шарлю, эгоизму герцогини Германтской он неустанно противопоставлял абсолютную доброту некой мещанки, похожей на его мать (в книге она превратилась в его бабушку), здравый смысл простой девушки вроде Франсуазы или благородство тех, кого он называл «французы из Сент-Андре-де-Шан», то есть народа Франции, чьи образы запечатлены наивным скульптором на портале собора. Однако высший свет служил ему полем для наблюдения, поэтому Пруст нуждался в нем.

Чтобы представить себе Пруста таким, каким его видели друзья юности, посмотрим, как описывал его Леон Пьер-Кен[321]:

«Большие блестящие черные глаза, взгляд, исполненный невероятной нежности, еще более нежный, чуть задыхающийся голос, чрезвычайно изысканная манера одеваться – широкие шелковые пластроны, роза или орхидея в петлице редингота, цилиндр с плоскими полями, который, приходя с визитом, следовало ставить на пол возле кресла. Потом, по мере того как его болезнь усиливалась, а более близкое знакомство придавало ему смелость одеваться так, как ему хотелось, он стал появляться в салонах, даже вечером, в меховой шубе, которую не снимал ни зимой, ни летом, потому что вечно мерз».

В 1896 году, в возрасте двадцати пяти лет, он выпустил свою первую книгу «Утехи и дни». Это был полный провал. Книга была оформлена так, чтобы отвратить чувствительного читателя. По желанию Пруста обложку нарисовала Мадлен Лемер, предисловие написал Анатоль Франс, а тексты автора перемежались с мелодиями Рейнальдо Ана. Слишком роскошное издание, разношерстные персонажи не производили серьезного впечатления. А между тем для хорошего критика, которому удалось бы отыскать несколько граммов драгоценного металла, спрятанных среди всех этих булыжников, это могло бы стать прекрасным материалом для пророчества!

Внимательно читая «Утехи и дни», можно разглядеть кое-какие темы, на которых в будущем вырастет Марсель Пруст из «Поисков утраченного времени». В одной из странных и неправдоподобных новелл из «Утех и дней» Бальдасар Сильванд перед смертью говорит юной принцессе, что хотел бы остаться с ней на несколько часов. Она отказывается, ибо эгоизм не позволяет ей пожертвовать удовольствием даже ради умирающего. Мы столкнемся с той же темой, когда умирающий Сван поведает о своих тревогах герцогине Германтской, а она все же уедет на ужин.

В «Утехах и днях» есть сказка «Исповедь девушки», в которой героиня становится причиной смерти своей матери, позволив молодому человеку целовать себя, в то время как мать (страдающая болезнью сердца) видит эту сцену в зеркале. И эта тема повторится – впервые, когда мадемуазель Вентей сделает несчастным своего отца, а затем, когда слабость и нетрудоспособность рассказчика (или самого Пруста) так огорчат его бабушку.

Подобные неудовлетворенные «комплексы», откликающиеся вибрацией на любой резонирующий с ними сюжет, можно найти у каждого художника, и только эти комплексы способны породить ту особую музыку, за которую мы и любим данного автора. Именно по этой причине некоторые писатели раз за разом пишут одну и ту же книгу. Флобер в каждом романе бичует свой неисправимый романтизм; Стендаль трижды выводит образ молодого Бейля под именами Жюльена Сореля, Фабрицио дель Донго и Люсьена Левена, а неуклюжие мелодии «Утех и дней» двадцатипятилетнего Пруста служат набросками к великой симфонии «В поисков утраченного времени». Точно так же все темы его будущих произведений звучат в написанном немногим позже, но так и не законченном романе «Жан Сантей», которому не суждено было увидеть свет при жизни автора.

Однако в то время он слишком захвачен жизнью, чтобы описывать ее с необходимым безразличием. Как объясняет сам Пруст, для того чтобы стать большим художником, надо воспарить над собственным существованием. Важно не то, чтобы это существование было невероятно интересным, не обладание великой силой ума, а чтобы этот ум оказался способным, как говорят авиаторы, «оторваться от земли». Для того чтобы Пруст смог взлететь, события должны были вырвать его из реальной жизни.

Обстоятельства и, безусловно, тайное побуждение его таланта произвели желаемый эффект. Вначале у него обострилась астма – вскоре он уже не мог жить в деревне. Не только деревья и цветы, но даже легчайший растительный аромат одеколона, исходивший от кого-нибудь из знакомых, вызывал у него невыносимые приступы удушья. В течение длительного времени он еще отправлялся летом на берег моря – в Трувиль или в Кабур, но позже ему пришлось отказаться и от этих ежегодных поездок.

В это же время он совершил открытие, которому предстояло сыграть огромную роль в его жизни и творчестве: он открыл для себя Рёскина. Он перевел две его книги – «Амьенскую Библию» и «Сезам и лилии» – и снабдил переводы примечаниями и предисловием. Многое роднило этих двух писателей: оба выросли избалованными детьми в чересчур заботливых семьях, оба жили как богатые дилетанты, то есть вели образ жизни, которому присущи определенные опасности, так как он лишает человека контактов с реальной, жестокой жизнью, но который в то же время обладает и своими преимуществами – благодаря ему человек сохраняет остроту восприятия, позволяющую эстету улавливать самые тонкие нюансы. Именно через Рёскина Пруст научился понимать, причем гораздо лучше, чем сам Рёскин, произведения искусства. Именно благодаря Рёскину он совершил паломничество в Амьенский, а потом и в Руанский собор. Рёскин стал для него духом, оживившим мертвые камни. Никуда больше не ездивший Пруст нашел в себе силы отправиться в Венецию, чтобы увидеть архитектурные идеи Рёскина, воплощенные в «рушащихся, но еще стоящих и розовых» дворцах.

Нам дано узнать реальность лишь с помощью великих художников. Рёскин стал для Пруста одним из писателей-посредников, которые необходимы нам, чтобы войти в контакт с окружающим миром. Рёскин научил его рассматривать вблизи кусты, усыпанные цветами, облака, волны и описывать их с тщательностью, напоминающей некоторые рисунки Гольбейна или японских художников. Видение Рёскина было почти микроскопическим. Пруст пошел дальше своего учителя. Переняв его метод, он применил последний в отношении чувств с той самой тщательностью, которой его научил Рёскин. Вероятно, сам Пруст никогда не раскрылся бы, не испытай он великой любви к творчеству Рёскина. Таким образом, бесчисленных литературных наследников Пруста во Франции можно считать и наследниками Рёскина, о чем никто и не подозревает, так как достаточно одного-единственного экземпляра книги, занесенного по воле случая в страну и нашедшего душу, наделенную особой чувствительностью и готовую стать благодатной почвой, чтобы в этой стране появилась литература совершенно нового типа. Точно так же достаточно одного зернышка, принесенного ветром, чтобы на земле появилось растение, которое раньше там не росло, а теперь внезапно бурно разрослось и покрыло всю эту землю.

В 1903 году умер отец Пруста, а в 1905-м – мать. Испытывал ли он угрызения совести при мысли о ней – ведь она искренне верила в него, но так и не увидела результатов своего труда, или же все дело было в болезни, заставившей его уединиться, полностью уйти от общения с миром? А может быть, и болезнь, и угрызения совести стали всего лишь предлогом, обусловленным неосознанной потребностью написать произведение, которое уже почти вызрело в нем? Трудно сказать. Но точно известно, что именно в это время началась жизнь легендарного Пруста, воспоминания о которой сохранили для нас его друзья.

Настает время комнаты, обитой пробкой, чтобы в нее не проникал шум с улицы, постоянно закрытых окон, не пропускающих неуловимый и вредоносный запах каштанов с бульваров, курений, от которых исходит удушливый аромат, вязаных кофт, которые он надевает только после того, как прожарит их перед огнем до такой степени, что они покрываются дырками, словно пробитые пулями старые знамена. Настает время, когда Пруст, почти все время проводящий в постели, исписывает двадцать тетрадей, составляющих его книгу. Он выходит только по ночам и лишь на поиск каких-то деталей, необходимых для книги. Его штаб-квартирой часто становится отель «Ритц», где он выпытывает у официантов и метрдотеля Оливье, о чем беседуют между собой посетители ресторана. Если для точности описания ему необходимо снова увидеть боярышник своего детства, он выезжает в деревню в закрытом экипаже.

Так в период с 1910 по 1922 год он пишет «В поисках утраченного времени». Он знает, что книга хороша. Невозможно, чтобы он этого не знал. Человек, писавший подражания Флоберу, Бальзаку, Сен-Симону, доказывающие блестящее знание этих великих писателей, был слишком тонким литературным критиком, чтобы не понимать, что он и сам создал один из выдающихся памятников французской литературы. Однако как подать это произведение? У него нет никакого «положения в литературе», а «репутация», как уже было сказано, если и сложилась, то только отрицательная. Профессиональные писатели чувствовали себя обязанными не доверять ничему, исходившему от этого любителя, потому что он был богат и слыл снобом.

Он показал свою рукопись в «Нувель ревю франсез». Ее отвергли. В 1913 году ему удалось все же опубликовать первый том («В сторону Свана») в издательстве Бернара Грассе[322], но на свои деньги. Книга не имела особого успеха. Кроме того, почти сразу же после ее выхода началась война, и издательское дело замерло, так что второй том увидел свет только в 1919 году – на сей раз в «Нувель ревю франсез». Честь «раскрутки» Пруста принадлежит Леону Доде[323]. Благодаря Доде в 1919 году Пруст получил Гонкуровскую премию, принесшую известность стольким талантливым писателям. Теперь он стал знаменитым, и его произведение обрело достойных читателей не только во Франции, но и в Англии, Америке, Германии. Англосаксонские литераторы всегда видели в Прусте своего собрата.

«Любопытно, – замечал он в письме, датированном 1910 годом, – что никакая литература не оказала на меня такого влияния, как английская или американская, причем во всех, самых различных жанрах, от Джордж Элиот до Харди, от Стивенсона до Эмерсона. Германия, Италия, очень часто Франция оставляют меня безразличным. Но в „Мельнице на Флоссе“[324] есть две страницы, заставляющие меня плакать. Я знаю, что Рёскину этот роман был бы отвратителен, но готов примирить этих враждующих богов в Пантеоне моего восхищения…»

С первых же книг весь мир понял, что имеет дело не только с великим писателем, но и с одним из редких «изобретателей», которые вносят в историю литературы нечто совершенно новое.

Слава пришла к нему в 1919 году, смерть настигла в 1922-м. Итак, в тот момент, когда Пруст стал известен широкой публике, ему оставалось жить совсем немного. Он об этом знал и постоянно говорил о своей болезни и о близкой смерти. Ему не верили, его друзья посмеивались, считая Марселя мнимым больным. Он оставался в постели, работал, правил, заканчивал свое произведение, добавлял какие-то пассажи, подклеивал новые фрагменты, так что гранки становились похожими, как и его вязаные кофты, на старые знамена. К тому же независимо от того, умирал ли он на самом деле или нет, Пруст усугублял свою болезнь несоблюдением режима, злоупотреблением снотворными и лихорадочным трудом, потому что задавался вопросом, успеет ли завершить книгу до того, как умрет. Примерно в это время он сказал Полю Морану: «Я пишу вам длинное письмо и поступаю очень глупо, потому что это приближает мою смерть».

Может быть, он смог бы прожить еще несколько лет, если бы берег себя, однако подхватил пневмонию, отказался принимать врачей и умер. За несколько дней до этой болезни он написал на последней странице последней тетради слово «Конец».

Часто рассказывают красивую историю об агонии Пруста, во время которой он силился продиктовать заметки, чтобы дополнить и исправить в своей книге рассказ о смерти воображаемого великого писателя – Бергота. Он говорил: «Я дополню это место, когда буду умирать». Он попытался сделать это, и одним из последних произнесенных им слов стало имя его героя. Смерть Бергота, описанная Прустом, заканчивается следующими словами:

«Он умер. Умер навсегда?.. Кто может утверждать это?.. Конечно, ни опыты спиритов, ни религиозные догмы не дают нам доказательств существования души. Единственное, что можно сказать, так это то, что все в жизни происходит так, как если бы мы входили в нее с бременем обязательств, взятых в прошлой жизни. На этой земле у нас нет никаких поводов считать, что мы обязаны делать добро, быть чуткими, даже быть вежливыми, а если речь идет об образованном художнике, что он обязан двадцать раз переписывать кусок, восхищение перед которым не будет значить ровным счетом ничего для его тела, изъеденного червями, подобно части желтой стены, которую так изысканно и умело написал неизвестный художник. Все эти обязательства, не получающие одобрения в теперешней жизни, кажутся принадлежащими к иному миру, миру, основанному на добре, на совестливости, на жертвенности, миру, совершенно не похожему на наш, миру, из которого мы выходим, чтобы родиться на этой земле… Таким образом, мысль о том, что Бергот умер не навсегда, представляется вполне правдоподобной.

Его похоронят, но на протяжении всей скорбной ночи в освещенных витринах его книги, сложенные по три в ряд, похожие на ангелов с распростертыми крыльями, казались тому, кого уже не было, символом его воскресения…»

Эта страница восхитительна, попытаемся остаться верными ее духу и, чтобы воскресить произведение, направим на высокую стопку томов «В поисках утраченного времени» свет нашего внимания. Не будем говорить более о Марселе Прусте, поговорим о его книге. Запомним из его жизни лишь то, что помогает понять произведение: присущую ему с детства чрезмерную чувствительность, позволявшую улавливать самые трудно ощутимые нюансы переживаний, уважение к добру, выросшее из любви к матери, доходившее порой до угрызений совести сожаление о том, что он не смог сделать ее по-настоящему счастливой, болезнь – чудесное оружие художника, помогающее ему защититься от мира; наконец, испытываемую с детства потребность остановить с помощью художественных образов сложные и ускользающие чувства. Никогда еще призвание писателя не было столь очевидным, никогда и никто не посвящал всю свою жизнь созданию одного произведения.

II. Невольная память

О чем повествует это произведение? Будет большой ошибкой, если, желая объяснить сюжет «В поисках утраченного времени», вы скажете: «Это история о нервном ребенке, о том, как он учится жить и познает мир, о друзьях его родителей, о его любви к нескольким молодым девушкам – Жильберте, Альбертине, о браке Жильберты Сван с Сен-Лу, о необычных любовных историях господина де Шарлю». Чем больше подобных фактов вы перечисляете, тем дальше вы уходите от определения того, что составляет оригинальность Пруста. Как хорошо и точно выразился испанский критик Ортега-и-Гассет, это будет похоже на то, что вас попросят объяснить живопись Моне, а вы ответите: «Моне – это художник, который рисовал соборы, пейзажи Сены и кувшинки». Тем самым вы сообщите какие-то сведения, но это не будут сведения о природе искусства Моне. Сислей тоже писал пейзажи Сены, Коро тоже писал соборы. Главным в творчестве Моне являются не сюжеты, подаренные ему случаем, а особая манера видеть природу. Чтобы разъяснить свою идею, Ортега-и-Гассет приводит символический анекдот. Каждое утро в библиотеку приходил маленький горбатый человечек и просил словарь. Библиотекарь спрашивал его: «Какой?» – «Мне все равно, – отвечал горбун, – я на него сяду».

То же самое относится к Моне и к Прусту. Если бы вы спросили у них:

– О чем вы хотите писать?.. Кого хотите изобразить?..

Они ответили бы вам:

– Нам все равно. Сюжеты и персонажи существуют лишь для того, чтобы дать каждому из нас возможность быть самим собой.

И если Моне – это особая манера видеть природу, то Пруст – это прежде всего особая манера воскрешать прошлое.

А разве существует много способов воскрешать прошлое? Разумеется. Прежде всего можно воскрешать прошлое усилиями ума, пытаясь из сегодняшнего дня воссоздать обстоятельства, подготовившие этот день. Например, в данное время я пишу эссе о Прусте. Задаваясь вопросом, зачем я это делаю, я припоминаю, что впервые идею подготовить цикл лекций о нескольких великих французах нашего времени мне подал президент Принстонского университета за обедом в Булонском лесу. Может быть, если постараюсь, я вспомню, как в тот момент выглядел лес, вспомню, кто еще присутствовал на обеде, и постепенно, путем определенных мыслительных операций, мне удастся восстановить более или менее точную картину произошедшего в тот день.

Порой мы пытаемся воссоздать прошлое, опираясь на документы. Например, если я хочу представить себе, как выглядел Париж во времена Пруста, я буду читать Пруста, буду расспрашивать знавших его людей, читать другие книги, написанные в то время, и мало-помалу смогу составить небольшую картину, напоминающую (или не напоминающую) Париж 1900 года. По мысли Пруста, такой способ воссоздания прошлого совершенно не подходит для создания произведений искусства. Умственная реконструкция никогда не позволит нам дать точное представление о времени и оживить прошлое. Для этой цели необходимо обратиться к невольной памяти.

На чем же основано это невольное восстановление в памяти? На совпадении между сегодняшним восприятием и воспоминанием. Пруст рассказывает, что Комбре уже давно стерся из его памяти, но однажды зимой мать, заметив, что он замерз, предложила ему выпить чаю. Она послала за пирожным «Мадлен». Пруст машинально поднес к губам ложечку с чаем, в котором размокал кусок пирожного, и, почувствовав вкус смешанного с крошками чая, вздрогнул от непонятного наслаждения. Это наслаждение показало, насколько мелки все несчастья его жизни, насколько иллюзорно понятие о краткости этой жизни.

Откуда же пришло это мощное ощущение радости? Он почувствовал, что оно было связано со вкусом чая и пирожного, но в то же время бесконечно превосходило его. Откуда оно пришло? Что означало? Он сделал второй глоток и постепенно стал осознавать, что вкус, подаривший ему столь сильные ощущения, был вкусом пирожного «Мадлен». Таким же пирожным, обмакнув кусочек в чашку с чаем, двоюродная бабушка Леония угощала его в Комбре воскресным утром, когда он приходил к ней поздороваться. И это ощущение, точно совпадавшее с ощущением из его прошлого, воскресило все, что происходило тогда в Комбре, гораздо точнее, чем сделала бы это интеллектуальная память.

Почему же такой способ воссоздания настолько силен? Потому что благодаря ему образы воспоминаний, обычно мимолетные, поскольку не имеют возможности опереться на сильные ощущения, обретают опору в ощущениях сегодняшних.

Если вы хотите точно понять, что происходит во владениях Времени, задумайтесь над тем, какую роль играет в Пространстве прибор, называемый стереоскопом. Вам показывают две картинки, они не одинаковы, потому что каждый глаз видит их по-разному, и именно благодаря тому, что эти картинки не совпадают, у вас создается ощущение объема. Ибо образ предмета, действительно обладающего объемом, будет для каждого глаза разным. Следовательно, все происходит так, как если бы человек говорил: «Каждый раз, когда я видел два изображения одного и того же предмета, не полностью совпадающие друг с другом, я понимал, что все дело в объеме, увиденном под двумя разными углами. Если же сейчас мне трудно совместить два показанных мне изображения, то это значит, что я вижу нечто объемное». Отсюда и иллюзия пространственного объема, созданного стереоскопом. Пруст открыл, что союз Сегодняшнего ощущения с Далеким воспоминанием играет для Времени такую же роль, как стереоскоп – для пространства. Он создает иллюзию временного объема, позволяя заново найти, «почувствовать» время.

Подведем итог: рождение прустовского шедевра стало возможным благодаря воссозданию прошлого с помощью невольной памяти.

III. Обретенное время

Но что же видит Марсель (герой книги), воссоздав свое прошлое? В центре картины он видит деревенский дом в Комбре, где живут его бабушка, мать, тетушка Леония (образ, наделенный глубоко личным и мощным комическим началом) и несколько служанок. Он видит провинциальный сад. По вечерам в гости к его родителям часто приходит сосед, господин Сван, он приходит один, без госпожи Сван. Когда господин Сван появляется, он открывает маленькую калитку в саду и над ней звонит колокольчик. Для ребенка окружающая дом местность кажется разделенной на две «стороны»: «сторону Свана» – там, где стоит дом господина Свана, и «сторону Германтов», где стоит замок Германтов. Сами Германты представляются Марселю загадочными, недоступными существами – ему рассказывали, что их род восходит к Женевьеве Брабантской, они ведут сказочный образ жизни. Таким образом, начало жизни – это возраст имен. Германты – всего лишь имя. Сам Сван, и в особенности госпожа Сван и дочь Свана Жильберта, – это тоже лишь имена.

Постепенно имена уступают место живым людям. Германты при личном знакомстве утрачивают значительную долю своего величия. Герцогиня Германтская, казавшаяся ребенку кем-то вроде святой с церковного витража, позже живет в доме Марселя в Париже. Он видит, как она каждый день выходит на прогулку, присутствует при ее ссорах с мужем и постепенно учится оценивать не только ее ум, но и эгоизм и черствость. Иными словами, он обнаруживает, что за всеми именами мужчин и женщин, представлявшимися такими прекрасными его детскому взгляду, скрывается весьма заурядная действительность. В реальной жизни нет ничего романтичного, вся романтика кроется в различии между миром действительности и миром воображаемого.

Говоря о любви, Пруст также описывает возраст слов, когда человек считает, что может полностью отождествлять себя с другим существом и стремится к недостижимой слитности. Однако воображаемое существо не имеет ничего общего с реальным человеком, с которым ты можешь оказаться связанным до конца жизни. Сван женится на рожденной его воображением Одетте и обнаруживает рядом с собой госпожу Сван, которую не любит, она «не в его вкусе». Рассказчик, Марсель, в конце концов влюбляется в Альбертину, которую при первой встрече счел вульгарной, почти уродливой, и тоже обнаруживает, что в любви нельзя ничего захватить и никому никогда не удается завладеть другим существом. Он пытается посадить Альбертину под замок, сделать ее своей пленницей. Он думает, что через принуждение сможет удержать, поглотить ее, однако это – всего лишь химера. Любовь – такая же иллюзия, как и весь мир.

Марсель исследовал обе стороны своего детства – «сторону Свана» и «сторону Германтов», – представлявшиеся ему огромными и загадочными мирами, и не нашел в них ничего по-настоящему интересного. Ему казалось, что эти две стороны отделены друг от друга непреодолимой пропастью. Но случается так, что эти стороны соединяются, словно над произведением протянулась гигантская арка, – дочь Свана Жильберта выходит замуж за родственника Германтов Сен-Лу. Значит, противостояние двух сторон тоже было ложью. Действительность полностью известна и так же полностью иллюзорна.

Однако ближе к концу книги Марсель получает второе предзнаменование, в чем-то похожее на маленькое пирожное «Мадлен» и имеющее такое же значение для обращения в искусство, как явление благодати – для обращения в веру. Входя в дом к Германтам, он спотыкается на шаткой ступеньке, состоящей из двух плиток, и когда, обретя равновесие, ставит ногу на «плохо отесанный, чуть ниже соседнего» камень, все преследовавшие его грустные мысли улетучиваются перед той же радостью, которую он испытал, ощутив вкус пирожного «Мадлен».

«Как в тот миг, когда я попробовал „Мадлен“, пропали все тревоги о будущем, все умственные терзания. Глубокая любовь застилала мои глаза, ослепительный свет окружал меня всякий раз, когда я делал такой же шаг, ставил одну ногу на более выпуклый булыжник, а другую – на ушедший глубже в землю… Забыв Германтов, я смог заново обрести то, что чувствовал, ослепительное и неясное видение коснулось меня, словно бы говоря: „Поймай меня на лету, если у тебя хватит сил, и попытайся разрешить загадку счастья, которое я тебе предлагаю…“ И почти сразу же я узнал ее, это была Венеция, которую мне никогда не удавалось описать, несмотря на все усилия, и которую, вместе со всеми прочими ощущениями того дня, внезапно вернуло ощущение, испытанное некогда на двух неровных плитках собора Святого Марка…»

И снова благодаря союзу Сегодняшнего ощущения с Далеким воспоминанием он испытывает счастье художника. Через мгновение, когда он захочет вымыть руки и ему принесут грубое полотенце, неприятное ощущение от прикосновения пальцев к ткани вызовет у него в памяти море. Почему? Потому что давным-давно, тридцать, сорок лет назад, он имел дело с такими же полотенцами в гостинице на берегу моря. Он испытывает такое же потрясение, как и в истории с пирожным «Мадлен». Писателю снова удалось остановить, захватить, «обрести» маленький кусочек времени. Он входит в возраст действительностей или, вернее, единственной действительности, то есть искусства. Он чувствует, что у него осталась одна обязанность – он должен отправиться на поиски подобных ощущений, на поиски утраченного времени. Жизнь, которую мы проживаем, ничего не значит, она вся – утраченное время. «По-настоящему задержать и понять что-то можно лишь с точки зрения вечности, то есть искусства». Воссоздать для памяти утраченные впечатления, исследовать колоссальные и драгоценные залежи памяти человека, достигшего зрелости, и превратить свои воспоминания в произведение искусства – вот какую задачу он ставит перед собой.

«В тот самый момент, в особняке Германтов, я еще слышал звук шагов, моих шагов, провожавших господина Свана, неровное, металлическое, бесконечное, пронзительное и звонкое звяканье колокольчика, возвещавшее об уходе господина Свана и о том, что мама сейчас поднимется. Я слышал эти звуки, между тем как они остались далеко в прошлом… День, когда я слышал звон колокольчика в саду Комбре, такой далекий и в то же время близкий, был точкой отсчета в том огромном измерении, которым я не владел. И однако я испытал головокружение, словно смотрел с высоты многих лье и видел столько прожитых лет внизу, под собой и внутри себя…

Если бы мне было отпущено достаточно времени, чтобы завершить мой труд, я непременно отметил бы его печатью времени, мысль о котором сегодня так неотступно преследует меня, и описал бы в нем людей, даже если бы пришлось изобразить их похожими на чудовищ, занимающих во времени место, куда более значительное, чем место, отведенное им в пространстве, место, напротив, безмерно растянутое, потому что они, подобно гигантам, погруженным в года, касаются одновременно прожитых ими эпох – таких далеких, между которыми уместилось столько дней – во времени…»

И роман заканчивается – так же, как и начинался, – идеей времени.

Закончив перечитывать роман Пруста, не можешь прийти в себя от изумления при мысли о том, что некоторые критики обвиняли его в отсутствии плана. Напротив, весь огромный роман выстроен, как симфония. Безусловно, искусство Вагнера оказало большое влияние на всех художников того времени. Может быть, «В поисках утраченного времени» скорее напоминает не симфонию, а оперу Вагнера. Первые страницы – это увертюра, в которой уже звучат основные темы: время, колокольчик господина Свана, литературное призвание, пирожное «Мадлен». Потом перебрасывается огромная арка от Свана к Германтам, а в конце все темы сводятся воедино. «Мадлен» ведет нас к ступенькам и грубому полотенцу, колокольчик господина Свана звонит так же, как на первых страницах, и завершается роман словом «время», то есть основной темой.

Поверхностного читателя может сбить с толку тот факт, что внутри этого продуманного и строгого плана воспоминания всплывают не в логическом и хронологическом порядке, а словно сны – основываясь на случайных совпадениях памяти и непроизвольных напоминаниях.

IV. Относительность чувств

В чем состоит оригинальность этого произведения? Прежде всего искусство Пруста – это искусство, насыщенное эстетической, научной и философской культурой. Пруст наблюдает за своими персонажами со страстной и отрешенной любознательностью натуралиста, изучающего насекомых. Человек занимает в природе свое место, место чувственного животного среди других животных, возносясь при этом на ту высоту, которую обеспечивает ему безупречный ум. Даже растительный мир удостаивается пристального изучения. «Девушки в цвету» – это более чем образ, это прежде всего необходимая пора короткой жизни человеческого растения. Восхищаясь их свежестью, автор уже различает неуловимые признаки появления плода, зрелости, а потом – семени, иссушения: «Подобно тому, как плоды на растениях созревают в разное время, я видел в старых женщинах на пляже в Баальбеке жесткие семена, мягкие клубни, в которые когда-нибудь превратятся мои подруги».

Следовало бы привести здесь пассаж из начала «Содома и Гоморры», в котором Франсуаза, деревенское растение-паразит, описана нераздельно живущей со своими хозяевами: толстым шмелем-Шарлю и орхидеей-Жюпьеном, и сцену в Опере, в которой, по мере того как морские слова вытесняют слова земные, персонажи незаметным образом превращаются в морских чудовищ, различимых лишь через прозрачную синеву волн. Даже самым прекрасным греческим мифам не под силу так выявить «космическую сторону» человеческой драмы.

Любовь, ревность, тщеславие кажутся ему болезнями в буквальном смысле этого слова. «Любовь Свана» – это законченное описание клинического случая. Патология чувства описана с такой болезненной точностью, что не остается сомнений – наблюдатель лично испытал все описываемые страдания и, подобно некоторым мужественным врачам, способным отделить свое страдающее «я» от «я» мыслящего и день за днем описывающим развитие своей раковой опухоли или паралича, с героической техничностью анализирует собственные симптомы.

Поражает научная сторона стиля. Многие из самых прекрасных образов заимствованы из физиологии, физики, химии. Возьмем наугад несколько страниц:

«Моя мать уже три года не замечала помаду, которой красила губы одна из ее племянниц, словно она была растворена до прозрачности в какой-то жидкости. Однако настал день, когда какая-то лишняя частица, или, может быть, что-то иное, спровоцировала явление, которое называют перенасыщением: вся ранее не замеченная помада словно бы сконцентрировалась, и мать, потрясенная этим скандальным цветом, заявила, что племянница ведет себя позорно, и прервала с ней все отношения…»

«Люди, которые не влюблены, считают, что умный человек может страдать лишь из-за того, кто этого действительно достоин. Это можно сравнить с удивлением по поводу того, что люди снисходят до заболевания холерой, хотя ее вызывает такая крохотная бацилла…»

«Неврастеники не могут поверить людям, которые уверяют их, что они успокоятся, если не будут вставать с постели, получать письма, читать газеты. Точно так же и влюбленные, находясь в совершенно противоположном состоянии и еще не попробовав, не могут поверить в благотворное влияние отказа…»

Результат этого прекрасного и жесткого анализа состоит в том, что можно назвать диссоциацией классических чувств. В течение длительного времени моралисты довольствовались общими терминами с плохо определенным содержанием и допускали, что наша сентиментальная жизнь представляет собой балет, тщательно разыгранный такими абстрактными понятиями, как Любовь, Ревность, Ненависть и Безразличие. Стендаль попытался прояснить эти запутанные понятия, различая любовь-вкус, любовь-страсть и любовь-тщеславие и объяснив явление, которое он называл «кристаллизацией». Тем самым он сыграл роль того поколения химиков конца XVIII века, которое отказалось от веры в четыре элемента и выделило определенное количество простых тел. Однако Пруст показал, что эти неделимые атомы и сами представляют собой сложные миры, образованные бесконечным числом чувств, каждое из которых опять-таки можно делить до бесконечности.

В реальной жизни, говорит он, в определенные моменты нашего существования (в частности, в отрочестве или в период, когда нами владеет «бес полуденный»)[325] мы пребываем в состоянии восприимчивости, так же как в определенные моменты слабости и усталости сдаемся на милость первого же микроба, решившегося атаковать наш организм. Мы влюблены, причем не в какого-то конкретного человека, а в человека, который случайно оказывается рядом с нами в тот самый момент, когда мы испытываем таинственную жажду встречи. Наша любовь блуждает в поисках существа, на которое она могла бы излиться. В нас вызревает готовая комедия, не хватает только актрисы, которая сыграла бы в ней главную роль. Она непременно придет, и, кроме того, она может смениться. Как в театре ту или иную роль вначале может играть ведущий актер, а потом – дублеры, так и в жизни мужчины (или женщины) случается, что роль любимого существа по очереди играют далеко не равнозначные исполнители.

«Женщина, чье лицо мы видим перед собой еще с большим постоянством, чем видим свет, – потому что даже с закрытыми глазами мы ни на мгновение не перестаем обожать ее прекрасные глаза, ее красивый нос, делаем все возможное, чтобы снова увидеть их, – эта женщина единственная для нас, но мы прекрасно знаем, что она могла бы быть другой, если бы мы оказались в другом городе, а не в том, где встретили ее, если бы гуляли по другим кварталам, посещали другие салоны. Мы верим, что она единственная, но она неисчислима. А между тем она предстает единой, неделимой перед нашими любящими глазами, и в течение очень долгого времени другая женщина не сможет заменить ее. Дело в том, что эта женщина посредством какой-то магии пробудила к жизни мириады элементов нежности, существующих внутри нас в раздробленном состоянии, и собрала их воедино, стерев все трещины между ними; и именно мы, создав ее облик, произвели на свет цельное любимое существо».

Будь мы честными по отношению к самим себе, мы признали бы существование чувства, предшествующего выбору объекта, спросив себя: «Кого я буду любить?» Мы знали бы, что испытываемые нами счастье или боль лишь волей случая связаны с определенным человеком и что на самом деле наши героини, как и героини Пруста, всего лишь играют главную роль в нескольких представлениях комедии, которая будет длиться столько же, сколько длится наша чувственная жизнь.

Почему мы выбираем этих героинь? За их красоту? Нет, считает Пруст. Цивилизованного человека по-настоящему волнует любопытство, вызванное загадкой и трудностями. Уместно процитировать здесь прекрасные стихи Поля Валери:

Вперед!.. Пусть будет ясно все, вы все сочтете вздорным. Заселит скука ваша мир, лишенный тени,

Людьми бесстрастными с холодною душой,

Но есть тревога – Господа подарок.

В глазах у вас горит еще надежда,

Не уходящая корнями в прочный мир;

Неясен принцип вашего величья.

И самые глубокие из вас,

Те, кто самих себя понять не в силах,

Во тьме находят высшее блаженство

И чистые объекты для любви.

И смутный сумрак освещает ваши дни;

Молчанье – слов непонятый источник.

Тайна – любви непонятный источник… Счастье, учит Пруст, не в действительности, а в нашем воображении. Очистим наши удовольствия от мечтаний – и мы практически уничтожим их. Он полагает, что любовь, та любовь, которая существует в нас еще до того, как появится ее объект, эта блуждающая и непостоянная любовь «замирает при виде определенной женщины просто потому, что эта женщина будет почти недосягаема. С этого момента мы думаем уже не столько о женщине, которую с трудом представляем себе, сколько о способах узнать ее. Развивается состояние тревоги, и этого оказывается достаточно, чтобы вся наша любовь сосредоточилась на ней, этой едва знакомой нам женщине. Любовь становится всеобъемлющей; мы уже не думаем о том, что реальная женщина занимает в ней совсем небольшое место… Что знал я об Альбертине? Раз или два я видел ее профиль на фоне моря…»

Мы можем вообще ничего не знать о любимом существе. Когда Пруст едет в Бальбек, пригородный поезд ненадолго останавливается в какой-то деревне, и там он видит красивую девушку, продающую молоко пассажирам. Поезд почти сразу же отъезжает, и в памяти у него остается лишь мимолетное и прекрасное впечатление. Но именно потому, что эта картинка лишена какого бы то ни было содержания, к ней можно привязать самые яркие чувства.

Пруст настолько уверен в том, что воображение – это самое главное в любви, что, описывая физические подробности любви, которые мужчины наивно считают основным объектом своего желания, неизменно представляет их немного смешными или даже откровенно неприятными. Перечитайте жуткую сцену между Жюпьеном и Шарлю или же тот эпизод, в котором рассказчик наконец может удовлетворить свое долго лелеемое желание поцеловать Альбертину:

«Я бы очень хотел, прежде чем поцеловать ее, заново наполнить ее тайной, которой она была окутана для меня на пляже до того, как я узнал ее, снова найти в ней страну, в которой она некогда жила; во всяком случае, если бы я не знал ее, я мог бы представить себе на ее месте все воспоминания о нашей жизни в Бальбеке, шум потока под моим окном, крики детей. Но, скользнув взглядом по прекрасному розовому шару ее щек, чья нежно изогнутая поверхность уходила под первые завитки ее красивых черных волос, которые сбегали, подобно цепям холмов, вздымались крутыми изгибами и очерчивали углубления долин, я был вынужден сказать себе:

– Наконец-то, после неудачи в Бальбеке, я познаю вкус этой неведомой розы, щеки Альбертины…

Я говорил это себе, потому что верил, что можно обрести знание через губы; я говорил себе, что познаю вкус этой розы из плоти, потому что не думал, что человек, существо, безусловно, куда более простое, чем морской еж или даже кит, лишен определенных очень важных органов, в частности того органа, который служит для поцелуев. Он заменяет этот недостающий орган губами и тем самым достигает результата, пожалуй, несколько более удовлетворительного, чем если бы ему пришлось ласкать возлюбленную рогом или клыками. Но губы, созданные для того, чтобы донести до неба вкус того, к чему они прикасаются, не осознавая своей ошибки и не признавая своего разочарования, должны довольствоваться блужданием по поверхности и останавливаться перед твердыней этой непроницаемой и желанной щеки. Кроме того, именно в этот момент, в момент прикосновения к плоти, губы, даже если предположить, что они опытны и более одарены, никак не смогут ощутить в полной мере вкус, почувствовать который им мешает сама природа, ибо они остаются в одиночестве в той пустынной области, где не могут найти пищу, ведь зрение, а затем и обоняние давно покинули их. Вначале, по мере того как мои губы стали приближаться к щеке, поцеловать которую мне предлагал мой взор, глаза мои смещались, и перед ними представали новые щеки; в крупных порах кожи на шее, увиденной вблизи и словно бы под лупой, проявилась крепость, изменившая характер лица… И если в Бальбеке Альбертина казалась мне другой, то теперь, за время короткого пути моих губ к ее щеке, я увидел десять Альбертин; одна и та же юная девушка превратилась в многоглавую богиню, и та голова, которую я видел на заднем плане, по мере приближения уступала место другой. Во всяком случае, пока я не коснулся этой головы, я видел ее, до меня долетал ее легкий аромат. Но увы! – ибо для поцелуя наши ноздри и глаза настолько же плохо расположены, насколько наши губы плохо сделаны, – внезапно мои глаза перестали видеть; мой сплюснутый нос, в свою очередь, уже не воспринимал никакого запаха, и, так и не познав в достаточной мере вкус желанной розы, по этим отвратительным признакам я понял, что наконец целую щеку Альбертины».

Сравните это описание с «отвратительными» ощущениями упоения Руссо, когда он описывает поцелуй Жюли и Сен-Пре, и вы поймете, какая пропасть отделяет объективную философию любви, то есть философию, верящую в реальность любви и объекта любви, от философии субъективной, в частности философии Пруста, которая учит, что любовь может существовать лишь внутри нас и что все, выводящее ее в реальную жизнь, все, что способствует ее удовлетворению, убивает это чувство.

Подобно наблюдателю в самолете, который с высоты может видеть одновременно позиции и своей, и вражеской армий и благодаря этому достигает трудной и необходимой беспристрастности, влюбленный Пруст проникает одновременно в мысли и влюбленного, и любимой женщины, видит образы одного в другом, поднимается над временем, со спокойной жестокостью сравнивает свою сегодняшнюю страдающую душу с завтрашней исцеленной душой. Ничто не интересует его больше, чем великолепные панорамные виды, например клан Вердюренов на суде предместья Сен-Жермен и одновременно предместье Сен-Жермен на суде клана Вердюренов. Искусство нашего времени, увиденное из будущего, и импрессионизм, увиденный из нашего времени; лагерь дрейфусаров[326] и лагерь националистов, запечатленные на одном снимке неким идеальным безразличным объективом.

Задумаемся теперь: почему эта беспристрастность, эта научная объективность вызывают сильнейшие эстетические эмоции? Дело, судя по всему, в том, что основная задача искусства состоит в отвлечении эмоций с активной жизни и подключении их к запасному мотору вымысла. Вымысел, имеющий моральную основу и претендующий на то, чтобы предлагать правила игры, тем самым пробуждает именно то, что должен был бы усыплять. В тот самый момент, когда начинают действовать моральные суждения, прекращается действие эстетических эмоций. Точно так же статуя представляет собой произведение искусства, а обнаженная женщина – нет.

Это прекрасно понимал Стендаль, и его язык, напоминающий по стилю Гражданский кодекс, свидетельствует о поисках максимально беспристрастного тона. Но Пруст превзошел его, придав своему творению несгибаемо объективный характер, являющийся одним из необходимых условий красоты.

«Если события, происходящие в мире, – пишет Флобер, – кажутся вам словно бы смещенными, призванными создавать иллюзию, которую надо описать, настолько, что все вокруг, включая и ваше собственное существование, представляются вам совершенно бесполезными… тогда решайтесь». На вечере у госпожи де Сент-Эверт Сван, оторванный от мира своей любовью и видящий в ней очарование «того, что, не являясь более целью для нашей воли, предстает перед нами в своем истинном свете», выглядит прекрасным символом истинного художника, того идеального зеркала, к которому Пруст подходил настолько часто, что слился с ним.

V

И Пруст, и Флобер полагают, что единственная реальная вселенная – это искусство, а единственный истинный рай – это рай потерянный. Может ли средний человек принять эту философию? Конечно нет. «Поднялся ветер!.. Попытаемся же выжить!»[327] Трудно жить, не веря в реальность чувств. На самом деле существует форма любви, совершенно отличная от любви-болезни, описанной Прустом, счастливая, мистическая, абсолютная, преданная любовь, полное признание существа, любовь, героинями которой в романах стали госпожа де Реналь и госпожа де Морсоф[328], а героинями в жизни – миллионы женщин. Пруст описывает подобную любовь только в форме любви материнской, но, судя по созданному им портрету бабушки, мы понимаем, что ему были вовсе не чужды чувства верности и самоотречения.

Он обратил всю силу своей преданности на собственное искусство, однако искусство, достигающее такой степени осознания, предъявляющее такие требования к себе, становится поразительно похожим на религию. В момент смерти Бергота Пруст напоминает, каким должно быть настоящее самоотречение художника, вроде Вермера, который пытался с абсолютной точностью изобразить уголок желтой стены. Именно так мы представляем себе добродетельное терпение, с которым Пруст искал точные слова, чтобы описать некий ручей, некий куст боярышника или же чудо с пирожным «Мадлен». Рейнальдо Ан описал один из моментов почти религиозного исступления писателя, и я хочу оставить читателей с этим образом Пруста, поглощенного молитвой:

«В день моего приезда мы пошли с ним погулять по саду. Мы шли мимо высаженных в ряд кустов бенгальских роз, и вдруг он замолчал и остановился. Я тоже остановился, но тут он снова пошел вперед, и я за ним. Вскоре он снова остановился и сказал с детской, немного грустной нежностью, которая навсегда сохранилась в его тоне и голосе: „Вас не обидит, если я немного отстану? Я хотел бы еще раз взглянуть на эти розочки…“ Я оставил его. Дойдя до поворота аллеи, я оглянулся. Марсель вернулся к розовым кустам. Обойдя замок, я нашел его на том же месте, пристально смотрящим на розы. Нагнув голову, с серьезным выражением лица, прищурившись, сдвинув брови, словно бы в страстном усилии сосредоточиться, левой рукой он упрямо заталкивал в рот концы своих черных усиков и покусывал их. Я понимал, что он слышит, как я подошел, видит меня, но не хочет ни говорить, ни двигаться. Поэтому я молча прошел мимо. Прошла минута, и вдруг я услышал, как Марсель меня окликнул. Я повернулся, он бежал ко мне. Догнав меня, он спросил, не сержусь ли я. Я со смехом успокоил его, и мы возобновили прерванный разговор. Я не задавал ему никаких вопросов по поводу того, что произошло возле роз, никак не прокомментировал этого, не пошутил. Я смутно понимал, что этого делать не следует…

Сколько раз в дальнейшем мне приходилось присутствовать при подобных сценах! Сколько раз я наблюдал за Марселем в те загадочные моменты, когда он пребывал в полном единении с природой, с искусством, с жизнью, в те минуты, когда он погружался в себя, когда, сосредоточившись всем своим существом на возвышенном труде, в котором постижение чередовалось с вдохновением, он входил, так сказать, в состояние транса, и тогда его сверхъестественные ум и чувствительность позволяли ему то через ряд острых озарений, то через медленное и неотвратимое проникновение дойти до сути вещей и открыть то, чего никто не мог увидеть, – то, чего теперь уже никто никогда и не увидит».

В такие мгновения благодати мистицизм художника становится сродни мистицизму верующего.

Анри Бергсон[329]

Мы видели, что цикл «В поисках утраченного времени» начинается и заканчивается темой Времени, мы показали, что природа памяти была одной из проблем, в наибольшей степени занимавших Марселя Пруста. Философия Бергсона, философия длительности, согласно которой главными героями драмы жизни являются Время и Память, следует по пути, параллельному пути прустовской мысли. Эта философия играла ведущую роль на протяжении всего изучаемого нами периода. Ее роль в истории идей во Франции сопоставима с ролью картезианской философии (которую она к тому же дополняла). Многих трезвомыслящих людей она привела к религии. Она вдохновляла художников, в том числе Пруста и Пеги, и заставляла ученых пересматривать свои суждения. Попытаемся описать ее хотя бы в основных чертах.

Философия, которой учил меня мой преподаватель, философ Ален, была далека от бергсоновской. Ален признавал Бергсона, но не бергсонианцев. Однако он любил повторять, что при изучении творчества великого человека нет занятия более бесплодного, чем придираться по пустякам, обсуждать и отрицать его идеи. Он говорил, что нужно постараться войти в систему, по мере возможностей раскрыть ее и сделать своей, хотя бы на период изучения. Он считал критику оправданной лишь в тех случаях, когда она опирается на доскональное знание предмета, но нельзя приобрести знание, не попытавшись отнестись к изучаемому предмету доброжелательно. Итак, мы постараемся с полной доброжелательностью раскрыть элементы бергсоновской философии. Речь идет вовсе не о том, чтобы раскрыть ее полностью или дать ей научную оценку. На это нам не хватит ни времени, ни учености. Тем же, кто хотел бы внести дополнительную ясность, мы можем лишь посоветовать обратиться к самому Бергсону, читать которого совсем не трудно. Мы попытаемся лишь обозначить общие направления исследований Бергсона и показать, в чем состояла его оригинальность.

I. Язык и действительность

Большинство людей не видят действительность. На протяжении всей своей жизни они манипулируют не другими людьми или предметами, а символами, выраженными словами. Если вы скажете: «Турция хранит (или не хранит) верность Британскому Содружеству», то не воспроизведете фрагмент «действительность», а всего лишь выстроите в ряд плохо определенные слова. Что такое Турция? Если под этим словом подразумевается турецкое правительство, следовало бы, прежде чем говорить о нем, понять, как оно работает, разобраться в том, какие люди входят в его состав, оценить силу их чувств. Если речь идет о турецком народе, надо было бы съездить в Турцию, изучить различные провинции и классы общества, подружиться с несколькими типичными турками. Но такое изучение требует длительного времени. В то же время жизнь и действие требуют от нас быстрых суждений. Поэтому мы довольствуемся этикеткой, наклеенной на соответствующий ящик, и говорим: «Турция», в надежде, что все прочие – министры и послы – и так знают, что в этом ящике лежит.

Человеческий ум, являющийся прежде всего инструментом действия, должен признавать инструменты языка. Они далеки от совершенства, но без них не обойтись. Однако абсолютно необходимо, чтобы время от времени ум входил в соприкосновение с действительностью. Без этого абстрактные слова и обозначаемые ими концепции войдут в опасные и нерациональные столкновения. «Интеллектуал» левого толка представляет себе плохо определенную совокупность отношений, называет ее капитализмом и яростно сражается с этим чудовищем. Интеллектуал правого толка представляет себе плохо определенную совокупность отношений, называет ее социализмом и объявляет войну этому призраку. Для обоих фанатиков забастовка – это всего лишь дуэль двух абстрактных понятий. Напротив, для предпринимателя, выросшего вместе со своим заводом, знающего его до последнего винтика, трудившегося бок о бок со своими работниками, так же как и для умного и хорошо информированного рабочего, завод – это живое существо с понятными нуждами и слабостями. И тот и другой могут угадать правильные пути решения промышленных проблем, причем не на основании абстрактных размышлений, а пользуясь интуицией, которая развилась у них благодаря глубокому знанию людей и вещей.

Мужчины, плохо знакомые с женщиной, говорят, что у нее сложный характер, что она непредсказуема и не оправдывает их надежд. Они анализируют ее слова, взвешивают ее поступки и ничего не понимают. Мужчина, давно любящий эту же женщину, проникает в глубины ее мысли, и ее взбалмошный характер представляется ему самым постоянным и понятным в мире. Он не рассуждает – он угадывает. Точно так же иностранец, говоря о несчастьях Франции, напрасно будет анализировать все детали решений, принятых во время Перемирия 1918 года[330]. Он видит только путаницу. Он считает, что некоторые повороты, некоторые отступления совершенно необъяснимы. Однако француз, любящий и досконально знающий свою страну, даже если он в чем-то не одобряет это соглашение, поймет и извинит его. Он находится внутри французского общества, думает вместе с ним, он способен собственным умом оценить реакции разных групп, и у него складывается обобщенное ощущение, соответствующее действительным поступкам Франции, поскольку вся она состоит из одних и тех же элементов. Он не рассуждает – он знает.

«Мы познаем истину, – говорил Паскаль, – не только разумом, но и сердцем, именно благодаря ему мы познаем первые принципы. Именно на эти знания сердца и инстинкта должен опираться разум, и на них он должен основывать свои рассуждения». Сердце или инстинкт учат нас, например, тому, что человек свободен, разум не связан с телом, существуют хорошие и плохие поступки. Однако случается так, что дискурсивный ум, то есть ум, выражающийся речами и словами, входит в противоречие с инстинктивными истинами, и ему начинает казаться, будто с помощью ловких словесных трюков он может доказать, что все материально, а наши действия строго предопределены. По мнению Бергсона, роль философии заключается в том, чтобы найти вещи, спрятанные под мутными и плохо определенными символами. Философия, по его убеждению, должна стать возвращением к действительности и простоте. К своему основному инструменту, дискурсивному знанию, философия должна приложить (а иногда и противопоставить ему) знание интуитивное, которое, прорвав сеть символов, плавающих, подобно кувшинкам, по пруду действительности, погружается в саму жизнь. Однако существует ли иная форма знания, кроме дискурсивной? Можем ли мы думать без слов? Возможно ли поместить себя в сердцевину вещей? Конечно да. Великие поэты познают природу интуитивно, а не через рассуждения. «Под тысячью зарождающихся действий, создающих внешнее чувство, за банальными и светскими словами, выражающими индивидуальное состояние души, они будут искать простое и чистое состояние души. И чтобы побудить нас к такому же усилию над собой, они будут изощряться, заставляя нас увидеть что-то из увиденного ими: с помощью ритмических построений слов, которым удается собраться воедино и зажить самостоятельной жизнью, они говорят или, скорее, подсказывают нам вещи, которые просто не могут быть выражены языком». Здесь на ум приходит Валери и его «Чары». Художник, человек действия, ученый, подобно поэту-созидателю, способны пойти дальше концепций и на какое-то мгновение слиться, собственно, с вещами.

«Будьте внимательны, – говорят противники бергсонизма, – если вы отрицаете примат разума, то уводите человечество к временам суеверий и колдовства. Вы разрушаете созданное восемнадцатым веком, подвергаете опасности завоевания разума, которые сегодня и без того сталкиваются со столькими угрозами…» Однако Бергсон никогда не отрицал ни роли, ни ценности разума. Он просто сказал, что сам разум, выходя за собственные границы, может раскрыть перед нами двери в какую-то превосходящую его область. Если иногда великий государственный деятель в минуту короткого и блестящего озарения понимает, что нужно его народу, это происходит не потому, что он презирает разум, а благодаря тому, что он, пользуясь своим разумом для понимания всех деталей проблемы, приходит к слиянию с объектом своих мыслей.

Бергсон слишком умен, чтобы объявлять войну уму, он слишком рассудителен, чтобы объявлять войну рассудку. Он объявляет войну определенной форме интеллектуализма, принимающего «солому слов за зерно вещей», определенному типу рассуждений, откуда рассудочность изгнала рассудок. Однако даже у Декарта, этого бога рационалистов, случались многочисленные гениальные озарения, а рассудительный Вольтер в «Кандиде» не без оснований насмехается над неразумно используемым рассудком. Ученый и мистик Паскаль понимает, что рядом с геометрическим умом найдется место и для ума утонченного. Опасность бесконтрольной тирании дискурсивного разума стала очевидной, когда Французская революция отошла от своих первоначальных задач и занялась, во времена Террора, кровавым пустословием. Именно тогда обладавший быстрой интуицией Бонапарт сумел разглядеть за болтовней ораторов факты, совокупность которых определяла суть проблемы по имени Франция. Кто осмелится утверждать, что Бонапарт не был интеллектуалом? Но «он использовал ум, чтобы превзойти ум». «Существует, – говорил Пеги, – огромное скопище людей, которые мыслят уже готовыми идеями. Существуют идеи, которые становятся готовыми в то время, как мы их сочиняем, точно так же, как готовое пальто становится готовым, пока его шьют». Бергсон хочет нарядить действительность в одежду, сшитую по мерке. Он пользуется теми же символами, теми же словами, что и другие философы, но, подобно поэтам, оживляет речь образами, часто правильными и красивыми, и за завесой слов добирается до живой и трепещущей природы.

II. Тело и душа

Итак, мы ищем тип знания, которое находится за пределами слов и которое мы будем называть, в отличие от дискурсивного знания, интуитивным. Intueri означает «смотреть внутрь». Интуиция – это тип мысли, состоящий в том, чтобы мысленно перенестись в самую сердцевину изучаемой вещи и понять ее суть изнутри. «Прекрасное определение, – скажет антибергсонист, – но какой действительности оно соответствует? Каким образом вы предполагаете мысленно перенестись в сердцевину чего бы то ни было? Будь то живое существо, страна или предмет – единственной возможностью добраться туда остается анализ, описание каждой части объекта в том виде, в котором вы видите ее извне, а потом – синтез всех этих элементов. Но и сам синтез осуществляется у вас в уме. Вы не можете выйти за пределы самого себя и проникнуть в реальную оболочку. К чему на практике вы сможете применить ваш интуитивный метод?»

«К чему?» – спрашивает Бергсон. Да прежде всего к самой мысли, из которой, как вы утверждаете, мы не можем выйти. Когда речь идет о вас самих, вы прекрасно понимаете, что без малейших затруднений оказываетесь внутри субъекта. Разумеется, если вы решите описать вашу внутреннюю жизнь другому человеку, то будете делать это с помощью слов, – вы опишете свои взгляды, свои мечты, свои чувства в речевой форме. Это необходимо, чтобы вас поняли. Однако если вы ведете разговор о себе с самим собой, если вы честно пытаетесь распознать в себе так называемые непосредственные данные сознания, то сможете и будете должны делать это с помощью одной только интуиции.

«Допустим, – скажет антибергсонист, – но возьмем совершенно пустое созерцание. Я сосредотачиваюсь на себе самом, я запрещаю себе говорить, я слушаю, я ничего не слышу. Если эта игра интуиции затянется, я погружусь в своего рода сон и буду наблюдать за проносящимся мимо прозрачным потоком собственных мыслей, как сонный пастух, который смотрит на протекающий ручей». Бергсон посвятил свой первый труд доказательству того, что посредством этого простого и немого внутреннего созерцания мы, напротив, можем отыскать бесконечно ценные элементы мысли, ранее скрывавшиеся от нас за словами, которые целиком и полностью заимствованы из науки внешнего мира.

Наука внешнего мира – это дочь количеств. Она нуждается в фиксированных и измеряемых соотношениях, в цифрах, числах, в пространстве, подчиненном математическим законам. Внутренняя жизнь не знает, что такое количество; это область качества. Одна боль не может быть в два раза или в десять раз сильнее другой. Любовь нельзя возвести в квадрат. Чувства и ощущения сходятся и расходятся совершенно по-разному, и их пути можно попытаться передать с помощью образов, но измерить невозможно. То же относится и к ощущению длительности. Ход времени – это некая данность, передаваемая сознанием каждому из нас. Мы прекрасно чувствуем, что каждое мгновение отличается от предшествующего, даже если за это мгновение не изменилось ни одно из пространственных соотношений. Мы знаем, что внутреннее время субъективно и неизмеримо. Однако мы в такой степени являемся рабами своих геометрических привычек, что время, о котором мы говорим, почти всегда оказывается временем объективным, измеряемым движениями в пространстве – например, колебаниями маятника или пересыпанием песка.

«И какие же неудобства вы видите в том, чтобы не испытывать ощущения чистой длительности и переводить временные данные в данные пространственные?»

«Очень большое неудобство состоит в том, что, поскольку природа Времени отлична от природы Пространства, мы делаем некоторые проблемы неразрешимыми. Вспомните, к примеру, задачи, поставленные Зеноном Элейским[331] перед древнегреческими философами, которые никто так и не разрешил… Представьте себе, сказал Зенон, что самый быстрый на земле человек, Ахилл, хочет обогнать самое медленное животное, черепаху. Я утверждаю, что, если исходно черепаха получит хотя бы малейшее преимущество, Ахилл никогда ее не догонит. Действительно, за то время, которое Ахилл затрачивает на преодоление расстояния, отделяющего его от черепахи, та немного уходит вперед. Значит, Ахиллу придется преодолеть и этот новый разрыв. Но пока он будет это делать, черепаха снова уйдет вперед, на очень малое расстояние, но все же уйдет. И так без конца. Следовательно, Ахилл никогда не догонит черепаху».

Вот к такому абсурдному заключению приводит нас дискурсивный и геометрический ум Зенона. Интуитивное знание – а в данном случае это не что иное, как просто здравый смысл, – подсказывает нам, что, напротив, нет никаких сомнений в том, что Ахилл догонит черепаху. В чем же кроется ошибка Зенона? Дело в том, что все его рассуждения искажены вследствие переноса непрерывного движения во времени в некий произвольно выбранный фрагмент пространства. В этой ситуации дискурсивное знание путает движение с пространственной траекторией, подразумевающей это движение. Интуиция без малейших усилий дает нам правильное решение или, что будет более точным, показывает: в данном случае не существует никакой проблемы, кроме проблемы неправильно используемых слов. Интуиция восстанавливает фактор длительности и постоянного истечения времени.

Когда теория Эйнштейна увидела свет, из нее сразу же было сделано множество экстравагантных выводов. Говорили, будто бы человек, который совершал бы путешествие в ракете, движущейся со скоростью, близкой к скорости света, мог бы вернуться обратно через временной интервал, которой составил бы для него два года, а для нас, оставшихся на Земле, два столетия. Он состарился бы всего на два года и стал бы современником своих потомков. А человек, который отправился бы в путешествие со скоростью света, вообще не состарился бы, потому что его сопровождали бы одни и те же световые лучи, дарящие ему одни и те же зрительные впечатления. Здравый смысл протестует и в этом случае. Бергсон показывает, что творцы этих гипотез путают пространственное время, время сигналов и одновременности, с внутренним и живым временем, то есть временем, в котором люди старятся. На самом деле через два столетия, когда ракета первого путешественника вернулась бы на Землю, сам он уже давно был бы мертв.

Вторая данность, сообщаемая непосредственно сознанием, – это идея свободы. Мы знаем, что мы свободны и ответственны. Однако философ-механист, вроде Тэна, утверждает, что каждое наше действие, каждая наша мысль так же предопределены, как физические и химические явления. «Порок и добродетель – суть те же продукты, что сахар и купорос». И в самом деле, если мы решим задним числом искать объяснения и мотивации наших поступков, мы их найдем, и нам будет казаться, что поступки были чем-то определены. Однако если мы переставим себя в момент совершения поступка на место себя в длительности времени, нам придется признать, что единственным мотивом решения, принятого моментально и без размышлений, чаще всего бывает наша природа. «Мы все в большей или меньшей степени похожи на того нерадивого жалобщика, который вечно опаздывал, то потому, что слишком долго спал, то потому, что не успел на поезд, то потому, что забыл часы, – а на самом деле опаздывал лишь потому, что опоздание было заложено в нем самом и в его духовной конституции». Однако действовать так, как подсказывает духовная конституция, совершать поступки, которые могут быть объяснены только нашей собственной природой, – это именно то, что Бергсон и здравый смысл называют «действовать свободно». Проблема свободы, подобно многим другим, представляется сложной лишь в том случае, если она неправильно поставлена.

Можно предвидеть результаты бергсоновского метода. Бергсон заново открывает свежесть интуиции и здравый смысл великих философов благодаря тому, что мыслит просто и не позволяет готовым идеям заслонить от него действительность. И многие проблемы, если смотреть на них под этим ясным светом, исчезают, потому что это были проблемы ложные, возникшие в результате неполноценности нашего словарного запаса.

В своей второй работе, «Материя и память», Бергсон поднимает проблему тела и души. Некоторые его предшественники, в частности Тэн, отрицали существование разума. Они считали мозг своего рода фабрикой, где производятся все наши мысли. Идеалисты, напротив, поддерживали парадокс чистой мысли и отрицали реальность внешнего мира. Бергсон же придает огромное значение интуиции реальности и доказывает, что здравый смысл всегда прав. Здравый смысл не верит, что в одном килограмме серого вещества могут содержаться все образы нашей жизни. Здравый смысл верит, что разум отличен от материи, но также и в то, что материя существует. Все опыты над мозговой локализацией доказывают правоту здравого смысла. Исчезновение куска мозга не означает потерю какого-то образа. Поражение мозга может стать причиной афазии, то есть разрушения определенных моторных механизмов, заставляющих двигаться язык и губы, но оно не разрушает хранящиеся в памяти образы, соответствующие забытым или утерянным словам. Мозг, утверждает Бергсон, является просто передаточным органом между разумом и моторными органами.

А вот как он представляет себе отношения между разумом и телом. Все образы, достигающие наших чувств, ежемоментно сохраняются разумом. В нем постоянно присутствует все наше прошлое. При этом мозг действует как сортировочный орган, пропускающий только полезные для действия образы. Определенное состояние тела вызывает эти образы к жизни. В состоянии сна, когда в действиях нет нужды, происходит свободное воспоминание, и тогда конкретному состоянию тела могут соответствовать самые удаленные воспоминания и самые странные сочетания образов. Пруст где-то говорит о женщине, рожденной из неправильного положения бедра. Так обстоит дело и с областью сновидений. Человек, который допускает, чтобы область сновидений взяла верх над областью действий, – сумасшедший. Что случится с разумом, если исчезнет тело? Здесь встает проблема бессмертия души. Бергсон стремится решить ее позитивно. В отсутствие тела, которое может передавать и рисовать мысли в пространстве, дух утрачивает средства связи с материей, однако «на самом деле жизнь духа не может быть жизнью тела… Наоборот, все происходит так, как если бы дух просто использовал тело, и, следовательно, у нас нет никаких оснований полагать, что дух исчезает вместе с телом…» Если мы отключим телефон, это не будет означать, что исчезнет дух собеседника. Между тем мозг – это всего лишь телефонная система. По мнению Бергсона, гипотеза о бессмертии души, характерная для большинства религий, вполне правдоподобна.

III. Жизнь и созидание

Наш ум, рожденный из борьбы духа с материей, оружие, выкованное для этой борьбы, собрание рецептов, помогающих навязать материи те формы, которые желанны для души, нельзя назвать хорошим инструментом для понимания жизни. Так, для объяснения многообразия и эволюции живых форм он придумал достаточно нелепые доктрины. Их можно разделить на две группы: механистические и финалистические толкования жизни.

Механистические толкования допускают, что вся вселенная, то есть вселенная живых существ и вселенная мертвой материи, повинуется слепой игре неизменных законов. С точки зрения механиста, жизнь – это всего лишь одно из случайных свойств материи. Он объясняет формирование органов и эволюцию видов накоплением мелких измеримых трансформаций. Однако это объяснение нельзя признать удовлетворительным. Как показывает опыт, особенности характера, приобретенные индивидом, не передаются потомству. Кроме того, эволюционизм не объясняет, каким образом совершенно разные цепочки превращений приводят к одинаковым результатам и почему, например, основное устройство глаза членистоногих аналогично устройству глаза моллюсков. И главное, он не может объяснить саму жизнь и воздействие живых существ на среду. Материя, предоставленная самой себе, инертна; она тяготеет к неизменности. Жизнь, напротив, тяготеет к созиданию. Бесполезно пытаться объяснить жизнь смертью.

Точно так же неприемлемы и теории финализма. Их сторонники хотели бы, чтобы объектом жизни была реализация некоего плана, некоего будущего состояния материи, которое было бы известно уже в настоящем, потому что иначе о нем нельзя было бы говорить. Однако эта точка зрения не находит ни малейшего подтверждения в фактах. Если бы жизнь шла по заранее намеченному плану, то в развитии мира наблюдалась бы все большая гармония. «По мере того как вырастают ряды кирпичей, строящийся дом все лучше и лучше демонстрирует нам идею архитектора». Однако ничего подобного мы не видим. Скорее можно говорить о нарастающей дисгармонии между разными видами. «Есть виды, которые останавливаются в своем развитии, есть те, которые идут в обратном направлении». Мир живых не похож на реализацию какого-то плана, правильнее было бы сравнить его с творчеством, которое, получив начальный импульс, продолжается бесконечно. Только это бесконечное движение и предопределяет целостность мира, «целостность бесконечно богатую, превосходящую все, что мог бы вообразить чей бы то ни было ум, потому что ум – это всего лишь один из аспектов, одно из производных этого мира».

Примерно так Бергсон представляет себе труд жизни. В самом начале имеется простой источник, созидательная сила, которую можно назвать жизненным порывом и которая передается от зародыша к зародышу. Исходный порыв присущ всем формам жизни – и животным, и растительным. «Как порыв ветра, влетевший на перекресток, расходится оттуда несколькими потоками воздуха, которые, по сути, представляют собой одно и то же дуновение», так и жизненный порыв отправляет на покорение материи разные виды, представляющие собой эманацию одной и той же силы. Гармония природы не впереди, не в будущем, как представляется финалистам, – она осталась сзади, в прошлом, в исходном дуновении.

Так что же представляют собой животные силы? Это образ сопротивления материи жизненному дуновению. Если ветер дует над песчаным пляжем, песок ляжет симметричными и определенными узорами, равномерными волнами. На самом деле каждая песчаная гряда представляет собой бесконечно сложную реальность. Ее можно разложить на миллионы песчинок, и каждая песчинка в свою очередь может делиться на атомы, протоны, электроны. Но у этого феномена есть простейшее объяснение – ветер. А простейшим объяснением эволюции является созидательная воля. Все происходит так, как если бы некое высшее существо стремилось реализоваться, а ради того, чтобы добиться своей цели, было вынуждено растратить по дороге часть своей силы, подобно тому, как ветер теряет часть своей силы, разбиваясь о воду и песок. Наше тело – это скрытый образ нашей слабости, граница, отделяющая нашу свободную волю от материи.

Итак, созидание можно уподобить выбросу силы, исходящему из единого центра и разбивающемуся на разные струи, которые рано или поздно остановятся, натолкнувшись на сопротивление материи, подобно тому, как взрываются и гаснут ракеты фейерверка. Однако выброс силы происходит непрерывно. Центром этого выброса Бергсон называет Бога. «Определенный таким образом Бог не является чем-то стабильным; это – непрекращающаяся жизнь, действие, свобода. Понятое таким образом созидание уже не является тайной – мы осуществляем его в себе с той минуты, когда начинаем действовать свободно».

А какова же цель этого непрерывного созидания? Ставя такие вопросы, мы совершаем ошибку, присущую финалистам, и пытаемся представить, что Бог действует по какому-то плану. Но Бог Бергсона – это не геометр, а поэт. Само созидание – это и есть цель, причем, скорее всего, единственная, и природа доказывает это радостью, которую испытывает человек при каждом акте созидания. «Тому, кто уверен, абсолютно уверен, что создал нечто жизнеспособное и долговечное, незачем возносить похвалы, и он чувствует себя выше славы, потому что он стал творцом, потому что он знает это и потому что радость, которую он испытывает, – это божественная радость».

IV. Мораль и религия

Почти у всех людей среди того, что дано сознанием, присутствует чувство моральной ответственности. Мы без рассуждений, без принуждения сознаем, что совершать определенные поступки в определенных обстоятельствах – это плохо. Мы часто готовы пожертвовать собственными интересами, чтобы сохранить то состояние мира между разумом и сердцем, без которого немыслимо ощущение «чистой совести». Откуда берется это чувство? Бергсон-моралист предлагает оригинальный ответ на этот вопрос: это чувство происходит из двух различных источников, и у человека имеются две морали.

Первая – это мораль сообщества. Подобно волку и собаке, человек – животное общественное. Он может жить только в группе. Значимость группы в ходе истории менялась. Иногда речь идет о семье, иногда о племени, иногда об ордене, иногда о секте, иногда о народе. Но поскольку человек не может жить без группы, он неизменно нуждается в ее одобрении. Действительно, суждение группы, которое мы осознаем на инстинктивном уровне, постоянно присутствует в сознании каждого из ее членов. Этот инстинкт племени может быть даже сильнее инстинкта самосохранения. Этот инстинкт объясняет, почему хороший волк или же хороший солдат предпочитает смерть бегству. Даже Робинзон на своем необитаемом острове остается существом с чувством морали. Поскольку, даже находясь в изоляции, человек считает, что эта аномальная ситуация не продлится вечно, и готовится сразу после возвращения предстать перед судом сообщества.

Связь общественной морали с одобрением или осуждением группы особенно ясно проявляется в состоянии войны или революции. В подобных условиях уверенные в одобрении сообщества человеческие существа, моральные в обычной жизни, готовы совершить самые жестокие и низкие поступки в отношении других, противостоящих им людей. Если так поступают не все и если некоторые люди даже в периоды борьбы сохраняют дух милосердия, то это связано с существованием иной формы морального сознания.

Вторую мораль можно выразить такими словами, как «преданность», «самоотречение», «жертвенность», «милосердие». Однако, оставаясь только на уровне этих понятий, такая мораль вряд ли вдохновит человека на действия. Гораздо более действенным является пример. Для того чтобы стать убедительной, эта более общая и более высокая мораль нуждается в воплощении, а воплощать ее должны избранные. В минуты, когда привычные правила поведения казались нам недостаточными, любой из нас задавался вопросом, чего бы ждал от него в подобных обстоятельствах тот или иной человек, которым он восхищается или которого уважает. «Основатели и реформаторы религий, мистики и святые, неизвестные нравственные герои – все они здесь. Побуждаемые их примером, мы присоединяемся к ним, как к армии завоевателей». И вовсе не интеллектуальные причины заставляют нас подражать им. «Нельзя добиться любви ближнего, проповедуя эту любовь… Чтобы завоевать любовь, надо проявить героизм». Трансформация жизни, приводящая человека на путь милосердия, происходит со скоростью интуиции. Это – внутренний государственный переворот. «Пока вы будете размышлять над препятствием, оно не сдвинется с места… Но, отвергнув его, вы сможете отбросить его раз и навсегда».

Первая мораль, общественная, – это мораль покоя. У нее есть свои правила, неизменные или, во всяком случае, действительные для данного периода. Вторая мораль – это мораль движения. Она представляет собой толчок, прогресс, она хочет быть все более требовательной и является таковой. Она ведет к лишениям, даже к мучениям. Она приносит радость, как и любое свободное творчество. Лучшим примером динамичной морали служит мораль Евангелий. Нагорная проповедь определяет своими противопоставлениями одновременно и общинную, и высшую мораль: «Говорят вам, что… А я говорю вам, что…» Отсюда и два метода создания моральных индивидов: принятие и укоренение обычаев страны, группы (такой социальной морали нас учат в семьях), подражание личности, признанной духовным образцом, и более или менее полное совпадение с ней. Это – мистическая мораль, мораль христианина.

Так мы подходим к пониманию Бергсоном религии. В его учении мы постоянно встречаем два термина, которые противопоставляются друг другу. Бергсон опять говорит о двух религиях – статичной и динамичной, о «готовом» и «создающемся», о словах и реальности. Из статичной религии исходят, в форме богов или святых, силы, призванные регулировать наше поведение изнутри. Человечество сочиняет мифы, и это мифотворчество представляет собой защитную реакцию природы против расслабляющего скептицизма ума. «Религия придает силы и дисциплинирует. Чтобы добиться этого, необходимы непрерывно повторяемые упражнения… Иными словами, религия не может существовать без ритуалов и церемоний… Эти религиозные акты, без сомнения, происходят из веры, но в то же время непосредственно влияют на нее и укрепляют ее. Если существуют боги, им надо посвятить культ, но с того момента, как возникает культ, существуют и боги…»

Динамичная религия подразумевает, что душой завладевает некое существо, неизмеримо превосходящее ее по возможностям. Душа превращается в «любовь ко всему, что составляет любовь. Она посвящает себя прежде всего обществу, но обществу, которое теперь охватывает все человечество, возлюбленное той любовью, которая составляет принцип его существования», иными словами – возлюбленное в Боге. Истинный мистицизм, то есть полное единение святого с Богом, встречается редко, но в глубине души каждого человека есть что-то, откликающееся на него. Мы чувствуем в себе загадочную и бесконечную силу. Мы сталкиваемся с ней лишь в редкие моменты экзальтации (которые почти всегда совпадают с мгновениями жертвоприношения и смирения), но знаем, что она существует в нас, и обращаемся к ней мыслями. Отсюда и возникает свойственная большинству людей смешанная религия, в которой античный бог, созданный мифологией, совмещается с тем, «кто освещает и согревает своим присутствием избранные души».

А что же, по мнению Бергсона, представляет собой мистицизм этих избранных душ? «Это соприкосновение и, как следствие, частичное слияние с созидательным усилием, проявляемым жизнью. Это усилие исходит от Бога, а может быть, оно и есть Бог». Великие христианские мистики познали экстаз в слиянии с Богом. Для философа их чувства – это опыт, с помощью которого он может попытаться понять природу Бога. Бергсон, как, впрочем, и Ален, считает, что превосходство христианства над предшествовавшими ему религиями состоит в том, что Бог должен стать человеком, иначе его нельзя воспринять и почувствовать. «Созидание представляется делом Бога, направленным на создание созидателей, на воссоединение с существами, достойными его любви».

В этом месте ученый-материалист должен возмутиться и указать на убожество человека, на его ничтожность в сравнении с бесконечностью вселенной, на наивность тех, кто наделяет такой значимостью этого презренного клеща. Но, быть может, ученый-материалист рассматривает вселенную через перевернутый лорнет? Разве самый малый из людей не обладает той же бесконечной сложностью, что и сама вселенная, и, кроме того, разве сама вселенная не существует лишь в восприятии нашего сознания? Разве тот, кто понимает и представляет себе мир, сам не является целым миром? Подобное представление о месте человека во вселенной может показаться странно оптимистичным. Однако оно подтверждается силой идеальной радости, достичь которой способны великие души.

V

Мы видим, насколько однородна эта философия. Вся она вышла из короткой и живой интуиции. В начале своей жизни Бергсон, будучи замечательным геометром, испытывал искушение уверовать в модные тогда механистические идеи. В то время он преподавал в Клермон-Ферране и однажды, рассказав своим ученикам о Зеноне Элейском и о задаче с Ахиллом и черепахой, отправился на прогулку, где продолжал размышлять над этой любопытной античной загадкой. Внезапно, под влиянием интуитивного озарения, он пришел к мысли о чистой длительности. Так родился бергсонизм.

С этого момента Бергсон был одержим своим методом. Впрочем, речь тут идет не просто о методе, а о «самой линии движения, ведущей мысль в толщу вещей». Независимо от поставленной задачи суть метода состоит в том, чтобы за готовым обличьем доктрин и слов найти обнаженную реальность. Бергсон стремился создать философию, оценивающую каждый факт по его мерке, и заново решить одну за другой все основные проблемы философии. Удалось ли ему их решить? Конечно нет, да никто никогда и не решит их. Его доктрина, как и любая доктрина, придуманная человеком, имеет свои пробелы и слабости, однако «великая философия, – с восхищением говорит Пеги, – это не та философия, против которой нечего возразить, а та, которая сказала что-то новое».

Поль Валери[332]

I. Человек

Поражает тот факт, что между удивительной и простой карьерой Валери и карьерой великого писателя, которого он чаще всего вспоминает, – я имею в виду Декарта – так много общего. Оба пришли к прозе, пройдя через поэзию и науку. Декарт, как и Валери, начинал с «влюбленности в поэзию». Эту влюбленность он сохранил до конца, и его последним произведением стала пьеса в стихах, написанная в Стокгольме. Декарт не хотел быть литератором и завербовался в армию, чтобы бродить «взад и вперед по миру, пытаясь стать зрителем, а не актером в разыгрываемой комедии». Валери тоже долгое время отказывался от любой роли в этом мире, кроме роли зрителя. Чтобы привести в порядок свои мысли, Декарт уехал «в пустыню занятого народа», в Голландию. «Лишь от меня зависит, – говорил он, – жить здесь, оставаясь неизвестным. Целыми днями я гуляю мимо огромного количества людей почти так же спокойно, как вы гуляете по вашим аллеям. Люди, с которыми я встречаюсь, производят на меня не большее впечатление, чем деревья в ваших лесах или перелески в ваших деревнях. Даже шум, производимый всеми здешними торговцами, отвлекает меня не больше, чем журчание ручья». Это уже напоминает господина Тэста, не правда ли?

Валери, как и Декарт, провел двадцать лет в созерцательном одиночестве и, подобно Декарту, лишь через двадцать лет согласился представить вниманию читателей какую-то часть своих изысканий. Добавьте к этому, что они оба проявили мужество ума, состоящее в том, чтобы перестроить, начиная с фундамента, всю систему мысли, и вы согласитесь, что идея о сходстве между этими двумя людьми не выглядит искусственной и что мы, быть может, имеем право набросать «Рассуждения о методе Валери», тем более что он сам снабдил нас всеми необходимыми для этого материалами.

II. Жизнь

Прежде всего следует сказать несколько слов о человеке, ставшем предметом этих мыслей. Поль Валери родился в Сете в 1871 году. Он учился в коллеже в Сете, потом в лицее в Монпелье. Вот что он вспоминал: «У меня были учителя, управлявшие с помощью страха. Они понимали в литературе не больше, чем какой-нибудь капрал. Мне кажется, что глупость и бесчувственность были вписаны в их программу. Бедность духа и полное отсутствие воображения у лучших учеников в классе. В этом я усматриваю условия школьного успеха. Отсюда – катастрофическое состояние умов, сопротивление, систематическое уклонение от обучения».

Может быть, это «сопротивление обучению» и не является необходимым для формирования незаурядного ума, но благодаря порожденному им чувству неудовлетворенности на свет появляется потребность переустройства. «Лучшим в классе» часто оказывается подросток, согласный получать от своих учителей уже пережеванную пищу. Если ему не повезет и среди этих учителей не окажется Сократа или Алена, которые отказываются преподавать готовые истины, ученик сильно рискует уснуть и стать в весьма юном возрасте частью Народа мертвых. Непокорный ученик, не принимающий официальную истину, ищет спасения на других путях и иногда находит его.

Валери работал, но не так, как предполагали его учителя в Монпелье. Все знали, что он посещает занятия на факультете права, на самом же деле он жалел, что не стал матросом (это сожаление долгое время оставалось таким острым, что его огорчала каждая встреча с офицером флота), и открывал для себя все новых и новых поэтов: Бодлера, Верлена, позже – Рембо и Малларме. Искусство уже «представлялось ему единственной надежной вещью», метафизика – «глупостью», наука – «чересчур специфической силой», а практическая деятельность – «упадком, позором, ведущим к беспокойному существованию». Он был знаком с несколькими литераторами: Пьером Луи[333], с которым встречался в Монпелье, потом с Андре Жидом, которого привел к нему Луи. «Тетради Андре Вальтера», которые Жид читал Валери, произвели на него сильнейшее впечатление. Валери не хотел писать. Он сочинил несколько стихотворений, которые вскоре были напечатаны в только что появившихся журналах и удостоились похвалы знатоков. Однако ему казалось, что «профессиональная» писательская стезя ему не по силам и в то же время недостойна его. Он предпочел бы поставить перед собой «труднодостижимую цель» – такое же желание и примерно в такой же форме высказывал в свое время Гёте.

Год армейской службы. Валери восхищается стилем воинского устава. «Если вы хотите свести число слов и фраз к минимуму, невозможно быть точным, не будучи неясным»; «По воскресеньям я спасаю душу, сочиняя стихи». В двадцать один год он отправляется в Париж. У него нет никаких планов, никаких идей по поводу того, как он будет существовать. Его интеллектуальное разочарование усугубляется только что пережитым разочарованием в любви. «Мне было двадцать лет, и я верил в силу мысли. Я испытывал странное страдание от того, что я был и меня не было. Иногда я чувствовал в себе бесконечную силу, но она иссякала перед лицом проблем, и слабость моих положительных возможностей приводила меня в отчаяние. Я был мрачным, легким, с виду легким, но в глубине души жестким, я доходил до крайности в своем презрении, до абсолюта в восхищении, я легко впечатлялся, но меня было невозможно убедить… Я перестал сочинять стихи, я почти не читал».

Как бороться с романтизмом, который чересчур проницателен, чтобы стать лирическим? Книги Эдгара По навели его на мысль о поиске спасения в полном самоосознании. Все болезни, которыми он страдает, идут от ума. Так нельзя ли избавиться от них путем точного анализа вызывающего их механизма?

Так, пережив, подобно Жиду, трагический кризис юношеских лет, Валери начинает искать спасение, но не в чувственности, как Жид, не в поэзии, как Байрон, не в действии, как почти все мужчины, а в самоотречении и в развитии собственной личности, как Декарт. Он поселяется в Париже, на улице Гей-Люссака, в комнате, где прошли первые годы жизни Огюста Конта. Там он испишет бесчисленные тетради заметками о времени, о снах, о внимании, об истине в науке и, в целом, о работе человеческого ума. Конечно, он посещает Малларме, которого любит и которым восхищается, Гюисманса, Марселя Швоба[334], но он уже не в том состоянии, когда «занимаются литературой». Даже искусство Малларме интересует его в первую очередь с точки зрения логики и эстетики. Как можно выстраивать такие поэмы? «Я гоняюсь за неопределенностью и вольностью, как префект гоняется за цыганами».

Именно в этот период «опьянения своей волей» задуман господин Тэст. Журнал «Кентавр» попросил Валери что-нибудь прислать. Он взял какие-то едва начатые наброски – попытки написать воспоминания Дюпена (героя детективных рассказов Эдгара По). Наброски начинались фразой: «Глупость не входит в число моих достоинств». Валери продолжил, пользуясь теми заметками, в которых писал о самом себе:

«Я страдал болезнью точности в острой форме. Я доводил до крайности неосознанное желание понять… Все, что было для меня легко, вызывало безразличие, почти враждебность… Я не доверял литературе и даже довольно точным поэтическим произведениям… Я отвергал не только Литературу, но и почти всю Философию, относя их к Неопределенным и Нечистым вещам, глубоко чуждым моему сердцу… В один прекрасный день из свежих воспоминаний об этом состоянии и родился господин Тэст. Иными словами, он похож на меня почти в той же степени, в какой ребенок, зачатый каким-то человеком в момент глубокого преображения личности, походит на отца, не похожего на самого себя».

Можно сказать, что в Тэсте отразилась молодость Валери – абсолютного, состоящего из крайностей подростка, который, еще не понимая ценности человеческих условностей, не понимая, что произвольное является единственной настоящей формой истины, отказывался от любых действий, даже от творчества. Поймите, речь идет об отказе не из чувства бессилия, а об отказе, основанном на избытке силы.

«То, что они называют высшим существом, – это существо обманувшееся. Чтобы изумиться ему, его надо увидеть – а чтобы быть увиденным, оно должно показаться. А оно показывает мне, что одержимо пустячной манией собственного имени. Так каждый великий человек запятнан ошибкой. Каждый ум, который считают могучим, начинает с ошибки, которая делает его известным».

И поскольку каждый великий человек на самом деле является псевдовеликим (потому что будь он истинно велик, то постарался бы, чтобы мы об этом не знали), Валери развлекается мечтами о том, чтобы все самые великие умы остались неизвестными: ему нравится придумывать одинокому гению жизнь, в которой есть немного от его собственной жизни, немного от жизни Малларме, но без учеников и без поэзии, немного от жизни Декарта или Спинозы до того, как к ним пришла слава.

Как описать господина Тэста? Самая примечательная его черта состоит в том, что в нем нет ничего примечательного. «Никто не обращает на него внимания. Он говорит, не жестикулируя, он не улыбается, не произносит ни „здравствуйте“, ни „до свидания“, он упускает уже сложившиеся мысли и не радуется, находя их… Это трудно – принять в себя найденное». Мысль – ничто, пока она не воплощена и не стала привычкой. Что нашел господин Тэст? Удивительные методы, помогающие достичь чуть большей точности мысли, словарь, откуда он убрал многие слова, считая их неясными или плохо определенными. Сам Тэст никогда не говорит ничего неясного. Сила его ума такова, что если бы он захотел, то мог бы преуспеть во всех науках. Для того чтобы стать признанным гением, ему не хватает лишь одного – слабости.

А кем бы был страдающий, влюбленный Эдмон Тэст? Безусловно, он, как любой другой человек, мог бы чувствовать приятные или тягостные побуждения своего тела, но его ум стал бы анализировать правила, которым подчиняются эти побуждения, и выстраивать их. Рассказчик сопровождает господина Тэста в Оперу и приходит к нему домой – он живет в очень маленькой меблированной квартире. Там нет книг, нет письменного стола – просто унылая «абстрактная» обстановка. Это «данная» квартира, «похожая на данную точку теорем, может быть, в той же мере полезная». Действительно, Тэст, «убивший в себе марионетку», не может жить нигде, кроме как в «чистом и обыкновенном» месте. Старый и больной Тэст страдает и, естественно, обдумывает свои страдания:

«Подождите… В определенные моменты мое тело освещается… Это очень любопытно. Внезапно я вижу в себе… Я различаю глубинные слои своей плоти, ощущаю области боли, кольца, точки, пучки боли. Вы видите эти живые фигуры? Эту геометрию моего страдания? Там есть вспышки, которые в точности напоминают мысли.

Что может человек? Я могу победить все, кроме страданий своего тела, за известными пределами…»

Итак, Тэст страдает. Потом боль стихает. Он засыпает, анализируя при этом свой сон и сновидения. Он тихо похрапывает. Рассказчик берет свечу и выходит на цыпочках.

III. Слава

Валери написал «Вечер с господином Тэстом», когда ему было всего двадцать четыре года. Но это уже был Валери. Облику Тэста присущи основные черты Валери: жажда точности, ужас перед неопределенностью и перед той показной ясностью, которой довольствуются почти все люди, а также, вследствие этой самой жажды точности, стремление оспорить язык и потребовать от слов точного содержания.

Эта забота о точности пробудила в нем интерес к знаменитому человеку, который стремился к тому же, – Леонардо да Винчи. И снова случайная просьба заставила Валери нарушить молчание. Однажды, находясь в гостях у Марселя Швоба, Валери так вдохновенно рассказывал о Леонардо, что присутствовавший на вечере Леон Доде, выпускавший тогда журнал «Нувель ревю», передал ему через госпожу Адам просьбу написать статью на эту тему. Так появилось «Введение в систему Леонардо да Винчи». По правде говоря, да Винчи послужил всего лишь предлогом, и, прикрываясь его именем, Валери обсуждал проблемы, волновавшие его лично.

После 1895 года он, по-прежнему оставаясь в тени, продолжал изыскания, единственной целью которых было реформирование своего образа мыслей и языка. Чтобы прожить, он брался за разную работу: служил в пресс-службе компании Сесила Родса, потом длительное время в бюро по делам артиллерии военного министерства и, наконец, поступил на работу в агентство «Гавас»[335]. Казалось, он решил раз и навсегда остаться неизвестным: «Человек, отказывающийся от мира, создает себе условия, чтобы понять этот мир».

Однако таинственным образом этот гений стал не настолько неизвестным, как ему казалось. Лицеисты и студенты университетов переписывали от руки несколько его небольших стихотворений, опубликованных в мелких журналах, и того же «Господина Тэста». Некоторые учили его стихи наизусть, и они, подобно поэмам Гомера, стали частью устной традиции. Какие-то эссе оставались известными только автору, например «Рукопись, найденная в мозгу», которая не была и никогда не будет издана.

«Забвение. Работа над собой. Заметки, собранные в папки. Женитьба. Жизнь. Дети…»

Так прошло двадцать лет – среди людей и вдали от них, в «пустыне делового народа». Если бы он упорядочил накопившиеся заметки, они могли бы послужить материалом для нескольких больших книг. Одна из них могла бы называться «Диалог о божественных вещах». Другая – «Гладиатор» – содержала бы эссе о природе тренировок, о виртуозности. Он писал о любви, об эротизме, о боли, о семье. Все его заметки интересны, некоторые просто восхитительны. Если б их объединили по темам, французы с изумлением обнаружили бы, что у них появилась еще одна сокровищница классики. Сам Валери не понимал своей силы. А она была очень велика. «Долгие годы он ковал свой ум, как меч Зигфрида»[336], и этот ум стал непобедимым, во всяком случае для простых смертных.

За несколько лет до войны Андре Жид, основавший с друзьями журнал «Нувель ревю франсез», попросил у Валери разрешения собрать в одном томе его старые стихи. Валери отказался, но друзья продолжали настаивать. Они разыскали все номера журналов, в которых печатались эти стихи, перепечатали их на машинке и преподнесли автору. «Общение с моими чудовищами, – отмечает Валери. – Отвращение. Начинаю их перебирать. Поправки».

Итак, он начинает править свои чудовища, заботясь о музыке и полноте стиха, потом, войдя во вкус, решает дополнить их короткой, строф в сорок-пятьдесят, поэмой, которая станет его прощанием со стихосложением. Он приступил к этой работе в 1913 году. Он продолжал ее, когда разразилась война. Он продолжал ее, пребывая в том же состоянии духа, что и монах VI века, сочинявший свои латинские гекзаметры во время вражеских нашествий, с бесконечной тщательностью человека, уверенного, что пишет завещание своей цивилизации и своего языка. Наконец в 1917 году он закончил поэму. Это была «Юная Парка».

Поэма пользовалась большим успехом благодаря не количеству строф, а качеству поэзии. После этого был переиздан «Альбом старых стихов», потом настала очередь папок с заметками, и французы, во всяком случае самые мудрые, поняли, что у них появился одновременно и великий поэт, и великий прозаик. Как это обычно случается, мир направил свои прожектора на того, кто избрал своим уделом тень. Я не буду описывать этот период жизни Валери. Дело не в том, что он неинтересен, – невозможно принять обрушившуюся на тебя славу с большей скромностью, простотой, любезностью и иронией, – но героическим временем его жизни стало время «Господина Тэста» и «Юной Парки». Как сказал сам Валери, «остальное – шум». Прежде чем постараться наилучшим образом объяснить вам, что представляет собой метод Валери, мне показалось необходимым предварить это объяснение достойным описанием его жизни, поскольку вы знаете, что этот метод, это упорное стремление к точности, это желание все разрушить и выстроить заново являются не просто игрой, которую ведет ум, а поиском, который направляется волей. Валери, как и Декарт, прожил свой метод, и благодаря этому господин Тэст без труда одержал победу над господином Бержере[337].

IV. Введение в систему Поля Валери

1. ТОЧНОСТЬ

«Вовсе не симпатия, Натанаэль, а любовь…» – читаем мы в начале «Яств земных». Начиная свое «Введение в систему Поля Валери», я хотел бы написать: «Вовсе не ясность, Эриксимах[338], а точность…» Ибо ясность – это неясное слово. Что значит «ясное»? Некоторые критики и читатели находят Валери непонятным. «Я в отчаянии, – писал Валери, – что приходится огорчать этих любителей света, ничто не привлекает меня больше, нежели ясность. Увы! Должен признаться, что почти нигде не нахожу ее. Сумерки, которые мне приписывают, светлы и прозрачны в сравнении с тем, что я вижу почти повсюду. Счастливы другие, те, кто признаются, что прекрасно понимают друг друга! Я, мой друг, весь состою из злосчастного ума, который никогда не уверен в том, что понял, сам того не замечая. Я с большим трудом различаю то, что ясно, не размышляя о том, что положительно неясно».

Неясность часто присуща произведениям, которые считаются легкими и ясными. Когда на приеме во Французской академии Валери пришлось произнести речь об Анатоле Франсе, он не без иронии описывал характерную для того ясность:

«Всем сразу же понравился язык, который можно было распробовать, не утруждая себя раздумьями, который притягивал к себе внешней естественностью и за чистотой которого, конечно, иногда угадывалась какая-то задняя мысль, но вовсе не загадка… Его книги отличались совершенным искусством поверхностного прикосновения к самым серьезным идеям и проблемам. В них не было ничего, на чем мог бы задержаться взгляд, разве что чудесная способность избегать любого сопротивления.

Есть ли что-то более ценное, чем сладостная иллюзия ясности, благодаря которой мы чувствуем, что обогащаемся без малейших усилий, получаем удовольствие без труда, понимаем, не сосредотачиваясь, и наслаждаемся зрелищем, не платя за него?

Счастливы писатели, снимающие с нас груз мысли и легкими жестами создающие сверкающие костюмы, маскирующие сложность явлений. Увы! Есть некоторые господа, о существовании которых следовало бы сожалеть, которые решили пойти по совершенно противоположному пути!.. Они заставили ум работать на пути, ведущем к наслаждениям, они предлагают нам загадки – это совершенно бесчеловечные существа!»

Помню, что однажды, выступая с публичной лекцией во «Вье Коломбье», Валери сказал примерно следующее:

«Непонятный? Кто, я? Мне говорят об этом, и я стараюсь в это поверить. Но, по-моему, я куда более понятен, чем Мюссе, чем Гюго, чем Виньи. Вас это, кажется, удивляет? Возьмем, к примеру, Мюссе. Не уверен, что кто-то может объяснить вот эти строки:

Полны отчаянья прекраснейшие песни,

Бессмертны звуки искренних рыданий[339].

Я на такое не способен! Как звуки искренних рыданий могут быть вечной песней? Мне это представляется совершенно невразумительным. Песня – это ритм; искренние рыдания бесформенны. Каким бы непонятным я ни был, я ни разу не написал ничего столь непонятного».

В этот момент в зале встал молодой человек, выглядевший весьма раздраженным.

– Послушайте, сударь, – сказал он, – вы что, смеетесь над нами? Я не вижу ничего непонятного в этих двух строчках и готов вам их растолковать.

– Прошу вас, сударь, – ответил Валери, – с радостью уступаю вам место.

Он сошел с трибуны и закурил. Раздраженный господин вышел на сцену… Его объяснение стихов Мюссе не удовлетворило ни жаждавшего точности Валери, ни куда менее взыскательную аудиторию.

К тому же ни ясность, ни точность не являются чем-то необходимым для поэзии. Валери не считает «объяснимой» строку Виньи «Люблю величие страданий человека», так как в страданиях человека нет никакого величия. В чем величие зубной боли или тревоги? Но эта строка прекрасна, потому что «величие» и «страдания» создают замечательное созвучие важных слов.

То же относится и к Гюго: «Ужасное черное солнце, откуда сияет ночь…»

Эту страшную взаимоисключающую картину невозможно представить, но она восхитительна.

Валери-поэт дает себе право быть непонятным или, вернее, быть «музыкальным», и в этом он совпадает с другими поэтами. Но как только Валери-прозаик начинает выстраивать последовательность идей, он ищет точность. Он желает употреблять лишь те слова, которым может найти определение, и не хочет, чтобы в словах, которые он употребляет, подразумевалось нечто большее, чем предполагают принятые определения. Кроме того, он пытается придать языку прозы поистине математическую точность.

«Я не доверяю ни одному слову, потому что малейшее размышление делает сказанное абсурдным… Увы, я пришел к тому, чтобы сравнивать слова, которыми мы так медленно преодолеваем пространство мысли, с перекинутыми через пропасть легкими досочками, которые могут выдержать движение, но никак не остановку. Быстрый человек пробежит по ним и уцелеет, но, если он задержится на малейшее мгновение, эта малость сломает их, и все обрушится в бездну…»

Ничто не может остановить Валери в погоне за точностью. Именно поэтому я называю его исследования «героическими». Он не признает простые истины, он не позволяет остановить себя ни общепринятому мнению, ни авторитетному суждению экспертов. По любому поводу он задает себе один и тот же главный вопрос: «О чем идет речь?» Подобно Декарту, он готов начинать заново каждое исследование и методично заставляет себя сомневаться. Впрочем, я ошибаюсь, говоря «заставляет», поскольку сомнение составляет природу этого человека.

2. ЧИСТЫЙ ЛИСТ

Что мы знаем? Чему нас учили в школах, кроме языков и точных наук? Метафизике? Валери спрашивает себя не о том, хочет ли он следовать каким-то конкретным метафизическим законам, а о том, возможны ли вообще какие-то познания в метафизике: «Мы можем знать лишь то, что предлагает нам наше бытие… Следовательно, если мы предположим, что существует суть вещей, некое слово из шарады вселенной – ответ на Целое – это слово навсегда останется для нас лишь частным случаем нашей деятельности».

До того как заняться поиском объяснения мира, рассматриваемого как Целое, следовало бы поверить в то, что такое объяснение может существовать. Валери в это не верит. Составляя таблицу «идиотских желаний человека», он пишет: «Знать будущее, быть бессмертным, верить, что существует единственный ответ». Если бы существовала «высшая мысль, нам, после того как мы узнали бы ее, осталось бы лишь умереть, потому что другой мысли за ней уже не последовало бы». Об этом хорошо сказано в прекрасном предисловии к «Эврике»: «Проблема совокупности вещей и проблема происхождения Целого проистекают из самого наивного желания: мы хотим увидеть то, что якобы предшествовало свету».

Этого вселенского Целого было бы достаточно, чтобы признать наше очевидное невежество, но человек склонен идолизировать собственные чувства. «Он возводит на один пьедестал любовь, на другой – смерть. Превыше всего он ставит то, чего не знает и не может знать, что даже не имеет смысла». Философы спорят не о природе вещей, а о соотношениях определенных слов, достаточно абстрактных, чтобы быть пустыми и не подлежащими определению. Реалисты и номиналисты, идеалисты и материалисты – все эти лагеря существуют лишь в играх ума. Они разыгрывают между собой шахматные партии, в которых каждый двигает свои пешки в соответствии с принятыми условностями. «В конце оказывается, что не удалось доказать ничего, кроме того, что А – более искусный игрок, чем Б».

На это философы ответят, что злословить в адрес философии тоже означает философствовать. Но я не думаю, что Валери позволил бы им увильнуть от ответа таким образом. Ведь философы спорят во имя того, чтобы одно слово восторжествовало над другим, тогда как подход Валери состоит совсем в другом – он доказывает, что ни одно из этих слов не обладает точным определением. «В случае с философами никогда не надо бояться, что вы не поймете их. Больше всего надо бояться, что вы поймете».

«То, о чем люди думают на самом деле, говоря, что душа бессмертна, всегда можно изложить гораздо менее претенциозными словами… Можно рассматривать любую метафизику такого рода как неверность, неспособность языка, как тенденцию к внешнему преувеличению мысли и в итоге к тому, чтобы получить от сформулированного выражения больше, чем было затрачено и вложено в него при формулировке». «Время, пространство, бесконечность – это неудобные слова. От них приходится отказываться в каждом предложении, которое что-то уточняет». Большая часть проблем, которые называют метафизическими, на самом деле представляют собой языковые проблемы, причем очень наивные. Задавать себе, по примеру некоторых философов, вопрос о том, существует ли действительность, равнозначно тому, чтобы задаваться вопросом, действительно ли длина хранящегося в Медоне эталонного метра равна одному метру.

Чему нас еще учили? Истории… «История – самый опасный продукт, произведенный химией ума. Ее особенности хорошо известны. Она заставляет мечтать, опьяняет людей, навязывает им ложные воспоминания, преувеличивает их рефлексы, бередит их старые раны, тревожит их покой, ведет их к мании величия или к мании преследования, делает целые народы желчными, невыносимыми и суетными».

Присуща ли истории, претендующей на руководство поведением народов, хоть какая-то уверенность? Отнюдь нет. Познать историю невозможно. Историки Французской революции соглашаются друг с другом «точно так же, как Дантон соглашался с Робеспьером, хотя и с менее тяжелыми последствиями, поскольку в распоряжении историков нет гильотины».

Великий художник Дега рассказывал Валери, что однажды сопровождал свою мать в поездке к вдове знаменитого члена Конвента госпоже Леба[340]. Увидев в прихожей портреты Робеспьера, Кутона и Сен-Жюста, госпожа Дега не удержалась и с ужасом воскликнула:

– Как?.. Вы держите у себя портреты этих чудовищ?

– Замолчи, Селестина, – с гневом воскликнула госпожа Леба. – Замолчи… Это были святые!..

Можно представить себе подобный диалог между Мишле и Жозефом де Местром, между Тэном и господином Оларом[341]. «Каждый историк трагической эпохи предъявит нам отрубленную голову, которой отдает особое предпочтение».

Между тем существуют исторические факты, в подлинности которых уверены все историки. Карл Великий стал императором в 800 году, а битва при Мариньяно состоялась 15 сентября 1515 года. Это так, однако существующая возможность выбора между событиями и документами позволяет историку преподносить нам историю в соответствии с его пристрастиями и предрассудками. История оправдывает все, чего мы пожелаем. Она совершенно ничему не учит, так как в ней содержится все и она дает примеры всего. Нет ничего смешнее, говорит Валери, чем говорить об «уроках истории». Из них можно вывести любую мораль, любую политику, любую философию.

В частности, сущее безумие – полагать, будто история способна помочь нам предвидеть будущее. «История, – говорят нам старики, – это вечное повторение». Прежде всего это утверждение спорно. Можно допустить, что «в целом» оно соответствует действительности, но в деталях это настолько неверно, что любое предвидение становится абсурдом. Выступая перед лицеистами в Жансон-де-Сайи, Валери пытался описать, каким он был в их возрасте, в 1887 году, и показать, что та картина мира, которую он представлял себе в то время, совершенно не позволяла предугадать, каким станет этот мир.

«В 1887 году воздух принадлежал птицам. Твердые тела были еще твердыми, непрозрачные среды были еще непрозрачными… Ньютон и Галилей властвовали безраздельно, физика пребывала в состоянии счастья, ее авторитет был абсолютным. Ничто не нарушало мирное течение Времени… Пространство наслаждалось бесконечностью и однородностью. Сегодня все это – не более чем сон и дым. Все изменилось, как изменились карта Европы, вид наших улиц… Разве самый великий ученый, самый расчетливый политик тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года могли представить себе то, что видим мы по прошествии каких-то несчастных сорока пяти лет? Мы не можем даже вообразить, какие потребовались бы мыслительные операции, чтобы, пользуясь всей исторической информацией, накопленной к тысяча восемьсот восемьдесят седьмому году, можно было на основании самых научных знаний о прошлом нарисовать, пусть даже в самом грубом приближении, картину того, что представляет собой год 1932-й».

Так называемые точные науки позволяют предвидеть нечто внутри замкнутой системы и в определенном масштабе, однако, когда речь идет об истории, не в нашей власти изолировать системы, а масштаб оказывается нам навязанным. Поэтому любое пророчество будет ложью. «Мы входим в будущее, пятясь». История – это не наука, история – это искусство, у нее есть своя муза. В этом качестве Валери находит ее делом вполне приятным, однако она должна знать свое место. Стоит нам сделать вид, что, пытаясь отладить свои действия в предвкушении непредсказуемого будущего, мы пользуемся неизвестным прошлым, и мы теряемся. Не будь Бонапарт одержим историей Цезаря, он бы не провозгласил себя императором. «Он был страстным читателем исторической литературы, и в результате этот человек, предназначенный для созидания, заблудился в перспективах прошлого. Стоило ему перестать вводить себя в заблуждение, как он сбился с пути».

Тем не менее Валери признает пользу, пусть даже в какой-то степени отрицательную, размышлений над прошлым. «Оно показывает нам, как часто не оправдываются чересчур точные предсказания, и, напротив, демонстрирует большие преимущества общей и постоянной подготовки, которая, не претендуя на то, чтобы создавать или обходить события, – в любом случае оказывающиеся неожиданными, – позволяет человеку как можно раньше выстроить защиту от непредвиденного». Впрочем, такие уроки имеют скорее моральную, нежели научную ценность.

Великая ошибка XIX века, опьяненного практическими успехами точных наук, состояла в том, что он перепутал методы этих наук с методами ложных наук, которые получили название философии и социологии. «Существует наука простых вещей и искусство вещей сложных. Наука – когда величины перечислимы, а их число невелико, их сочетания ясны и определенны». В то время как в естественных науках на смену наивному видению объектов пришел объективный контроль, в историко-политических «науках» мы пожелали добиться сосуществования субъективных методов с объективными выводами. Историю и ее дочь политику следует принизить и подчистить не менее тщательно, чем философию. «Нельзя заниматься политикой, не высказываясь по вопросам, знанием которых не может похвастаться ни один разумный человек. Надо быть бесконечно глупым или бесконечно невежественным, чтобы осмелиться иметь мнение по большинству проблем, возникающих в политике». И к тому же: «Изначально политика представляла собой искусство мешать людям вмешиваться в то, что их касается… В дальнейшем к этому присоединили искусство принуждать людей принимать решения по вопросам, в которых они не разбираются».

Что же нам остается? Наука? Она представляет собой сборник рецептов и приемов, которые неизменно увенчиваются успехом, и в этом качестве она полезна и достойна уважения, однако «все прочее – литература». Наука не объясняет мир, как наивно полагали люди поколения Золя. Она никогда не объяснит его. Ничто не объяснит Вселенную, поскольку Вселенная – всего лишь мифология. «Откуда взять концепцию того, что не противостоит ничему, ничего не отвергает, ни на что не похоже? Будь это на что-то похоже, это не было бы всем».

Что нам еще остается? Здравый смысл? «Здравый смысл – это некогда имевшаяся у нас способность отрицать и блестяще опровергать существование антиподов… Здравый смысл – это интуиция совершенно локального порядка. Наука ежедневно ошеломляет, потрясает, обманывает его… Теперь о здравом смысле упоминают лишь по невежеству. Ценность средней очевидности сведена к нулю… Почти все мечты из наших сказок – полет, появление отсутствующих предметов, передача слова на расстоянии – и тысячи странностей, о которых мы даже и не мечтали, в наши дни уже не являются невозможными продуктами ума. Неправдоподобное поставлено на коммерческую основу». Очевидно, что сегодня здравый смысл обесчещен. Нелепо гордиться тем, что стало общим местом.

Так строгая мысль последовательно отвергает все, что сама же и породила. Шарль Дюбо задавался вопросом: может быть, в глубинах ума Валери скрыт нигилизм? «В плане интеллекта не существует спектакля, в большей степени отмеченного печатью величественной трагедии, чем способность мыслить, приводящая, в силу своей остроты, к отрицанию и самоотрицанию. Здесь воистину царят одиночество и безнадежная чистота». Однако мы увидим, что в этом одиночестве Валери воздвигнет свой град – град цивилизованных людей.

3. УСЛОВНОСТИ

Итак, перед нами – чистый лист, вымытая классная доска. Что мы нарисуем на этом листе, что напишем на этой доске? Ведь существует «нечто». Люди думают, иногда согласовывают свои мысли и поступки, человеческие общества живут и развиваются. В этом хаосе развалин мы находим строительный материал для построения порядка. «И что же это за материал?» – спрашиваем мы у Валери. И он, как мне кажется, ответит: «Условности или, если хотите, вымышленности».

Что такое условность? Это правило, принятое одним человеком или несколькими людьми. Один человек, раскладывающий пасьянс, может играть лишь потому, что согласился с некой условностью. Два человека, играющие в экарте… Их согласие не является выражением абсолютной истины. Оно ценно лишь потому, что его приняли. Например, мы с вами договорились о том, что в течение часа я буду говорить, а вы – слушать. Наш договор определяет порядок в зале. Мы могли бы договориться о другом: вы будете петь хором, а я буду вас слушать. Такая договоренность установила бы другой порядок. Однако почему мы соблюдаем все эти договоренности? Потому что в этом зале есть люди, представляющие законы. Не потому, что они обладают силой. Они не смогли бы принудить вас соблюдать спокойствие. Все дело в вымысле, на который мы согласились. И особенность всех человеческих обществ состоит в том, что они могут существовать, лишь опираясь на такого рода вымыслы. «Ибо не существует силы, которая могла бы установить порядок, основываясь только лишь на принуждении тел телами».

Инстинкты терпят поражение от идей, образов и мифов. Движение общества к цивилизации, по мысли Валери, представляет собой движение к царству символов и знаков. Любое общество основывается на языке, который является первой и самой главной условностью, на письменности, на привычках, на соблюдении условностей. Любое общество представляет собой систему колдовских чар. Мы не замечаем условный характер наших законов, потому что многие из них прилепились к нам и превратились в наши инстинкты. Мы снимаем шляпу, мы даем клятву, мы аплодируем, мы платим, мы берем деньги. Каждое из этих действий предполагает бесконечное число придуманностей. Однако жизнь народа, обладающего долгой историей, соткана из такого множества связей, что уже ни один человек не способен установить их происхождение.

Что же происходит дальше? Дело в том, что в упорядоченном обществе становится возможной свобода ума. В эпоху варварства о свободе речи нет. Представьте себе семейство больших обезьян или пещерных людей – молодые самцы повинуются отцу потому, что они его боятся, или потому, что к повиновению их вынуждает внешняя опасность. Таково фактическое положение дел. Однако для современной семьи, проживающей в Париже, опасность представляется чем-то далеким, а если она и приближается, то это не та опасность, избежать которую поможет сила отца. И тогда молодость начинает спорить. Почему надо слушаться отца? Ведь это всего лишь условность. «Кому нужны эти условности? – рассуждает молодежь. – Почему надо их соблюдать?» Так во Франции XVIII века люди стали задаваться вопросом: «Кому нужен этот король?»

Вскоре условностям – опоре порядка, матерям всех свобод – начинают угрожать тот самый порядок и те самые свободы, которые они сами же и создали. Люди забывают, что такое беспорядок и боль. Набирает силу критический склад ума. Он подрывает, а потом и вовсе разрушает условности. Происходит возрождение варварства, а вместе с ним устанавливается фактическое положение дел. «Это или революция, или война. Очень скоро та или другая приводит к тому, что человек снова становится достаточно несчастным, чтобы захотеть силового установления порядка или смерти».

Следовательно, самое произвольное произведение человека и является для него самым необходимым. Самая надежная опора цивилизации – это система колдовских чар. Если что-то в морали и является полезным, то это не предлагаемые ею правила (меняющиеся в зависимости от места и времени), самое полезное – это именно то, что она предлагает правила. Для жизни страны необходимы не монархический, республиканский или аристократический строй, главное, чтобы большинство граждан согласилось принять политические условности. Если математика формирует систему истин, представляющихся необходимыми, то лишь потому, что они являются самыми произвольными в мире. Если поэма представляется безусловно прекрасной, то лишь потому, что ее сочиняли по произвольным правилам.

Это новая мысль, важная и характерная для нашего времени. Люди всегда или почти всегда искали абсолютную истину, разгадку шарады, высшую мысль. Современный ученый, похожий на Валери, больше не верит, что сможет объяснить Вселенную, он даже не верит, что такое объяснение вообще существует. Он выдвигает в отношении мира определенные гипотезы, которые позволяют удобным образом классифицировать наблюдаемые явления. Он не утверждает, что эти гипотезы верны. Он уверен, что в один прекрасный день им на смену придут новые, более интересные гипотезы. Но на протяжении какого-то времени его гипотезы позволяют жить. «У современного человека уже нет определенного представления о мире и о себе в этом мире, у него неизбежно формируется несколько представлений, он практически не мог бы существовать без этого многообразия противоречивых представлений».

Таким образом, мысль Валери следовала по естественному пути развития любого мощного ума. В юности он стремился разрушить все до основания, в зрелости вернулся к ранее отброшенным условностям, однако развитие его ума сказалось и здесь: он вернулся к ним именно как к условностям, а не как к абсолютным истинам. Оригинальность идей Валери я усматриваю именно в их отличии и от идей Бурже, который соблюдал условность, как если бы она была совершенной истиной, и от идей Жида, относившегося к условностям с враждебностью и недоверием вечного подростка.

4. ТВОРЧЕСТВО

Впрочем, было бы недопустимым парадоксом считать, что Вселенная состоит исключительно из условностей, созданных человеком. Существует реальность, появившаяся до вымыслов и мифов. Но каким образом мысль может добраться до этой реальности, чуждой ей по определению? Думаю, что, подобно Прусту, Валери охотно ответил бы: «Через творчество, в особенности через поэзию, понимаемую в самом широком смысле».

Человеческий язык тяготеет к абстракции и все больше отдаляется от конкретики. Поэзия позволяет разуму возобновить контакт с реальностью, которая предшествовала механическим монстрам, порожденным этим разумом, то есть нашим гипотезам и нашим знаниям. Какими же средствами, с помощью какого колдовства поэзия может сыграть эту роль?

Функция поэзии заключается в том, чтобы вернуть словам гармоническую ценность и, соединяя их, меняя местами, ставя в непривычные сочетания, окружить духом тайны, который был присущим в момент рождения. «Стихи не пишут ни идеями, ни чувствами, стихи пишут словами». Валери нравится представлять поэта как сознательного, методичного ремесленника, который «изготавливает» стихи, как собирают машину, чтобы получить окончательный результат. По, Бодлер, Малларме – вот последовательность «сознательных» поэтов, так замечательно продолженная Валери. «Стихотворение должно быть праздником интеллекта». Оно не может быть ничем иным. И тут мы вновь возвращаемся к идее условности. Стихотворение – это праздник, игра, построенная с такой тщательностью, что иначе его и нельзя воспринимать. «Быть может, впечатление Красоты, которую так отчаянно ищут, которую так безуспешно пытаются определить, представляет собой ощущение невозможности изменения». Именно поэтому красота умиротворяет и доставляет удовольствие. Она умиротворяет и укрепляет ум. Она «заново находит» и останавливает Время. Удары волн разрушают скалу, но разве существуют какие-то элементы, которые, объединившись, способны вырвать хотя бы слово из лучших стихотворений Бодлера? И снова произвольное создало необходимое. Может показаться, что подобная концепция поэзии исключает идею вдохновения. Валери охотно высмеивает лиризм, представляющий собой всего лишь «развитие восклицания». «Как не покраснеть, если ты Пифия?» «Вдохновение – это гипотеза, низводящая автора к роли наблюдателя». Парадоксальные формулы, в которые Валери со временем внесет необходимые поправки. Действительно, поиск формы ремесленником – это первая задача любого искусства. Без ремесла не будет и гения. Однако без радостных или горестных ощущений просто не появится потребность проведения такого поиска. «Вдохновение глубоко запрятано в поэзии и во всех видах искусства», однако оно существует. Без утраченного Времени не будет и Времени обретенного.

Сам Валери прекрасно знает это, и он сказал об этом лучше, чем кто бы то ни было: «Писатель по мере своих сил вознаграждает себя за несправедливость судьбы». Пусть даже в своих стихах он стремится оставаться точным, объективным и методичным, его невозможно понять, не оценив его живые чувства. Они выплескиваются на поверхность его произведений, и он не может этому помешать. «Каждая мысль заканчивается вздохом». Господин Тэст подчинил себе механику, но ему было ведомо страдание. Нельзя представлять себе Валери как пример чистого, но бесчеловечного ума. Напротив, в то время не было более чувствительного, более верного, более благородного человека. Однако, даже зная, что такое боль, он не наслаждается ею, как какой-нибудь Паскаль. «Чему мы можем научить других людей, показывая им, что они ничего собой не представляют? Тому, что жизнь пуста, природа враждебна, а знание иллюзорно? Зачем бороться с их ничтожеством или повторять им то, что они и так знают?» Мне хотелось бы в конце показать вам его с самой человечной точки зрения. Представьте себе, как каждое утро, в пять часов, несмотря на усталость и темноту, он снова берется за работу, составляющую смысл его жизни. Он сам варит себе кофе, потому что все в доме еще спят, а потом, говоря словами Алена, «заваливает нас стружками своей прозы, отходами возвышенного труда. Как прекрасна сила ума. Через несколько столетий люди заметят, что никто не оказал большего влияния на наше время, чем этот, такой простой человек».

V

Девятнадцатый век с его раскаяниями и возвращениями был веком позитивной науки и ее активных детищ – машин. Мы видели, какие надежды породил этот «триумф рецептов». Надежды интеллектуальные: люди надеялись найти «разгадку вселенской шарады». Надежды социальные: художники с радостью изобразили бы на плафонах национальных дворцов Науку, дарящую счастье Человечеству.

Великие надежды уступают место великим разочарованиям. Писатели, воодушевленные успехом научного метода, одурманенные прогрессом точных наук, решают, что эти методы применимы и к изучению человека. В XIX веке многие философы презирают духовные ценности, не имея на то оснований, и зачастую вопреки доводам разума, поскольку, как свидетельствует наблюдение, разум не менее важен для человека, чем физико-химические процессы. Меняется отношение людей к самим себе. Человек уже не верит в свою власть. «Индивид научного периода утрачивает способность ощущать себя центром силы». И если аскет-индуист или католический святой верят в таинственную власть человека над своим телом и над внешним миром, ученый XIX века допускает, что все в нас происходит по законам механики. Обескураживающее смирение – ведь оно отнимает у человека веру в человека.

В 1900 году характерной чертой мышления становится усталость. Франс, Леметр[342], Баррес – все они скептики. Мне хорошо известно, что все трое, независимо от того, левых или правых убеждений они придерживались, цеплялись за весьма непрочные поручни, чтобы избежать помутнения рассудка. Однако речь шла скорее о том, чтобы найти опору, чем о том, чтобы иметь возможность свободно выбирать эту опору.

После века открытий, отдавших нас на милость варварскому вторжению специалистов, человечество нуждается в поэтах, иными словами – в людях, способных путем лучшего подбора слов дойти до элементарной сути проблем. Европа погибает от неполноценности языка. Еще не настало время для формирования характера, присущего нашему времени, однако, если наше приключение не закончится катастрофой, это, безусловно, произойдет, и не благодаря отрицанию созданного XIX веком, а благодаря признанию ценности – превыше науки или наряду с ней – поэтического познания, озаренного светом ума.

Поэтому совершенно естественно, что лучшим умом этого времени должен был стать поэт, и этим поэтом стал Валери.

Ален[343]

В мире найдется немало людей, которые считают, что Ален был и остается одним из величайших людей нашего времени. Что до меня, я охотно скажу: «Он был самым великим» – из всех современников соглашусь поставить на одну с ним ступень лишь Валери, Пруста и Клоделя.

I. Жизнь

Эмиль Шартье (таким было его настоящее имя) родился 3 марта 1868 года в Мортане и там же учился в католическом коллеже. Учителя отмечали его выдающиеся способности. Если б он захотел, то мог бы стать врачом, поэтом, музыкантом, писателем, однако он желал одного – оставаться свободным и правильно мыслить. Он думал о Политехническом институте, но быстро разочаровался и решил поступить в Высшую нормальную школу (Эколь Нормаль) на факультет словесности, «потому что это было легче», – к этому времени он получил стипендию в лицее Мишле в Ванве. Там он посещал курс профессора философии Жюля Ланьо[344]: «…моего великого Ланьо, честно говоря, единственного бога, которого я признаю».

Глубокий мыслитель и человек, несгибаемый в своих убеждениях, Ланьо включил в свой курс всего две темы: первая – посвященная восприятию, вторая – суждению. Впечатление, произведенное им на ученика, тот сохранил на всю жизнь. В 1889 году Шартье приняли в Эколь Нормаль. Руководитель школы Брюнетьер[345] искренне ободрял страстного молодого философа, который с легкостью выдержал конкурс на замещение должности профессора и начал свою преподавательскую карьеру в коллеже Понтиви. Там и затем в Лорьяне ему пришлось освоить трудную профессию. Ален вел занятия легко, импровизировал, приводил множество примеров, почерпнутых из поэзии, прозы и повседневной жизни, и это воодушевляло его студентов. Очень скоро они стали относиться к нему с тем же обожанием, с которым сам он относился к Ланьо. После «дела Дрейфуса», разразившегося в период его работы в Лорьяне, он пришел в политику. Ален открыл в себе радикала, то есть послушного, но непочтительного гражданина, «гражданина против власти». Он выступал в народных университетах, а потом, чтобы поддержать городскую радикальную газету, стал вести в ней отдел хроники.

Получив назначение в лицей Корнеля в Руане, он и там завоевал такое же уважение. Примерно с 1906 года в газете «Депеш де Руан» стали появляться его «Мысли по поводу» – короткие, по пятьдесят строк, ежедневные заметки, ставшие самым невероятным событием современной журналистики. Он подписывал их именем Ален. Достойно восхищения, что политическая газета в течение многих лет могла каждое утро публиковать смелые, часто сложные тексты, которые не только не раздражали читателей, но, наоборот, приводили их в восторг. «Мысли» отличались строгим стилем, высоким интеллектуализмом и объективностью. Тем не менее их читали. Многие, смутно предчувствовавшие, что имеют дело с гением, вырезали и хранили эти шедевры. Позже лучшие из «Мыслей по поводу» вошли в отдельную книгу под названием «Сто одна мысль Алена» (1908, 1909, 1911, 1914, 1928). Кроме того, под псевдонимом Критон он публиковал изумительные диалоги в журнале «Ревю де метафизик э де мораль».

В 1902 году Алена, добившегося больших успехов на преподавательском поприще, пригласили в Париж, где он работал сначала в лицее Кондорсе, потом в лицее Мишле и, наконец, в лицее Генриха IV, где заведовал кафедрой подготовки к поступлению в Эколь Нормаль и дал образование нескольким поколениям молодых французов. Кроме этого, он вел класс в женском коллеже Севинье. Его занятия были настолько интересны, что на них приходили ученики Эколь Нормаль и даже студенты старших курсов. Среди тех, кто прошел через его руки, были люди самых разных профессий: писатели – Симона Вейль, Жан Прево, Пьер Бост, Анри Массис, Самюэль де Саси, Морис Тоэска; политики, например Морис Шуман[346]; бизнесмены и преподаватели, например Мишель Александр, который впоследствии стал издателем «Мыслей».

«Всем людям, которых учил Ален, – писал Жильбер Спир[347], – он привил определенное число принципов, определенные убеждения, не зависящие от классовой принадлежности, религиозных или политических взглядов. Он научил нас, что главные добродетели ума – это честность и мужество, что каждый человек обладает тем интеллектом, которого заслуживает, что каждый из нас может под настроение, из самонадеянности, из чувства страха или из-за отсутствия веры в себя совершить глупость, что самые простые вопросы, если рассматривать их вблизи, оказываются трудными, что самые сложные проблемы можно упростить, если подходить к их решению упорядоченно и с упорством, и что, наконец, свобода есть первое достоинство человека». Важно напомнить, что Ален прежде всего был преподавателем философии и хорошо знал свое дело.

В 1914 году, будучи уже зрелым человеком, освобожденным от воинской повинности, он захотел вступить в армию. Ален был противником любых войн, но считал, что надо повоевать, чтобы иметь право осуждать войну. Он отказался от офицерского чина и провел всю кампанию канониром в тяжелой артиллерии. Трудная солдатская жизнь описана им в двух прекрасных книгах – «Марс, или Суждения о войне» (1921) и «Воспоминания о войне» (1937). Во время вынужденного безделья на фронте он сочинял «Систему изящных искусств» и «Восемьдесят одну главу о духе и страстях».

Итак, он стал писателем. Один из его друзей, Мишель Арно, отнес Галлимару[348] подборку руанских «Мыслей», затем тому же издателю были предложены и сразу приняты «Марс» и «Система изящных искусств». Ален возобновил преподавание в лицее Генриха IV и в коллеже Севинье. Ярость «Марса» постепенно стихала. «Я примирялся с человеком, – писал он. – Я любил этого поэта в беде и в радости. Я начинал понимать, как поэзия меняет понятия несчастья и счастья, а мифология, искусство и религия создают наш повседневный покров…» Его лекции становятся более тонкими, легкими, выражения все более образными. Этот заново обретенный мир находит отражение в книге «Идеи и эпохи» – это произведение, наполненное радостью, напоминает по духу гомеровские «возвращения» воинов.

Начиная с этого времени он пишет одну замечательную книгу за другой. В «Богах» Ален излагает свои мысли о религии. Он видит в ней возможность для человека выплеснуть свои страсти, опасения и надежды в равнодушную Вселенную. Он показывает, что сменявшие друг друга религии, от сказочного колдовства до христианства, представляют собой не этапы, а этажи в развитии человечества, поскольку они остаются жить в каждом из нас. В «Беседах на берегу моря», самом сложном, но, вероятно, самом глубоком из всех его произведений, Ален излагает свою метафизику. В «Идеях» он изучает Платона, Декарта и Гегеля, но не резюмирует их учения, а обдумывает их заново. «Понять, что именно хотели сказать лучшие, – это и значит придумать».

Ален, никогда не соглашавшийся с тем, что философия является дисциплиной, отделенной от других мыслей человека, от религии или искусства, всегда любил читать художественную литературу и был замечательным литературным критиком. За «Мыслями о литературе» (1934) последовали «Стендаль», «Читая Диккенса» и, наконец, «С Бальзаком» – безусловно, самая лучшая книга об истинном смысле «Человеческой комедии» и ее самых сокровенных прелестях. Следует отметить, что Ален никогда не стремился прочитать много книг, он бесконечно перечитывал избранные произведения, которые знал досконально. Он прошел свой жизненный путь в компании нескольких великих мыслителей, остальное для него не существовало.

Помимо мастеров прошлого, он высоко ценил Клоделя и Валери. С последним он познакомился через Анри Мондора[349], они стали друзьями, и Ален оставил любопытные заметки на полях «Чар» и «Юной Парки». Думаю, что Ален и сам был прежде всего поэтом, однако предпочитал выражать себя в прозе, потому что проза, будучи более строгой, не позволяет принимать песни за мысли. Он был также и моралистом, и в его «Приключениях сердца» можно найти анализ страстей – любви, тщеславия, скупости, – оставляющий далеко позади все написанное на эту тему Ларошфуко, Лабрюйером и даже Стендалем.

К моменту выхода на пенсию он уже давно страдал ревматоидным артритом. Болезнь быстро прогрессировала, и в конце жизни Ален оказался прикован к своему маленькому домику в Везине, где с трудом мог дойти от кровати до стола, за которым писал (или читал) целый день. Он никогда не жаловался и сохранял настолько живой ум, что у его посетителей создавалось впечатление, будто этот восьмидесятичетырехлетний старик пробуждает их к жизни и возвращает в молодость. Многие из бывших учеников, ставших его преданными последователями, приезжали в Везине каждую неделю. И точно так же, как в 1914 году он захотел пойти на войну простым солдатом, потому что так учила его доктрина, точно так же, как во время «дела Дрейфуса» он защищал республику, так и в глубокой старости, больной, парализованный, страдающий, он проявлял стоическое спокойствие Эпиктета.

Всю свою жизнь Ален отклонял официальные почести. Он отказывался от наград, званий и даже от предложений возглавить кафедры в Сорбонне. За три недели до смерти он неожиданно удостоился высокой чести – впервые присуждаемой Национальной премии по литературе. Его похороны на кладбище Пер-Лашез были простыми, но волнующими. Его провожали люди разных поколений, объединенных общими чувствами. Человека не стало – творческое наследие лишь начинало свою славную жизнь. В тот день автор этих строк имел честь говорить от имени друзей Алена. Я привожу здесь свою речь, потому что в ней отражено истинное отношение к этому великому человеку.

II. У могилы Алена

«Мы собрались в этом скорбном месте, чтобы почтить нашего учителя и друга. Мертвые перестают быть мертвыми, когда живые благоговейно воскрешают их. Как образно сказал Гомер: „Умершие оживают, узнают мир, говорят благодаря живым, благодаря свежей крови, напившись которой тени временно обретают память“. С юности нас питала мысль Алена. Настал день, когда тень Алена должна будет питаться нашими мыслями. Благодаря тому, что он живет в каждом из нас, сейчас он вступает в вечность.

Все, что мы любили в нем, все, чем восхищались, остается. То, что мы думаем, что пишем, что делаем, даже то, о чем мечтаем, – все отмечено его мощной печатью. Здесь собралось множество свидетелей этой великой жизни – мы будем передавать память о ней и ее пример будущим поколениям. Сократ не умер – он живет в Платоне. Платон не умер – он живет в Алене. Ален не умер – он живет в нас.

Есть люди, чья жизнь начинается лишь после смерти. Алену нравилось слово „легенда“, понимая под легендой то, о чем следует говорить, историю существования после того, как время и забвение очистят его. Однако жизнь нашего учителя уже была легендой. Мы всегда замечали, что он соответствует нашему понятию о благородстве. Нас неизменно восхищала возвышенность его мыслей, красота стиля, смелость решений. „Ланьо был мной любим“, – говорил он о собственном учителе. Ален был любим нами, любим преданно.

Мы, поседевшие ученики, с удовольствием приезжали в домик в Везине, ставший для нас одним из главных средоточий духа, и усаживались напротив мудреца. Старость его была трудной. Узловатые и негнущиеся конечности отказывались служить ему. Он страдал. Но он никогда не жаловался. Он встречал нас улыбкой, подтверждавшей неизменную дружбу. Верный сократовскому методу, старый учитель задавал доброжелательную встряску уму посетителя, а блестящие рассуждения о сущем, рожденные его поэтическим гением, слепили, подобно молниям. Нашим беседам внимала чудесная скромная женщина, чьи заботы и нежность делали его пытку менее мучительной. Затем к нам присоединялись великие тени – Декарт, Стендаль, Бальзак, Огюст Конт. Незабываемые встречи.

В прошлое воскресенье, войдя в маленькую комнатку, мы увидели на кровати тело нашего учителя, исхудавшее после долгого поста. На неподвижном лице, преображенном смертью, застыло удивительное выражение могучего и нежного лукавства. На какое-то мгновение мне показалось, что я увидел того загадочного и веселого молодого профессора, который почти пятьдесят лет назад, в Руане, вошел в нашу классную комнату и написал на доске: „Надо всей душой стремиться к истине“. Я долго стоял в ногах этой постели. Совершенно естественно, что в поисках совета и подсказки наши мысли устремляются к усопшим, с которых мы брали пример. Чего требовал от нас этот человек и какую клятву следовало бы дать этой великой душе?

Думаю, что суть этой клятвы заключена в одном слове: упование. Ален просит нас доверять человеку, а это ведет к уважению его свобод; доверять своему уму, чтобы, совершая одну ошибку за другой, докапываться до истины; и доверять своей воле, чтобы находить пути, ведущие через великую силу огромной, самодостаточной Вселенной. Кто может одновременно сомневаться и верить, сомневаться и действовать, сомневаться и желать, тот спасен. В этом заключалось его послание, этот образ мы должны сохранить живым в нашей душе, чтобы дух Алена никогда не угас. Наше прощание с ним – это обещание. Мы клянемся остаться, насколько это будет в наших силах, верными его урокам и его примеру.

И нам, его ученикам и друзьям, будет проще достичь этого, если мы сумеем сохранить то прекрасное братство, которое сегодня объединяет нас вокруг него. Мы знаем, что он любил поминовения, во время которых великие усопшие направляют живых, и что он ценил благочестивый жест, заключающийся в том, чтобы положить свой камень в пирамиду над могилой. Нам надлежит выбирать – быть или не быть Алену и нам самим. От нас зависит, чтобы Ален продолжал существовать. Сегодня мы закладываем первый камень в этот памятник разуму».

III. Мысли

Все написанное Аленом можно разделить на две части, которые различаются вовсе не положенной в их основу доктриной или методом, а композицией. Первая часть состоит из колоссального массива «Мыслей», во вторую вошли сочиненные им книги, такие как «Боги», «Система изящных искусств», «История моих раздумий» или «Беседы на берегу моря».

Литературный жанр «мыслей по поводу» придумал сам Ален. Это стихотворения в прозе на двух страницах, сочиняемые каждый вечер для ежедневной газеты, «или гениальные, или никакие», как сказал бы Стендаль. Чего-чего, а уж гениальности было не занимать. «Не будь я упрямо настроен написать их к назначенному дню, эти короткие поэмы никогда не были бы написаны». У каждого автора, как и у каждого бегуна, есть своя «коронная» дистанция. Так, чемпион на стометровке упадет без сил на более длинной дистанции. В «Мыслях по поводу» Ален без усилий проявлял свои способности. Он ставил перед собой задачу написать ровно две страницы, будучи уверен, что это ограничение поможет ему так же, как заданный размер строфы помогает поэту.

Второе правило состояло в том, чтобы ничего не переделывать. Каждое слово, написанное его уверенным, крупным почерком, должно было остаться. Каждая фраза должна была приспосабливаться к написанному ранее. Сочиненное становилось примером для сочиняемого. Текст уверенно следовал к намеченному финалу, отбрасывая все мысли, которые могли бы замедлить движение. Потом для этих мыслей находилось место в каких-то образах или метафорах. «Отсюда, – говорил Ален, – возникала своеобразная поэзия и сила. Композитор, сочиняющий фугу, порой чувствует, как его уносит stretta[350], то есть момент, когда излагаемое сжимается настолько, что может быть протянуто в кольцо. Все набегает сразу, и надо сжиматься, идти вперед и ускорять ход. Насколько я могу судить, я занимаюсь своего рода акробатикой, честно говоря, из ста трюков мне не удался лишь один».

Эти скачки, ежедневно завершавшиеся прыжком через препятствие, то есть преодолением последней строки, продолжались в «Депеш де Руан» вплоть до войны 1914 года. Никто еще не добивался такого качества журналистской работы: не думаю, что нам суждено увидеть кого-то похожего. Читатели приходили в восторг. Многие начинали чтение с аленовских «Мыслей по поводу», а уже потом переходили к новостям. После войны тон заметок изменился. Человека, вернувшегося с полей сражения, терзали тяжелые чувства и размышления. «Мысли по поводу», выходившие отдельными тетрадями, стали длиннее. Впрочем, акробат оставался верен своим трюкам, а философ – своим темам. И своему стилю. Ведь в нем заключалось самое главное. «Мы стремились превратить философию в литературу и, наоборот, литературу в философию». Ему удалось достичь обеих целей. Ален до конца дней с особой нежностью относился к своим «Мыслям» первых лет. В одном адресованном мне посвящении он писал: «Это прекрасное издание возвращает меня к лучшим временам „Мыслей по поводу“. Они метафоричны. Читателю приходится о многом догадываться. На этих страницах я вновь обрел свою утраченную непосредственность». И позже, в посвящении на другой книге: «Здесь я вижу меньше поэзии, в глаза больше бросается серьезность. Вот что значит стареть – ну что ж, тем хуже!» Однако в этом он был неправ. Последние «Мысли по поводу» нравятся мне не меньше первых. Они стали более мрачными, но такими были и наставшие времена.

Мне даже кажется, что прелесть аленовских «Мыслей по поводу» заключалась, помимо всего прочего, в том, что они менялись с течением времени и с возрастом автора. В них словно опускается и поднимается щит Ориона. Времена года сменяют друг друга. Праздники идут своей чередой. Каждый из них – Пасха, Троица, праздник Тела Господня, День Всех Святых, Рождество – служит поводом для новых размышлений. На заднем плане можно видеть времена года в ином масштабе, там основную роль играют предварения равноденствий и Великий холод, который снова сделает Вавилон и Тир центром цивилизации.

Пресыщенный читатель, слишком долго искавший «то, что старится быстрее всего в мире, – новизну», нуждается в лечении прекрасным. Ему надо вновь и вновь возвращаться к проверенным книгам, которые избавляют нас от необходимости выбора и позволяют думать. «Гимнастика, выступающая как средство против настоящей войны, – вот что такое „Илиада“», – писал Ален. Добавлю от себя: «И „Мысли“ тоже».

В длинной серии «Мыслей по поводу» у Алена были любимые сюжеты. Он интересуется всем на свете и рассуждает о дрессуре лошадей с той же увлеченностью, что и о любовных страстях, политических хитростях, о живописи, о войне и о Боге. Однако в каждом сюжете можно найти несколько центральных идей, которые служат своего рода каркасом для его мыслей и к которым он постоянно возвращается, выверяя по ним точность своих суждений. Повторяется ли он? Конечно, он повторяется. «Говорят, что я повторяюсь, – писал Вольтер, – ну что же! Я буду повторяться до тех пор, пока остальные не исправятся». Что касается Алена, то он повторяется, чтобы исправиться самому, чтобы более убедительно или более поэтично сказать о том, что считает самым важным.

И при этом он неизменно опирается на реальный мир. Птица, дерево, занятый работой человек, огромное солнце у линии горизонта, прекрасное чудовище, встреченное где-то в трудах Реца или Сен-Симона, – вот отправные точки его мыслей. Вселенная предметов не может существовать без духа. И наоборот, реальный мир является единственным мерилом наших мыслей. Диалектик хотел бы жить в отдельном мире, мире идей, но мир един, а мы, как говорил Платон, – дети земли, неотделимые от ее деревьев и камней. Ален связан с ремеслом и искусством прочнее, чем любой другой мыслитель, за исключением Платона. Ему нравится объяснять мысли, опираясь на тело. Он знает, что иногда нетерпение человека происходит оттого, что он слишком долго стоял. «Не пытайтесь спорить с ним, а просто предложите ему сесть». Он замечает, что люди, носящие очки, руководят окружающими, потому что люди не могут поймать их взгляд. «Отражение в стеклах обманывает вас. А они выигрывают время». Он пришел в восторг, когда я рассказал ему, что не куривший Дизраэли взял предложенную ему Бисмарком сигару, чтобы собеседник не имел преимущества в паузах, отводимых на курение. Он считал, что поэзия невозможна, если не поспевает за устремленной вперед мыслью[351].

Тела выражают сущность. Наблюдая за бараном или козлом, Ален утверждает, что подобно тому, как баран остается бараном, а козел – козлом, скупец всегда будет скуп, а льстец не перестанет льстить. Гобсек не нуждается в добродетели Попино, но, впрочем, она ему и не под силу. Однако Гобсеку под силу добродетель, свойственная Гобсеку. Именно благодаря тому, что сущность неизменна, мы можем доверять сущностям. Вслед за Бальзаком Ален потрясающе показывает, как труд преображает человека, и вслед за Монтескьё вскрывает механизм, передающий людям характер страны, в которой они живут[352]. Глубокие английские реки благоприятствуют появлению более быстрых парусников и более отважных моряков, чем лагуны Венеции. «Так континент гонит стада неясных идей к островам, омываемым со всех сторон морем, а Дарвин-моряк стрижет их».

У человеческого тела, как и у моря, есть свои приливы и отливы, и мысль то поднимается, то опускается на их волнах. На смену гневу приходит отлив, то есть усталость. Таков порядок вещей, и никто не может лишить человека его страстей. Это не означает, что он не может управлять собой посредством мелких, но достаточных движений. В руках умелого мореплавателя парусный корабль может прийти в назначенную точку, используя ветер и движение волн. Опытный политик знает слепую силу толпы; он поостережется и не станет плыть против течения, а будет лавировать и постепенно достигнет берега. «Следует стойко держаться середины между двумя безумствами, одно из которых состоит в том, чтобы верить, что человек может все, а второе – в том, чтобы верить, что он ни на что не способен».

«Все эти мысли рождены волей и основаны на воле». Волей рождено твердое намерение начинать все заново каждое утро и не притрагиваться к тому, что уже было сделано. На воле основан постоянный пример влияния человека на окружающий мир и на самого себя. Огромная Вселенная вокруг нас не питает к нам вражды и не благоприятствует нам. Любой человек может проявить себя в ней, если он умеет хотеть. А единственным способом действия является само действие. Хотеть – это значит вновь начинать и продолжать. «Я сделаю» – не значит ничего. «Я делаю» – это уже решение. Притом единственное. Хороший земледелец не сетует на чертополох, он вырывает его. Начатое дело заявляет о себе громче, чем намерения и желания. «Счастлив тот, кто видит во вчерашней работе следы собственной воли».

Когда-то из огромной массы «Мыслей» были сделаны извлечения, составившие трактат о счастье. Это не стало ошибкой. «Мысли о счастье» спасли многих читателей от отчаяния, которое нельзя было объяснить никакими реальными несчастьями. Однако взятые по отдельности, эти мысли об устройстве жизни стали похожими на рецепты. Они выглядят гораздо лучше, если изучать их среди множества других идей. Омытые античными мифами, пропитанные христианством, они расцветают. Благодаря огромному количеству замечаний о том, что значит видимость, мы получаем возможность лучше увидеть, как наше воображение обманывает нас и как, например, ошибочно говорить, что мы со страхом думаем о своей смерти, поскольку эта мысль совершенно беспредметна: мы можем думать о себе только как о живых. Воображаемое несчастье почти всегда страшнее страданий, причиняемых истинным несчастьем, больной человек всегда страдает иначе, чем здоровый, причем здоровый человек даже не может вообразить себе его страданий, – вот в чем надо убеждать людей, потому что благодаря уверенности в этом мы сохраняем мир в душе.

Отличительная черта «Мыслей» состоит в том, что Ален, уделяющий такое внимание разоблачению видимости, постоянно старается показать ту правду, которая в ней содержится. Он подходит к описанию религий, в частности христианства, без страха, но не без веры. Есть ли более сильное лекарство от безумия воображения, чем культовые церемонии? «Уроки Закона Божьего – это первая попытка всеобщей школы. И хотя этот Закон изъясняется образами, сама доктрина затрагивала души и убеждала людей благодаря скрытой в ней идее, идее человеческого духа. К счастью, наши нравы до сих пор питаются от этой могучей системы, которой мы обязаны достоинством женщины, рыцарским духом и сознанием того, что сила духа стоит превыше всех царей и всех царств».

IV. Политика Алена

Однако – внимание! Этот мыслитель, признающий церемонии и воздающий им должное, в первую очередь заботится о неприкосновенности свободы убеждений. Многие мысли посвящены политике. Соображения Алена по этому поводу были совершенно четкими. Он испытывал страсти, которые могли бы сделать из него своего рода Жюльена Сореля, ожесточившегося против власть имущих. Здравый смысл заставлял его признавать необходимость власти, но не преклоняться перед ней. Общество нуждается в руководстве. Общество без руководства обречено на гибель. Надо начинать с повиновения. Любое неповиновение, даже имеющее под собой справедливые основания, лишь продлевает зло. В «Заложнике» один из персонажей спрашивает: «Вам нравится работать жандармом?» – «Нет, – отвечает префект, – но надо делать то, что делаешь». Ален, восхищавшийся Наполеоном, признает, что тот дотошно копался в счетах и не верил ворам, но пользовался ими. Известно, что корсиканское чудовище не церемонилось ни с кем – ни с маршалами, ни с епископами, ни с министрами, ни с великосветскими дамами, – и Ален как простой солдат видел в этом определенную справедливость.

Политика Тюрлюра[353] и Наполеона – это ремесло, такое же, как и дрессура лошадей. Но политика разума спасает свободу суждений и, соглашаясь на повиновение, отказывает ему в уважении. Можно ли назвать Алена революционером? Вряд ли. Он считал, что после всех переворотов власть не меняется и что любой правитель, если дать ему волю, стремится к тирании. И единственным лекарством против этого может стать бдительность граждан, которые, с полным на то основанием, не доверяют своим представителям. Даже исполнительная власть должна защищать интересы гражданина против мощных административных структур, которые, будучи предоставленными сами себе, разорили бы государство. Ален опасается любого, кто способен тратить чужие деньги. Один из его любимых персонажей в «Мыслях» – это Кастор, осторожный, скуповатый делец, предпочитающий все делать самостоятельно. В Наполеоне, который лично пересчитывал ядра в зарядном ящике, было что-то от Кастора.

Управляющий или эконом, говорит Кастор, непременно разорит вас. Он будет продавать в ущерб вам, потому что войдет в сговор с покупателем, будет покупать втридорога, потому что ему станут платить за невыгодные для вас сделки. «Вы будете разорены, вы уже разорены, ваше благосостояние разрушается. Или же вам придется вернуться к методу скупцов, которые лично за всем присматривают. И один управляющий – это еще ничего. А что говорить о сонме управляющих, образующих хорошо оплачиваемую и плохо контролируемую администрацию?» В этой ситуации неумолимый закон, в соответствии с которым эконом разоряет бездельника-хозяина, начинает действовать под величественной личиной государства. «В один прекрасный день ваш многоликий управляющий сообщает вам, что вы потеряли четыре пятых вашего добра, а он, управляющий, должен получать в пять раз больше, потому что он этого заслуживает».

Таким был Ален-экономист, наблюдатель в стиле Бальзака, прекрасно понимавший, почему генерал де Монкорне оказывается разоренным своими крестьянами, тогда как Гранде богатеет. Он позаимствовал у Маркса идею о том, что политика управляется экономикой. «Человек, добившийся определенного места, думает только о своем жалованье». Ален часто рассуждает о буржуазии и пролетариях, однако вкладывает в эти слова иной смысл, нежели марксисты. С его точки зрения, буржуа – это человек, который живет тем, что умеет нравиться и убеждать, например торговец или адвокат, пролетарий же – это человек, живущий делом, например каменщик или ткач. Распорядитель похоронными процессиями, этот мастер условных знаков – вот настоящий представитель буржуазии. Напротив, существует ручное мастерство, которое вовсе не нуждается в знаках. «Совершенно точно, что взглядом нельзя закрыть кран или завести часы». Или руководить заводом. По мере того как инженер лучше узнает свое дело, он все больше и больше отдаляется от буржуа. Ни Луи Рено, ни Бусико[354] никогда не были буржуа до мозга костей.

Когда-то в молодости Ален, увидев, как старый человек, которого он очень любил, расточает банальные комплименты неким пронырливым чиновникам, сказал себе: «Послушай-ка, парень, ты никогда не будешь так приветствовать людей. Ты должен немедленно торжественно поклясться в этом». Большинство приветствует шляпу, надетую на палку, как в «Вильгельме Телле», причем делают это с нескрываемой гордостью. Ален никогда не приветствовал шляпу Гесслера. В этом проявлялось его неверие. Я уже говорил о том, насколько он был религиозен. «Торжественная клятва» – одно из проявлений этого. «Надо клясться, – говорил он. – Если идея меняется под влиянием событий, мысль превращается в продажную девку».

Трудно сохранить в себе сочетание повиновения и неуважения, когда философ становится артиллеристом. Впрочем, ему это удалось. Дисциплинированный солдат-доброволец, судивший своих командиров и никогда не льстивший им, научился ненавидеть войну не столько за связанные с ней опасности (он был отважным по своей природе и по своему убеждению), сколько за то рабство, в которое она обращает граждан, считавших себя свободными. Постепенно он пришел к мысли о том, что война и подготовка к ней – самые страшные беды нашего общества. Во время войны тираны окончательно выходят из-под контроля. Впрочем, кто принимает решения о вооружениях даже в мирное время? А о численности армии? А о заключении союзов? Небольшой круг людей, которых называют компетентными и чьи речи изобилуют общими словами. Миллионы других людей просто прочитают приказ и отправятся надевать сапоги.

Для мыслей послевоенных лет характерна неприкрытая и справедливая ярость. Прежде всего он считал, что очень важно держать под контролем военную опасность, – в противном случае контроль над всем остальным становится просто нелепым. Мы зависим от денег, от богатства? Да, разумеется. Но надо видеть разницу. Можно сменить хозяина, можно смеяться над хозяином, можно спорить. «Профсоюзы имеют силу, уже по одному этому можно понять, что власть капиталистов несопоставима с властью военных. То, что в наше время сохранилось от рабства, связано с войной и угрозой войны. Вот на что должны быть направлены усилия свободных людей, именно на это». Свободные люди не смогли понять этот категоричный императив. Свободные народы продолжали по-глупому ссориться друг с другом, и это сделало возможным возрождение вечной тирании. Неделю за неделей Ален защищал мир и Республику – «трижды отвергнутую, трижды проклятую, трижды на дню предаваемую, причем лучшими друзьями, еще до того, как прокричал петух. Пусть так. Но пусть тогда крик петуха станет для нас предупреждением». Он хотел, чтобы за стол переговоров сели люди, не изображающие из себя трагических актеров, жаждущих аплодисментов, и требовал, чтобы общественное мнение осудило тех, кто был готов проявить смелость сражаться по доверенности. «Героям прекрасно известно, что господа флейтисты и трубачи дойдут с ними лишь до последней заставы. Они прекрасно знают, что самые громкие крикуны будут отступать до самого Бордо».

К мудрецу не прислушались. Самые громкие крикуны дошли до Бордо[355]. Пусть же крик этих петухов станет для нас предупреждением.

V. Система изящных искусств

Чтобы понять роль изящных искусств в обществе, следует задуматься о сумрачной оболочке из кожи, которая дрожит, подобно шее породистой лошади, и торопится выплеснуть на окружающих свои ощущения и страхи. Воображение порождает ошибки, а мечты, если не задать им направление, всегда опасны. Роль изящных искусств состоит именно в том, чтобы направить мечты в реальное и правильное русло. Многие считают, что к искусству ведет своего рода бред, это верно лишь в том случае, если бред удается обуздать. Красота вырывается из судорог, опираясь на этот избыток силы, чтобы придать некую форму естеству. Музыка – это крик, но крик управляемый. Роман – это страсть, но страсть упорядоченная. Примитивный скульптор, напуганный уродливым стволом, вырезает из него бога и, закрепив эту форму, избавляется от своих страхов. Чтобы стать художником, надо самостоятельно создать то, что ты хочешь увидеть или услышать. Есть только один способ увидеть бизона или хижину – нарисовать первого и построить вторую. Привязка мечтаний к реальному объекту несет в себе здоровое начало, так как неопределенность мыслей – куда большее зло, чем идея неумолимой необходимости. Я могу размышлять о труднопреодолимом препятствии, которое, подобно реальному миру, не испытывает ко мне ни любви, ни ненависти. Особенность произведения искусства состоит в том, что мы не можем и не хотим ничего в нем изменить. Шартрский собор или сонет Бодлера таковы, какие они есть. Это данность. Художник, как и зритель, поставлен в такие условия, при которых он может увидеть свое произведение, только создав его. Попытка создать произведение искусства из одной лишь мечты означает крах художника. Воображение писателя населено призраками романов, но в этих романах нельзя пересчитать главы, как нельзя пересчитать колонны в нарисованном Пантеоне. Художник нуждается в сопротивлении природы, как хрупкий голубок нуждается в сопротивлении воздуха, и в этом смысле природа является главным учителем. Реальные события становятся для писателя тем же, чем были для Микеланджело блоки мрамора, которые он осматривал и которые потом становились для него материалом и первой моделью. Именно из сопротивления материала, в сочетании с чувствами, рождается произведение искусства. Абстрактная идея, например идея романа с заранее известным сюжетом, способна породить лишь массовую литературу. В этом случае возможно развитие снизу вверх, развитие сверху вниз совершенно исключено. Портретист не отталкивается в своей работе от ясной идеи, идея созревает у него постепенно, по ходу создания портрета. Он может осознать ее даже после завершения работы, одновременно со зрителями. Гению нужно удивлять самого себя.

Голая мысль не подразумевает никакой формы. Только движение обуреваемых чувствами тел, создавая контакты и опыт, дает художнику его глыбу мрамора. Раздираемый страстями человек ворчит, стонет, хрипит и кричит, на этом основаны приемы музыкантов. Или же человек двигается и запечатлевает свой образ в некой форме, словно отливает его, – так появляются грот, дом, кровать, ступени, стадион. «Искусство – это природа, дополненная человеком», – говорил Бэкон. Изначально искусства предполагали дисциплину человеческого тела и, согласно Аристотелю, очищение страстей. Однако обуздать эмоции можно двумя путями. Один из них состоит в том, чтобы дисциплинировать тело, его движения и крики, и отсюда рождается первый вид искусств: танец, пение, музыка, поэзия. Второй путь состоит в том, чтобы формировать мир, придавая эмоциям материальное воплощение, – это архитектура, скульптура, живопись, графика. Между этими двумя видами искусств – зрелища, то есть процессии, церемонии, театр, где тело одновременно играет роль и зрелища, и зрителя.

Деревенский танец отлично иллюстрирует Аристотелеву мысль об очищении. Любовное исступление вначале подается как своего рода застенчивость, как опасение получить отказ, а уже из этого развиваются самые безумные страсти. Будучи предоставленным самому себе, это чувство может привести к отчаянию и к насилию. Благодаря танцу любовь приобретает форму. Желаемые жесты становятся разрешенными, потому что они упорядочены. Согласованность движений придает человеческий порядок животному желанию. В упорядоченных и ритмичных движениях любовь обретает смысл, обретает уверенность, она уже не путается в словах. Танец исключает беспорядок и ярость. В самом прекрасном любовном танце есть элемент неподвижности – это можно увидеть в Испании.

Точно так же прекрасный портрет очищает идею модели, убирая все преходящие настроения и неясные волнения и оставляя лишь вечное. Не портрет похож на модель, а модель на портрет. Здесь Ален сближается с Кантом. Прекрасное, учил Кант, – это то качество объекта, которое заставляет нас почувствовать гармонию между обеими сторонами нашего естества – низкой и высокой, гармонию идеи и страсти. Кант также говорил, что прекрасное понятно и без рассуждений. Идея внедрена в него в соответствии с порядком, установленным природой. Собор – это безусловный знак, который верующий понимает без доказательств.

Возвышенное рождается, когда разуму удается подавить ложную бесконечность природы – грозы, бури, горы, пустыни. Возвышен мыслящий тростник Паскаля[356]. Возвышенны хаотичные потоки Бетховена или Вагнера, сдерживаемые плотинами ритма, освещенные молниями тем. Но возвышенное можно найти и в том, как философ или писатель подчиняют себе бурлящие страсти. Чистого эстетического чувства не существует. Это наши страсти – любовь, тщеславие, скупость – становятся эстетическими через очищение. Человек не должен приходить к красоте уже очистившимся. В противном случае он будет эстетом, а не художником. Никто не сможет восхищаться возвышенным или создавать его, если не будет захвачен страшным порывом, от которого можно ожидать лишь самого худшего. Прекрасное должно содержать сдерживаемые эмоции, которые несут в себе беспорядочную угрозу, а потом перерождаются в умиротворение и избавление. Прекрасным примером этого являются трагедии Расина. «Кандид», где prestissimo текста подчеркивает насилие и ужас, прекрасен, как прекрасен Моцарт. Красноречие прекрасно, если оно приводит в порядок мысли слушателя. Надгробное слово и «Реквием» требуют одинакового преодоления боли от оратора и композитора.

Поэзия помогает пролить свет на тайну искусства. В поэзии прекрасен не сюжет: плохой поэт напишет плохие стихи о Навсикае[357]. Здесь речь идет не об идее: Гюго напишет возвышенную поэму о прописных истинах. Красоту создает непредсказуемость, рождающаяся из самой песни, из ритма, из рифмы. Во всех видах искусства красота происходит из исполнения, а вовсе не из замысла. Именно подбирая слова, подходящие к размеру, поэт находит счастливые выражения и раскрывает свою мысль. И здесь также необходимо сопротивление материала. Великий поэт не позволяет себе отступать от строгих правил стихосложения. Валери писал регулярным стихом, а Микеланджело подчинялся форме мраморного блока. Принуждение исходит от природы, а поддержка – от разума. Вялый слог, основанный только на рассуждениях, заставляет нас забыть о гармонии природы и разума. Именно оттого поэт – в первую очередь мыслитель. Того, кто ведет поиск истины сверху, через логику, подстерегает опасность стать нелепым. Оттого Гомер по праву занимает место в программе изучения философии. Показать истину человека через гармонию в человеке – вот урок, который преподает нам поэзия.

Что же касается романов, Ален – лучший читатель, которого могли бы пожелать себе Бальзак, Стендаль, Санд или Толстой, – заслуживает того, чтобы мы прочли его тексты. Скажем только, что в искусстве романа, как и в искусстве устройства садов, следует видеть двойную направленность. Суть романа – это воля героя, выбравшего свой путь. Любовь в романах – это та любовь, которую выбирают. Однако, чтобы вдохнуть жизнь в роман, мечтаний и чувств героя недостаточно. Абстрактные признания быстро наскучат. Надо, чтобы эти мечтания и чувства находили отклик во внешнем реальном мире. «Каким образом внешние обстоятельства настигают смельчака, каким образом его воля становится судьбой для других, более слабых или более связанных привычками, и каким образом в результате этого все механические силы, сосредоточенные в человечестве, захватывают и разрывают своими крючьями героя романа» – вот в чем состоит сюжет «Пармской обители», «Лилии долины» и всех великих романов. Вот почему длинные подводки, с которых Бальзак начинает свои романы, подробно описывая дома и города – Геранду в начале «Беатрисы» и Сомюр в начале «Евгении Гранде», – так же необходимы, как необходимы и люди-марионетки, все эти Ошоны, Сибо и Листомеры. Это всего лишь объекты. Единственный живой персонаж рассматривается изнутри и думает за читателя. Иногда это главный герой, как у Стендаля. А иногда сам автор становится на точку зрения Бога. Задумайтесь наконец над этой формулой: «Роман – это поэма свободной воли».

Так что же это такое – воображение романиста? Видит ли он, слышит ли он персонажей, которых создал? Образы не могут существовать без восприятия, а восприятие невозможно без поддержки природы. В самом деле, сюжет «Красного и черного» Стендаль нашел в материалах реального судебного процесса, а «Пармской обители» – в итальянской хронике. Бальзак использовал знакомых: Тьера, герцогиню Кастри, Листа и госпожу д’Агу, полицейского Видока. Впрочем, собранные сведения представляют для писателя то же самое, что для скульптора – блок мрамора. Стоит начать обрабатывать их, как в набросках будущей книги проявляются новые откровения. В то же время в реальном мире, в жизни, в новых встречах он находит детали, достойные того, чтобы добавить их в массу, из которой лепит свой роман. Воображение может творить только через эту работу рук и пера. Задуманный роман – это еще не роман, а задуманная статуя – не статуя. Искусство выражается в том, что исполнение неизменно превосходит замысел. Это явление природы, которое превосходит наши ожидания, и называют вдохновением.

Добавим еще одно: это произведение Алена об искусстве является произведением искусства.

VI. Боги

Если наука – это размышления над восприятием, то философия – размышление над религией. Здесь, как и в любом другом случае, главное – показать, что истина существует в каждой религии и что нижние этажи познания необходимы для существования верхних этажей. «Если б я мог представить себе все божества в едином Боге и в образе единого Бога, все божества были бы истинными». Это Спиноза.

Из чего произошли религии? Из того, что мы ищем свои эмоции, свои надежды и страхи в образе мира, который не способен нам ответить. «Отсюда мы создаем тайное и глубоко запрятанное присутствие, которое заставляет нас поверить, что мир населен божествами. Однако божества отказываются являться нам, и именно благодаря этому, никогда не свершающемуся чуду религия всегда раскрывается в храмах, статуях и жертвах…» Ибо совершенно необходимо добиться появления чего-то. Так, отражая наши призывы, невидимое закрепляет свое присутствие. Могучие творения, святилища, соборы, где человек предчувствует нечто, достойное разгадки, являются в то же время центрами молитв и паломничества. В текстах, являющихся предметом культа, как, например, в Библии, также заключены тайны, не менее заслуживающие разгадки, чем статуи богов. Благочестивый метод Алена состоит в том, чтобы предположить наличие истины в каждой религии и постараться найти, в чем именно состоит эта истина.

С этой целью он проходит одну за другой все ступени развития человека – от Аладдина с его магией, через Пана и божества, населяющие дикую природу, через Юпитера с богами-государственниками, через Иегову и, наконец, до Христа. Доморощенная религия и религия политическая сосуществуют в каждом человеке, но отныне они пребывают в подчиненном положении. Вдали от мощи Юпитера, на пересечении дорог, мы видим человека, распятого на двух деревянных перекладинах. Эта величественная картина, образ религии духа, заслуживает объяснения. Первый и главный парадокс состоит в том, что дух не имеет никакого значения. Все имеющее значение содержится в необъятном сущем. Дух не может ничего. Он не внутри и не снаружи, он все и во всем. Дух един и неделим. Те, кто сумел разглядеть это, не отделяя друг от друга явления и силы, сформировали яростную, возвышенную и фанатичную религию Духа. Гегель называл еврейский народ народом Духа. В начале Библии нет ничего, и мысль создается Духом. Ложные божества уничтожены, остались лишь пустота и невероятный, вездесущий провал. Единственное преступление состоит в том, чтобы забыть, что человек – это ничто в сравнении с Вечностью. После передачи природы пустому Богу, которому благодаря живучести политической религии приписывается всевластие, сказать больше нечего. Да свершится Твоя воля, Твоя горькая воля! Для религии Духа, которая не способна на идолопоклонничество и должна низводить образы на уровень видимого, очень важна метафора. В этом состоит смысл библейских метафор и евангелических притч. Абстрактное слово не проникает в человека. Событие, пример, образ помогают нам поддержать разговор и почувствовать себя уверенными в самой своей сути. Отойдя от хватающих нас за горло трагических проблем, мы мыслим легко и просто и можем думать о чем угодно.

Современная ошибка, описанная, может быть, в четырех тысячах томов, состоит в поиске того, была ли религия открыта нам, где и когда это случилось и от кого мы это знаем. Никаких свидетельств найти нельзя, потому что любые свидетельства существования являются свидетельствами опыта, а опыта прошлого не существует. Важно не то, что и в какой день сказал Иисус, а то, что сказанное им – истина. Надо верить, и начинать именно с этого, и этого придерживаться: «Ум должен следовать за верой, а не предшествовать ей и ни в коем случае не разрушать ее». Внимательно всмотритесь в крест на пересечении дорог. Именно это я называю молитвой. Очень важно, чтобы религия создавала кумиров. Если она заключена в чистых идеях – это не религия и мало что значит. Религия духа отталкивает богов жизненных потребностей: боги чрева должны вернуться в виде дьявола. Дьявол, принимающий бесчисленные формы, следует за нами повсюду, как он следует за Фаустом, ибо он в нас. Существование дьявола или низменных богов совершенно очевидно – они и есть само существование. Это Иисус говорил: «Царство мое не от мира сего», а царство дьявола от этого мира, и он присутствует в вечности, так как вселенная никогда не будет иметь ценности. Если дух не верит только в самого себя, он обречен быть обманутым. Нельзя воздать должное христианству, забыв обо всех побежденных и отвергнутых им смутных религиях.

Марк Аврелий и Эпиктет уже довели до крайности заботу о том, чтобы не обесчестить ведущую сторону человеческой личности, но они остаются язычниками, так как знают о себе все и называют себя сыновьями мира. «Все, что приносят мне твои времена года, есть плод для меня, о Природа!» Таким образом они выстраивали свои отношения с богами-олимпийцами, чьи имена олицетворяют силы природы. Однако Христос – это Сын человеческий. Христианство – это гуманная, а не бесчеловечная религия. В свободном человеке неразрывно связаны Бог и Человек. Здесь следует вернуться к истинному вознесению, занимающему все наши мысли. «Юпитер – человек, но он еще не сумел стать богом разве что по отношению к змее, корове, волку, обезьяне, слону. Юпитер еще не совсем бог, но он также и не совсем человек, так как он не поднимается над собой и не способен судить себя. Мы будем снисходительны к нему, тогда как Цезарь всегда будет выше нашей критики. И именно потому, что он недостаточно человек, он еще не достоин того, чтобы стать богом. Иегова же, напротив, уже совсем не человек, и его манера оставаться непонятным присуща вовсе не человеку, а тому неописуемому, что прячется в лесах или облаках. Этот чистый дух больше не способен на слияние с человеком, он отрезан от человека и снисходит на него извне, как чудо. В условиях таких колебаний следовало держаться ближе к подлинному человеку. И тогда религия нашла для себя воплощение… В этом состоит второй момент духа, и то двойное движение, которое возвышает нас от атлета к святому и ведет нас от чистого духа к духу братства…»

Посмотрите на младенца в яслях: «Эта слабость – сам Бог. Эта слабость, нуждающаяся во всех нас, – сам Бог. Это существо, которое погибло бы без нашей заботы, – сам Бог. Это дух, с точки зрения которого истина – еще один кумир. Все дело в том, что сила всегда бесчестит истину. Цезарь нанимает ее и хорошо оплачивает. Младенец не платит, он просит и просит снова. Суровое правило духа состоит в том, что дух не платит и что никто не может служить двум господам!..»

VII

Пересказанные вкратце идеи – уже больше не идеи. Особенно это относится к идеям Алена, достоинство которых не в четко выстроенной логике, а в метафорах и параболах, в высокой поэзии. Надо всегда помнить, что он, как и Ланьо, начинал свой курс с трехмесячного изучения восприятия, источника и наших знаний, и наших ошибок. Я попытался не столько выстроить эти идеи в какую-то систему, сколько вызвать у читателя желание посетить богатые виноградники, где был собран этот урожай, а также стремление перестроить свою жизнь, вдохновляясь этой мудростью, учившей людей не страху, а надежде.

Поль Клодель[358]

Голос Клоделя помогает тем, кто знает человека в понимании Клоделя, спокойно войти в его творчество. Это звучный, резкий, властный, но в то же время сочный и душевный голос. Он с силой пережевывает слова, рвет слоги, замирает между фразами и предложениями подобно тому, как лемех плуга застревает между комьями бурой земли. Он прокладывает глубокую и прямую борозду на поле идей, но эта прямая линия изобилует беспорядочно нагроможденными камнями и вырванными растениями, в ней кишат полевые зверьки. Это голос очень французский, и при этом провинциальный, голос крестьянина из Шампани. «Кому приходилось грызть землю, – говорил Клодель, – тот навсегда запомнил ее вкус».

I. Человек

Клодель знал вкус земли. Он родился на границе Шампани, в департаменте Эн, в городке Вильнев-сюр-Фер. В этом названии есть своя красота, благодаря которой оно попало в строфу «Девицы Виолены». Дед Клоделя по материнской линии был крестьянином, отец – хранителем ипотек. Детские годы Клоделя прошли в Вильнев-сюр-Фер. Сидя на яблоне, он смотрел на огромные белые равнины и на королевскую дорогу, ведущую в Реймс. Конечной точкой этой пыльной ленты был Реймсский собор, к которому в будущем обратятся и его мысли.

Именно благодаря своему провинциальному детству Клодель хорошо знал, что такое работа в поле, разбирался в растениях и птицах. Позже он будет писать о севе, о сборе урожая, о разных деревенских ремеслах, и все его образы будут точными и правдивыми. Клодель никогда не превратится в поэта парижских кафе или салонов, пусть даже речь идет о бесценном салоне Малларме. Внук крестьянина, он будет со знанием дела говорить о хлебе и супе, потому что сам пек (или видел, как пекли) этот хлеб и макал его в этот суп. Узы, связывающие его с землей, были настолько сильны, что он мог путешествовать по всему миру, не боясь почувствовать себя оторванным от родных мест.

Он обладал космическим умом. «Сцена этой драмы – весь мир», – писал он в начале «Атласного башмачка». Подобно своему Амальрику, он мысленно путешествует по всем континентам. «Слева – Вавилон и весь базар, реки, текущие с гор Армении; справа – Экватор, Африка… и вдруг огромный магазин у Лувра, наполненный тканями и мылом, словно вся Индия предстает перед нами». Он постоянно осматривает Вселенную с высоты птичьего полета. «Вслед за Сен-Жаком из „Башмачка“, – пишет Марсель Тьебо[359], – он сверху, с небес, смотрит на борозды, оставленные кораблями в океане». Будучи дипломатом, он объездил весь мир. И везде он оставался французом из Тарденуа, образованным, глубоким, дерзким, который неизменно подходил к миру с точки зрения уроженца Шампани.

Француз. Крестьянин. Но также и прежде всего католик. Католицизм Клоделя сформировался не в детские годы. Его детство было наполнено обрядами – крещение, первое причастие, – но путь к вере закрылся довольно рано. Поль Клодель родился в 1868 году, так что период его отрочества приходится на 1880–1890-е годы. Это была эпоха научного материализма. Над университетскими курятниками парили Тэн и Ренан. Совершенно очевидным представлялось наличие всемирного механизма. В 1880 году некоторые профессора полагали, что настанет день, когда достаточно будет просто повернуть колеса некой сложнейшей машины, чтобы воссоздать любой момент прошлого или предвосхитить любой момент будущего.

В лицее Людовика Великого философию Полю Клоделю преподавал Бюрдо[360] – моралист-республиканец, якобинец и последователь Канта, которого Морис Баррес безжалостно вывел в романе «Беспочвенники» под именем Бутилье. Клодель принял (на какое-то время) философию своего учителя: «Сильная идея индивида и конкретного для меня затуманилась. Я полностью соглашался с монистической и механистической гипотезой, я верил, что все подчинено „законам“ и что мир представляет собой жесткую цепь причин и следствий, в которой наука послезавтра сможет полностью разобраться».

Позже он резко и несправедливо обрушится на эту словесную механику. Ренан, чью «Жизнь Иисуса» он некогда так любил, будет именоваться в его трудах не иначе как «отвратительным, низким Ренаном».

«Останься со мной, Господь, ибо приближается вечер, и не покидай меня!

Не отвергай меня вместе с Вольтерами, Ренанами, Мишле, Гюго и всеми прочими недостойными!

Их душам место рядом с дохлыми собаками, их книгам – в куче навоза».

Каким образом восемнадцатилетний Клодель сумел избежать того, что он сам называет «материалистической каторгой»? Прежде всего благодаря тому, что в июне 1886 года он открыл для себя Рембо. «Первый луч истины был подарен мне встречей с книгами великого поэта, которому я буду вечно признателен и который сыграл решающую роль в формировании моего мышления, Артюра Рембо». Потом, в один прекрасный день, а именно в Рождество 1886 года, «он встретил Христа».

«Таким был, – пишет он, – несчастный ребенок, который 25 декабря 1886 года отправился в собор Нотр-Дам на рождественскую службу. В то время я начинал писать, и мне казалось, что в католических церемониях, с их высочайшим дилетантством, я смогу найти нечто возбуждающее, что станет почвой для нескольких декадентских экзерсисов. Именно эти намерения руководили мной, когда я, зажатый и затертый в толпе, без особого удовольствия присутствовал на торжественной мессе. Потом, поскольку делать мне было нечего, я вернулся к вечерне. Мальчики из хоровой капеллы в белых одеяниях и помогавшие им семинаристы из Сен-Николя-де-Шардонне пели, как я позже узнал, „Магнификат“[361]. Я стоял в толпе возле второй колонны у входа на хоры, справа, со стороны ризницы. И тогда произошло событие, определившее всю мою жизнь. Внезапно что-то коснулось моего сердца, и я уверовал. Я уверовал с такой силой сопричастности, с таким подъемом всего моего существа, с такой мощной убежденностью, с такой уверенностью, не оставлявшей места никакого рода сомнениям, что с тех пор никакие книги, никакие доводы, никакие случайности бурной жизни не могли ни поколебать мою веру, ни, честно говоря, даже затронуть ее. Внезапно меня посетило пронзительное ощущение Невинности, вечного детства Господа, некое неизгладимое откровение. Пытаясь, как я это часто делал, воссоздать минуты, которые последовали за этим невероятным мигом, я нахожу следующие элементы, слившиеся, впрочем, в единое озарение, в единое орудие, которым воспользовалось Божественное провидение, чтобы достичь и открыть, наконец, сердце бедного, отчаявшегося ребенка: „Как счастливы те, кто верит! – А если это правда? – Это правда! Бог существует, Он там, это Некто, это существо, наделенное такой же личностью, как и я сам! Он любит меня, Он меня зовет…“ Пришли слезы и рыдания, а нежная мелодия „Адесте“[362] только усиливала мои чувства».

Клодель навсегда сохранит уверенность в том, что обращение может быть только внезапным. Его героев всегда будет спасать некое потрясение, которое, перевернув всю канву мироздания, внезапно покажет им возвышенное предназначение, которое ранее они видели лишь смутно, с изнанки. В его произведениях снова и снова будет повторяться образ молнии, вспышкой бледного света озаряющей двор фермы, равнины, пыльную дорогу. Благодать, как и вдохновение поэта, представляется ему полным, моментальным превращением души. За ним, но уже медленнее, следует превращение ума. Диалог между Анимусом (жизненным началом) и Анимой (душой).

В случае Клоделя между озарением Анимы и согласием Анимуса прошло несколько лет. Затем католицизм стал смыслом его жизни. Это неизбежно повлекло за собой становление некоторых постоянных черт. Католик – всегда реалист. У Честертона, как и у Клоделя, мы находим решительное признание реальности, которого не допускали неверующие идеалисты. Церковь далека от отрицания Зла, она считает его неизбежным, она извлекает из него выгоду. «Зло играет в мире, – говорил Клодель, – роль раба, качающего воду». Католик всегда находит надежные точки опоры. Он заперт в клетке из церемоний и обрядов, они поддерживают его, и эта клетка служит ему броней. Он знает, что хорошо, а что плохо, что есть белое, а что – черное, и не испытывает ни малейших сомнений. Как художник, он находится в выгодном положении, поскольку человеческие духовные драмы, которые скептики и циники считают переживаниями ничтожными и скотскими, в глазах католика приобретают масштабы истинной трагедии и становятся смыслом существования мира.

Клодель оригинален в том, что в его творчестве объектом католического реализма становится не только жизнь отдельного человека, но и общественная, экономическая жизнь. Окончив Школу политических наук, он сначала работал в консульской службе, а затем посвятил себя дипломатии. Он объехал весь мир, всю землю. Он жил в Нью-Йорке, Бостоне, Китае, Японии, Гамбурге, Бразилии, в конце своей карьеры он был послом Франции в Токио, Вашингтоне, Брюсселе. И, подобно Уолту Уитмену, стремился воспевать в своих стихах деятельность людей, железные дороги, корабли, банки, войны, переплетающиеся со страстями человека, земледелие, построенные церкви, повседневную и сверхъестественную жизнь. В одной из «Пяти больших од» он обращается к своей Музе с просьбой разрешить ему эту грубую, и земную, и плотскую, и католическую поэзию:

«Позволь мне быть необходимым! Позволь мне занять признанное и одобренное место.

Подобно строителю железных дорог, который, как известно, никому не нужен, подобно основателю профсоюза!..

Позволь мне воспеть творения людей, и пусть каждый найдет в моих стихах те вещи, которые ему знакомы.

Подобно тому, как человек с радостью узнает свой дом, и вокзал, и мэрию, и соседа в соломенной шляпе, увидев их сверху, и при этом осознает величие пространства вокруг себя!

Ибо для чего нужен писатель, если не для подведения итогов?

Будь то его счета, или счета обувного магазина, или счета всего человечества…»

Быть хорошим бухгалтером для всего человечества – в этом увидит свою задачу Клодель-поэт, тогда как точные донесения Клоделя-консула о состоянии торговли в Гамбурге или Рио обеспечат ему уважение Министерства иностранных дел и его главы, Филиппа Вертело, оригинального человека, циничного и нежного одновременно, преданного руководителя, великого чиновника, прославившегося невероятной дерзостью, умом и гордостью. Впрочем, нет никакого противоречия в том, что поэт-католик был дотошным экономистом. Как говорил сам Клодель: «Я хотел бы быть собирателем земель Божьих».

II. Инструмент

Быть собирателем земель Божьих… Петь хвалу гигантской империи Бога… Вот главная тема. Однако что послужит инструментом? Клодель будет использовать новый, им самим изобретенный инструмент, оригинальную форму драмы и поэмы. Однако у клоделевской драмы, как и у любой вещи, созданной смертными, были свои предшественники. Кем и чем восхищался Клодель в то время, когда решил искать свой путь? Прежде всего Рембо. Но также и величайшими из творцов Античности, Библией (в особенности книгами пророков и псалмами), Эсхилом (он переведет «Орестею»), церковной латынью и католическими литургиями, Шекспиром, Данте, а из более близких по времени католиков – Ковентри Пэтмором[363].

Библии, Церкви, Данте он обязан идеей писать строфами, и меня не удивило бы, что именно его работа переводчиком с английского и греческого внушила ему определенное снисхождение, даже любовь к нескладным, отрывистым фразам, неожиданным прилагательным, неловким оборотам. Другой переводчик, Малларме, признавал, что иной порядок слов в иностранном тексте отразился на его языке. В прозе Клоделя рядом с тенью Рембо то и дело замечаешь другие, исполинские тени – Эсхила или Екклесиаста.

В начале своего творческого пути он писал регулярным стихом:

Краска любви и краска стыда

Лицо залила, но я его не закрываю.

Перед людьми я не согнусь никогда,

Как прокаженный, которого не замечают…

В волосы злая любовь вцепилась, не отпуская.

Лицо покажи, ведь я совершенно твой,

За руки держишь, но что мне делать, открой,

Ты позвала, так скажи, чего ты желаешь.

Эти «Стихи изгнания» по-своему красивы, но неловко скроены, губы чтеца спотыкаются на неудобных паузах, и в стихах угадывается постоянная борьба работника со своим инструментом. Клодель разочаровался в регулярности классического стиха и даже в нарочито нерегулярной регулярности стиха романтического. Нельзя сказать, что ему не нравится динамизм лирики Гюго, но он не понимает, почему Гюго считает себя обязанным привязывать этот динамизм к ритму александрийского или какого-то иного регулярного стиха. По его мнению, все проблемы французских поэтов, как классиков, так и романтиков, состоят в том, чтобы находить слова, которые заполнили бы все вереницы слогов, все ноты военного марша фраз.

«Та-ра-та-та, та-ра-та-та, та-ра-та-та» – вот удобный александрийский строй, и во многих случаях то, что Гюго подставляет на место «та-ра-та-та», оказывается ничуть не лучше, а порой бывает и хуже. (Здесь я должен рассказать о том, как незадолго до смерти Муне-Сюлли[364], когда он уже ничего не помнил и уже почти не слышал голоса суфлера, я видел его в роли Рюи Блаза[365]. Через каждые три или четыре строфы исполненный достоинства Муне-Сюлли декламировал своим роскошным голосом, исполненным яростной страсти: «Та-ра-та-та! Та-ра-та-та! Та-ра-та-та!» или же «Та-ра-та, та-ра-та, та-ра-та, та-ра-та!» И это было прекрасно! Это не утрачивало своей красоты. И из этого следует извлечь великий и страшный урок.)

Что следует делать поэту, если он устал от регулярного стиха? По мнению Клоделя – искать вдохновение в музыке фразы разговорного французского языка. Прислушайтесь, например, говорит он, «к разговору двух провинциальных дам или парижанок за стеной… Какой диалог ведут эти голоса! Сколько новизны и резкости в атаках! Какие неизменно новые повороты! Какие паузы!.. Как изящно меняется тон фразы, где ударения ставятся вопреки всем правилам грамматики, а окончание подобно крику славки! Ах! Больше не надо ничего отмерять и подсчитывать! Какое облегчение! Как радуется дух этому освобождению слуха! Что же произойдет? Что за музыка, постоянно меняющаяся и всегда непредсказуемая, что за радость – ощущать, как она изящно, непонятным образом переносит тебя через все препятствия! И насколько же варварским кажется александрийский стих рядом с этими руладами птичьего пения, насколько детским и в то же время устаревшим, каким-то педантичным и механическим, придуманным для того, чтобы украсть самые безыскусные интонации, самые нежные цветы у вибраций души, у звуковых порывов наивной Психеи».

Читатель, оставшийся в буквальном смысле слова в эпохе кринолинов и накрахмаленного белья, нахмурит брови при одном упоминании о свободе, и я слышу, как он восклицает: «Но ведь то, о чем вы говорите, – это проза?» Нет, это не проза, дорогой мой господин, это не имеет к ней никакого отношения, это стихи, каждый из которых существует сам по себе, каждый обладает ему одному присущим звуковым образом и содержит в себе все, что требуется, чтобы быть совершенным, одним словом – это поэзия скрытая, еще сырая, но бесконечно более правдивая, вырвавшаяся из бесконечно более глубокого источника, нежели все механические упражнения Малерба[366]. Проза – это всего лишь статичные изыскания славного человечка, уютно устроившегося за своим рабочим столом, уже не отдающего себе отчета ни в том, что он дышит, ни в шуме, производимом говорящими, который, подобно шелковичному червю, в полусне выпускает длинную ленту слипшихся слогов.

– Что надо сделать, – спросит ученик, о котором я говорю, – чтобы сохранить эту искренность, эту свободу, эту живость, эту яркость разговорного языка и при этом придать ему состоятельность и внутреннюю организацию, требуемые для записи на бумаге? Как открыть перед Музой дорогу, усыпанную розами? Как опьянить ее, но при этом не пресытить музыкой, которая одновременно обладала бы духом поиска и сладостью власти? Как сохранить сновидения, прогнав сон? Как подчинить свой шаг ритму, чувствительному и в то же время неуловимому, как ритм сердца? И раз и навсегда избавиться от этого проклятого метронома, чей непрерывный стук перекрывает нашу игру и голос старой пианистки-учительницы, постоянно выкрикивающей у нашего локтя: «Раз-два-три-четыре-пять-шесть!»

Что предлагает Клодель любителю словесной музыки, отказавшемуся подчиняться метроному классических цезур? Он просит его обратить внимание на некоторые факты:

а) существуют естественные ритмы языка, это ритм сокращений сердца, ритм дыхания, и совершенно естественно, если ритм стиха, вместо того чтобы строиться по строгим правилам просодии, будет подстраиваться под дыхание;

б) во французском языке, в отличие от английского или латыни, нет ударений, и, следовательно, правила стихосложения в этом языке не могут быть такими же, как в других языках. «Французская фраза состоит из последовательности фонетических членов, с усилением голоса на последнем слоге». Например:

«Celui qui règne dans les cieux et de qui relèvent tous les empires, à qui seul appartiennent la gloire, la majestéet l’indépendence, est aussi le seul qui se glorine de faire la leçon aux rois…»[367]. Второй пример, который Клодель называет «красивым стихом», заимствован из Уголовного кодекса:

«Sera mis de plus, pendant la duré de sa peine, en état d’internement légal…»[368];

в) стих – это не группа слов с определенным количеством стоп, а группа слов, образующих единое целое, и отделенная от следующей группы пробелом как в мысли, так и на бумаге. Наши мысли следуют одна за другой скачками, а значит, квантовая теория справедлива и для мысли. Осознание этих последовательных скачков и означает написание стихов (или строф, как в Священном Писании или в греческих хорах). Напротив, попытка зацементировать строение мысли, заполнить пустоты и связать все воедино шпаклевкой логики приводит к написанию прозы. «Стих, состоящий из одной строчки и одного пробела, представляет собой то двойное действие, то дыхание, благодаря которому человек впитывает жизнь и воссоздает внятное слово». Любой разговорный язык состоит из стихов в их сыром состоянии. По мнению Клоделя, язык, которым он пользуется, это и есть язык повседневности:

«Слова, которые я употребляю, – это повседневные слова, и они вовсе не одинаковы!

Вы не найдете в моих стихах никаких рифм и никакого колдовства. Это просто фразы. Никто из вас не скажет фразу, которую я не смог бы воспроизвести!

Эти цветы – ваши цветы, и вы говорите, что не узнаете их.

И эти ноги – ваши ноги, но это я иду по морю и триумфально раздвигаю морские воды!»

Таковы истоки клоделевского стиха, который, будучи менее привычным, по мнению многих читателей, представляет собой гораздо более сложную для восприятия условность, нежели регулярный стих, однако при чтении чрезвычайно удобен для голоса и дыхания. Именно такого рода строфами написаны все пьесы Клоделя и большинство его поэм.

«Шекспир, – сказал мне как-то Поль Валери, – это драматург, которому пришла в голову экстравагантная идея заставить своих героев зачитывать на сцене, причем в самые патетические моменты, целые страницы из Монтеня. Это могло бы произвести шок или утомить. Ничуть не бывало. Зрители были потрясены и очарованы». Точно так же о Клоделе можно сказать, что в некоторых сценах он заставляет своих героев читать длинные парафразы «Песни песней» или псалмов. Однако было бы ошибочным считать, что клоделевская строфа – это единственное средство передачи клоделевской мысли. Прочтите «Познание Востока», «Введение в голландскую живопись» или «Положения и предложения», и вы откроете для себя великого прозаика.

III. Темы и творчество

Первой драмой молодого Клоделя стал «Златоглавый». Это драма о смерти. Похожий на золотоволосого Геркулеса Симон Аньель, потерявший любимую женщину, знакомится с подростком по имени Себес и отправляется с ним на завоевание мира. Старая империя вот-вот рухнет под напором варваров. Симон Златоглавый встает во главе войска и спасает цивилизацию, но в самый миг победы Себес погибает. Златоглавый, потерявший и возлюбленную, и друга, становится безжалостным и решает подчинить себе всю Землю. Он быстро завоевывает Европу. Потом, дойдя до Кавказа, он встречается с Азией. И там тоже одерживает победу. Но за эту победу ему приходится заплатить собственной жизнью. Последние слова пьесы, знаменующие триумф Смерти, произносит на поле битвы один из командиров:

Три мертвых короля! Странные события!

Привычные законы сломаны, людская слабость подавлена, препятствия

Развеяны! И даже наши усилия, доведенные до напрасного предела,

Разглаживаются, подобно складкам.

«Златоглавый» – это драма насилия, драма завоевателя. По словам Марселя Тьебо, однажды, во время спектакля по пьесе, ему пришло в голову, что Клодель писал ее с мыслью о Бонапарте. Алексис Леже[369], с которым он поделился этими соображениями, рассказал, что в молодости Клодель был буквально одержим Бонапартом. Если бы в один прекрасный день ему задали вопрос: «Кто ваш любимый герой романа?» – он должен был бы ответить: «Наполеон Бонапарт». Златоглавый завоеватель – Бонапарт – Клодель захватывает власть. У Златоглавого есть свой герцог Энгиенский: старый король. Насилие характерно для всего творчества Клоделя. «В моей семье, – рассказывал он, – мы все были жестокими, злобными». Его собственная жестокость ограничивалась грубыми шутками. «Он напоминает мне свайный молот», – говорил Жид. Ему вторил Анри Мондор: «Никто и никогда не отрицал, что он имеет смелость бичевать».

«Город» представляет собой сложную схематическую композицию. Силы, составляющие город, воплощены в четырех персонажах: это два брата Бесм – магистрат и инженер, трибун Авар и поэт Кевр. Кроме этого, Лала олицетворяет Женщину. Проповеди свободы, произносимые Аваром, поднимают народ на восстание. Братья Бесм разрушают город. Через пятнадцать лет, когда город восстает из руин, в нем устанавливается спасительная иерархия во главе с принявшим христианство сыном Кевра и Лалы.

Одной из двух или трех драм Клоделя, поставленных в театре и тронувших публику, стала «Девица Виолена», позже переписанная Клоделем под названием «Весть, посланная Марии». Действие происходит в эпоху хрестоматийного Средневековья, в той самой области Фер-ан-Тарденуа, где родился Клодель. Нежная Виолена – одна из двух дочек старого Анна Веркора, хозяина земель Комбернона. Она влюблена в соседа, Жака Юри, а тот, отвечая ей взаимностью, в то же время любит и ее сестру – черную, злую Мару. Анн Веркор решает выдать Виолену за Жака Юри, передать ему владение Комберноном, а самому отправиться в паломничество на Святую землю. В это время в Комбернон приезжает Пьер де Краон, зодчий, строитель соборов, поэт камня. Оставшись наедине с Виоленой, он признается, что болен проказой, и она в порыве жертвенности целует его в уголок губ. Мара, увидевшая этот поцелуй, выдает Виолену Жаку Юри. Теперь Виолена заболевает проказой. Мара получит и земли, и мужчину, а ослепшая Виолена будет жить в хижине для прокаженных. Когда умирает ребенок Мары и Жака, потрясенная мать бежит с трупом к хижине Виолены. И тогда происходит чудо, которое становится для девушки одновременно «знаком святости, даром материнства и вестью о скорой смерти». Мара, доведенная ревностью до преступления, убивает сестру, вернувшую ей ребенка. И однако Мара будет прощена:

«Я твоя жена, – говорит она Жаку Юри, – и ты не можешь сделать ничего такого, чтобы я перестала быть ею!

Одна неделимая плоть, соединение нашей сути, и подтверждение – это тайное родство между нами.

К тому же я родила от тебя ребенка.

Я совершила страшное преступление, я убила свою сестру, но я ничем не согрешила против тебя. И я говорю, что тебе не в чем упрекнуть меня. А разве мне есть дело до других?..»

«Обмен» был написан в период первого пребывания Клоделя в Америке и представляет собой любопытный образец американо-европейского лубка. Сам Клодель описывал сюжет пьесы так: «Состояние рабства, в котором я находился в Америке, чрезвычайно угнетало меня, и я вывел себя в образе молодого парня, продающего свою жену, чтобы обрести свободу. Я превратил коварное и многообразное желание свободы в американскую актрису, противопоставив ей законную супругу, в которой я хотел воплотить страсть служения. Все эти роли целиком и полностью вытекают из темы, точно так же, как в симфонии одну партию доверяют играть скрипкам, а другую – деревянным духовым. Короче говоря, все персонажи – это я: актриса, покинутая жена, молодой дикарь и расчетливый торговец». Луи Лен умирает в тот момент, когда продает американскому торговцу Томасу Поллоку Нейджуару свою жену Марту, а та, как положено честной крестьянке, отдает Томасу Поллоку Нейджуару доллары, найденные в кармане умершего:

Марта. Возьмите, Томас Поллок, это возвращается к вам. Проверьте, там ли счет…

Томас Поллок Нейджуар. Я возьму эту бумагу, ее не надо выбрасывать. А деньги – это ценная вещь для тех, кто умеет ими пользоваться. Один день закончен, другой начинается. Ну вот, я и встаю. О, какая тяжесть в ногах! Сладкое или горькое, каким бы ни было зло, которое я причинил вам, простите меня. Что вы теперь будете делать?

Марта. Сошью себе траурное платье, ведь я вдова.

Томас Поллок Нейджуар. Я могу вам чем-нибудь помочь?

Марта. Томас Поллок, я богаче вас… Нет, я не знаю, что буду делать. Хватит уже сегодняшнего дня, хватит жить сегодня и делать то, что надо делать старательно. Я буду шить, вот оно, мое шитье, лежит у меня на коленях.

Томас Поллок Нейджуар. Не хотите ли дать мне руку?

Марта. Помогите мне отнести его в дом.

«Полуденный раздел» связан с тайным и жгучим эпизодом в жизни Клоделя. Во время одной из своих поездок на Восток он с присущей ему темной страстью полюбил замужнюю женщину, что немыслимо для католика. Испытывая одновременно радость и ужас, он пренебрег запретом, ему потребовалось много времени, чтобы справиться с этой бурей. Он очистился от своих воспоминаний в двух пьесах. Действие первой, «Полуденного раздела», происходит в Индийском океане, на борту корабля, плывущего в Китай. Меза, мужчина средних лет, встречает на корабле Изе, супругу Сиза. «Меза, я Изе, это я…» Эти Тристан и Изольда выпили любовный напиток. Но Сиз, «пасынок, тощий провансалец, с нежными глазами, никчемный инженер» – это далеко не король Марк. Кроме того, присутствует четвертый персонаж, которого нет у Вагнера, – Амальрик, сильный мужчина, к которому тянется Изе, не потому, что любит его, а потому, что нуждается в защите. Меза и Изе встречаются в Китае, в Гонконге. Сиз, такой же трусливый, как и Луи Лен в «Обмене», оставляет свою жену в тот момент, когда чувствует, что она готова упасть в объятия Мезы, и «то, что должно было случиться, случается в назначенный час». Грех ведет к преступлению. По совету Изе Меза направляет Сиза туда, где его неизбежно ждет смерть. Однако вернувшийся Амальрик без малейших усилий отнимает Изе у Мезы, потому что Амальрик – это сила и жизнь. В последнем действии пьесы Амальрик, Изе и Меза оказываются в осажденном китайском городе. По единственному проходу оттуда может выйти только один человек. Конечно, этим воспользуется Амальрик. Меза и Изе умрут вместе, соединившись в смерти.

Изе. Я согласна с тобой, Меза.

Меза. Все свершилось, душа моя.

Самая ясная из всех драм Клоделя, «Заложник», остается при этом одной из наименее понятых. Действие происходит во времена Империи и секретных служб. Плененного императором папу римского похищает Жорж де Куфонтен, верный прошлому, своей церкви и своему королю. Он прячет папу в старом семейном поместье, где одиноко живет его двоюродная сестра Синь де Куфонтен. Преданные одному и тому же делу, Синь и Жорж любят друг друга и, по феодальному обычаю, обмениваются перчатками в знак помолвки. Но барон Тюрлюр, префект Империи, плебей, сын служанки Синь и деревенского колдуна, убийца монахов в имении Куфонтена, узнает, где прячется папа. Он угрожает выдать понтифика, если Синь не согласится стать баронессой Тюрлюр. Синь приходит в ужас от одной мысли о том, что ей придется расстаться с Жоржем ради брака с человеком, которого она презирает больше, чем кого бы то ни было. Однако исповедник доказывает ей, что спасение духовного отца всего человечества – это ее главный долг. Она выходит замуж за Тюрлюра, рожает ему сына, однако так до конца и не смиряется со своей жертвой и умирает, ненавидя Тюрлюра. За что Клодель ее осуждает. Если бы Синь полюбила своего ужасного супруга, она могла бы обратить его в свою веру, как Клотильда обратила Хлодвига[370].

«Заложник» – это первая часть трилогии, в которую входят также «Черствый хлеб» и «Униженный отец». В этих двух драмах Клодель прослеживает историю новых Атридов – Куфонтена и Тюрлюра – до времени собственного детства. При Луи Филиппе барон Тюрлюр, ставший графом Куфонтеном, возглавляет совет министров. Сын, которого подарила ему Синь и в котором больше от Тюрлюра, чем от Куфонтенов, женится на еврейке Сишель. У них рождается дочь Пансе. И полуеврейка Пансе влюбляется в племянника папы римского. В «Униженном отце» много красивых деталей, однако по чистоте композиции он уступает «Заложнику».

Клодель отдал трилогии о Куфонтенах восемь лет жизни. Весь последующий период был посвящен работе над «Атласным башмачком».

– Я работал над этой книгой пять лет, – говорил Клодель. – Это подведение итогов всего моего поэтического и драматического творчества. Я рассказываю о жизни конкистадора эпохи Возрождения. Я считаю Возрождение одним из самых славных периодов в истории католицизма, эпохой, когда Евангелие утвердило свои завоевания в пространстве и во времени, когда Церковь, подвергаемая местным атакам еретиков, защищалась вместе со всем миром, когда гуманисты заново открывали для себя античность в то же самое время, когда Васко да Гама открывал Азию, Колумб видел, как из вод перед ним вырастают новые земли, Коперник открывал Библию неба, дон Хуан Австрийский[371] громил ислам, когда протестантизм удалось остановить у Монблана, а Микеланджело воздвиг купол над собором Святого Петра. «Атласный башмачок» – это тот же «Златоглавый», но в иной форме. Книга обобщает «Златоглавого» и «Полуденный раздел». Ее можно даже назвать выводом из «Полуденного раздела».

И действительно, «Атласный башмачок» – это «Полуденный раздел», получивший христианскую развязку. В ней «установился порядок. Разделение любящих уже не становится препятствием для их любви». Родриго и Пруэза знают, что им не суждено встретиться в этом мире… Но, переживая свою мучительную любовь, Родриго находит умиротворение в жертве и благодарности. Женщина – это всего лишь соблазн, данный для того, чтобы мужчина познал идеальную любовь – любовь к Богу. Битва, разгоревшаяся под влиянием плотского желания, заканчивается борьбой «за вечную жизнь или смерть». Теперь влюбленному покажется ненужным возвращение той, кого он любит, потому что это будет всего лишь «тем, что еще может от него уйти». И однако в этом мире ни одно действие не остается напрасным. «Соединение двух душ, – по словам Марселя Тьебо, – может оставить след в вечности».

IV. Философия

В чем же состоит глубокий смысл драм Клоделя? В спасении через жертву. Виолена становится святой, способной творить чудеса. Почему? Потому что она дошла до самого предела жертвенности, согласилась на самое страшное и отвратительное – на поцелуй прокаженного, потому что она принесла свою земную любовь, любовь к Жаку Юри, в жертву любви к Богу. Конкистадор Родриго, герой «Атласного башмачка», ощущает себя свободным в тот день, когда становится пленником: «Конец рабскому труду! Эти злодеи заковали твои члены в цепи, и теперь можно только дышать, чтобы наполнять себя Богом».

Именно в этом смысле «Атласный башмачок» можно назвать истинным выводом из «Златоглавого». У Златоглавого, как и у Родриго, были временные устремления, но он не сумел их подавить – он умирает непрощенным, не простившим самого себя. В этом смысле философия «Атласного башмачка» совпадает с философией «Полуденного раздела». Меза очищается от греха в тот самый момент, когда соглашается пожертвовать жизнью ради спасения своего соперника Амальрика.

Итак, зло не является препятствием на пути к спасению. Наоборот. «Злу присуще свое добро, и нельзя допускать, чтобы оно потерялось». В каждой пьесе Клоделя есть отрицательный персонаж, чья злоба становится инструментом спасения для главного героя. Не будь Мара такой скверной, Виолене не представилась бы возможность достичь святости. Не будь Амальрик авантюристом, он не принял бы жертву Мезы. Если б американская актриса Леши Эльбернон не завлекала Луи Лена, он не продал бы свою жену, а у Марты не было бы никаких шансов проявить такое благородство.

Кроме того, следует полагать, что на пути к совершенству обязательно стоят любовь и даже плотское желание, ибо они учат жертвенности. Человек, всем сердцем любящий другого человека, готов сделать для него то, что позже он сделает для Бога.

Следовательно, не стоит надеяться на искоренение зла в мире или желать этого. Творение нельзя начать заново. Однако нужно попытаться победить дурные инстинкты в нас самих. Каким образом? С помощью порядка, постоянной, яростной и радостной отваги, путем несгибаемого внимания, путем послушания, путем согласия. «Да сбудется воля твоя, а не моя» – вот, вероятно, суть любой мудрости, и философы здесь всего лишь повторяют слова Господа.

«Я взял за обыкновение, – говорил Декарт, – побеждать свои желания, а не порядок мира, и считать, что все не случившееся было для меня совершенно невозможным». Все мы облечены долгом быть святыми. «Будьте совершенны, как совершенен ваш Отец Небесный». Все мы облечены долгом дойти до предела жертвенности.

Подобно благодати и вдохновению, стремительное обращение, внезапное озарение, приводящее к жертве, возникает молниеносно. Существует «момент святости». Сознавала ли Виолена, что поцелует Пьера де Краона, за секунду до этого поцелуя определившего всю ее жизнь? Для жалких людей естественно поползновение бежать от жертвы, но Закон преследует их в самых темных убежищах.

Напрасно я бежал: везде я находил Закон.

Так надо уступить! О, дверь, впусти же гостя.

С дрожью в сердце я должен признать хозяина,

Кого-то во мне самом, кто будет сильнее меня.

Однако, чтобы стать спасительной, жертва должна быть добровольной, желанной, любимой. Пусть Синь де Куфонтен согласилась выйти замуж за Тюрлюра во имя спасения папы, но она остается недовольна своим поступком и умирает в тоске. Она согласилась на поступок, но не на то, чтобы отдать всю свою любовь. «В конце концов, – пишет Клодель, – то, что Синь не согласилась с собственной жертвой, означало окончание ее судьбы. Обладай она большим благородством и большей жизненной силой, она смогла бы заложить основы новой породы. По сути дела, правым оказался Тюрлюр». Поскольку старому режиму пришел конец и это было непоправимо, долг Синь состоял в том, чтобы принести в новый режим все, что удалось спасти от старого. Она могла сделать это, только принеся саму себя, то есть забыв о собственном благе. Гордыня победила ее веру.

Дать радость гордыня не может. Сама сила обретает мир и радость лишь в своем поражении. Радость – это награда тех, кто принял реальный мир и отрекся от него в объятиях Бога. Такое решение всегда болезненно. «Я знаю, это миг чрезвычайной тревоги, но так должно быть. Это вопрос, который составляет тему одного из последних квартетов Бетховена: „Muss es sein?“[372]. И через чередование нот эта великая душа отвечает: „Es muss sein! Es muss sein!“»[373].

Франсуа Мориак[374]

Франсуа Мориак – великий французский прозаик, занимающий одно из первых мест в ряду от Шатобриана до Барреса. Кроме того, это христианский моралист, который старался жить в соответствии со своей верой. Не будем отделять историю человека от истории писателя. Человек, испытавший на себе сильное влияние буржуазной и провинциальной семьи, постепенно избавился от ее предрассудков. Писатель исследовал глубины человеческой души и открыл в них под толстым слоем грязи чистейшие родники. «Литератора, – писал Мориак, – можно сравнить со вскопанной землей или с местом проведения раскопок, он всегда, в буквальном смысле этого слова, перепахан и неприкрыт». Зияющая траншея его творчества даст нам возможность увидеть и изучить множество вскрытых им пластов.

I. Детство и юность

Франсуа Мориак родился и получил образование в Бордо; каждую осень он возвращался в окруженное виноградниками семейное имение в Малагаре неподалеку от Бордо; Мориак обладал многими чертами, присущими буржуа из Жиронды, и радовался этому. Он не без основания полагал, что французскому писателю, если он хочет хорошо знать свою страну, следует сохранять связи с провинцией. «Франция и Вольтер, парижане, живущие в столице, не оказывают непосредственного влияния на человека. Париж лишает страсть истинного характера, там каждый день Федра соблазняет Ипполита, а Тезей над этим смеется. В провинции адюльтер сохраняет романтику. Париж разрушает типы, а провинция обличает их…» Это хорошо понимал Бальзак, который, живя в Париже, каждый год отправлялся в провинцию, чтобы освежить свои знания о страсти.

Однако, в отличие от Бальзака, уезжавшего то в Аржентан, то в Сомюр, то в Ангулем, а то в Гавр, Мориак сохранял привязанность к одному месту. Действие всех его романов происходит в окрестностях Бордо, на юго-западе Франции. «Моя судьба, – писал он, – решалась в этом городе и его окрестностях». В деревнях даже в большей степени, чем в городе, поскольку семьи его родителей не принадлежали к той чопорной и закрытой деловой аристократии, которая руководила движением судов и торговлей вином в Бордо, «к той породе торговцев, судостроителей, чьи величественные особняки и прославленные винные склады составляют гордость квартала Шартрон», породе, исполненной величия, чьи сыновья, начиная с Черного принца, сохранили британский характер и акцент.

Эти сыновья, их англосаксонские имена, их наивное местничество, станут мишенями, по которым Мориак будет выпускать острые стрелы в своих первых книгах, однако прекрасный каменный город, в котором, как ни в одном другом, воплотилась классическая Франция, будет вызывать у него только нежность: «Дома, улицы Бордо – это события моей жизни. Когда поезд замедляет ход на мосту через Гаронну и в сумерках я вижу огромное туловище, извивающееся вдоль изгиба реки, я начинаю искать место, отмеченное какой-то колокольней, какой-то церковью, отмеченное счастьем, горем, грехом, мечтой».

Почти все предки Мориака по обеим линиям принадлежали к сельской буржуазии, чье благосостояние в конце XIX века зависело от виноградников в долине Жиронды и сосновых лесов в Ландах, то есть от производства вина, рудничных стоек и смолы. Если в Руане или Мюлузе, говоря о промышленнике, сообщали, сколько у него станков, то в Ландах буржуа оценивали по количеству сосен в его лесах. Интересные это были люди – юго-западные землевладельцы! Мориак описывал их без снисхождения, он стремился не ругать, а понять их. Виноградники и леса были плотью от их плоти. Им приходилось защищать свои владения от разделов наследства, от налогов, от пожаров и гроз. Именно этому научили их столетия терпеливого земледелия. Узкое понятие долга часто противоречило щедрости и милосердию, но, если бы этот кодекс не соблюдался тридцатью поколениями, французская земля была бы другой. Всю свою жизнь Мориак, хозяин Малагара, будет наблюдать, как грозы, бушующие над гигантской долиной Жиронды, грозятся уничтожить урожай, словно хищник, подстерегающий хрупкую жертву, и с тревогой принюхиваться к запаху дыма, поднимающегося над обугленными соснами.

Он совершенно не помнил отца, умершего, когда мальчику было всего двадцать месяцев. Молодая вдова, набожная католичка, сама растила пятерых детей. На юго-западе Франции религия, тесно связанная с политикой, давала постоянную почву для раздоров в буржуазной среде. Семьи атеистов ссорились с семьями верующих, и подобные столкновения часто происходили в одном и том же роду. Когда по вечерам Франсуа Мориак и его братья преклоняли колена рядом с матерью, места для сомнений не оставалось. Они хором читали прекрасную молитву, начинавшуюся такими словами: «Коленопреклоненный пред Тобою, Господи, я возношу Тебе хвалу за то, что Ты дал мне сердце, способное понять и любить Тебя». Последними словами в этой молитве были: «Я не могу знать, не настигнет ли меня смерть этой ночью, и я вручаю Тебе мою душу, Господи. Не суди ее в гневе…» Когда маленький Франсуа задумывался над этой молитвой, ему неизменно казалось, что он слышит ее так: «Я не могу знать, не настигнет ли меня смерть – ах! – этой ночью…» С этим вздохом в нем родился художник. Какой удивительный выводок – дети и исполненная за них тревоги сильная мать-наседка. Старший, адвокат, однажды напишет роман под псевдонимом Реймон Узилан[375], второму было суждено стать священником и капелланом лицея в Бордо, третий, Пьер, станет известным врачом, а самый младший, Франсуа, – одним из величайших французских писателей своего времени.

Младший сын рос грустным и ранимым. «Я выглядел, – писал он, – несчастным и болезненным». Может быть, в своих воспоминаниях он преувеличил эту грусть? Вполне вероятно. Но очевидно, что он не придумал ее. Во время учебы – вначале в школе при монастыре Сестер Святого Семейства, а потом в коллеже марианистов – он постоянно испытывал чувство слабости и страха. «Ужас перед невыученными уроками, невыполненными заданиями, страх получить в лицо мячом во время игры в охотников и уток…» Подобно Чарлзу Диккенсу, он нуждался в больших успехах, чтобы поверить в свои силы. Ребенком он находил успокоение и счастье только рядом с матерью. Запах газа и линолеума на лестнице в родном доме ассоциировался с безопасностью, спокойным чтением, любовью, теплом, миром.

«Франсуа просто глотает книги, уж не знаю, что ему еще дать почитать…» Вечером, когда вся семья усаживалась у печи, он читал книги «Розовой библиотеки» и Жюля Верна, но также и «Подражание» – «огненные слова, навсегда остающиеся в сердце», и множество стихов. Поэтов, которых ему разрешалось читать, нельзя назвать самыми выдающимися. В его антологии с Ламартином соседствовали Сюлли-Прюдом, Александр Суме и даже Казимир Делавинь[376], однако ребенок, рожденный, чтобы стать поэтом, найдет поэзию во всем. Этот мальчик видел ее не только и не столько в стихах, сколько в природе, в виноградных лозах – мученицах, связанных и оставленных на милость страшного града под огромным куполом неба, в старых семейных домах, «где, подобно тому как прибой оставляет на берегу ракушки, каждое поколение оставило после себя альбомы, шкатулки, дагеротипы, керосиновые лампы», в детских голосах, хором поющих в ночи, под соснами. Когда он узнал историю об Аттисе, прекрасном юноше, возлюбленном Кибелы, которого Зевс превратил в вечнозеленое дерево, колышущиеся на ветру ветви стали казаться ему распущенными волосами, а в шелесте сосен слышался шепот, который мало-помалу превратился в стихи:

Чистое сердце ребенка вас предчувствовало уже,

О неведомая музыка, любовь, сладость бытия…

Всплеск языческих настроений не мог затянуться – мальчик воспитывался в христианских традициях, а воскресные дни в коллеже марианистов были расписаны следующим образом:

7:00 – утренняя служба, причастие

9:00 – обедня

10:30 – наставление в вере

1:30 – вечерняя молитва с явлением Святых Даров

Он был в восторге от красоты литургии, но учителя, наставлявшие его в соблюдении религиозных обрядов, не преподавали ему основ веры, в чем позже он их упрекал. «Прошу прощения у обучавших меня марианистов, но должен засвидетельствовать, что у нас, примерно в 1905 году, религию почти не преподавали… Я свидетельствую, что в моем классе ни один ученик не мог бы сказать, даже в общих словах, на какого рода возражения должен уметь отвечать католик… Зато мои учителя преуспели в создании вокруг нас божественной атмосферы, в которой мы ежедневно и ежечасно купались. Они формировали не католические умы, а католическую чувствительность».

Следует отметить, что с самой юности Мориак, при всей его глубоко укоренившейся вере, испытывал определенное раздражение, когда замечал у некоторых верующих то, что представлялось ему не столько религиозным чувством, сколько инструментом подавления. Позже, став писателем, он будет с почтительной нежностью писать о святых и благородных священниках, но жестко высмеивать елейность священников-льстецов. Все его герои будут приходить в ужас от Тартюфа – «этой подозрительной и любопытствующей любезности, которая вынюхивает что-то, приближаясь к инквизиции… Загонщики Божественного Охотника не всегда проявляют ловкость и часто спугивают дичь, которую должны гнать к Хозяину…» Впрочем, эти отступления, эта злость поверхностны, суть, основание скалы у Мориака – это католицизм: «Чем сильнее я тряс решетку, тем острее ощущал ее незыблемость».

Он продолжил образование – в лицее, потом на филологическом факультете университета Бордо, где получил диплом филолога. Там он прочитал Бодлера, Рембо, Верлена, присоединил новый восторг к тому, который уже испытывал от Расина, Паскаля, Мориса де Герена[377], и понял, что разница между поэтами про́клятыми и поэтами священными не так уж велика. Теперь, чтобы стать литератором из Бордо, ему надо было сбежать из этого города. Он уехал в Париж, «город индивидуалистов, где каждый человек совершает свои поступки в полной безопасности».

Там он без труда поступил в Эколь де Шарт[378], но истинным призванием, единственным желанием оставалось писательство, и его талант представлялся настолько очевидным, что сомневаться в успехе не приходилось. Провинциал молниеносно покорил Париж. Болезненный ребенок превратился в молодого человека редкой, бросающейся в глаза красоты, его лицо напоминало портрет испанского гранда работы Эль Греко. Он обладал умом, чувством юмора и своеобразной сатирической злостью, которую Париж вовсе не осуждал. Восхищенные приятели передавали его первые стихи из рук в руки. В 1909 году он опубликовал маленький поэтический сборник «Руки, сложенные в молитве». «Я вошел в литературу под аккомпанемент маленького органа, на котором играл херувим из ризницы».

Он не осмелился послать свою книжку лишь одному писателю из тех, старших по возрасту, перед которыми преклонялся, и лишь потому, что любил его больше всех, – это был Морис Баррес. Однако Поль Бурже посоветовал Барресу познакомиться со стихами Мориака, и вскоре Мориак смог прочитать в статье Барреса следующее: «Уже двадцать дней я наслаждаюсь восхитительной музыкой этого незнакомца, о котором я ничего не знаю, который вполголоса напевает свои детские воспоминания, рассказывает о своей жизни – легкой, защищенной, совестливой, полной мечтаний жизни маленького католика… Это стихи ребенка из счастливой семьи, стихи умного, утонченного, хорошо воспитанного маленького мальчика, которого ничто не испортило, но при этом мальчика слишком чувствительного, которому присуще едва уловимое сластолюбие…» Самому Мориаку Баррес написал: «Будьте кротким, будьте уверены, что ваша жизнь будет легкой, открытой, обеспеченной, блистательной, будьте счастливым ребенком».

II. Ад

Нет, юный триумфатор с худым лицом, чьи первые романы – «Дитя под бременем цепей», «Патрицианская тога», «Плоть и кровь», «Прародительница» и «Поцелуй прокаженному» – с легкостью завоевывали самых требовательных читателей, вовсе не был счастливым ребенком. Этот человек не мог найти мира с самим собой, и нарисованные им картины жизни зажиточной, богобоязненной крестьянской буржуазии, в которую уходили его корни, были полны мрака и смятения. Лирические и нежные песни о детских мечтах «херувима ризницы» звучали недолго, теперь его инструментом стал мощный орган, на котором он играл похоронный марш социальной группе, связанной с ним плотью и землей.

Эта группа тоже несла свои цепи, и самой тяжелой из них была цепь денег. Поскольку эти мужчины и женщины происходили из крестьян, поскольку их предки веками стремились обладать этой землей и возделывали ее, виноградники и сосны представлялись им куда более драгоценными, чем спасение души. «У Кибелы[379] больше обожателей, чем у Христа», – сурово писал Мориак. Он описывал пагубные поступки лишенных сознания чудовищ, которые ради спасения имущества забывали о всякой жалости, о всякой стыдливости. Узнав, что нотариус Револю разорен, обесчещен и доведен до самоубийства, одна из героинь Мориака, Леони Костадо («Дорога в никуда»), не стесняется пойти глубокой ночью к несчастной Люсьене Револю, своей лучшей подруге, чтобы вырвать у нее подпись, способную спасти хотя бы часть состояния детей Костадо. В этих семьях брак – это не союз двух людей, а сложение двух цифр, объединение двух земель. Бернар Дескейру не женится на Терезе – это одни сосны соединяются с другими. Бедной и красивой девушке, отданной в жены уродливому калеке, владеющему большими угодьями, даже в голову не приходит возможность отказа, и она дарит Прокаженному поцелуй, обрекающий ее на смерть.

И даже в лоне семьи деньги уничтожают всякое понятие о чистоте. Дети, с нетерпением ждущие наследства, следят за морщинами, обмороками, одышкой, а отец, сознавая эту слежку, пытается с помощью хитроумных и неторопливых маневров лишить недостойных детей наследства. Самые благородные души в конце концов поддаются заразе жадности и ненависти. У тех, кто вначале считал себя неуязвимым, мало-помалу обнаруживается маленькое пятнышко гнили, и эта гниль будет разрастаться. Тереза Дескейру мечтала о другой жизни. Но вопреки собственному желанию она начинает находить прелесть в оценке землевладений, ей нравится оставаться среди мужчин, ее привлекают их разговоры об арендаторах, рудничных крепях, живице, терпентине. На первых порах Робер Костадо пусть робко, но хотел остаться верным своей невесте, несмотря на ее разорение. Но его мать, этакая буржуазная Екатерина Медичи, зорко следит за соблюдением династических интересов в браке: «Превыше всего – вопросы морали, мы защищаем наше наследие». И инстинкт самосохранения, страх перед риском перевешивают любовь.

У этого культа мамоны есть свои добровольные мученики. Одна матрона, заболев раком, решает как можно скорее умереть, чтобы семья не тратилась на дорогостоящую операцию. Чувства отступают перед деловыми интересами. Сидя у постели умирающего сына, старый землевладелец думает: «Лишь бы невестка не вышла снова замуж!» Мужчина, стоящий вместе с женой на коленях у смертного одра тестя, нагибается и шепчет между двумя молитвами: «Поместье было приобретено в браке? Твой брат совершеннолетний?» Под влиянием инстинктов, унаследованных от галльских и римских предков, герои Мориака – это сутяги, цепляющиеся за права, помешанные на собственности. Молодым кажется, что они убереглись от этого атавистического безумия, но оно в свой черед, против их желания, настигает и их: «Грязные деньги! Я ненавижу деньги, потому что они держат нас. Выхода нет. Я думал об этом: мы не убежим от денег, мы живем в мире, суть которого составляют деньги!»

Бок о бок с деньгами в этих опустошенных сердцах царит и другой идол – Положение в обществе. Буржуазная семья должна «блюсти свое положение в обществе». А из чего это положение складывается? Профану этого не понять, но люди посвященные не ошибутся. Разорившийся вконец буржуа, умирая от голода, за большие деньги перевозит тело умершей сестры в семейный склеп, ибо этот склеп является неотъемлемой частью Положения в обществе. Соблюдение Положения в обществе требует прийти на помощь бедным родственникам, «при условии, что они не осмелятся ни оставить служанку, ни принимать у себя гостей». Семейная жизнь – это «присмотр за одним членом семьи со стороны всех прочих». Достойно занимающая свое место провинциальная семья должна иметь «комнату для гостей», и взрослая девушка отказывается от замужества, которое стало бы для нее спасением, потому что молодая чета за неимением денег должна была бы поселиться в гостевой комнате, а это стало бы скандалом. Сколько человеческих жертв приносится на алтарь Денег и Положения в обществе! Для многих богатых буржуа даже сама религия является всего лишь частью Положения в обществе, и они не смущаясь смешивают ее с деньгами. «С отсутствующим взглядом, – пишет Мориак об одной старой даме, – она думала об агонии, о смерти, о Божьем суде, о разделе имущества…» Перечисление, в котором понятия выстроены в порядке возрастания значимости.

А в чем еще, кроме Денег и Положения в обществе, состоит смысл жизни этих грустных фанатиков? Любовь-страсть в их среде редка, но они люди, и им ведомы терзания Плоти. Старые холостяки, наследники виноградников и равнинных земель, покупают молодых и свежих жен или же тщательно прячут в какой-то тайной квартирке в Бордо или в Ангулеме любовницу, на которую не тратят много денег и к которой относятся с презрительной строгостью. Подростки разрываются между зовом Плоти и страхом перед Грехом. Они входят в жизнь с идеалами чистоты, но не способны хранить им верность: «Чему мы должны приносить в жертву сладость любви, ласки, празднества плоти – неужели старой метафизике или гипотезам?» А счастливы ли те, кто уступает искушению? С жесткостью христианского моралиста Мориак направляет беспощадный свет своего видения мира на чету вольноотпущенников, найденных им на страницах романа Лоуренса[380]: «Как грустно смотреть на них!.. Они копошатся на утоптанной земле, среди куриного помета… Зачем отводить глаза? Посмотри на них, душа моя: на боку егеря, на боку женщины кровоточит старая рана первородного греха!»

Любое сладострастие ведет к разочарованию. Женщины напрасно ищут в нем некий таинственный союз. «Мы находим единственно возможный путь, – говорит Мария Кросс, – но он не всегда ведет к тому, что мы ищем… Между теми, которыми я стремилась обладать, и мною всегда простиралась эта зловонная земля, эти болота, эта грязь… Они не понимали… Они думали, что я позвала их для того, чтобы мы увязли вместе…» А вот что говорит о своем муже Тереза Дескейру: «Он замкнулся в своем удовольствии, как прелестные поросята, на которых так забавно смотреть через решетку, когда они фыркают от счастья у кормушки… А кормушкой этой была я».

Для людей, живущих по зову плоти, обладание невозможно: «Они находят лишь эту стену, эту закрытую грудь, замкнутый мир, вокруг которого вращаемся мы, ничтожные спутники…» А самым разочарованным оказывается сладострастник-христианин, разрывающийся между вожделением и жаждой благодати. «Я никому не приношу зла», – говорит Плоть. «Почему удовольствие должно быть Злом?.. Оно является Злом, и ты прекрасно знаешь это. Сядь на террасе кафе, посмотри на лица в обтекающей тебя толпе. О, лица людей, лишенных чести!..» Даже девственницы смутно чувствуют, что все, относящееся к плоти, – это зло. «Мы никому не причиняем зла, – говорит нежная Эмманюэль из „Асмодея“, – или же то, что мы делаем, это и есть зло?» И мы боимся услышать в шелесте сосен голос Асмодея, отвечающий из глубины сада: «Да, это и есть зло».

Но разве нет законных привязанностей, позволяющих убежать от страшного одиночества и проклятия сластолюбия, – семьи, друзей? «Я прекрасно понимаю, но эти привязанности – не любовь, а как только в дело вмешивается любовь, привязанности становятся преступными – начинается кровосмешение, мужеложство». Во всех описываемых Мориаком семьях витает тень самых чудовищных искушений. Братья и сестры следят друг за другом, томятся друг по другу. Мужья и жены, подобно отчаявшимся, исполненным ненавистью каторжникам, скованным одной цепью, кромсают друг другу души, словно ножом. «В глубине души никто и никому не интересен, каждый думает лишь о себе». А если отец или мать решают попытаться преодолеть эту стену молчания, привычка и стеснительность парализуют их. С прогулки, задуманной, чтобы сказать обо всем, поговорить о сыне, который тревожит их обоих, они возвращаются, так ничего и не сказав. Перечитайте изумительную сцену из «Пустыни любви»:

«И тут госпожа Курреж застыла от изумления, потому что муж предложил ей выйти прогуляться по саду. Она сказала, что сходит за шалью. Он услышал, как она поднимается по лестнице, а потом спускается с непривычной поспешностью.

– Возьми меня под руку, Люси, луна спряталась, ничего не видно…

– Но на аллее светло.

Когда Люси легко оперлась на его руку, он заметил, что ее тело пахнет, как раньше, в те времена, когда они были помолвлены и подолгу сидели на скамье длинными июньскими вечерами… Запах этого тела и этих сумерек был запахом его помолвки.

Он спросил, не замечает ли она, что их сын сильно изменился. Нет, ей казалось, что он по-прежнему угрюм, ворчлив, упрям. Он возразил: Реймон стал менее вспыльчивым, он лучше владеет собой – правда, не в том, что касается его внезапно проснувшейся заботы о своем внешнем виде.

– Ах да! Тут есть о чем поговорить. Вчера Жюли ворчала, потому что он требует, чтобы она гладила ему брюки дважды в неделю!

– Попытайся урезонить Жюли, ведь она знает Реймона с рождения…

– Жюли предана нам, но и у преданности есть свои границы. Мадлен легко говорить – ее прислуга ничего не делает. Согласна, у Жюли плохой характер, но я понимаю, что ее злит, когда ей приходится мыть заднюю лестницу и часть парадной.

Скупой на песню соловей издал три жалких звука. Супруги прошли мимо боярышника, пахнувшего горьким миндалем. Доктор снова заговорил вполголоса:

– Наш маленький Реймон…

– Нам не удастся найти замену Жюли, вот о чем постоянно надо помнить. Ты скажешь, что она выжила всех кухарок, но она сплошь и рядом права… Вот Леони…

Отчаявшись, он спросил:

– Какая Леони?

– Ну ты знаешь, толстуха… Нет, не последняя… та, что продержалась всего три месяца, она не хотела убирать в столовой. А это не входило в обязанности Жюли…

Он сказал:

– Сегодня прислуга уже не та, что прежде.

Он чувствовал, что в душе у него словно начался отлив – отлив, уносящий с собой всю откровенность, все признания, готовность к отречению, слезы.

– Лучше нам вернуться.

– Мадлен твердит мне, что кухарка на нее дуется, но Жюли тут ни при чем. Эта девица добивается повышения жалованья, здесь им не удается поживиться так, как в городе, хотя и у нас они неплохо устраиваются, без этого они бы не задержались.

– Я хочу вернуться.

– Как, уже?

Она почувствовала, что разочаровала его, что ей следовало бы подождать, дать ему выговориться, она прошептала:

– Мы не так часто разговариваем…

Из-за жалких слов, которые она произносила помимо своей воли, из-за стены, которую день за днем воздвигало ее пошлое мещанство, до Люси Курреж донесся приглушенный призыв заживо погребенного. Да, она расслышала крик шахтера, заваленного в руднике, и в ней самой – глубоко-глубоко! – родился голос, отвечавший на этот крик, шевельнулась нежность.

Она сделала движение, словно хотела прижаться головой к плечу мужа, почувствовала, как напряглось его тело, угадала, как замкнулось его лицо, она подняла глаза к дому и не смогла удержаться, чтобы не заметить:

– Ты опять не погасил свет у себя в комнате.

И тут же пожалела об этих словах».

В эту ночь эти двое так и не смогли преодолеть пустыню любви.

III. Ложное спасение

Кое-кто среди католиков, читателей Мориака, упрекал его за столь пессимистическое видение мира. Он ставил им в вину эти упреки: «Те, кто не скрывают свою веру в первородный грех и в греховность плоти, не выносят, – говорил он, – книг, в которых об этом написано». Другие ругали писателей, которые привязывают религию к конфликтам, в которых ведущую роль играет плоть. «Эти писатели, – отвечал Мориак, – вовсе не стремятся украсить свои истории толикой запутанного мистицизма или использовать божественное в качестве приправы. Но как можно писать об устремлениях сердца, не говоря о Боге?» Разве та «ненасытная потребность абсолюта» в любви, которую его герои порой испытывали, так же как и их сомнения, не уходила корнями в христианскую веру? Для того чтобы забыть о зове плоти, чтобы писать романы, в которых ни в коей мере не проявлялась бы извращенность природы человека, пришлось бы научиться отвлекаться от каждой мысли, от каждого взгляда, лишь бы не истязать себя попытками разглядеть в них зерно желания, растущую порчу. Пришлось бы перестать быть писателем.

Каким образом писатель или художник, будучи искренним, может изменить манеру, представляющую собой лишь внешнюю форму, проекцию его характера? Никто не станет упрекать Мане за то, что он писал в духе Мане, а Греко – за то, что он писал в духе Греко. «Не говорите мне о натуре! – говорил Коро. – Я вижу только то, что пишет Коро…» Мориак вторит ему: «Как только я сажусь за работу, все окрашивается в привычные для меня цвета… Мои персонажи окутаны присущим мне скандальным ореолом, который я вовсе не защищаю, он просто мне принадлежит». Любой человек, выходящий из-под пера Франсуа Мориака, становится персонажем Мориака. «Литература, ставящая своей целью поучать, – пишет Мориак, – искажает жизнь. В данном случае задача творить добро приносит плоды, прямо противоположные задуманным». А вот что писал другой крупный католический критик, Шарль дю Бос: «Человеческая жизнь – вот материал, с которым и над которым работает и должен работать писатель… Живой материал, где кишат болезнетворные элементы… При этом первейшей задачей любого писателя является правдивое воссоздание этого живого материала, этой болезненной среды, этого бремени человечества».

Но разве Мориак описывает правду? Разве мы – персонажи Мориака? Разве мы – братья этим чудовищам? Важная задача мориаковского творчества состоит в том, чтобы показать нам: в каждом из нас присутствуют элементы этих чудовищ. Преступление не выходит за рамки человеческой природы. Преступление универсально, повседневно, банально. «Наше первое стремление, – говорил Ален, – это стремление убивать». Чудовищами могут быть и мужчины, и женщины. Да, Тереза Дескейру – отравительница, но она никогда не говорила себе: «Я хочу стать отравительницей». Чудовищный поступок зрел в ней постепенно, от скуки, от отвращения. Мориак отдает Терезе предпочтение перед жертвой, ее мужем Бернаром Дескейру: «Может быть, она умрет от стыда, от тревоги, от угрызений совести, от усталости, но она не умрет от скуки…» Когда Мориаку пришлось писать о реальной отравительнице – Виолетте Нозьер, арестованной за убийство отца, – он пытался быть милосердным и беспристрастным по отношению к обвиняемой. Она не удивила его, и он удивлялся тому, что ее поступок удивил других.

Все мы, спокойно живущие читатели, будем искренне возмущаться: «На моей совести нет никакого греха». Но так ли это на самом деле? Да, мы не убивали с применением огнестрельного оружия, мы не стискивали трепещущее горло. Но разве нам никогда не приходилось беспощадно выталкивать из своей жизни людей, которых одна наша фраза могла привести к гибели? Разве мы никогда не отказывали в помощи одному человеку или нескольким людям, которых могли бы спасти? Разве мы не писали фраз, книг, представлявших собой смертные приговоры? Когда некая кампания в печати стала причиной самоубийства министра-социалиста Саленгро[381], Мориак опубликовал статью в «Фигаро», и в этой статье как истинно великий писатель раскрыл человеческую драму, лежавшую в основе драмы политической. Он показал, как несчастный министр, уединившись на кухне своего дома в Лилле, решил принять смерть именно там, где годом раньше умерла его нежно любимая жена. А тот, кто вел кампанию в прессе, тот, на ком лежала ответственность за эту смерть, – разве он считал себя убийцей? Безусловно, нет, так как он не обладал достаточным умом, чтобы определить меру своей ответственности, но разве в глазах Бога он был менее виновным, чем те, кто искупает свое преступление на эшафоте? А сколько преступлений совершается в сфере чувств! «Могут ли те, кого любят, избежать роли палача?» Любой человек, сознательно или бессознательно вызывающий страсть, которую сам не разделяет, становится, независимо от своего желания, орудием пытки.

Пары, преодолевающие пустыни любви, исступленно и неустанно терзают друг друга. Литератор, опасный в своей одержимости, считающий, что он ничем никому не обязан, а все и всем обязаны ему, страшен так же, как и вырвавшийся на свободу преступник. Он считает себя выше общепринятых обязательств. «Элита питается всем, чем угодно, кроме хлеба насущного». Если творчество потребует, он не остановится перед тем, чтобы пытать окружающих, лишь бы вырвать из их уст крик, необходимый для его причудливой гармонии. И разве эта вивисекция может быть невинной? Правда состоит в том, что в душе каждого человека таятся чудовищные запасы зла по отношению к другим. Яд желания усыпляет в нас любовь к ближнему. Так кто мы такие, чтобы судить себе подобных? Смирение и жалость – вот единственные чувства, которые мы имеем право испытывать перед лицом Зла, ибо мы сами полны зла.

«Но все же, – протестует Оптимист, которого можно назвать и образцом ангельского терпения, – все же существуют и добрые, богобоязненные люди». Есть люди, остро и проницательно замечает Мориак, которые считают себя добрыми, которые считают себя богобоязненными, но, если они с легкостью поверили в это, вполне вероятно, что они ошибаются в себе, и на самом деле именно в них сосредоточено все самое страшное. Все творчество Мориака посвящено безжалостному преследованию мнимых праведников. Мы видим одного из таких святош в его пьесах – это господин Кутюр, подозрительный персонаж третьего плана, обхаживающий женщин и прячущий свои похотливые поползновения за религиозными проповедями. Такого рода персонаж встречается и в «Фарисейке» – это Брижит Пиан. Заносчивая христианка мнит себя человеком большой души. Она закутывается в вытканную ею же самой паутину совершенства. Будучи неспособной любить, она с горькой злобой преследует любовь других людей. «Так эта холодная душа кичится своей холодностью, не думая о том, что ни разу, даже в самом начале своих поисков идеальной жизни, она не испытала ничего, отдаленно напоминающего любовь, а к Господу обращалась лишь затем, чтобы призвать его в свидетели своих незаурядных заслуг».

Сама Фарисейка старается не замечать порывов ненависти и жестокости, зарождающихся в ее сердце. Окружающие же не обманываются. «Удивительная женщина, – говорит один священник. – Поразительное извращение… Глубокая натура, но подобно тому, как аквариум позволяет увидеть все метания рыб, поведение мадам Брижит позволяет увидеть невооруженным глазом мотивы всех ее поступков». Впрочем, она, как и мы все, находит способ оправдать себя и дать самое невинное толкование худшим из своих страстей. Иногда это бывает нелегко: «Если что-то ее и волновало, так это неспособность скрыть от самой себя радость, испытываемую при виде этого несчастья, которое должно было бы заставить ее испытать стыд и потрясение… Ей надо было найти причину, которая оправдала бы ее удовольствие, ввести ее в свою систему поисков совершенства…» Увы! Она находила такую причину, как ее находим и мы, когда речь идет о спасении от разрушения собственного ангельского образа, который сами мы создали и бережно несем перед собой.

То же относится и к Ландену, отвратительному и загадочному Ландену из «Дороги в никуда»: «Как и все прочие его чувства, ненависть, которую он испытывал, принимала облик долга, стремление к добродетели вынуждало его маскироваться. Только окружающие могли разглядеть в его взгляде исподлобья, в его походке, в его голосе ужасные знаки, которые должны были бы предостеречь его против самого себя. Однако в глубине души он считал себя добродетельным, обманывая самого себя…» Способность католика-моралиста проникнуть в глубины человеческой души во многом сближает его с психоаналитиком. И тот и другой могут угадывать чувства, основываясь лишь на жестах и словах, являющихся всего лишь внешними знаками. «От меня не ускользает ни одна из пропастей нашей души: католицизм способствует ясному пониманию себя самого… Ах, поэт! Ты легкая добыча для Бога!»

В начале своей карьеры Мориак считал, что в конце каждого романа обязан с помощью достаточно прозрачных приемов приводить к Богу тех, кто отдалился от него под влиянием своей похоти или скупости. Как говорил один критик: «Вся эта дивная компания отправлялась в рай». Позже он прекратил испытывать какое-либо снисхождение к этому ложному спасению, формальности без истинного покаяния, без того глубокого преображения человека, которое только и может быть знаком Благодати. Он менее суров к дошедшему до крайности в своих шалостях молодому безобразнику, нежели к тем, кто представляет собой «карикатуру на самое святое в этом мире». Даже атеист порой кажется ему менее далеким от Господа, чем его набожная жена, каждое слово, каждый поступок которой опровергает Христа. «Нет ни одной формы благодати, – пишет своей супруге один из героев „Клубка змей“, – которую ты не превратила бы в нечто прямо противоположное».

Чем больших высот достигает Мориак во владении порывами своей души и в познании людей, тем жестче он относится к ложной добродетели. Он судит самого себя и свой временный успех с той же непреклонной ясностью, что и других людей. «Наберемся смелости, – пишет он в период своего триумфа, – признать, что успех является мерой истинного тщеславия: того, что умеет делать вид, что не замечает себя. Эта неосторожность, эта готовность открыть свое сердце, это безрассудное отречение, это исповедание веры, этот интерес к жгучим сюжетам, это внешнее безумие – разве все это не является поведением человека, который, сознавая тщету своих глубоких расчетов, неизменно опровергаемых реальностью, доверяется собственному инстинкту, инстинкту мулов на горной тропе, спокойно идущих по самому краю пропасти?»

«Здесь инстинкт самосохранения продолжается и развивается в инстинкт преуспевания, который проявляется в виде поразительно устойчивых рефлексов. При этом, когда успех уже достигнут, он вполне может совмещаться со своего рода отстраненностью. Достичь всего не для того, чтобы наслаждаться, а для того, чтобы больше не думать об этом, – вот метод, которым пользуются некоторые христиане, стремящиеся излечиться от тщеславия; они полагают, что не тщеславны, потому что воспринимают завоевание высоких постов всего лишь как возможность освободиться от каких-то забот. Добиваться почестей честно, без всяких происков, так чтобы никакой предлог не отвлекал нас от единственно необходимой цели, – насколько нам известно, такой путь к Богу не избрал ни один святой. Может быть, лишь какой-нибудь Боссюэ, Фенелон или даже Лакордер?»[382]

Итак, сам Боссюэ, сам Фенелон… Ну да, конечно, ведь они были людьми, несущими на себе печать первородного греха. В каждом из нас – в епископе, в торговце, в поэте – можно найти «и хищного зверя, и нежное сердце». В каждом из нас… И долгое время Мориак довольствовался тем, что показывал нам, не судя, людей, разрывающихся между смутным стремлением к чистоте и немыслимыми искушениями. «Невозможно, – говорил он, – описывать современный мир таким, какой он есть, не вскрыв нарушений святого закона». Ему казалось, что бесчестье душ, лишенных Благодати, в мире неверующих, – это лучшая апология христианства. Потом, ближе к середине жизни писателя, его сумеречное творчество озарилось лучом солнца.

IV. Nel mezzo del camin[383]

«Редко случается, чтобы очертания нашего внутреннего мира становились ясными для нас уже в юности, и лишь в середине жизни мы с радостью видим, как наша личность становится законченной, как складывается мир, создателем или, точнее, организатором которого является каждый из нас. И, без сомнения, случается, что этот законченный мир претерпевает какие-то изменения. Иногда его меняют грозы или штормовые волны. На него влияют людские страсти и божественная благодать, его разрушают пожары, его подкармливает пепел. Но после всех катаклизмов снова вырастают вершины гор, те же долины наполняются тенью, и моря не выходят из предназначенных им берегов».

Мориаку всегда нравился этот образ «прилива и отлива вокруг возвышающейся в центре скалы – олицетворяющей одновременно единство человеческой личности, ее изменения, ее водовороты и буруны». В его понимании скала в центре воплощала то самое «католическое чувство», и, хотя его собственная вера оставалась незыблемой, он привык – достаточно легко и спокойно, несмотря на внешнюю горечь, – к постоянному компромиссу между Плотью и Духом. Конфликт между ними питал его творчество. И если христианин хотел, чтобы все завершилось победой Духа, писатель и поэт, безусловно, нашептывали ему на ухо различные софизмы. И Мориак, этот набожный эстет, существовал в условиях вооруженного перемирия, испытывая недовольство самим собой. «Нет ничего хуже, – писал он, – чем поведение человека, который отрекается наполовину… Такой человек потерян для Бога, потерян для мира».

Его внутренний мир претерпел сильнейшее потрясение самым неожиданным образом. В 1928 году Андре Бийи[384], готовивший в одном из парижских издательств серию «продолжений знаменитых произведений», попросил Франсуа Мориака написать продолжение «Трактата о вожделении» Боссюэ. В итоге свет увидела короткая, но пылкая книжка – «Страдания христианина», которую Мориак позже назвал «Страдания грешника» и в которой он рассуждал о «весьма низменных притязаниях, притязаниях Плоти». Низменных? Не знаю, но рассуждал он о них, безусловно, страстно. В тексте много прекрасных мест. Его основная тема – это чудовищная строгость христианства в отношении Плоти. Христианство не дает Плоти никаких шансов, оно ее подавляет. В Тунисе Мориак наблюдал, как ислам, «доступная религия, не требующая невозможного, не гонит свою паству от поилок, не отнимает у нее навоз, в котором ей тепло. Ничего похожего на требования христианства…»

Но в то же время он замечал, что низменные инстинкты причиняют мусульманам постоянные страдания. Где же истина? «Докажи мне, что все эти мечты напрасны, – говорит Плоть Духу, – чтобы я могла блудить где-то в уголке, не боясь кого-то оскорбить…» А разве страдания плотской любви не могут быть искупительными? Может быть, «пройдя до конца по дороге страсти, через горнило и пламя, с ногами, сожженными на углях, умирая от жажды», плотское сможет приблизиться к Богу? Увы! Для этого ему следовало бы искренне возжелать прекратить страдать, но ведь эти страдания и составляют смысл его жизни. «Вожделение, на котором замешано истерзанное человечество, можно победить только более сильным наслаждением, тем, которое янсенизм называл внутренним наслаждением благодати… Как исцелиться от вожделения? Оно никогда не ограничивается несколькими проявлениями: это раковая опухоль всего организма, инфекция проникает повсюду. Вот почему не существует большего чуда, чем обращение».

И тогда именно это чудо и совершилось в сознании Мориака. «Страдания христианина», признанные критиками шедевром стиля и литературной мощи, стали болезненным испытанием для католических друзей Мориака. Их пугало, что в книге ощущается определенное самолюбование отчаянием, чувственность, тесно переплетающаяся с религиозным чувством. Под влиянием Шарля дю Боса, а затем и аббата Альтермана[385] Мориак решил на время оставить творчество и предаться размышлениям. В результате он испытал «потрясение». Его ответом самому себе стала публикация «Счастья христианина». В этой работе он клеймил позором «жалкую тревогу», «скрытый янсенизм» человека, неспособного найти мир с самим собой и предпочитающего жить в состоянии борьбы. Зловещей монотонности вожделения он противопоставил радость возрождения для Благодати. Человеческой любви, которая изнашивается и меняется в силу постоянного присутствия объекта любви, – вечную и постоянно обновляющуюся любовь к Богу.

До этого времени Мориак вовсе не стремился к одиночеству. В Париже ему с трудом удавалось противостоять призывам друзей, он встречался с ними, делился самым сокровенным. Теперь же в Малагаре, в старом доме, где были заперты все комнаты, кроме его собственной, он предавался одиноким размышлениям. «Я понес потерю, – говорил он, – я спасся». Как же сладко отказаться от борьбы, согласиться со всем! Конечно, он по-прежнему осознавал трудности жизни христианина. «Христианин плывет против течения, он плывет к истокам огненных рек, он борется с плотским вожделением, с гордыней в жизни». Но теперь Мориак знает, что эта борьба может увенчаться победой, что христианин может обрести мир и даже радость в душе. Именно тогда он и меняет название книги со «Страданий христианина» на «Страдания грешника».

Чудо, которое можно было бы назвать обращением, хотя речь скорее идет о возвращении, стало окончательным после еще одного события. В середине жизни Мориака чуть не убила тяжелая болезнь, которую вначале сочли раком горла (к счастью, это не подтвердилось). В течение нескольких месяцев друзья и родственники считали, что он обречен, и он, который столько сомневался в любви, оказался окруженным такой любовью, что все сомнения исчезли. «Многие критики и читатели упрекали меня, словно я совершил что-то дурное, в пессимизме, заставившем меня изображать моих персонажей в таком черном цвете. Я и сам упрекал себя за это во время болезни, когда увидел, что меня окружают такие добрые, такие преданные люди. Я восхищался своим врачом. Я думал о тех, кто любил меня с первых дней моей жизни. И я больше не понимал, как я мог писать о человечестве с такой злобой. Именно из этих мгновений и родилось желание написать книгу, которую я сейчас сочиняю».

Действительно, эта книга, «Тайна семьи Фронтенак», стала самым нежным, самым ясным, самым свежим из всех романов Мориака. Это портрет светлой и доброй стороны семейной жизни, портрет выводка братьев и сестер, которые спрятались под крыльями матери, самоотверженно и с достоинством оберегающей своих малышей. Кажется, в этих детях можно узнать самого юного поэта Мориака и его любящего, восторженного старшего брата Пьера. Лучи будущей славы озаряют юные лица, подлесок озаряется светом, поднимается ветер. «Любовь вносит свое восхитительное счастье в жуткий миропорядок».

Любовь? Может ли она быть чистой? И можем ли мы спастись от нашей испорченной природы? Да, можем, отвечают последние книги Мориака, если начнем с того, что осознаем эту испорченность, если мы со всей честностью признаем слабость своей плоти. «Бог любит нас, когда мы познаем себя в своей жестокости. Гнев, обрушенный Им на фарисеев, свидетельствует о том, что Он жалеет нас, когда мы отказываемся видеть себя такими, какие мы есть…» «Святые сознают свою ничтожность, они презирают себя, потому что способны себя увидеть, и именно поэтому они – святые…» В качестве эпиграфа к одной из своих книг Мориак цитирует святую Терезу: «Боже, пойми, что мы не понимаем сами себя, не знаем, чего хотим, и бесконечно удаляемся от того, чего желаем…» А вот слова Верлена:

О Господи! Бог радости и мира.

Все это знаешь Ты, все это знаешь,

И то, что я беднее всех других!

Но что могу, все отдаю Тебе[386].

Мориак не отрекается от всех описанных им для нас чудовищ, от всех ангелов тьмы, он по-прежнему плодит их. «Достаточно очистить источники, говорил я… Но это означало бы забыть, что в глубине очищенного источника сохраняется первозданная грязь, и в эту грязь уходят тайные корни моих сочинений. Даже если мои создания испытывают благодать, все равно они вырастают из смятения моих чувств. Они созданы тем, что таится во мне вопреки моему желанию». Однако теперь он считает, что спасение возможно и для ангелов тьмы, причем оно придет не через необъяснимое обращение, что было бы слишком простой развязкой, а через истинное обращение, через глубокий переворот в сознании, который произойдет в них, когда они познают самих себя, и через подражание Христу. «Противостояние между христианами и неверующими формируется не на основе возможностей использовать то, что дано, а на наличии или отсутствии образца для подражания». Даже самые большие грешники могут участвовать в искуплении, если отрекутся от гордыни и будут со смирением подражать Господу. Но им не дано избавиться от первородного греха. «Ставки сделаны уже давно, еще при рождении». Однако чудовища, если они осознают себя таковыми и ужаснутся самим себе, могут стать святыми. А впрочем, так ли чудовищны эти чудовища?

В одной из самых прекрасных своих книг, «Клубок змей», Мориак описывает злобного, подозрительного, замкнутого старика, к тому же яростного безбожника, который внезапно к концу жизни начинает понимать, что он мог бы одним мановением руки избавиться от душащего его клубка змей. И вот перед смертью он пишет своей жене, которую так жестоко ненавидел:

«Что же, я должен тебе признаться: напротив, когда я смотрю на себя в зеркало, как я делаю это на протяжении вот уже двух месяцев, скорее внимательно, чем с отвращением, именно в те моменты, когда я чувствую себя наиболее прозорливым – именно тогда я испытываю искушение стать христианином. Не могу больше отрицать – во мне открывается что-то, способное привести меня к твоему богу. Если бы я сумел понравиться самому себе, я бы смог лучше противостоять этому стремлению. Если бы я мог презирать себя без всякой задней мысли, со всем этим было бы покончено раз и навсегда. Но я настолько жесткий человек, мое сердце настолько черство, я обладаю такой способностью внушать ненависть и создавать вокруг себя пустыню, что мне остается лишь надеяться… Ты поверишь мне, Иза? Может быть, твой бог приходил не ради вас, праведников, а ради нас? Ты меня не знала, ты не представляла, что я такое. Может быть, прочитанные страницы сделали меня не таким ужасным в твоих глазах? Ты же видишь, что во мне есть тайные чувства, те, что пробуждала Мари, прижимаясь ко мне, и малыш Люк, когда он возвращался по воскресеньям с мессы, садился на скамью перед домом и смотрел на луг.

О, прошу тебя, не думай, что я слишком хорошего о себе мнения. Я знаю свое сердце, это клубок змей; оно задыхается под ними, оно пропиталось их ядом, но оно все еще бьется под копошащимися гадами. И этот клубок змей нельзя распутать, его следовало бы разрубить острым мечом: „Не мир, но меч несу я вам“.

Завтра может случиться, что я отрекусь от всего, что доверил тебе, так же как этой ночью я отрекся от своего завещания, написанного тридцать лет назад. Казалось, что я ненавижу необъяснимой ненавистью все, во что ты верила, и я продолжаю с той же силой ненавидеть тех, кто называют себя христианами; но разве неправда, что многие умаляют надежду, уродуют лицо, искажают божественный Лик, образ Господа? Ты скажешь: „Но кто дал тебе право судить их, когда сам ты так гнусен?“ Иза, но в моей гнусности есть нечто, более приближенное к символу, который ты обожествляешь, чем их добродетель! Конечно, то, что я пишу, покажется тебе нелепым кощунством. Но попытайся доказать мне это. Почему ты не разговариваешь со мной? Почему ты никогда со мной не разговаривала? Может быть, у тебя нашлось бы слово, способное растопить мое сердце? Сегодня ночью мне кажется, что еще не поздно было бы нам начать все заново. Что, если я не стану ждать смерти, чтобы передать тебе эти страницы? Что, если я буду именем твоего бога молить тебя, чтобы ты дочитала их до конца? Что, если я дождусь того момента, когда ты все прочтешь? Что, если я увижу, как ты входишь в мою комнату, а лицо твое омыто слезами? И вдруг ты раскрыла бы мне объятия? И я попросил бы у тебя прощения? И мы упали бы на колени друг перед другом?»

«Облагородить человека можно», – говорил Ницше, а Мориак добавляет: «Возможно облагородить человеческую натуру, лишенную благородства. Для Сына Человеческого не существует безнадежных случаев». Даже Фарисейка и та получит спасение: «Она не уклонялась от ответа, когда я намекал на дела прошлых лет, однако я понял, что она просто отрешилась от своих ошибок и отдала все на волю Милосердия. На закате жизни Брижит Пиан обнаружила наконец, что не надо стремиться быть похожей на тщеславного раба, который пытается ослепить хозяина, выплачивая ему свой долг до последнего обола, и что Отец наш не ждет, чтобы мы мелочно подсчитывали собственные заслуги. Теперь она знала, что главное – это не заслужить, а любить».

А как открывается Благодать тем, кто считает себя далеким от Христа? «Ребенок, который еще не видел моря, идет к нему и слышит его рокот задолго до того, как увидит, и он хочет ощутить на своих губах вкус соли». По направлению ветра, по свежести воздуха душа узнает, что она идет по Дороге в Никуда. И атеист против своей воли шепчет: «О Боже! Боже! Если Ты существуешь…» И потом он угадывает, что где-то совсем рядом, но в то же время бесконечно далеко существует неведомый мир добра. Вскоре он понимает, что ему достаточно сделать один жест, чтобы сорвать душащую маску. «Всю свою жизнь я был пленником, – говорит герой „Клубка змей“, – владевшей мною страсти. Меня влекло к отражению, словно собаку, которая лает на луну. Я был таким страшным человеком, что у меня не было ни одного друга, но, говорил я себе, не в том ли дело, что я никогда не мог притворяться? Если бы все люди сняли маски…» Значит ли это, что циник может спастись через свой цинизм, который есть не что иное, как искренность? Нет, ибо ему нужно еще иметь твердую волю, чтобы решиться на подражание божественному образцу. Способен ли он на это? Может ли эгоистичное чудовище смириться, любить, прощать? Весь возвышенный парадокс христианства состоит в утверждении возможности такого преображения. Кажется, еще немного, и спасение будет представляться Мориаку как «необходимое и одновременно невозможное». А оно вовсе не невозможно, потому что оно существует. «Я считаю, что принадлежу, – пишет он, – к той породе людей, которые родились католиками, но, едва дожив до взрослого возраста, поняли, что уже не могут убежать от этой веры, что не от них зависит – уйти от религии или остаться в ней. Они с самого начала оказались внутри веры, они пребывают в ней, они останутся в ней навсегда. Они озарены светом; они знают, что в этом истина…» По его мнению, для тех, кто, почитая христианскую веру, принимают ее только как символ, как благородную традицию, как мораль, надежды нет. Мориак полагает, что, если человек не верит в историческую, живую правду евангельских писаний, он не может испытывать уважение к ним. Однако для него нет ничего более достоверного, чем Воскресение. «Любовь несет с собой уверенность». Какой-нибудь Ларошфуко с его безжалостным и пессимистическим анализом беспомощен перед святыми, он теряет силу, так и не достигнув истинного милосердия, свойственного их природе, дьявол не одолеет святых.

Мориак сам стал живым доказательством моральной силы своей веры. Не утратив ни своего вдохновения, ни даже своих странностей, он смог, дойдя до середины жизненного пути, стать одним из самых отважных французских писателей, одним из тех, кто остался до конца предан делу, которое почитал праведным, даже если оно не пользовалось популярностью. Можно соглашаться или не соглашаться с его выбором, но добросовестный читатель должен признать, что при любых обстоятельствах Мориак пытался сказать и сделать то, в чем, по его мнению, состоял долг христианина.

V. Писательская техника Мориака

Англосаксонский роман похож на сельскую дорогу, пересеченную заборами, теряющуюся в лугах, окаймленную цветущими изгородями. Петляя, эта дорога ведет к неясной цели, которую читатель замечает, лишь добравшись до нее, а порой так и не находит. Французский роман предпрустовской эпохи не всегда, но чаще всего, подобно классической трагедии, был историей какого-то кризиса. С его персонажами, в отличие от Дэвида Копперфилда, мы знакомились не с самого рождения, а в какой-то трагический момент их жизни, а об их прошлом узнавали только по неясным намекам или из лирических отступлений.

Так обстояло дело и с Мориаком. Он читал Пруста, очень любил его книги и, как мне кажется, научился у него многому в том, что касается анализа чувств. Однако с точки зрения техники он ближе к Расину. Его романы – это романы о кризисе. Юный крестьянин отказывается стать священником, бросает семинарию и возвращается к мирской жизни – именно в этот день он становится героем Мориака («Плоть и кровь»). Богатая буржуазная семья, для которой самое главное – это деньги, узнает о разорении, именно с этой катастрофы начинается роман «Дорога в никуда». Мужчина случайно узнает в парижском кафе женщину, которой мечтал обладать в юности, но которой так и не добился. Это дает толчок развитию сюжета («Пустыня любви»), а воспоминания о прошлом появятся лишь после этого погружения in medias res[387].

Сюжет развивается быстро. Чувствуется, что роман создавался на одном дыхании, вырывался из мыслей под немыслимым давлением внутренних страстей, в нетерпении, в исступлении. «Писать – это значит открывать душу». Некоторым писателям нечего сказать, Мориак пишет потому, что должен сказать слишком многое. Народное выражение «у него тяжело на душе» неизменно заставляет его задуматься над искусством писателя. «Измученное сердце разрывается под чудовищным грузом, брызжет кровь, и каждая пролитая капля этой крови – оплодотворенная клетка, из которой рождается книга».

«Писатель – это прежде всего человек, который не смиряется с одиночеством… Книга – это всегда крик в пустыне, выпущенный в полет голубь с привязанным к лапке письмом, брошенная в море бутылка…» Роману вовсе не обязательно быть исповедью. Скорее можно сказать, что роман – это исповедь того, кем мы могли бы стать и кем не стали. «Из каждой любви, отвергнутой этим одиноким ребенком, воспитанным в духе янсенизма, сформировался зародыш человека».

Пруст говорил, что одна пережитая минута ревности может дать писателю все необходимое для создания образа ревнивца. Мориак напишет: «Почти все наши герои рождаются из нас самих, и мы всегда точно знаем, даже если не признаемся в этом, из какого ребра мы создали эту Еву, из какой глины слепили этого Адама. Каждый из них представляет, пусть и в искаженном или перевернутом виде, наши состояния, устремления, наклонности, лучшие и худшие, возвышенные и низменные. При этом мы берем одни и те же черты, и они воплощаются в самых разных персонажах. Мы выпускаем на простор романтических возможностей неизменную труппу бродячих комедиантов, о которых говорил поэт».

Если рассуждать об этом создании персонажей, то можно сказать, что существуют две группы писателей – те, кто бесконечно исследует все новые и новые социальные группы, находя там типажи для изучения (таков случай Бальзака), и те, кто предпочитает углубляться в недра своих воспоминаний, используя в качестве основы для творчества самих себя и нескольких людей, которых они хорошо знали (и это – случай Мориака). Впрочем, возможно сочетать эти два метода, и вполне можно представить себе писателя, который находит в новой среде внешние черты и причуды какого-то персонажа и наделяет его характером кого-то из своих близких, знакомых с детства людей, или же обогащает его собственным опытом. «Госпожа Бовари – это я», – говорил Флобер, а что касается Свана, прообразом которого, как утверждают, был Шарль Хаас[388], то в значительной степени он – это Марсель Пруст собственной персоной.

У писателей, предпочитающих раздавать новые роли своей постоянной и привычной «труппе» и редко приглашающих в свои спектакли звезд, часто под разными именами выступают одни и те же актеры. Так, Жюльен Сорель, Люсьен Левен и Фабрицио дель Донго – это три разные стороны самого Стендаля. В творчестве Мориака мы тоже очень быстро знакомимся с труппой. На сцене – пылкая мать богатого буржуазного семейства из Бордо, бдительно охраняющая наследство, то проявляющая величие духа, то ведущая себя как истинное чудовище; эгоистичный старый холостяк, жаждущий молодой плоти, в котором, однако, осторожность пересиливает страсть; Темный Ангел, воплощающий все самое плохое, но иногда приводящий к спасению; женщина-атеистка, умная, скептичная, доходящая в своей отваге до преступления, а в своем отчаянии – до самоубийства; набожная и добродетельная сорокалетняя женщина, испытывающая плотское влечение, когда видит, как мимо нее проходят пахнущие потом подростки в рубашках с расстегнутым воротом; мятежные, волосатые, злые, жадные, но – увы! – такие очаровательные молодые мужчины. Есть в этой труппе и свой Тартюф, то есть Блез Кутюр, и даже Тартюф женского рода – Брижит Пиан. Есть несколько дерзких и умных священников, несколько чистых девушек. Что еще нужно, чтобы вдохнуть жизнь в этот мир и разыграть божественную комедию? Новым у Мориака стали не декорации, не труппа, а анализ человеческих страстей. Он ведет раскопки в одном и том же месте, но с каждым разом вгрызается все глубже в землю. Фрейд и его ученики полагали, что открыли много нового в бессознательном, но католические исповедники уже давно произвели эти открытия в самых темных уголках нашего сознания. Они первыми стали изгонять едва различимых чудовищ из болот нашей души. Вооружившись их примером, Мориак преследует этих чудовищ и заставляет их выйти на яркий свет своих романов.

Его стиль великолепен. Мориак – это поэт, чья поэзия родилась, с одной стороны, из глубокого и страстного знания своей земли, той Франции сосен, диких голубей и виноградников, которая подарила ему столько образов, а с другой – из близкого знакомства с такими источниками поэзии, как Евангелие и псалмы, а также с творчеством нескольких дорогих ему писателей – Мориса де Герена, Бодлера, Рембо. Мориак позаимствовал у Рембо немало названий для своих книг и, может быть, в какой-то степени – пылающий словарь, который, подобно пожару, бушующему на песчаных равнинах, мрачным огнем озаряет фразы этих книг.

Важно добавить, что после Второй мировой войны Мориак стал великим, лучшим журналистом своего времени и опасным полемистом. Он опубликовал еще несколько романов («Мартышка», «Агнец», «Галигай»), но в наибольшей мере его талант проявился на страницах глубоко личного и в то же время политически острого дневника «Блокнот». Еще с 1936 года он утвердился в мысли о том, что долг каждого христианина – иметь определенную позицию. И он со страстью отдался этому делу. Его вдохновляли сложные чувства: жгучая враждебность к буржуазному лицемерию, ужас перед ханжами, использующими, а не уважающими религию, горячая преданность некоторым людям – Мендес-Франсу[389], потом – генералу де Голлю, презрение к тем, кто противопоставляет себя его героям. Эта высококлассная журналистика заставляет вспомнить о «Письмах к провинциалу» Паскаля. Стиль Мориака напоминает стиль Барреса, очевидны глубокие и прочные связи со стилем, характерным для Пор-Рояля. Политическая страстность уравновешивается воспоминаниями о детстве, мыслями о смерти. Жесткость суждений смягчается ароматом сирени Малагара и благостью религиозных празднеств. Это сочетание неотразимо привлекательно, и некоторые страницы из дневника Мориака сохранятся в антологиях навсегда, даже после того, как умрут противоречия, ставшие поводом для их написания.

VI

Франсуа Мориак – самый значимый из католических писателей. Дело не в том, что он создавал свои романы, чтобы превратить их в инструмент или символ христианской добродетели. Принимая человека таким, какой он есть, с его ничтожеством и жестокостью, он безжалостно описал конфликт между Плотью и Духом, между Гордыней и Милосердием. Но, веря в Искупление, он показал, что любой человек может прийти к спасению через смирение, через самоотречение, через подражание Христу. «Человек – это не ангел и не животное». Мориак не потерпел бы, чтобы персонажи, созданные его воображением, были ангелами. Он хотел, чтобы они сознавали свое падение, и требовал от них, как и от себя самого, не предпоследней искренности, которая доступна любому, а последней, абсолютной искренности, и именно поэтому созданные им трагические произведения озаряют не только его, но и нашу жизнь.

Жорж Дюамель[390]

Худое лицо Мориака, его смуглая кожа, лихорадочно горящие глаза заставляют вспомнить о персонажах Эль Греко. Круглое розовое лицо Жоржа Дюамеля, его проницательный и ласково-насмешливый взгляд за очками в роговой оправе наводят скорее на мысль о Гольбейне. Впрочем, художник, который смог бы передать на портрете всю сложность этого человека, должен был обладать особой тонкостью. Ему пришлось бы разбавить почти монашескую елейность иронией. Иногда Дюамеля сравнивали с Достоевским, и действительно, некоторым из его персонажей свойственны странные мании, делающие их похожими на героев «Бесов», однако Дюамель подчиняет себе и судит то, перед чем Достоевский склонялся. Француз описывает безумие только для того, чтобы прославить разум. Остается дрожь, иногда и священный гнев, но приобретенная мудрость одерживает верх над обоими. Дюамель, как и Мориак, хотел своим творчеством успокоить тревогу, но если Мориак находит свое спасение в католицизме, то Дюамель понимает под душевным миром стоицизм в чувствах и принятие удела человека. Я не уверен, что он этот мир обрел.

I. Формирование

Биографы Жоржа Дюамеля сообщают, что его предки работали на земле, и утверждают, что от них он унаследовал терпение и любовь к хорошо сделанной работе. Однако почти все французы кормятся от земли. Это – национальная черта, а не особенность одного человека. К моменту рождения Жоржа Дюамеля его семья принадлежала к мелкой парижской буржуазии.

«Несмотря на множество переездов, я довольно быстро узнал, – пишет он, – что моя родина находилась в том районе Парижа, который называют коротко и ясно – „Левый берег“. Время от времени, между нормандским предприятием и нивернейским приключением, мы возвращались туда, мы возвращались, чтобы разбить свою палатку, и много раз, увидев через открытую дверцу фиакра беззаботные воды Сены, я по-своему, на своем детском языке вздыхал: „Таласса!“ Я вернулся в этот родной для меня пейзаж, будучи еще совсем птенцом, когда Левый берег казался еще таким широким, таким просторным, по моим ощущениям, и я приветствовал гору Святой Женевьевы, а потом и восславил ее, мою непревзойденную родину…»

В творчестве Дюамеля часто упоминаются многие улицы Левого берега, и те, что лежат вокруг Пантеона, и те, что ведут к Ботаническому саду, с их неповторимым колоритом, приятным или отвратительным характером, их сентиментальным значением. Мориак – это писатель Бордо и Ландов, Дюамель – писатель некоторых уголков Парижа, а позже – и некоторых садов Иль-де-Франса.

Очень скоро он хорошо познакомился с Парижем, потому что его семья меняла квартиру по два раза в год. Его отец, которому удалось сдать экзамен по медицине в пятьдесят один год, никогда не работал по специальности и не мог долго удержаться на одном месте. Его мать была настоящим чудом терпения и преданности. Будучи связанной с самоуверенным прожектером, который тратил куда больше, чем зарабатывал, и вкладывал скудные средства, полученные в наследство от родственников, в химерические предприятия, она ежедневно совершала настоящий подвиг, чтобы прокормить, одеть и выучить детей. Уважительная нежность к домохозяйкам, матерям мелкобуржуазных семейств, переполняла Дюамеля. Легко можно представить себе, что, при всех смещениях, неизбежно присущих воображаемым воспоминаниям, жизнь семьи Паскье отражает впечатления автора о его собственном детстве.

А это детство было трудным. Конечно, его согревала материнская любовь, но при этом он страдал от бедности, от неустроенности, от фантазий так и не повзрослевшего отца. Семейные ссоры, ссоры из-за денег или положения в обществе, ссоры из-за того, кто в какой комнате будет жить или на какой кровати будет спать, – он хорошо знал их. От всего этого постоянно хотелось убежать, и поэтому лирически настроенный подросток, подобно многим другим, умным и несчастным молодым людям, испытывал настоящее отчаяние. Если считать, что Лоран Паскье – это в какой-то степени сам Дюамель, то можно понять, что он испытывал страстное желание сбежать из родительского дома и выстроить для себя другую, более достойную жизнь. Какой он представлял себе эту новую жизнь? Судя по всему, у него было два основных желания: желание поэтического самовыражения и желание обрести любящих друзей-энтузиастов, полных, как и он, решимости построить лучшее общество:

«Нас, приятелей, было человек пять или шесть. Все – не нуждающиеся, не раздетые, но по-веселому бедные. Чтобы пойти на ледник, у моего брата были городские башмаки на пуговицах, их чахлые подметки так и плевались гвоздями. Я каждый вечер кое-как с помощью булавок чинил новые прорехи на штанах. И что же? Это не помешало нам пройти все гористое сердце Европы, и в Пьемонте мы торжественно спускались с гор, имея на завтрак кусок несоленого сыра, а на ужин иногда довольствовались стаканом вермута…»

Известно, что вместе с несколькими друзьями – Аркосом, Вильдраком, Альбером Глезом, Анри Мартеном (Барзеном)[391] – он решил создать своего рода фаланстер. Они нашли недалеко от Парижа, в Кретейе, старый дом – «Аббатство» – и поселились там. Один из друзей, служивший наборщиком, должен был учить их своему ремеслу, и они предполагали, что ручным трудом смогут заработать достаточно, чтобы продолжать свои духовные занятия. Дюамель хотел посвятить себя двум делам: стихосложению (в 1907 году издательство «Аббатства» выпустило сборник «Легенды, битвы») и медицине. Профессия медика относится к числу профессий, позволяющих лучше узнать человека. Ей предстояло сформировать, а потом и обогатить мышление Дюамеля. Что касается жизни в коммуне, то она не удалась, и этот опыт подтвердил пессимизм относительно сосуществования групп людей, уже сложившийся у Дюамеля в кругу семьи и легший в основу его стремления обрести в порядке компенсации милосердие и любовь.

В 1909 году он получил диплом врача, но по-прежнему продолжал писать стихи, стал литературным критиком в газете «Меркюр де Франс», где отвечал за раздел поэзии, и сочинял пьесы («Свет», «В тени статуй»). Тогда же он встретил красивую и очаровательную актрису Бланш Альбан[392], которой предстояло стать его женой. Однако ни поэзия, ни драматургия не позволяли ему выразить свои мысли с той полнотой, к которой он стремился. К пятнадцати годам он уже утратил всякую религиозную веру и нуждался в духовных наставниках. Такими наставниками стали для него Клодель, Достоевский и Уильям Джеймс[393]. Прагматическая доктрина Джеймса отвечала и его моральным запросам, и его метафизическому отрицанию. Однако потребовалась война, чтобы ему с ослепительной ясностью открылись две основные идеи, вокруг которых он и будет строить свое творчество: ужас перед механической и смертоносной цивилизацией и необходимость цивилизации духовной и гуманистической.

В 1914 году Жорж Дюамель, полковой врач второго класса, получил назначение в «автохирургию», а потом, по его собственной просьбе, его назначили ответственным за палатку, в которой лежали больные газовой гангреной. В течение четырех лет он жил рядом со своими больными и вместе с ними, на полях сражения с болью, вел страшную борьбу за жизнь против смерти. Там он увидел искалеченных, истекающих кровью французов, принадлежащих к самым разным социальным классам – рабочих, крестьян, буржуа, – и научился уважать и любить их. Сдержанность и стыдливость, которые почти все они проявляли перед лицом боли, стали хорошим уроком и для художника, и для человека. Это были мученики одной религии, которая называлась «Франция», и они помогли Дюамелю понять, до какой степени он сам был прежде всего французом. Заметки о больных, сделанные им во время этой страшной беды, легли в основу двух книг – «Жизнь мучеников» и «Цивилизация». Так родился Дюамель, которого мы знаем.

Обе книги посвящены одним и тем же темам: безнадежной жалости к людям, испытывающим жестокие страдания – страдания, о которых не знают и не хотят знать оставшиеся в тылу; братское восхищение перед мужеством французов среднего класса; ужас перед машиной убийства и механической цивилизацией, сделавшей из войны общечеловеческую пытку, куда более страшную, чем все, что было придумано инквизиторами и пыточных дел мастерами прошлого; презрение к тем, кто видит в этих страданиях всего лишь темы для рассуждений о морали, повод прославиться или продвинуться по службе, уладить административные проблемы; необходимость преодолеть привычное принятие зла и попытаться достичь любви. Язык обеих книг поражает то нежностью, то невероятным юмором, но всегда с оттенком трагизма. Горькая ирония, прорастающая из жалости, картины тщеславия живых, расцветающего среди умирающих или уже умерших, ставят автора на одну доску со Свифтом. Рассказы Дюамеля напоминают ужасные и гротескные рисунки Гойи об ужасах войны. Кажется, будто он говорит нам, что цивилизация не вызревает в автоклаве, не возникает в радиоэфире и не прилетает в самолете. «Или она в сердце человека, или ее нет нигде».

Войне Дюамель был обязан еще одним приобретением, на первый взгляд незначительным, но имевшим для него огромное значение: речь идет о флейте. Он всегда любил музыку. И военный дирижер тринадцатого линейного полка посоветовал ему заняться флейтой – относительно легким для освоения инструментом, игра на котором дала бы ему возможность принимать участие в музыкальных ансамблях. «Вечерами я подолгу наслаждался скромными звуками, которые мне удавалось произвести… Моя душа, очистившаяся от тягот, облегченная, избавленная от всех тревог, легко воспаряла в безмятежном свете…» Уроки музыки стали дополнением к урокам страдания. Музыка плохо увязывается с ненавистью, ее место – над нашими ссорами и злобой. Для Жоржа Дюамеля музыка навсегда останется раем, неподвластным безумствам человечества.

«Цивилизация» получила Гонкуровскую премию, и это обеспечило ее автору большую читательскую аудиторию. Благодаря «Обладанию миром», где сформулирована мораль, выведенная им из собственного жизненного опыта, у него появились друзья и ученики. В этой книге Дюамель показывал, что счастье строится на обладании, то есть на глубоком и полном понимании вещей. Обладать миром – значит понимать этот мир, цветы, животных, людей. Если мы осознаем свое богатство, мы уже не бедны.

За несколько лет Дюамель стал одним из духовных мэтров Европы. Он объездил весь континент с лекциями. Его любили, особенно в демократических и «сердечных» странах, таких как Голландия, Швейцария, Дания. Казалось, ужас перед войной сблизил его с крайне левыми партиями, в политике которых в то время интернациональный пацифизм смешивался с неясными призывами к насилию на национальном уровне. Однако ему совсем не понравилась Россия тех лет, не удалось ему почувствовать себя уютно и в капиталистической, индустриальной Америке, описанной им в «Сценах будущей жизни». Ему становилось не по себе в массовой цивилизации. Борьба Дюамеля против господства Машины, против механического искусства, против коллективной мысли обеспечила ему в мире положение, которое кое-кто сравнивал с положением Руссо после выхода в свет «Рассуждений», но позже мы увидим, сколь глубоки были различия между Руссо и Дюамелем. Тем временем он терпеливо и методично осваивал ремесло писателя. После небольших произведений он решил взяться за цикл романов о Салавене, а затем – о семье Паскье, и эти два монументальных произведения попали в число книг, особо любимых межвоенным поколением.

Мало найдется писателей, у которых было бы столько преданных и незнакомых друзей, как у Дюамеля. Его семейный романтизм волновал сердца сентиментальных читателей, как некогда волновал их Диккенс, а его реализм биолога вселял уверенность в сердце читателя-циника. Множество сбившихся с пути, встревоженных, потерянных душ находили опору и убежище в его морали, лишенной метафизических наслоений. Дюамель пришел к славе и влиянию без особых усилий, ловко и по-доброму. Именно он возглавил так полюбившееся ему издательство «Меркюр» после смерти Альфреда Валлетта[394]. Его позиции во Французской академии, где поначалу к нему отнеслись с некоторым недоверием, постепенно утверждались благодаря непреклонному традиционализму, великолепному знанию языка, сочетанию изысканной вежливости и дерзости. Врачи и хирурги, гордившиеся тем, что их собрат стал великим писателем, приглашали его на конгрессы, понимая, что он может куда лучше их самих рассказать о профессии, которой некогда занимался.

Что касается его личной жизни, то к 1938 году любой наблюдатель назвал бы ее жизнью мудреца. В доме на улице Льеж, в самом сердце Парижа, недалеко от вокзала Сен-Лазар, он обретал одиночество, то единственное сокровище, «которое является победой над суматохой». Лето он проводил в Вальмондуа, в красивом загородном доме, окруженном садом, который дарил ему цветы, фрукты и сказки. Его красивые дети составляли оркестр, где сам он играл на флейте, а театральная труппа, душой которой была Бланш Альбан, превращала сад Вальмондуа в шекспировский лес. Книги Дюамеля расскажут нам, что, прежде чем достичь этой мудрости, он пережил мучительный период внутренней борьбы и что в итоге умел ненавидеть так же сильно, как любить.

II. Его любовь. Его ненависть

Прежде всего Дюамель любит французскую цивилизацию и цивилизацию людей, которых он называет «сердечными». Трудно найти более западного человека, чем он. Сразу после приезда в Москву он сказал: «Если бы меня вынудили жить здесь, России пришлось бы измениться или я должен был бы решиться умереть». Нью-Йорк и Чикаго его ошеломили. Во Франции он любит все: ее пейзажи и города, ее памятники, картины и книги, ее язык, слова которого, будучи употреблены со вкусом и точностью, дарят ему физическое наслаждение, ее кухню, о которой он рассуждает как страстный любитель, ее вина и сыры, чье утонченное совершенство он приравнивает к совершенству изящного стиля. Он уважает французскую чувственность за ее умение сохранять деликатность и умеренность. Когда в один прекрасный день некий дотошный экономист начинает объяснять ему, что нет никакого смысла варить домашнее варенье, потому что на фабрике затраты труда меньше, он приходит в ярость. А разве аромат, наполняющий кухню в день, когда там варят варенье, ничего не значит?

«Здесь, сударь, – гордо отвечает он экономисту, – мы варим варенье исключительно ради аромата».

Дюамель дорожит домашними церемониями. Он вырос в семье скитальцев, похожей на семью господина Микобера[395], и поэтому знал цену хорошо налаженному быту. Ему нравится наблюдать, как счастливы его дети. Конечно, в каждой семье существует много проблем, споров, лжи. Как без этого? Такова семейная жизнь. И все же члены семьи любят друг друга: «Что делать, когда вокруг столько любви, что делать со всей любовью, и со всей нежностью, и со всем трудом мира, если бы не все семьи мира, которые готовы поглощать их, пусть и через силу?» Семья – это чудовище, придуманное, чтобы пожирать весь избыток любви в мире. Когда дети уходят из семьи, они говорят: «Что я буду делать? Конечно, все, прямо противоположное тому, что я делал в этом несчастном доме». А в итоге они повторяют родителей во всем, включая те недостатки, которые сами же и осуждали, и в один прекрасный день возвращаются к проклятому семейному очагу: «Мы и не представляли себе, как трудна семейная жизнь».

Особенно во французской семье, принадлежащей к среднему классу. А Дюамель любил французский средний класс, «потому что, оставаясь средними в том, что касается денег, эти люди, благодаря блестящему уму, образованности, бескорыстию, занимают место в первых рядах общества, которому без счета дарят учителей, поваров, принципы, методы, знания, примеры, оправдания». Он хорошо знал мир ученых, учителей, врачей. Этот мир похож на семьи: в нем есть свои недостатки, в нем случаются некрасивые столкновения амбиций, однако как сильна в нем любовь к работе, к своему ремеслу, к поиску! Какое чувство общественного долга! Какое мужество! И даже говоря о некоторых представителях этого мира (хотя они, будучи людьми, никогда не могут быть полностью свободны от зависти), какая святость!

Поиск святости – вот чем еще в большей степени, чем научными изысканиями, заняты герои Дюамеля. Они бедны и не хотят иметь иных благ, кроме тех, что дают ум и сердце. Они разбираются в литературе и искусстве лучше, чем представители среднего класса любой другой страны в мире. Они хотели бы стать лучшими. Немногим удается этого достичь, потому что их раздирают желания, гордыня, зависть. Но Дюамель любит этих несовершенных и невыносимых французов такими, какие они есть, так же, как любил их бог Пеги.

Если же в этом мире существовало что-то, чего Дюамель не любил, то сила ненависти отражалась в его стиле и временами превращала этого проповедника в настоящего памфлетиста. Подобно Золя, он мог бы написать «Мою ненависть», и главным предметом его ненависти стала бы механическая и индустриальная цивилизация, которую он ненавидел не столько за то, что она собой представляла, сколько за то, что она убила. Совершенно вопреки воле автора читатели восприняли «Сцены будущей жизни», во многом способствовавшие славе Дюамеля, как выпад против Америки. Сам Дюамель ни в коем случае не имел это в виду. Конечно, в Соединенных Штатах его раздражал вездесущий автоматизм, но никто лучше его не мог почувствовать и оценить истинное доброжелательство, скрытую доброту этой страны. Если он что-то и критиковал, то лишь механическую и коллективную цивилизацию – ту, за которую он осуждал Россию, ту, за которую позже он будет клеймить Германию. Этот врачеватель нравов наблюдал больных, отравленных манией комфорта.

«Пока у нас не было машины, мы прекрасно обходились без нее. Теперь она стала нам необходима. Мы без нее не можем… Вся философия этой индустриальной и коммерческой диктатуры преследует нечестивую цель: навязать человечеству необходимость, разжечь аппетит… Существа, населяющие сегодня американские муравейники, требуют осязаемых, бесспорных благ, пользоваться которыми им рекомендуют, более того, предписывают национальные божества. Они отчаянно хотят иметь фонографы, радиоприемники, иллюстрированные журналы, кинотеатры, лифты, холодильники, автомобили, все поразительно удобные предметы и в силу странного круговорота вещей немедленно становятся их заботливыми рабами…»

За что упрекает он механическую цивилизацию? За то, что она убивает культуру индивида, которая, по его мнению, является единственной настоящей культурой; за то, что она подменяет индивидуальные усилия, создавшие в прошлом столько прекрасного, однообразными рассуждениями о ложной красоте и ложной мысли. Войдя в большой кинотеатр на Бродвее, он испытал раздражение от «фальшивой роскоши международного дома терпимости», от «фальшивой музыки, музыки из консервной банки, музыкального месива», от увиденного на экране «развлечения для идиотов, времяпровождения для безграмотных, жалких созданий, одичавших от своей работы и своих забот». Разъезжая по стране, он был потрясен конформизмом, по большей части даже конформизмом нонконформистов, который, как ему показалось, уничтожил свободу мысли. «Наши институты были созданы не для того, чтобы обеспечить единообразие мнений, если бы это было так, мы могли бы оставить всяческую надежду». Он сходил на футбольные и бейсбольные матчи и решил, что наблюдение за бегающими людьми так же не означает занятий спортом, как прослушивание пластинок не означает занятий музыкой. Повсюду он видел людей, ставших рабами своих дел, своего автомобиля, своего благополучия, и переживал за них, за себя, за будущее мира. Куда делись сад в Вальмондуа и семейный оркестр?

Когда ярость прошла, Дюамель первым признал, что был неправ по отношению к Соединенным Штатам. На самом деле, если бы он лучше узнал страну, то нашел бы в самых неожиданных уголках американские аналоги сада в Вальмондуа, семейного оркестра и большинства тех вещей, которые он любил. Сухой закон, который так ему не понравился, уже отменили. Однако в том, что касается отрицания массовых цивилизаций (причем во всех странах), думаю, он был готов к уступкам менее, чем когда бы то ни было: «Зрелище человека коллективного нечасто способно внушить уверенность. Жизнь человеческих групп никогда не бывает похожей на жизнь замечательных личностей. Поведение человеческих групп до сих пор напоминает повадки четвероногих. В этой ужасающей зоологии речь может идти только о предательствах, о побоищах, о коварстве, о подавлении или о репрессиях. В человеке это иногда может быть величественным, иногда прекрасным. Это не дает истинного представления о человеке». Безусловно, он прав, когда говорит, что пассивное впитывание искусства не делает человека художником и что идеи имеют ценность лишь в той мере, в какой они были переосмыслены и ассимилированы каждым из нас. Как изумительно сказал Поль Валери: «Главное – не найти, а дополнить себя тем, что найдено».

Кроме того, Дюамель осуждает массовую цивилизацию за ее вульгарность. Он обращается с посланием к главе правительства (какого бы то ни было), требуя ввести рекламу в рамки благопристойности и искренности. Он требует создания Министерства языка, которое контролировало бы употребление слов и настаивало на сохранении их истинного значения; а также Министерства шума, которое занималось бы изгнанием ненужного шума из городов. Он хочет основать Парк тишины, где любители размышлять в одиночестве могли бы найти убежище от назойливого визга мирового радио. Он предлагает провозгласить Перерыв на изобретения, потому что на протяжении века изобретения появлялись слишком быстро, и человеческий организм не успевал к ним приспособиться. Дюамель прекрасно понимал, что его идеи химеричны. Гипербола нужна была ему только для того, чтобы заинтересовать подверженного стадному чувству читателя, привлечь его внимание.

В «Письмах патагонцу» он насмехается над современными ораторами, которые говорят, не зная, что хотят сказать, и заботятся только о том, чтобы сохранить расположение публики, которая, в свою очередь, не хочет ни понять, ни узнать ничего нового, а стремится получить удовольствие. Такие речи не имеют ничего общего с красноречием, все, что есть в них, – это «натиск, исступление, хрипы, дурнота». Он высмеивает даже ученых, думающих только о том, как бы выгоднее представить себя, мелочных, завистливых, неспособных забыть о своих скромных персонах, и заняться созерцанием вечности. Наконец, он обрушивает гнев на «безумное, пустое, ничтожное человечество, которое ни из чего не извлекает уроков». И не надо говорить с ним о прогрессе: «Восторженное преклонение перед словом „будущее“ и всем, что за ним скрыто, следует отнести в разряд самых наивных идеологий девятнадцатого века».

Так можно ли назвать Дюамеля Руссо наших дней? Проповедует ли он возвращение к природе? Верит ли он, что человек был рожден свободным, и уже позже индустриальная цивилизация заковала его в кандалы? Вовсе нет. «Жан-Жак был безумцем, в этом мы никак не можем сомневаться, учитывая, что до сих пор пожинаем плоды того, что было им посеяно». Руссо говорил: «Бойтесь забыть, что плоды принадлежат всем, а земля не принадлежит никому». «Увы! Бедный Жан-Жак! – отвечает Дюамель. – Там, где нет несправедливости и упадка, плоды принадлежат тому, кто их вырастил». И далее: «Искусство создавать сады доказывает, что природа нуждается в управлении». Сад, брошенный хозяином на волю природы, превращается в джунгли.

«Меня упрекали в том, – писал Дюамель, – что я – последователь Жан-Жака. Я предостерег себе подобных от индустриальной цивилизации и ее последствий. Я никогда не призывал людей отказаться от своей цивилизации, это было бы химерой, но я привлек их к суду над этой цивилизацией… Поскольку сам я в течение пятнадцати лет без передышки вел расследование преступлений механической цивилизации, мои безвестные и далекие друзья, вероятно, представляют меня отшельником, одетым в звериные шкуры, пасущим стадо и питающимся молоком или тем, что я добываю на охоте или вылавливаю в реке. В таком случае следовало бы разрушить эту пасторальную сказку. Как и любой человек, живущий в нашем веке, я пользуюсь машинами. Я делаю все, что могу, хотя порой это очень трудно, чтобы оставаться хозяином этих машин и не стать их забитым рабом. Я проявляю осторожность, не отвергая их значение и не презирая их, ибо это могло бы навлечь на меня их слепую месть. Я достаточно уверен в себе и знаю, что не начну обожать их и не буду ждать от них того, чего они не могут мне дать. Принимая их, я понимаю, что их услуги нечисты, а их благодеяния слишком часто развращают. Они снимают с нас одну заботу, но тут же подменяют ее другой. Короче говоря, я принимаю свершившийся факт, но я не отношусь к числу тех, кто, думая о благе человечества, возлагает хоть какую-то надежду на все эти непонятные железки…»

Дюамель никогда не проповедовал возвращение к природе, но рекомендовал тем, кто живет вдали от природы, не допускать, чтобы их поработили призраки цивилизации, которая, в конце концов, создана для служения человеку. Он напоминал человеку, что, если тот потеряет душу и если душу потеряют все ему подобные, спасение для массы, которую они образуют, станет невозможным:

«Хватит унижать моральную культуру, единственный залог мира и счастья, перед безответственным и непокорным духом, царящим в лабораториях… Надо будет постараться объяснить удивленным людям, что их счастье состоит не в том, чтобы проехать сто километров за час, подняться в воздух на летательном аппарате или разговаривать друг с другом через океаны, а прежде всего в том, чтобы обладать богатством глубоких мыслей, получать удовольствие от работы… Научную цивилизацию надо использовать как служанку, а не преклоняться перед ней, как перед богиней… Духовная культура – это одновременно и выражение, и результат усилия… Любая система цивилизации, которая стремится уменьшить усилие, последовательно ослабляет культуру…»

Истинная цивилизация – это состояние очень хрупкого равновесия, и, если оно каким-то чудом появляется в мире, следует проявлять осторожность, чтобы не нарушить его. «Врачи, от которых я узнал все, научили меня уважать равновесие. У них есть излюбленное выражение, которое хорошо передает их отношение к этой проблеме: Quieta non movere[396]. Прежде всего – не мешать, не нарушать равновесие, потому что, если маятник отклоняется от вертикали, иногда требуется много времени и труда, чтобы вернуть его в нужное положение». Именно отсюда у Дюамеля глубокое уважение к традициям. Читая его труды, вспоминаешь изречение одного британского государственного деятеля: «Когда нет необходимости что-то менять, необходимо ничего не менять». В юности Дюамель мог интересоваться доктринами, в которых большое значение придается катастрофам. Повзрослев, он стал консерватором, но консерватором либеральным: «Те, кто обладает кипучей душой, душой, устремленной в будущее, редко восхищаются традициями, потому что традиции скупы на обещания, потому что они ведут речь не о том, чтобы разрушить и отстроить заново, а о том, чтобы сохранить. Нужно прожить трудную жизнь, чтобы понять, что в этом разрушительном, волнующемся мире сохранить – это значит создать».

Красивые слова заставляют вспомнить высказывание Дизраэли: «Сохранить – это значит поддержать и улучшить». Лоран Паскье, герой Дюамеля, в наибольшей степени похожий на него, идет по пути своего создателя. Он чувствует, что постепенно становится «общественным», толерантным и дисциплинированным индивидом: «Я ни на минуту не забываю, что должен жить в обществе». Благодаря своему уму Дюамель в конце концов смог найти равновесие между личностью и обществом, хрупкое, как равновесие между химическими составляющими человеческого организма, которое врачи справедливо опасаются нарушить. Равновесие между общественными функциями и независимостью писателя, между одиночеством и суматохой, между стремлением к святости и пределами возможностей человека. Вся эпопея Салавена станет длинным комментарием мысли Паскаля: «Человек – не ангел и не животное, и несчастье его в том, что чем больше он стремится уподобиться ангелу, тем больше превращается в животное». Дюамелю удается избежать и ангельского, и циничного. «Он позволяет владыке уверенно и полностью насладиться умеренными чувствами».

Следует запомнить, и изучение творчества Дюамеля нам это подтвердит, что обретение равновесия было настоящей победой. Отправной точкой в случае Дюамеля была цепь поражений: семья, «Аббатство», дружба, святость. Он жалеет «брошенных людей», потому что чувствует себя одним из них. Он познал моральное одиночество, но преодолел его. Как писал Поль Клодель, Дюамеля спасло соприкосновение со страждущей плотью раненых, под своим скальпелем он разглядел душу. Он понял, что существует ключ к душам людей и что можно, преодолев некий порог, выйти за пределы плотского тела. Значит ли это, что он обрел религиозную веру, достиг согласия между разумом и верой? «Нет. Я пребываю в почтительном ожидании, но самое главное – это честность… Я не смогу считать себя честным, если буду совершать поступки, произносить слова, которые не проистекают из моего глубокого убеждения…»

«Ты дал нам мораль, – сказал ему один из друзей после выхода „Обладания миром“. – Теперь ты должен дать нам метафизику…» Он комментирует: «Мне трудно описать, насколько взволновали меня эти слова. Я испытывал и до сих пор испытываю ужас перед некомпетентностью». И чем больше имелось у него оснований считать себя компетентным моралистом, тем сильнее была его убежденность в том, что как метафизик он некомпетентен. Подобно многим другим французским моралистам, Дюамель предпочитает обходиться без метафизики. Не без сожалений. «Те из нас, – говорит он, – кому каждый день приходится искать ориентиры, определять свое положение, восстанавливать все наши ценности, придумывать не просто решение, но и целый метод для каждой проблемы, кто страдает без особой надежды, даже вовсе без надежды, порой испытывает искушение с завистью посмотреть на наших собратьев-христиан из прошлого, таких уверенных в себе… Именно в такие моменты, – добавляет Дюамель, – мы слышим голос Мориака: „Вы же видите, – говорит он, – что я, обладая верой, так же несчастен, так же жалок, так же разочарован, как и вы…“ И может быть, именно так и должно говорить истинное милосердие». Он отказывается от метафизической уверенности не с легким сердцем. Это не вызов агрессивного безбожника. Он признает свое незнание и страдает от этого незнания. «Католическая религия покинула меня тридцать пять лет назад… Когда миновал возраст, в котором гордость утешает нас, сбивая с толку, я часто и, честно говоря, с каждым днем все больше сожалел об этой вере, которая может справиться со всем, потому что она предлагает метафизику, мораль, систему мира и даже политику. Искренние сожаления. Напрасные сожаления. Мысль Паскаля чересчур прагматична, чтобы согреть мое сердце…» Таков Дюамель, отважно строящий мораль на трезвом знании людей, их слабостей и их невежества. В этом, по словам Андре Руссо, заключается «особенность душ, отказывающихся понимать жизнь, но не отказывающихся любить ее, даже находящих в этой любви убежище от разочарования, которое могло бы вырасти на развалинах веры».

III. Романист

Лучшим инструментом для того, чтобы выразить и оживить эту философию, для Дюамеля стал роман. Он пользовался также, как мы уже видели, жанром эссе, и его первые романы, по сути дела, представляют собой эссе, или, вернее, это философские романы, построенные (как «Кандид» или «Шагреневая кожа») вокруг одной идеи. Например, «Бурная ночь» показывает, что сам ученый, несмотря на знание научных методов, в некоторых ситуациях может стать жертвой суеверия. Выдающиеся примеры, о которых я упомянул, доказывают, что такого рода романтические апологии могут быть шедеврами. «Нравоучительный роман» представляет собой лишь одну разновидность этого жанра, где автор, вместо того чтобы согласиться с неправдоподобием басни (как это делает Вольтер в «Кандиде»), пытается воплотить идеи в людях, а не в марионетках, как это делает автор басен или философских романов. Начав с философских романов, Дюамель-романист в конце концов пришел (в «Хронике семьи Паскье») к чистому роману. Цикл «Салавен», ставший его первым крупным произведением в жанре романа, еще можно назвать длинной басней в пяти томах («Полуночная исповедь», «Двое», «Дневник Салавена», «Клуб на Лионской улице» и «Такой, как есть…»), и моралью этой басни могли бы стать слова: «Не ищи совершенства, ибо найдешь несчастье». Однако эта басня является самым настоящим романом, потому что почти все ее персонажи воспринимаются как вполне правдоподобные люди. Романтическое начало состоит главным образом в открытии мира героем, который входит в жизнь с идеями, сложившимися в отрочестве, и постепенно, за «годы ученичества», начинает переосмысливать сложившийся в его восприятии идеальный и ложный образ людей и событий. Сюжет «Пармской обители» – это открытие мира Фабрицио; сюжет цикла «Салавен» – открытие мира Салавеном.

Одно из различий между чисто романическим романом (например, «Хроники семьи Паскье») и циклом о Салавене состоит в том, что в чистом романе автор не судит своих героев. Самое большее, что он может себе позволить, – это судить персонажей второго плана через восприятие главного героя, с которым отождествляет себя читатель. Однако Салавен – это не такой герой романа, как Жюльен Сорель или князь Андрей. Его скорее можно сравнить с Дон Кихотом, который, в свою очередь, чем-то напоминает Панурга. Автор властвует над ним и не боится выставить его в смешном свете. Конечно, Сервантес восхищается какими-то чертами Дон Кихота. Он знает, что Дон Кихот искренне и страстно желал быть рыцарем, защищать слабых и наказывать жестоких. Но он также знает, что Дон Кихот всегда обречен на неудачу, потому что, начитавшись рыцарских романов, он составил себе совершенно ложное представление о мире. Точно так же Дюамель с самого начала знает, что Салавен, искренне стремящийся к святости, на самом деле – неприспособленный к жизни, неловкий человек, который никогда не сможет решить свои проблемы.

Кто такой Салавен? Мелкий французский служащий, умный, любящий хорошие книги, чувствующий идеи, но при этом страдающий от болезненной чувствительности. Он не способен противостоять странным побуждениям, например потрогать за ухо своего начальника, в результате чего лишается места. Он горд: «Я ведь что-то из себя представляю, что-то представляю. В конце концов, люди поймут, что я не такой, как все». В то же время этот гордец скромен, и его терзают сомнения. У него замечательная мать, и он винит себя в том, что мог спокойно подумать о ее смерти: «Вот, значит, какой я человек!» Он женат на Маргарите, нежной, очаровательной, преданной женщине, и тем не менее в один прекрасный день понимает, что вожделеет жену своего друга. В отчаянии он упрекает себя: «Не говорите мне: „Это ваши мысли, но это не вы сами“. Ох! Разве не я об этом думаю? Разве не я подогреваю эти мысли? И главное, не говорите мне: „Все это существует лишь в вашем воображении“. То, что происходит там, и есть самое главное. Я – скверный сын, скверный друг, скверный любовник. В глубине души я убил маму, запятнал Марту, бросил Маргариту».

Мы видим, что Салавен искренне верит в опасную доктрину, ложность которой я и сам попытался доказать в одной философской сказке («Машина для чтения мыслей»), а именно – что мы несем моральную ответственность за наше подсознание. Мне кажется, что, напротив, мы отбрасываем мысли в подсознание, потому что отвергаем их, и что они станут преступными только в том случае, если будут определять наши поступки. Однако Салавен стыдится своих мечтаний. «У меня нечистое сердце», – с тоской говорит он. Он ищет совершенства и в дружбе, и в любви и тем самым разрушает дружбу и любовь, потому что совершенных людей нет. «Как только я оказываюсь лицом к лицу не с воображаемыми, а с живыми людьми, я чувствую себя ни на что не способным. Я чувствую, что во мне все сжимается, с меня словно бы сдирают кожу. Я мечтаю только остаться в одиночестве, чтобы снова начать любить людей, как я люблю их, когда не вижу». Приходится признать: для того чтобы достичь святости или хотя бы мудрости Марка Аврелия, Салавену следовало бы научиться любить людей, «когда он их видит».

Эдуар, друг Салавена, не понимает его мрачной тревоги:

«– Да что с тобой происходит?

Салавен сурово посмотрел ему в глаза:

– Со мной… со мной… со мной все происходит.

Он пожал плечами. Эдуар продолжал настаивать:

– Но объясни же!.. Расскажи мне, что тебя мучит. Чего тебе не хватает?

Салавен потупился:

– Того, что ты не можешь мне дать, Эдуар…

– Чего именно?

– Благодати, радости, бессмертной души, Бога.

– Бога! – взволнованно повторил Эдуар.

Салавен с жалостью улыбнулся ему и добавил:

– Да, именно этого, или чего-то в этом роде».

В «Дневнике Салавена» герой Дюамеля совершает усилие, чтобы полностью перестроить свою жизнь. «У меня есть внутренняя уверенность, что я стою большего. Начиная с сегодняшнего дня, с седьмого января, я начинаю работать над своим возвышением… Тот, кто не способен достичь большего ни в науке, ни в искусстве, не может добиться ничего ни оружием, ни словом, ни деньгами, может, по крайней мере если пожелает, стать святым… Не святым в понимании церкви, не официальным святым… Мне не надо совершать чудес, я разумный и скромный человек». Салавен хочет стать святым в собственных глазах. Чего же ему не хватает, чтобы добиться этого? Вовсе не самоотречения, которое для него – естественная вещь: «Может статься, что истинное самоотречение для меня заключается в отречении от самоотречения». Нет, речь идет о милосердии, о снисходительности, о смирении. Однако настоящий святой должен совершать святые поступки. Что же делать? Он ставит себе ограничения, но страдает от них, а мать и жена, которым приходится выхаживать его, страдают еще больше. Он дает обет целомудрия, но тем самым делает несчастной Маргариту. Постепенно он понимает, что все его усилия по достижению святости приводят к полной сумятице в мыслях. Может быть, истинное смирение заключается в том, чтобы оставаться самим собой?

После этой неудачи и последней попытки найти братьев по духу в среде революционеров («Клуб на Лионской улице») Салавен наконец решает уехать и начать жизнь заново в другом месте. Он бросает жену и скрывается в Тунисе. Однако никто не может начать жизнь заново, так как каждый человек несет с собой свой характер и свою память. Салавен становится героем: с риском для жизни он спасает маленькую девочку, которая могла попасть под поезд. Он знает, что этот мимолетный героизм не сможет стать для него спасением: «Если бы вы знали, как это было легко! О Боже! Слишком легко, уверяю вас». Напрасно он отдает свою кровь для переливания, ухаживает за заразными больными – ничто не вселяет мир в его душу. В конце концов его убивает молодой слуга-туземец, с которым он слишком хорошо обращался. Нежная Маргарита, обнаружившая наконец, где скрывался ее супруг, перевозит его в Париж – он умирает, убежденный в том, что все бесполезно, но «вечность в итоге может все изменить». Может быть, спасение Салавена в том, с какой страстью он желал этого спасения? «Разве стремление к спасению не является самой сутью этого спасения? Не является ли оно единственным спасением?»

Каков же глубокий смысл этого обескураживающего приключения? Хотя все мании, все метания, все безумные поступки Салавена несут в себе нечто патологическое, сама его история, как предупреждает нас Дюамель, – это вовсе не описание клинического случая. В каждом из нас есть немного Салавена. История Салавена – это не история сумасшедшего. «Это история человека, который, будучи лишен метафизики, все же не отказался от моральной жизни и не согласился с унижением». Иными словами, это история человека, который, не веря в христианство, пытается жить по законам христианской любви.

Почему он терпит неудачу? Может быть, потому что в своих действиях руководствуется не спонтанной любовью, а некой системой. «Я старался поступать как можно лучше, но без любви», – говорит он сам о себе. Но без любви никто ничего сделать не может. Салавен не испытывает глубокой привязанности ни к людям, как его мать и жена, ни к своей работе, как его друг Эдуар. Его единственное страстное чувство – это голое желание отречения. А само это отречение есть не что иное, как гордыня. Отсюда глубина слов: «Может статься, что истинное самоотречение для меня заключается в отречении от самоотречения?»

В итоге Салавен принес много горя своим близким – всем, кого он пытался спасти, «и все это для того, чтобы совесть господина Салавена была спокойной». Однако если бы Салавен так не беспокоился о своей совести, может быть, она была бы спокойной сама по себе. Щепетильность – это хорошо. Простота была бы еще лучше. «Я вынашивал великие планы, химерические задачи, и я пренебрегал своим малым долгом, моим истинным и жалким долгом. Нет!.. Решительно лучше, чтобы человек оставался самим собой». Создается впечатление, что цикл о Салавене отсылает читателя либо к спокойному разочарованию агностика, либо к святой простоте христианского моралиста.

Однако поиск Дюамеля, его земное паломничество на этом не закончились. Неудача Салавена не решала его собственные проблемы. Новый цикл романов, «Хроника семьи Паскье», снова был посвящен поиску философии и морали. «После окончания „Салавена“ я решил рассказать другую историю. Это история человека, о котором мне известно – об этом говорится на первых страницах, – что он одержал победу в жизни и осуществил большинство своих планов. Я достаточно далеко углубился в работу, чтобы понять, что история успеха во многом похожа на историю неудачи и что у любой победы есть привкус горечи».

Из этого текста мы узнаем, что «Хроника семьи Паскье», будучи историей одной семьи, строится вокруг истории одного человека, Лорана Паскье. Подобно Салавену, он стремится очиститься и искупить свои ошибки, но это человек совершенно иного склада, нежели Салавен, и в той же степени приспособился к жизни в обществе (после неизбежных испытаний), в какой Салавен оказался не готовым к ней. К моменту начала «Хроники» Лорану Паскье около пятидесяти лет; он профессор биологии в Коллеж де Франс, в мире науки он занимает такое же положение, какое Жорж Дюамель занимал в мире литературы. То, что Салавен понял лишь на пороге вечности, Лорану Паскье становится ясным с самого начала произведения, эпиграфом к которому стала его фраза, наполненная смирением и человечностью: «Чудо руками не создать». Иными словами: «Ты будешь добывать хлеб свой в поте лица своего и спасение ценой своего страдания».

«Годы ученичества» Лорана Паскье описаны более подробно, чем тот же период в жизни Салавена. В «Нотариусе из Гавра» он предстает перед нами ребенком, мы знакомимся с его отцом, внушающим страх и при этом обаятельным господином Паскье, и с трогательной госпожой Паскье. Их окружают братья и сестры Лорана – циник Жозеф, эгоист Фердинанд, святая музыкантша Сесиль и Сюзанна, которая в один прекрасный день станет актрисой. Вся эта маленькая группа людей живет надеждой на небольшое наследство. У каждого из них с ним связаны свои мечты, однако господин Паскье ухитряется растранжирить общее состояние, еще не получив его. В тот день, когда нотариус из Гавра наконец выдает им деньги, их с трудом хватает на оплату долгов.

На этой кривой – надежда и следующее за ней крушение – строятся все эпизоды романа. Богатство не состоялось, а вслед за тем Лоран Паскье разочаровывается и в семье. «И это – семья? Обманы, предательства, ссоры, шантаж и ложь? Стоит ли все это такой любви, такого труда, такой работы и стольких надежд?» Лоран испытывает страдания, свойственные всем молодым людям: «Я подросток. И что же? Мне жалко себя! Мне жалко всех подростков в мире! Я несчастлив. Все во мне – это беспорядок и борьба. У меня сердце ребенка и низкий голос мужчины. У меня уже начинает расти борода, но я, как маленький мальчик, иногда хочу пирожное, конфетку… Я с радостью отдал бы пять лет жизни, да, пять лет, чтобы уже распрощаться с этой проклятой юностью…» («Зверинец»).

В «Виде на Землю обетованную» Лоран Паскье постепенно находит пути к спасению. На глазах своего брата Жозефа, преклоняющегося перед деньгами, он совершает символический жест: сжигает первую заработанную им банкноту в тысячу франков. Это – способ доказать самому себе, что он не будет рабом денег. Оторвавшись от семьи, Лоран выбирает себе нового «брата» – им становится его товарищ, молодой, беспокойный и благородный еврей Жюстен Вейль. Перед Лораном уже открываются возможности достойной карьеры ученого, но, чтобы реализовать эти возможности, он должен вырваться из паутины ссор и глупостей. «Я хочу жить, я хочу жить для себя. Я хочу любить. Я хочу наслаждаться красотой мира. Я хочу спастись в одиночку». В «Ночи святого Иоанна» он открывает для себя, что в любви, как и в семье, можно потерпеть неудачу. Слушая музыку Моцарта в возвышенном исполнении Сесиль, многие пары освобождаются от плотских уз, которые не оставляли им свободу оставаться самими собой.

Остается еще одно искушение: дружба. Почему мужчины не могут добровольно согласиться соблюдать дисциплину и жить в бедности, подобно монахам, но не исповедуя метафизическую веру, как они? Прекрасная, совершенно обескураживающая книга «Бобровая пустыня» полна воспоминаний о попытке, предпринятой Дюамелем и его друзьями в период кретейльского «Аббатства». Под влиянием Жюстена Вейля Лоран Паскье и еще несколько их друзей пытаются жить коммуной на средства, заработанные в типографии. Однако ручной труд оказывается гораздо труднее, чем они считали. Появляются и растут разногласия. В любой группе людей неизбежно есть свои подлецы и свои слабаки. Лоран Паскье приходит в отчаяние. «– Чего ты хочешь? – спрашивает он Жюстена Вейля. – Я ушел из семьи, потому что меня ужасали все эти мелкие низости, мелкие пакости, мелкая зависть. И боже правый, здесь я нахожу все то же самое. Приходится поверить, что люди не умеют жить иначе.

– Нужны правила, – торжественно отвечает ему Жюльен, – правила, дарованные свыше. Нужен Закон.

– Они не умеют этого даже с дарованными свыше правилами, даже с Законом.

– Ну тогда лучше было бы умереть».

В конце концов и сам Жюстен признает неудачу: «Они неисправимы. Я неисправим. Мы все неисправимы». Однако он отказывается верить, что этот опыт что-то доказывает: «По сути своей идея сообщества людей, которое не было бы навязано, а было бы желанным, востребованным, которое принималось бы с радостью, вовсе не абсурдна. Мы все здесь интеллектуалы, то есть дурные головы. Наша неудача ничего не доказывает толпам других людей».

Впрочем, Лорану чужда тысячелетняя уверенность народа Израиля. «Чудо руками не создать». Отныне он посвятит себя трудам на поприще биологии. Вот только и в этих трудах ему приходится постоянно сталкиваться со злобой, присущей роду человеческому. В «Учителях» Дюамель показывает, что ученые отнюдь не чужды самых низменных человеческих страстей, в «Битве с тенями» Лоран, чей авторитет постоянно растет, сталкивается с завистью и непорядочностью. Обвиненный (подобно многим честным людям) в преступлениях, которые даже не могли прийти ему в голову, он понимает, что легковерие и подлость всемогущи. «Чтобы работать, чтобы серьезно заниматься большим делом, надо было бы ни с кем не встречаться, никем не интересоваться, никого не любить. Но тогда какой смысл заниматься этим делом? Неразрешимая проблема. Вокруг – одни неразрешимые проблемы».

Даже Жюстен, честный и благородный Жюстен, становится жертвой коллективной галлюцинации и ставит в вину Лорану слова, которых тот никогда не писал! Я цитирую кусок из романа, потому что он очень важен и потому что, увы, всем нам приходилось бороться с неуловимыми тенями:

«– Подожди! – сказал Лоран, по-прежнему совершенно спокойный, и поднял руку раскрытой ладонью вверх. – Подожди, Жюстен! Ты, как я понимаю, уверен, что я мог написать эту нелепую чушь.

– Но, дружок, я читал это, читал, как и все остальные.

Лоран выдвинул ящик и взял оттуда газетный лист. Он расстроенно улыбался:

– Ты разучился читать, Жюстен. И, думаю, все в мире тоже разучились читать. Автор этой чуши действует, как большинство полемистов: он приписывает мне слова, которых я никогда не произносил. Посмотри! Посмотри, Жюстен! Он пишет: „Конечно, господин Лоран Паскье ответит…“ – и ставит в кавычки ту фразу, за которую ты меня осуждаешь и за которую ты имел бы полное право осуждать меня, если бы я ее написал. Но я не писал ее. Вот так создается общественное мнение во Франции и, без сомнения, вообще в мире. Кто сегодня возьмет на себя труд правильно прочитать что бы то ни было? У людей слишком много дел. Большинство тех, с кем я встречаюсь, составляют мнение о событиях и людях на основании слов соседа, который сам знает то, что ему известно, потому что услышал это еще от кого-то, кто, может быть, что-то читал и с кем-то разговаривал. И все это далеко не достоверно! Ах, Жюстен! Дорогой Жюстен!»

Единственное светлое пятно в этой полной безнадежности – Сесиль. Но и она страдает. Она вышла замуж за человека, который ее не любит и ухаживает за ее сестрой Сюзанной. Она теряет ребенка, составлявшего смысл ее жизни («Сесиль среди нас»). Но Сесиль находит спасение в вере. Она пытается завлечь Лорана в церковь. «Зайди со мной», – говорит она. Он качает головой: «Нет, это невозможно. Я выпил зелье, отравившее меня до конца моих дней. Теперь я должен сражаться с этим неповоротливым умом, который не приносит мне радости, но при этом одарил меня привычками тирана, и я чувствую, что никогда не смогу от него избавиться. Но я завидую тебе, сестра, я завидую тебе. Мне кажется, что я смотрю, как от набережной отходит прекрасный корабль, а я остаюсь в одиночестве и машу платком ему вслед».

Что станет с Лораном Паскье? Без сомнения, он пойдет тем же путем, что и сам Дюамель. Но годы ученичества будут очень трудными. Они трудны для каждого человека и заканчиваются только вместе с жизнью. Даже Сюзанна, прелестная актриса, которая хотела найти убежище в искусстве и верила, что любовь – это «восхитительная песня, которую напевают на сцене, в лучах прожекторов», – даже Сюзанна сталкивается с лицемерием директоров, с тщеславием актеров, с притязаниями владельцев театра, с похотью молодых людей, даже Сюзанна видит, как ее мечты разбиваются о рифы действительности. Любая жизнь – это кораблекрушение, выбрасывающее человека на необитаемый остров. Потерпевшие кораблекрушение должны проявить мужество, и каждый должен спасти то, что сможет.

IV. Художник и практик

Можно ли назвать Жоржа Дюамеля романистом? Романист – это писатель, который умеет оживлять мир, а мир семьи Паскье – это живой мир. Роман о Салавене волнует меньше, потому что он чересчур близок к апологии. Сам Дюамель справедливо полагал, что самые прекрасные романы – те, которые ничего не доказывают. «Раскрывать проблемы послевоенного устройства мира, конфликта поколений» – это скверные сюжеты для романов. Познавать мир через мысли Лорана Паскье, заново учиться жизни вместе с героем – замечательный и, может быть, единственно достойный сюжет.

Выступая как-то на конференции, Дюамель сказал, что существует два вида романов: те, что позволяют нам забыть собственную жизнь, как, например, «Остров сокровищ», и те, которые помогают нам понять нашу жизнь, например «Доминик» или «Пустыня любви»[397]. Романы, которые он пытался писать, относятся ко второму виду. Сам он называл романизм, к которому стремился, обиходным. Он старался показать нам удивительное в повседневном, волшебное в хорошо знакомом. И это ему удалось. Конечно, его вселенная не так широка, как мир Бальзака, но все же она гораздо шире, чем у большинства современных романистов.

Настоящему романисту необходимо разбираться в самых разных аспектах человеческой жизни. Диапазон Дюамеля огромен. Он не только хорошо изучил семейную жизнь и порождаемые ею страсти, но благодаря занятиям медициной смог проникнуть в совершенно невероятные области. Ему хорошо знаком мир ученых, мир литераторов. Его познания о деловом мире менее конкретны, но отнюдь не поверхностны. «Сюзанна и молодые люди» – одна из лучших книг о жизни и работе в театре. «Битва с тенями» – великолепный этюд о причинах, порождающих клевету. Дюамель никогда не жаловался на недостаток тем.

Он обладал редким для французских литераторов даром – чувством юмора. Вирджиния Вулф утверждала, что это сомнительное достоинство для писателя и что именно из-за своего юмора Диккенс проигрывает Толстому. Она права в тех случаях, когда юмор (что случается с английскими писателями) пронизывает все произведение и делает страсти несерьезными. Однако есть области, в которых юмор просто необходим. В жизни любого персонажа есть безоговорочно серьезные стороны, требующие сочувствия со стороны автора и читателя, но случаются и забавные ситуации, которые нельзя описать без иронии. У Дюамеля юмор сочетается с нежностью. Его описания авангардистского театра в «Сюзанне и молодых людях» и тщеславия ученых мужей в «Учителях» – это превосходная сатира. При этом свет юмора никогда не падает на Сесиль, а Жюстен Вейль оказывается высвечен то лучом юмора, то лучом нежности.

Что касается стиля Дюамеля, то он, как и его мораль, целиком выдержан в традициях классической французской литературы. Он не боится использовать ораторские приемы в своих эссе. Его фразы гармоничны и продуманны, синтаксис безупречен. Дюамель много писал о грамматике и справедливо придавал большое значение выбору и месту слов. Он решает все вопросы мастерства тщательно, как подобает хорошему ремесленнику.

«Главное – это задаться вопросом: выражает ли написанное тобой именно то, о чем ты думаешь? Большинство авторов грешат то против здравого смысла, то против вкуса. Вот и вся грамматика. К примеру, вы пишете: „Крепко сбитый, из хорошего теста“. Но сбить можно из дерева, а тесто месят. Вы пишете: „Пример, который читатель знает лучше нас“. Вы улавливаете смысл? Если я правильно понял, что вы имели в виду, то следовало написать: „Пример, который читатель знает лучше, чем мы“. Может быть, это чуть более громоздко, но это правильно. Это уже не грамматика, это честность! А что я вижу дальше? „Мнение, которое мы целиком разделяем“. Невозможно! Слова „целиком“ и „разделяем“ несут в себе противоположный смысл; как только что-то разделено, оно уже не будет целым. Во всяком случае, так я себе это представляю. Вы хотели сказать о разделении, которое касается предмета в целом? В таком случае вы выразились очень неудачно. А вот теперь – внимание: вы говорите о „червивом персике“. Лучше поставьте на его место яблоко; может быть, это не так красиво, зато более точно. Персики очень редко червивеют. Что же касается предложенного вами образа муравьев, он заслуживает рассмотрения. Вы пишете: „словно муравьи, тянущие свои яйца“. Прошу прощения: муравьи не тянут яйца, они переносят их. Они несут их перед собой. Это совершенно разные вещи».

Если бы все манифесты и речи писали такие же дотошные авторы, может быть, путаницы в умах стало бы меньше. Соблюдение правил грамматики, любовь к языку – вот главные добродетели. Ясность текстов – это признак честности ума. Чьи-то тексты могут быть более блестящими, чем у Дюамеля, а его тексты, в силу тех же достойных уважения причин, что и у Флобера, иногда бывают по-флоберовски тяжеловесными, но честнее его не писал никто.

V

Подобно своим героям, Дюамель вступил в жизнь мечтательным и благородным оптимистом. Поняв, насколько трудна действительность, он с грустью посмотрел на нее, а потом, чтобы избавиться, просто описал ее. Картина, как и у Мориака, получилась мрачной, потому что сам мир мрачен, очень мрачен. «Великие люди грызутся между собой; но мысль все же развивается… Все листья увяли, все деревья больны, но лес великолепен… Я выстрою собственную систему из всех моих разочарований…» Хорошо, что молодые люди, стоящие на пороге жизни, читают «Салавена» и «Семью Паскье». Из этих книг они узнают, что их ждут страшные бури, но, кроме того, поймут, что после бурных ночей, после битв с тенями человек, проложивший себе фарватер хорошей работой, может доплыть до тихих вод стоической мудрости.

Антуан де Сент-Экзюпери[398]

После Виньи, Стендаля, Вовенарга, наряду с Мальро, Жюлем Руа[399] и несколькими солдатами или моряками, авиатор, гражданский и военный летчик, эссеист и поэт Антуан де Сент-Экзюпери является одним из немногих писателей и философов действия, которых породила наша страна. В отличие от Киплинга, он не просто восхищался людьми, совершавшими мужественные поступки. Подобно Конраду, он принимал непосредственное участие в действиях, о которых писал. В течение десяти лет он летал то над Рио-де-Оро, то над вершинами Анд, он потерялся в пустыне, и его спасли властители песков, он падал с неба над Средиземным морем и над горами Гватемалы, он сражался в воздухе в 1940-м, а потом в 1944 году. Его друзьями были покорители Южной Атлантики Мермоз и Гийоме[400]. Отсюда достоверность каждого его слова, отсюда же непреходящий стоицизм, поскольку действие способно выявить лучшее в человеке.

Впрочем, Люк Эстан[401], автор прекрасной книги «Сент-Экзюпери», совершенно прав, утверждая, что действие никогда не было для него самоцелью. «Самолет – это не цель, это средство. Жизнью рискуют не ради самолета. Ведь крестьянин пашет землю не ради своего плуга». И Люк Эстан добавляет: «И не ради того, чтобы провести борозды, а ради того, чтобы засеять их. В отношении самолета действие – это то же самое, что пахота для плуга. Что можно посеять и что пожать?» Я полагаю, ответ состоит в том, что действие позволяет посеять жизненные правила и собрать урожай людей. Почему? Потому что человек не понимает того, в чем не участвует лично. Отсюда та тревога, свидетелем которой я стал в 1943 году в Алжире, когда Сент-Экзюпери не разрешали летать. Он терял ощущение связи с землей, потому что его не пускали в небо.

I. Промежуточные посадки

Об этой короткой, но насыщенной жизни рассказывали многие очевидцы. В самом начале был Антуан де Сент-Экзюпери, «сильный, веселый, открытый» ребенок, который в двенадцать лет придумал велосипед-аэроплан и заявил, что полетит на нем, а вся толпа закричит: «Да здравствует Антуан де Сент-Экзюпери!» В нем проявлялись проблески гения, однако он не был прилежным учеником. Из-за шапки белокурых волос в семье его называли Король-Солнце, а друзья дразнили: «Луну не проткни!» – за чрезвычайно курносый нос. На самом же деле он уже был «маленьким принцем», важным и рассеянным, «радостным и бесстрашным». Он на всю жизнь сохранит связь с детством, никогда не утратит способность восхищаться, любознательный, он будет играть в волшебника, очень убедительно, так чтобы все вокруг закричали: «Да здравствует Антуан де Сент-Экзюпери!» И это случится. Только называть его будут скорее Сент-Экз, Антуан или Тонио, потому что он станет близким другом для всех, кто с ним познакомится или прочтет его книги.

Никогда еще призвание авиатора не было настолько непоколебимым и при этом настолько трудноосуществимым. В военную авиацию его взяли всего лишь пилотом запаса. Только в двадцать семь лет он сумел стать пилотом гражданских авиалиний, а потом начальником аэродрома в Марокко, в самый разгар конфликта. «„Маленький принц“ становится большой шишкой». Он публикует «Южный почтовый» и сочетает небо с литературой, что не мешает ему оставаться эффективным и смелым летчиком, директором отделения службы «Аэропосталь» в Буэнос-Айресе, где он работает бок о бок с Мермозом и Гийоме. Он часто попадает в серьезные аварии. То, что он выжил, – это чудо. В 1931 году он женится на вдове испанского писателя Гомеса Карильо, латиноамериканке по имени Консуэло[402], чья фантазия восхищает «маленького принца». Аварии не прекращаются: то Сент-Экз чуть не разбивается во время страшного падения, то теряется в пустыне после вынужденной посадки. И в этой пустыне, терзаемый страшной жаждой, он – о чудо! – находит «Планету людей»!

1939 год. Война. Хотя врачи упорствуют и не желают признавать его годным к полетам (после стольких переломов и сотрясений), он в конце концов добивается зачисления в разведывательную группу 2/33. После вторжения немцев во Францию, когда закончились боевые действия, группу перевели в Алжир и расформировали. В конце года Сент-Экз приехал в Нью-Йорк, где я тогда находился. Там он написал «Военного летчика», который пользовался огромным успехом в Соединенных Штатах и даже в оккупированной тогда Франции. Я искренне привязался к этому человеку и мог бы повторить вслед за Леоном-Полем Фаргом[403]: «Я очень любил его и буду вечно оплакивать». Как можно было не любить его? Он обладал одновременно силой и нежностью, умом и интуицией. Ему нравилось окружать себя легендами и ритуалами. Его бесспорный математический гений уживался с детским желанием играть. Он или доминировал в разговоре, или уносился мыслями на какую-то другую планету.

Я гостил у него на Лонг-Айленде, в большом доме, который они снимали с Консуэло, пока он писал «Маленького принца». Он работал по ночам. После ужина он разговаривал, рассказывал истории, пел, демонстрировал карточные фокусы, а ближе к полуночи, когда остальные шли спать, садился за рабочий стол. Я засыпал. Около двух часов ночи я просыпался от крика на лестнице: «Консуэло! Консуэло!.. Я хочу есть… Сделай мне омлет». Консуэло спускалась на кухню. Я уже не мог спать и присоединялся к ним, и Сент-Экз снова рассказывал замечательные истории. Подкрепившись, он снова брался за работу. Мы пытались уснуть. Ненадолго, потому что спустя два часа дом снова оглашали бодрые призывы: «Консуэло! Мне скучно. Давай сыграем в шахматы». Потом он читал нам только что написанные тексты, а не лишенная поэтического дара Консуэло предлагала захватывающие эпизоды.

Когда генерал Бетуар[404] приехал в США за вооружением, мы с Сент-Экзом обратились к нему с просьбой зачислить нас в ряды французской армии, базировавшейся в Африке. Он уехал из Нью-Йорка на несколько дней раньше меня, а когда я вышел из самолета в Алжире, то увидел, что он меня ждет. Он выглядел несчастным. Ведь Антуан так тонко чувствовал узы, связывавшие людей, всегда считал себя в какой-то мере ответственным за судьбу Франции, и вот теперь он увидел раздоры среди французов. Два военных штаба враждовали между собой. Его определили в «резерв командования», и он не знал, допустят ли его к полетам. В свои сорок четыре года он с упрямой настойчивостью требовал, чтобы ему разрешили летать на П-38, быстром самолете, пленявшем сердца молодежи. В конце концов он добился своего благодаря вмешательству сына президента Рузвельта. В ожидании разрешения на полеты он работал над книгой (или поэмой), которая впоследствии вышла под названием «Цитадель».

Получив чин майора, он сумел присоединиться к своей любимой группе 2/33, группе из «Военного летчика», но ему приходилось торговаться за каждое задание с тревожившимися за него командирами. Ему обещали пять вылетов – ему удалось вырвать еще три. Из восьмого полета над территорией тогда еще оккупированной Франции он не вернулся. Он взлетел в 8:30, в 13:30 его самолет не вернулся. Товарищи по эскадрилье, собравшись в столовой, не сводили глаз с часов. Бензина у него оставалось не более чем на час. В 14:30 исчезла последняя надежда. Все долго молчали. Потом командир эскадрильи обратился к одному из пилотов: «Вы возьмете на себя выполнение задания майора Сент-Экзюпери». Все закончилось, как в романе Сент-Экза, и легко можно было представить себе, что, когда у него уже не осталось бензина и, вероятно, надежды, он, подобно одному из своих героев, улетел куда-то в усеянные звездами небесные просторы.

II. Законы действия

Законы героического мира неизменны, и мы вправе рассчитывать, что в творчестве Сент-Экзюпери они будут действовать примерно так же, как в повестях Киплинга.

Первый закон действия – это дисциплина. Почему в Индии несколько тысяч английских солдат могли управлять несколькими миллионами населения? Потому что они были лучше вооружены? Этого было бы недостаточно. Находившаяся в Индии армия, отвечает нам Киплинг, смогла долгое время удерживать в повиновении эту огромную страну, потому что народ Индии не был единым, а в английской армии рядовой подчиняется капралу, капрал – сержанту, сержант – старшему сержанту и так далее, вплоть до главнокомандующего, который подчиняется вице-королю. Все, что справедливо для армии, справедливо и для любого коллективного действия. Для летчика, занятого перевозкой почты, самая главная вещь в мире, главнее его мыслей, любви и самой жизни – это почта.

Дисциплина требует, чтобы подчиненный уважал начальника, она требует, чтобы начальник был достоин уважения, а сам, в свою очередь, уважал законы. Быть начальником – тяжелая работа. «О Боже, я жил могущественным и одиноким», – говорит Моисей у де Виньи. Ривьер, командующий пилотами в «Ночном полете», замкнулся в добровольном одиночестве. Он испытывает мрачную нежность к своим людям. Разве может он в открытую стать их другом, если должен быть жестким, требовательным, безжалостным? Ему трудно наказывать людей, и иногда он даже понимает, что наказание несправедливо, что человек не мог поступить иначе. Однако только жесткая дисциплина может защитить жизнь пилотов и обеспечить регулярную доставку почты. «Регламент, – пишет Сент-Экзюпери, – похож на религиозные ритуалы, которые кажутся нелепыми, но дисциплинируют людей». Иногда, чтобы спасти многих людей, кто-то один должен умереть. На командира ложится ужасная обязанность выбрать жертву, а если в жертву приходится принести друга, увы, командир не имеет права ни колебаться, ни даже показать свою тревогу. «Любите тех, кем вы командуете, но не показывайте им этого».

Что командир дает своим людям в обмен за их повиновение? Он дает им «директивы», играет для них роль маяка в темноте действий. От его ума исходят жесткие лучи света, задающие направление пилоту. Жизнь – это буря, жизнь – это джунгли. Если человек не будет сражаться с волнами или с зарослями лиан, он пропал. Беспрестанно подстегиваемый напряженной волей командира, человек одерживает победу над джунглями. Тот, кто подчиняется, считает законной строгость того, кто командует, если его твердость создает надежную и прочную броню для жизни. «Люди любят свою работу, потому что я тверд», – говорит Ривьер.

Что еще дает начальник тем, кем он командует? Он дает им победу, величие, выживание. Глядя на стоящий на горе храм инков, единственное уцелевшее свидетельство древней цивилизации, Ривьер спрашивает себя: «Во имя какой твердости и какой странной любви вождь древних народов, заставлявший толпы людей возводить этот храм на горе, вдохновлял их на создание собственного бессмертия?» Без сомнения, какой-нибудь благожелательный человек мог бы ответить на это: «Разве не лучше было бы, чтобы этот храм никогда не был построен и чтобы никому не пришлось страдать при его строительстве?» Однако человек – это благородное животное, любящее величие больше, чем удобства, больше, чем счастье. На уровне действия, а не командования, именно законы героического мира определяют дружбу между участниками. Эту дружбу порождают, а потом и подпитывают узы общей опасности, общей жертвы, общей работы.

«Такова мораль, которую преподали нам Мермоз и другие. Быть может, величие ремесла состоит прежде всего в том, что оно объединяет людей. Существует только одна истинная роскошь, и эта роскошь – человеческие отношения». Работать ради материальных благ? Какая чушь! Человек может скопить денег, но все это – лишь зола. Она не дает ничего, ради чего стоило бы жить. «Если поискать в памяти тех, кого я запомнил надолго, если подсчитать часы, которые чего-то стоили, то, уверен, я вспомню о том, чего не смог бы купить ни за какие деньги». У богатого человека есть сотрапезники или приживалы, у человека, облеченного властью, – придворные, а у человека действия есть товарищи, они же – друзья.

«Мы испытывали легкое возбуждение, как будто на хорошо подготовленном празднике. А ведь мы были бесконечно бедны. Ветер, песок. Звезды. Жесткий стиль траппистов. Но шесть или семь человек, не обладавших более ничем в этом мире, делились друг с другом у этой плохо освещенной скатерти невидимыми сокровищами… Мы все наконец встретились. Можно долго идти бок о бок, замкнувшись в собственном молчании, или обмениваться ничего не значащими словами. Но вот наступает час опасности. И тогда люди становятся плечом к плечу. Они обнаруживают, что принадлежат к одному сообществу. Они раздвигают границы своего сознания, открывая сознание других. Они смотрят друг на друга с улыбкой. И становятся похожими на освобожденного узника, упивающегося видом бескрайнего моря…»

В связке с другими людьми в эскадрилье, в армии, на заводе или в команде человек находит себя, забывая о себе самом. «Мы дышим полной грудью, когда связаны со своими братьями общей целью, выходящей за рамки нашего „я“; и опыт показывает нам, что любовь заключается не в том, чтобы смотреть друг на друга, а в том, чтобы смотреть вместе в одном направлении. Только обвязавшись одной веревкой, поднимаясь к одной вершине, можно стать товарищами…» Человек знает, что товарищи доверяют ему, и хочет быть достойным этого доверия, и поэтому в команде каждый значит неизмеримо больше, чем просто человек.

И даже находясь вдали от своей команды, он будет беречь в сердце эту потребность в согласии и одобрении. Затерянный в снегах, измученный, Гийоме хотел бы лечь и умереть: «Но товарищи верят, что я иду. Все они верят в меня. Подлец я буду, если остановлюсь…» Впрочем, эта дружба, это чувство товарищества не лишены определенной жесткости: «Когда товарищ умирает, его смерть кажется еще одним поступком, неизбежным при нашем ремесле». И все же никакой новый друг не сможет заменить потерянного товарища: «Старых товарищей создать невозможно».

А какую роль в этом героическом мире играют женщины? В творчестве Киплинга женщина – это либо подруга, разделяющая с мужчиной опасность и труды («На голоде»), либо соблазнительница, отрывающая мужчину от его ремесла («История Гедсбая»). В романах Сент-Экзюпери иногда на заднем плане возникают жены летчиков – нежные, любящие, смирившиеся с жизнью в вечном ожидании мужчины, которого каждый день подстерегает смерть. В прошлом человек действия, находясь в разлуке с женщиной, идеализировал ее. Так Крестовые походы породили культ «прекрасной дамы», «честной дамы», которую воспевали трубадуры. Однако, наблюдая за героями Сент-Экзюпери, мы видим, что по сравнению с пехотинцем или моряком у летчика остается гораздо меньше времени, чтобы мечтать о далекой подруге. Для него куда более реальна постоянная опасность ремесла. Достаточно сбоя в моторе, и ты погиб. При полете на большой высоте вдруг засоряется трубка, подающая кислород, и человек погружается в вечный сон. Что значат города и женщины для такого человека? Это всего лишь промежуточные посадки. Он увидел маленькую девочку и на какое-то мгновение ощутил волнение от ее серьезной красоты («Военный летчик»). Ну и что? Надо улетать.

Авиатор отличается от других людей действия еще и тем, что его мир – это странная абстракция. С такой высоты земля кажется пустой. Девять часов из десяти самолет летит над океаном, или над пустыней, или над джунглями. Между Марракешем и Дакаром мало что связывает человека с землей. Между Дакаром и Бразилией – вообще ничего. Да и в самой Бразилии сколько лагун и лесов, где не ступала нога человека. Путешествующему по воздуху безразличны смены климатических зон или времен года. Он переходит из весны в зиму лишь для того, чтобы через несколько часов вернуться в лето. И жизнь для него – действительно мечта. Ей присуще безумие мечты, ее резкие изменения. Сент-Экзюпери рассказывает, что, впервые приземлившись на Африканском континенте, он провел там тридцать секунд. Там ждал другой самолет, и при посадке ему просигналили, чтобы он поставил свою машину рядом с ним. «Вы возвращаетесь во Францию с почтой», – сказал начальник. И он сразу же отправился обратно. Могла ли его Африка иметь что-то общее с Африкой спаги[405] или пехотинца? Многие города для пилота – это лишь летные лагеря, как площадки для приземления. Куда бы он ни направлялся – в Мельбурн или в Чунцин, в Калькутту или в Нью-Йорк, в Тунис или в Рио, – он увидит взлетные полосы, ангары, заправочный грузовик, песок, утрамбованную землю и, может статься, несколько деревьев вдалеке.

Реальность для него существует где-то в другом месте. Реальность человеческого общества – это эскадрилья, это товарищи, летающие по одной с ним линии, природную действительность он видит из самолета. Он знает ее, как крестьянин: «От земли мы узнаем о себе куда больше, чем из всех книг. Потому что она сопротивляется нам. Человек открывает себя, когда меряется силами с препятствием. Но чтобы преодолеть это препятствие, он нуждается в инструменте. Ему нужен рубанок или плуг. Крестьянин, обрабатывающий землю, понемногу открывает тайны природы, и истина, которая открывается ему, становится универсальной. Точно так же самолет, инструмент покорения воздушных линий, ставит человека лицом к лицу со всеми старыми проблемами». Море, течения, знаки, предвещающие грозу, молнии – моряк знает и понимает их, потому что ему необходимо спасти свою деревянную или стальную скорлупку. Авиатор учится искать ответы в облаках, в тряске на воздушных путях, в препятствиях на земле. Почитайте в «Планете людей» о том, как старый пилот описывает Испанию своему товарищу, которому предстоит первый полет над этой страной. Он не говорит ни о городах, ни о людях, а лишь о таком-то ручье, из-за которого предательским образом осела почва на лугу, о трех деревьях, затрудняющих посадку, об опасности, которую представляет собой стадо напуганных овец. И прочитайте еще раз, как выглядело отступление 1940 года, увиденное с такой высоты: «Итак, я лечу над дорогами, почерневшими от бесконечного сиропа, который все течет и течет». Когда авиатор говорит о людской реке, он делает это не ради поэтического образа, это простое и правдивое описание того, что он видит. Зрелище имеет смысл лишь тогда, когда ты смотришь на него через призму своего ремесла. Пилот живет в масштабах созвездий и континентов. Но что он может знать о мире чиновников?

«Мой товарищ по несчастью, старый чиновник, никто и никогда не мог побудить тебя к побегу, и ты совершенно не виноват в этом. Ты построил свой мир, замуровав все пути, ведущие к свету, как это делают термиты. Ты свернулся в клубок в гнезде своей буржуазной безопасности, рутины, удушающих традиций провинциальной жизни; ты возвел жалкую преграду между собой и ветрами, приливами, звездами. Ты совершенно не хочешь думать о серьезных проблемах, тебе достаточно и попыток забыть о своем положении. Ты вовсе не похож на обитателя блуждающей планеты, ты никогда не задаешься вопросами, не имеющими ответа: ты просто мелкий буржуа из Тулузы. Никто не схватил тебя за руку, когда для этого еще было время. Теперь глина, из которой ты слеплен, высохла и затвердела, и никто уже не сможет разбудить дремлющего в тебе музыканта, или поэта, или астронома, которые, может быть, еще скрывались в тебе… Я уже не жалуюсь на проливной дождь. Волшебство моей профессии открывает передо мной мир, и не пройдет и двух часов, как в этом мире я столкнусь с черными драконами с гривами, увенчанными голубыми молниями, а когда настанет ночь, я буду свободен и смогу прочесть свою судьбу по звездам…»

Человек действия – это поэт, в самом сильном смысле слова, потому что он – «тот, кто делает, тот, кто создает». Мне нравилось слушать, как Сент-Экз (сейчас я говорю о человеке, а не о писателе) рассказывал о каком-либо событии. Иногда, даже находясь среди друзей, он подолгу молчал. И вдруг, когда затрагивали какую-то тему, близкую его сердцу, он заводился и тут же брал нить разговора в свои руки. Говоря о какой-то стратегической проблеме или даже о политике, он демонстрировал ее простоту, потому что видел ее сверху. Он говорил, как ученый, его словарь и мысли поражали точностью. Но в то же время он говорил, как поэт. Его голос оживлял предметы и людей. Свободная речь с короткими фразами, не имевшая ничего общего с ораторством, была подобна жесту, подкреплявшему мысль. Образы свежи и спонтанны, иногда порождены его профессией. Все собравшиеся с восхищением слушали его до тех пор, пока, закончив свою поэму или демонстрацию, Сент-Экз снова не погружался в молчание, начинал показывать карточные фокусы или петь какую-то песню. И в этом состоит еще один закон героического действия – оно создает людей, с трудом подчиняющихся светским и общественным условностям.

III. Творчество

Романы? Вряд ли. От произведения к произведению доля художественного вымысла все уменьшается. Скорее – эссе о действии, о людях, о земле, о жизни. На заднем плане почти всегда летное поле. Не в силу желания показать себя специалистом по воздухоплаванию, а в силу искренности. Именно так думает и живет авиатор. И коль скоро он общается с миром через свое ремесло пилота, почему бы ему не описать нам мир с той же точки зрения?

Самая романтическая повесть Сент-Экзюпери – «Южный почтовый». Авиатор Жак Бернис, работающий в авиакомпании «Аэропосталь», возвращается в Париж и встречает там подругу детства Женевьеву Эрпен. Ее муж – ничтожество, у нее умирает ребенок, она любит Берниса и соглашается бежать с ним. Но очень скоро Бернис понимает, что они не созданы друг для друга. Что он ищет? «Сокровище», то есть правду, «главное слово». Сначала ему показалось, что он нашел его в женщине. Неудача. Позже он надеется найти его, подобно Клоделю, в соборе Нотр-Дам, куда пришел, потому что чувствовал себя слишком несчастным, но и эта надежда рухнула. Может быть, ответ кроется в ремесле, и Бернис упорно, отважно перевозит почту из Дакара над Рио-де-Оро. Однажды автор находит тело Берниса, застреленного арабами. Но почту удалось спасти. Она прибудет в Дакар в установленное время.

«Ночной полет» относится к южноамериканскому периоду жизни Сент-Экзюпери. Для того чтобы почта из Патагонии, Чили и Парагвая вовремя попала в Буэнос-Айрес, пилотам «Аэропосталь» необходимо совершать ночные перелеты через гигантские горные цепи. Если их настигнет гроза, если они собьются с пути, они пропали. Однако Ривьер, их начальник, знает, что этот риск следует принимать. Мы вместе с ним, инспектором Робино и с женой одного из пилотов, Фабьена, следим за тремя самолетами, пробивающимися через грозу. Тот самолет, которым управляет Фабьен, теряется в бурном небе. Кажется, все Кордильеры преградили ему путь. Летчик знает, что бензина ему хватит не более чем на полчаса, и положение безнадежно. И тогда он поднимается к звездам, где не будет никакой жизни – только его собственная. Фабьен, нашедший невероятные сокровища, погибнет. Напрасно будут ждать его молодая женщина, зажженная лампа, с любовью приготовленный ужин. А в это время Ривьер, который по-своему тоже любил Фабьена, с отрешенным спокойствием занимается отправкой почты в Европу. Ривьер услышит, как «возникнет, пророкочет и растает» шум трансатлантического самолета, напоминающий грозную поступь армии, идущей на штурм звезд, и будет думать, стоя у окна:

«Победа… Поражение… Эти слова лишены всякого смысла… Победа ослабляет народ, поражение пробуждает в нем нечто новое… Значение имеет лишь то, что происходит сейчас. Через пять минут радисты оповестят аэродромы. В радиусе пятнадцати километров забурлит жизнь, и разрешатся все проблемы. Уже зазвучала органная музыка: это самолет. И Ривьер медленно возвращается к своей работе, проходя между секретаршами, которые съеживаются под его суровым взглядом. Ривьер Великий, Ривьер Победитель, несущий тяжкое бремя своей победы».

«Планета людей» – прекрасный сборник эссе. Некоторые из них имеют форму новелл. Рассказ о первом полете над Пиренеями о том, как «старики» приобщают молодых пилотов к полетам и к борьбе с «тремя примитивными божествами – горой, морем и грозой». Портреты друзей: сгинувшего в океане Мермоза и Гийоме, спасшегося в Андах благодаря своему упорству. Эссе о «самолете и планете», небесные пейзажи, оазисы, посадка в пустыне среди мавров, рассказ о том дне, когда автор, заблудившись в вязких, как смола, ливийских песках, чуть не умер от жажды. Впрочем, сюжеты не так важны; главную роль играет тот, кто с огромной высоты видит планету людей, знает, что «только дух, повеяв на глину, способен создать человека». За последние двадцать лет слишком много писателей рассказывали нам о слабостях человека. Но вот появился тот, кто говорит о его величии. «Ты понимаешь, то, что я сделал, – говорит Гийоме, – не сделало бы ни одно животное».

И наконец, «Военный летчик», книга, написанная Сент-Экзюпери после короткой кампании – и поражения – 1940 года… Во время немецкого вторжения во Францию капитан де Сент-Экзюпери и его экипаж получают от своего командира, майора Алиаса, приказ совершить разведывательный полет в районе Арраса. Они вполне могут погибнуть, причем совершенно зря, потому что им приказано собрать сведения, которые никогда не удастся передать по назначению. Дороги забиты, телефоны бездействуют, штаб Верховного командования будет вывезен. Отдавая приказ, майор Алиас и сам понимает его абсурдность. Но что можно сказать? Кому придет в голову жаловаться? Ответ один: «Да, господин майор… Так точно, господин майор…» – и летчики вылетают на выполнение бесполезного задания.

Книга представляет собой размышления летчика во время полета к Аррасу и после, когда он летит обратно, уклоняясь от вражеских снарядов и истребителей. Прекрасные размышления. «Так точно, господин майор…» Почему майор Алиас посылает людей, с которыми дружит, на бесполезную смерть? Почему тысячи молодых людей соглашаются умереть в битве, которая кажется проигранной? Потому что они чувствуют, что своим безнадежным сражением они поддерживают дисциплину в армии и единство Франции. Они прекрасно знают, что за несколько мгновений, несколькими поступками, ценой нескольких жизней им не удастся превратить побежденных в победителей. Но они также знают, что поражение может обернуться дорогой к воскресению. Почему они сражаются? От отчаяния? Да нет же:

«Есть истина, которая выше всех доводов разума. Что-то проходит сквозь нас и управляет нами, и я подчиняюсь, еще не понимая чему. У дерева нет языка. Мы все – ветви одного дерева. Есть истины очевидные, но их нельзя выразить словами. Я умираю вовсе не для того, чтобы противостоять вторжению, потому что нет такого убежища, куда я мог бы скрыться с теми, кого люблю. Я умираю вовсе не для того, чтобы спасти честь, потому что я не считаю, что она поставлена на карту: я даю отвод судьям. И я вовсе не умираю от отчаяния. А между тем я чувствую, что через тридцать секунд Дютертр, изучающий карту, уже высчитал, что Аррас находится там, где-то на курсе сто семьдесят пять, и скажет мне:

– Курс на сто семьдесят пять, господин капитан…

И я возьму этот курс».

Так размышлял французский летчик, ждавший смерть над горящим Аррасом, и до тех пор, пока люди будут так думать и выражать свои мысли таким прекрасным языком, французская цивилизация не погибнет. «Так точно, господин майор…» Сент-Экз и его товарищи не скажут ничего другого. «Завтра мы тоже ничего не скажем. Завтра для свидетелей мы будем побежденными. А побежденные должны молчать. Как зерна».

Можно только поражаться, что нашлись критики, объявившие эту прекрасную книгу «пораженческой». Я не знаю другой книги, которая вселяла бы большую уверенность в будущее Франции:

«Поражение… Победа… (он повторяет слова Ривьера). Я не очень разбираюсь в этих формулах. Одни победы возбуждают, другие принижают. Одни поражения убивают, другие пробуждают к жизни. Жизнь проявляется не в разных состояниях, а в поступках. Единственная победа, в которой я не могу сомневаться, – это победа, таящаяся в силе зерна. Зерно, посаженное в плодородную землю, уже победитель. Однако должно пройти время, чтобы увидеть его триумфальное превращение в пшеницу…»

Французские зерна прорастут. Они прорастали с той самой поры, когда был написан «Военный летчик», и уже подрастает новый урожай. Но Франция, которая страдала и терпеливо ждала новую весну, по-прежнему благодарна Сент-Экзюпери за то, что он никогда не отрекался:

«Поскольку я один из них, я никогда не отрекусь от своих, что бы они ни сделали. Я никогда не буду ругать их перед чужими. Если я смогу, я встану на их сторону, я буду защищать их. Если они заставят меня стыдиться, я спрячу этот стыд в глубине моего сердца и не скажу ни слова. И что бы я ни думал о них, я никогда не стану свидетелем обвинения… Точно так же я не отрекаюсь от поражения, которое часто унижает меня. Я принадлежу Франции. Франция вырастила Ренуаров, Паскалей, Пастеров, Гийоме, Ошей[406]. Она вырастила также и бездарей, политиканов и жуликов. Но мне представляется, что было бы слишком удобно объединяться с одними и отрицать любое родство с другими. Поражение разделяет. Поражение разрушает все, что было сделано. В нем таится смертельная угроза; я не буду способствовать этому разделению, перекладывая ответственность за катастрофу на тех из близких мне людей, кто думает не так, как я. Из этого суда без судей нельзя извлечь никаких уроков. Мы все оказались побежденными…»

Признать за собой, так же как и за другими, ответственность за поражение – это не пораженчество, это справедливость. Советовать французам объединиться, чтобы сделать возможным будущее величие, – это не пораженчество, это патриотизм. В истории французской литературы «Военный летчик», бесспорно, останется такой же значимой книгой, как «Неволя и величие солдата»[407].

Конечно, я не буду пытаться «объяснить» «Маленького принца». Эта детская книга для взрослых полна символов, красота которых состоит в том, что они одновременно и ясны, и непонятны. Главное достоинство произведения искусства в том, что оно значит само по себе, не обращаясь к абстрактным идеям. Собор не нуждается в пояснениях, звездное небо не требует аннотаций. Я верю, что «Маленький принц» – это воплощение Тонио в детстве. Но как «Алиса в Стране чудес» была одновременно и сказкой для маленьких девочек, и сатирой на викторианскую Англию, так и в «Маленьком принце» с его поэтической грустью заключена целая философия. В ней королю повинуются только тогда, когда он приказывает то, что случилось бы само собой; фонарщика уважают за то, что он думает не только о самом себе; над деловым человеком смеются, потому что он уверен, что может «владеть» звездами или цветами; Лис позволяет приручить себя, чтобы различать звук шагов, непохожих на другие. «Узнать можно только те вещи, которые приручишь, – говорит Лис. – Люди покупают готовые вещи в магазинах. Но поскольку нет таких магазинов, где продавались бы друзья, у людей больше нет друзей». «Маленького принца» написал мудрый и нежный герой, у которого друзья были.

Теперь настало время поговорить о «Цитадели», посмертной книге, для которой Сент-Экз собрал множество заметок, но которую не успел ни сочинить, ни отшлифовать. Поэтому судить о ней трудно. Конечно, автор придавал «Цитадели» большое значение. Это был итог, послание, завещание. Жорж Пелиссье, близкий друг Сент-Экза в Алжире, утверждает, что именно в этом произведении следует искать суть его размышлений; он сообщает нам, что первый отрывок был опубликован под названием «Владыка берберов» и что вначале Сент-Экз хотел назвать это стихотворение в прозе «Каид»[408], но потом вернулся к первоначальному замыслу, «Цитадели». Другой его друг, Леон Верт[409], пишет: «Текст „Цитадели“ – это лишь оболочка. Причем самая поверхностная. Это заметки, наговоренные на диктофон, высказанные замечания, замечания на лету… „Цитадель“ – это импровизация».

Другие высказываются более сдержанно. Люк Эстан, так восхищавшийся Сент-Экзом после «Ночного полета» и «Планеты людей», признается, что ему было трудно читать этот «монотонный речитатив восточного владыки-патриарха». А речитатив растянулся на сотни страниц… Неумолимо струится песок. «Набираешь пригоршню, видишь, как блестят красивые песчинки, но они тут же тонут в этой монотонности, а потом в ней увязает и читатель. Внимание рассеивается; восхищение захлебывается в скуке». Это правда. Опасность кроется в самой природе произведения. Если в наши дни западный человек пытается выдержать интонации Книги Иова, в этом всегда есть что-то искусственное. Евангельские притчи возвышенны, но при этом лаконичны и полны тайны, а «Цитадель» многословна и дидактична. Конечно, существует «Заратустра» и «Слова верующего» Ламенне, конечно, и эта книга построена на философии «Военного летчика», но ей не хватает опоры на конкретные факты.

Но в то же время песчинки, остающиеся в решете после прочтения книги, состоят из чистого золота. Тема типична для Сент-Экзюпери. Старый владыка пустыни, делящийся с нами мудростью и опытом, в прошлом был кочевником. Потом он понял, что только построив крепость человек может обрести мир. Человек нуждается в том, чтобы любить свое жилище, свои владения, свою страну. Куча кирпича и камней – это ничто, в нее не вложена душа зодчего. Цитадель рождается в сердце человека. Он строит ее из воспоминаний и ритуалов. Важно хранить ей верность, «потому что нельзя украсить храм, если каждую минуту начинать строить его заново». Если человек разрушает стены, чтобы обрести свободу, он сам превращается в «рухнувшую крепость». И тогда он начинает бояться, что ничего не значит. «Мои владения – это не бараны, не поля, не дома и не горы, это то, что господствует над ними, и то, что их связывает».

Цитадель и жилище строятся на основе определенных отношений. «Ритуалы занимают во времени такое же место, что и жилище – в пространстве». Было бы хорошо, если бы и само время представляло собой некое сооружение и чтобы человек переходил от праздника к празднику, от годовщины к годовщине, от одного сбора урожая к другому. Уже и Огюст Конт, и Ален говорили о том, что общество не может существовать без праздничных церемоний и торжеств. «Я восстанавливаю иерархию, – говорит владыка пустыни. – Я создаю завтрашнюю справедливость из сегодняшней несправедливости. И таким образом я облагораживаю свои владения». Сент-Экз, как и Валери, воздает должное установленным правилам. Ведь если не соблюдать правила, если забыть о них, человек одичает. «Слабоумный болтун», укоряющий кедр за то, что тот не пальма, хотел бы, чтобы все стало одинаковым, и тем самым создает хаос. «Но жизнь противостоит беспорядку и естественным наклонностям».

Та же строгость в любви. «Я запираю женщину в замужестве и приказываю побивать камнями неверную жену». И конечно, он понимает, что трепещущая женщина, мучительно стремящаяся быть нежной, станет взывать о помощи в ночи. Но она напрасно будет переходить от одного мужчины к другому, ибо ни один из них не сможет удовлетворить ее. Так зачем же оправдывать смену мужей? «Я спасаю лишь ту, которая находит наибольшую радость, ограничивая себя. Я спасаю ту, которая любит не саму любовь, а лишь тот единственный облик, который приняла любовь». И в женском сердце должна быть своя цитадель.

Кто отдает эти распоряжения? Владыка пустыни. А кто управляет владыкой пустыни? Кто велит ему соблюдать правила и чтить узы? «Я упрямо карабкался к богу, чтобы спросить его о смысле вещей. Но на вершине горы я нашел лишь тяжелую глыбу черного гранита, которая и была богом». И он молит бога вразумить его. Но гранитная глыба остается безмолвной. Она и должна быть такой. Бог, которого можно потрогать, уже не бог. «И он не бог, если повинуется молитве. И впервые я понял, что величие молитвы заключается прежде всего в том, что она остается без ответа и что это общение не может быть изуродовано торгом. И что познание молитвы есть познание молчания. И что любовь начинается лишь там, где она уже перестает быть желанным даром. Любовь – это прежде всего упражнение в молитве, а молитва – упражнение в молчании».

И это можно считать последним словом мистического героизма.

IV. Философия

Некоторым хотелось бы, чтобы Сент-Экзюпери оставался романистом, небесным странником, и они говорили: «Почему он обязательно хочет философствовать, если он вовсе не философ?» А мне нравится, когда Сент-Экзюпери философствует.

«Надо думать руками», – писал когда-то Дени де Ружмон[410]. Авиатор думает телом и своей машиной. Самый прекрасный образ, нарисованный Сент-Экзюпери, даже более прекрасный, чем Ривьер, – это человек, для которого мужество настолько естественно, что было бы смешно рассказывать о его подвигах:

«Ошедэ – бывший сержант, недавно произведенный в младшие лейтенанты. Конечно, он не очень образован. Ему никогда не удалось бы объяснить самого себя. Но он хорошо сделан, это завершенная личность. Когда речь идет об Ошедэ, слово „долг“ теряет всякую напыщенность. Каждому хотелось бы исполнять свой долг так, как исполняет его Ошедэ. При Ошедэ я корю себя за все свои мелкие отречения, мою небрежность, мою лень и, самое главное, когда это уместно, за мой скепсис. Это признак не добродетели, а хорошо понятной зависти. Я хотел бы существовать так, как существует Ошедэ. Дерево, крепко стоящее на своих корнях, прекрасно. Постоянство Ошедэ прекрасно. Ошедэ не смог бы разочаровать…»

Мужество не может родиться из хорошо составленной речи, только из предчувствия, которое становится действием. Мужество – это факт. Дерево – это факт. Пейзаж – это тоже факт. Мы можем анализировать эти понятия и разложить их на элементы, но это ни к чему не приведет и лишь ослабит их. Ошедэ не стал добровольцем, потому что… Он просто стал добровольцем.

Дискурсивный ум не вызывает у Сент-Экзюпери ничего, кроме презрения. Он совершенно не верит в идеологии. Он бы с радостью повторил вслед за Аленом: «Я не испытываю почтения ни к одному доказательству». Как в абстрактных словах может содержаться правда о человеке? «Правда – это вовсе не то, что доказывают. Если апельсиновые деревья прорастают мощными корнями и покрываются плодами именно на этом, а не на каком-то другом участке земли, то для апельсиновых деревьев этот участок и будет правдой. Если эти, а не какие-то другие религия, культура, шкала ценностей, форма деятельности благоприятствуют полному развитию человека, раскрывают в нем сильную личность, о которой он и не подозревал, значит именно эта шкала ценностей, эта культура, эта форма деятельности составляют правду человека. Логика? Пусть сама разбирается в том, как объяснить жизнь».

Кто прав? Правые или левые? Та или иная партия? Не ждите от Сент-Экзюпери ответов на эти пустые вопросы. Эти свары кажутся ему ничтожными. Ему важно то, что возвышает человека над собой. Но то, что возвышает одного, принижает другого. Любому движению, как говорил Пеги, присуща своя мистика и своя политика.

«Для того, кто не замечал дремлющего в себе чужака, но однажды почувствовал его пробуждение в подвале анархистов, в Барселоне, где царил дух жертвенности, взаимопомощи, жесткого понимания справедливости, отныне будет существовать только одна правда: правда анархистов. И тот, кто хотя бы раз стоял на часах, защищая испуганных коленопреклоненных монашек в монастырях Испании, умрет за Церковь…»

Что же такое истина? Истина – это не доктрина и не догма. Ее нельзя познать, став членом какой-то секты, школы или партии. «Для человека истина – это то, что делает из него Человека…»

«Чтобы понять человека и его потребности, чтобы познать его в том, что для него важно, не надо сравнивать доказательства ваших истин. Да, вы правы. Вы все правы. Логика может доказать все что угодно. Можно понять даже тех, кто винит во всех бедах мира горбунов. Если мы объявим войну горбунам, мы быстро научимся возбуждаться. Мы будем мстить горбунам за их преступления. И разумеется, горбуны тоже совершают преступления… К чему спорить об идеологиях? Все они доказуемы, и все противоречат друг другу, и подобные споры лишь приносят разочарование в судьбах человечества. А ведь у всех людей вокруг нас одни и те же потребности… Мы хотим свободы. Тот, кто наносит удар киркой, хочет придать смысл удару кирки. Когда киркой орудует каторжник, это его унижает, а когда киркой работает изыскатель, это его возвышает. Каторга там, где наносятся удары киркой. Материального ужаса не существует. Каторга существует там, где удары киркой не имеют никакого смысла, где они не связывают человека, орудующего киркой, с сообществом людей…»

Тот, кто представляет себе истину в виде такой относительной идеи, не может упрекать других людей за то, что их вера отличается от его собственной. Если вера каждого человека – это то, что его возвеличивает, значит мы оба, вы и я, пусть мы и верим в разных богов, можем почувствовать, как нас сближает общее стремление к величию, общая любовь к любви. Ум ничего не значит, если он не служит любви.

«Мы слишком долго обманывались относительно роли ума. Мы не принимали в расчет сущность человека. Мы думали, что изощренность низких душ способна помочь торжеству благородных идей, что ловкий эгоизм способен пробудить дух жертвенности, что черствое сердце и болтовня способны породить братство или любовь. Мы пренебрегали Сущностью. Из кедрового орешка, так или иначе, не вырастет ничего, кроме кедра. Из семени ежевики вырастет ежевика. Отныне я отказываюсь судить о человеке по формулам, которые оправдывают его решения…»

Если ты хочешь понять суть человека, важно спросить не: «Какой доктрины он придерживается? К какой группе, к какой партии он принадлежит?» Спросить надо: «Какой он человек?» Какой человек, а не какой индивид. Важно, что представляет собой человек, будучи частью группы, страны, цивилизации. Французы начертали на своих фронтонах: «Свобода, Равенство, Братство». Они правы: это прекрасный девиз. При условии, добавляет Сент-Экзюпери, что вы понимаете: люди могут быть свободными, равными и братьями только по отношению к кому-то или чему-то.

«Что значит „освободить“? Если я освобождаю в пустыне человека, которому ничего не нужно, что значит его свобода? Свобода возможна лишь для того, кто куда-то стремится. Освободить человека в пустыне – это значит объяснить ему, что такое жажда, и показать ему дорогу к колодцу. И только тогда перед ним откроется возможность совершать поступки, не лишенные смысла. Освобождать камень бессмысленно, если нет силы тяготения. Потому что освобожденный камень не сдвинется с места…»

Точно так же «солдат и капитан равны перед нацией». Верующие были равны перед Богом:

«Выражая Бога, они были равны в своих правах. Служа Богу, они были равны в своем долге. Я понимаю, почему установленное равенство перед Богом не влечет за собой ни противоречий, ни беспорядков. Демагогия начинается, когда, за неимением общей меры, принцип равенства вырождается в принцип одинаковости. Тогда солдат отказывается отдавать честь капитану, потому что, отдавая честь капитану, он выказывал бы уважение индивиду, а не Нации…»

И наконец, братство:

«Я понимаю истоки братства людей. Люди были братьями перед Богом. Братьями можно быть лишь в чем-то. В отсутствие каких-либо уз люди просто стоят рядом, но их ничто не связывает. Нельзя быть просто братом. Мои товарищи и я – братья по группе 2/33; французы – братья по Франции».

Подведем итог: жизнь в действии полна опасностей, смерть всегда рядом, абсолютной истины не существует, однако жертвенность формирует людей, которые станут владыками мира, потому что они владеют собой. Такова суровая философия летчика. Странно то, что он извлекает из нее некий оптимизм. Писателям-домоседам, варящимся в своих страстях, присущ пессимизм, потому что они живут в изоляции. Человеку действия неведом эгоизм, потому что он не ощущает себя вне группы. Сражающийся боец не замечает мелкие слабости людей, потому что он видит перед собой цель. Те, кто работает вместе, те, кто разделяет ответственность, поднимаются выше ненависти.

Урок, преподанный нам Сент-Экзюпери, не умирает. «Тебе покажется, что я умер, но это будет неправда», – сказал Маленький принц. А еще он сказал: «А когда ты утешишься (все всегда утешаются), ты будешь рад, что знал меня. Ты навсегда останешься моим другом». Мы рады, что знали его, мы всегда останемся его друзьями.

Жак де Лакретель[411]

Перед нами писатель, во многом отличающийся от тех, о ком я рассказывал до сих пор. Он принадлежит к старой аристократии, либеральной и протестантской, и, хотя быстро овладел писательской техникой и профессиональной уверенностью письма, всегда предпочитал позиционировать себя как любителя. «Я не открою моим собратьям ничего нового, – говорит он, – если скажу, что нас подстерегают две опасности: погоня за карьерой и то, что называют ремеслом… Любитель – это тот, чью живую личность никогда не заслонит ремесло. У него будут манера, стиль, мании, но все это будет исходить по прямой линии только из его природы». И он называет просиявшими в созвездии любителей Бенжамена Констана, Стендаля, Мериме, Делакруа и даже Тургенева. Любитель часто считается современниками второстепенным писателем. «Но именно поэтому его отказы и даже беспечность возвеличивают его!» Многие черты роднят Лакретеля и с Констаном, и с Мериме.

I. Юность

Из словаря Ларусса мы узнаем, что Пьер Луи де Лакретель, французский журналист и публицист, депутат Генеральных штатов, позже член Законодательного корпуса, родился в Метце в 1751-м и умер в Париже в 1824 году; что его брат, Жан Шарль Доминик де Лакретель, которого называли «Лакретель-младший», был избран во Французскую академию в 1811 году; что сын последнего, Пьер Анри де Лакретель[412], писатель и политик, опубликовал сборники стихов, романы, одну драму, жил в замке Корматен, в Бургундии, и в течение тридцати лет был членом общества Ламартина города Турнюса; и наконец, что «внук предыдущего», Жак де Лакретель, родился в Корматене (департамент Сона и Луара) в 1888 году.

Итак, наш Лакретель увидел свет у подножия «пологих склонов» Масоннэ, и если ему, подростку, случалось проклинать эти спокойные пейзажи и мечтать о вершинах и романтических бурях, тем не менее к Расину, Сент-Бёву, Ренану, этой классической красноречивой когорте, он вернется в годы зрелости. Его сельский сосед, критик Альбер Тибодэ[413], делил французских писателей на два направления: Шатобриана и Стендаля, или, как он говорил, Виконта и Лейтенанта. Может, следовало бы изучить третье направление: Вольтера – Анатоля Франса, направление Элисиана-иконоборца[414], ставшего к концу жизни философом в халате. Совершенно очевидно, что Лакретель стоит на линии Стендаля, который, в свою очередь, исходит от «Прогулок одинокого мечтателя» Руссо. В молодости по своему вкусу к критическому самоанализу, по туманной лирической горячности и по чистоте стиля, одновременно классической и непринужденной, он находится в зоне влияния Жида.

В своей родной семье он нашел две глубоко укоренившиеся традиции: любовь к литературе и свободу духа. Он был французом в высшей степени и во времена, когда в моде было сожалеть, что в нашей стране писатели недостаточно сумасшедшие, он, наоборот, хвалил французскую литературу за то, что она проясняет и «фильтрует» идеи. «Посмотрите, – писал он, – на самого отважного и самого свободного из нас – Жида: что бы он ни делал и что бы ни говорил, он щепетильно придерживается логики… И если случается, что наша собственная мудрость, наше неистребимое чувство меры порой выводят нас из терпения, совершенно точно извне нас оценивают иначе». Так, Лакретель показывает, что Анатоль Франс, которого молодые французские писатели упрекают в школярской иронии и академическом язычестве, для многих иностранцев является примером самой смелой критики и свободомыслия.

Лакретель учился в Париже, в лицее Жансон-де-Сайи, описание которого он использовал в «Зильбермане». Открывшийся среди великих парижских лицеев последним, Жансон, в отличие от лицея Кондорсе, где учились Пруст, Мартен дю Гар и Ромен, лицеев Генриха IV или Людовика Великого, принимал представителей других социальных слоев.

«Жансон был перекрестком. Разрастание Парижа в сторону Булонского леса, массовая иммиграция в столицу иностранных семей, закрытие свободных школ, выживание маленьких провинциальных островков Пасси и Отейя в течение многих лет поставляли разнообразную и меняющуюся клиентуру, которая, конечно, не походила на учащихся Кондорсе или Людовика Великого. Поэтому, по крайней мере в мое время, в Жансоне мало чувствовался корпоративный дух, не было коллективной души. Если оставить в стороне неизменные проявления юности и обычные игры, каждый нес собственную ношу, занимался в соответствии со своими способностями, не проявляя особого честолюбия. В целом это была неплохая компания, но я думаю, что учителя занимались неблагодарным трудом: самые блестящие лицеисты были не самыми внимательными слушателями…»

У единодушия было мало шансов зародиться в лицее Жансон-де-Сайи, но классический писатель, независимый и одинокий, вполне мог там сформироваться. Наставником Лакретеля был Андре Бельсор[415], пылкий и импульсивный преподаватель, шокировавший учеников своими парадоксами. «Шекспир? Злодей!» – кричал Бельсор, но он читал своим ученикам Верлена в то время, когда его коллега Жюль Леметр над Верленом еще насмехался. В своем классе Бельсор прививал любовь к великим произведениям французской литературы, к здравому смыслу и ясности. На полях одного из сочинений Лакретеля он написал: «Есть известное чувство стиля, но будьте проще и сдержаннее». Это была эпоха, когда «лбы, окруженные белокурыми нимбами», и «пурпурные уста» проникали даже в диссертации риторов. Мощная ирония Бельсора, его восхищение подлинными мастерами способствовали формированию вкуса Лакретеля.

В это время жансоновский лицеист не помышлял стать писателем. В лучшем случае на уроках философии, проходя психологию и мораль, он говорил себе, что клиническое изучение человека и его страстей будет весьма ценным жизненным опытом:

«Я представлял, что если каждый из нас исповедается и можно будет собрать эти исповеди воедино, изучить их, сопоставить, сделать некие общие выводы, то станет возможным не только разоблачить ложные пороки и ложные добродетели, но сами мы свободнее устремимся к разуму и святости…»

А это уже мысль моралиста и романиста.

Для нас эти мечтания восемнадцатилетнего предвосхищают Лакретеля, которого мы знаем, но созерцательный подросток, окончивший коллеж в 1905 году, не чувствовал призвания к литературе. Мечтательный, бездеятельный и, по виду, достаточно эгоистичный, он тревожно искал себя. Красивая маска, отрешенная и спокойная, придавала ему особую привлекательность. В одном из своих сочинений, которому я постоянно отдаю предпочтение, «Десять дней в Эрменонвиле», Лакретель описывает то, что под влиянием пребывания Руссо на озере Бьенн называет «островами Сен-Пьер». Остров Сен-Пьер – это уединенное и прекрасное место для художника, где творческое воображение может действовать без участия рассудка. «У всех нас были в жизни острова Сен-Пьер… И это там мы почувствовали, что в нас пробуждается нечто похожее на желание любить и любопытство к познанию Вселенной…» Для Лакретеля первым из островов Сен-Пьер стал Кембриджский университет:

«После нескольких лет я обрел ту свободу, которую может получить юноша, окончивший коллеж, и торопился ею воспользоваться. Уже прочитав все то, что мне запрещалось, я больше ничего не читал. Я был страстным игроком, телесные радости давались мне слишком легко и казались такими несущественными, что я неумеренно ими пользовался. Мне случилось проиграть сумму, которую я не мог сразу выплатить. Это затруднение остановило меня и заставило задуматься. Через некоторое время мне удалось расплатиться. Не обошлось без семейных сцен. Меня упрекали в безделье, торопили с выбором карьеры, пытались ее навязать. Неспособный отвечать только „Нет!“ на все предложения, я с тоской думал: „Все поменялось бы, если бы мне сказали, кто я. Я в себе ничего не чувствую, значит я ничего не стою“. Меня решили удалить из Парижа. Я уехал в Кембридж…»

Было время каникул: все колледжи пустовали; молодой француз проводил дни в лодке, под прибрежными ивами, читая «Красное и черное», а потом «Войну и мир». Мадам де Реналь и Наташа стали для него «нимфами Кема», и, вглядываясь в их лица, он смутно прозревал секреты писателя, таинственную алхимию, которая создает героя романа из сложного, неуловимого живого существа. Тогда он начал наблюдать окружающее, вызывать некие воспоминания детства. Стал задаваться вопросом, способен ли он каким-либо образом перенести их в ткань романа, подобного тем, которыми он так восхищался. Как в свое время Марсель Пруст перед тремя деревьями Тансонвиля, Жак де Лакретель, привязав свою лодку между колледжами Кингс и Тринити, спрашивал себя со сладостным волнением: «А может, и я однажды?..» Итак, на этих прозрачных водах Кема, в которые так часто погружался Байрон, родился французский писатель.

«Этим одиноким размышлениям в Кембридже я обязан некими сердечными целями, которым остался верен, чем горжусь, – укрепились некоторые управлявшие мной принципы. Никакие человеческие увещания не смогли бы так приблизить меня к мудрой жизни, до которой мне, конечно, еще далеко. Выражаясь яснее, я склонился, сам того не зная, к мысли Жан-Жака, прочитанной позже: „…от меня не зависело изменить свой темперамент или характер, но я мог воспользоваться тем, который у меня был, чтобы стать доброжелательным по отношению к себе и никоим образом не злым по отношению к другим…“»

Еще долго он сомневался в своих силах. Он желал писать и жил среди писателей. Подружившись с Марселем Прустом, он стал обладателем экземпляра «В сторону Свана» с драгоценным посвящением, из которого, к сожалению, здесь может быть приведен только один фрагмент: «Дорогой друг, к персонажам этой книги нет ключей; или же есть восемь или десять для каждого; что же до церкви в Комбре, моя память представила мне как образцы, заставила позировать множество церквей. Я уже не смогу сказать которых… А „маленькая фраза“ – это и заурядная фраза Сен-Санса, „Очарование Святой Пятницы“, соната Франка…»[416] Подписавшийся, адресат, признание. Какая замечательная комбинация! Но важно в нашем очерке то, что Марсель Пруст проявил такое уважение к вкусу и уму этого молодого писателя, дебютанта.

Первая книга Лакретеля, «Беспокойная жизнь Жана Амелена», вышла в 1920 году, и хотя в ней уже ощущаются и простота, и строгость, угадать в авторе романиста-творца еще трудно. «Пуповина еще не перерезана». Напротив, «Зильберман» (1922) и «Мария Бонифас» (1925) – это романы объективные, а второй из них заставляет вспомнить о Флобере без крайней напряженности флоберовского стиля. «Брачная любовь» и «Возвращение Зильбермана», которые по первоначальному замыслу должны были составлять одну книгу (1929), пострадали (в особенности первая) от совершенно ненужной хирургической операции. А «Высокие мосты» (1932–1936), четырехтомная история родового поместья, потерянного, вновь приобретенного и опять утраченного, восхищают поэзией портретов и пейзажей, простотой тона и пронзительным и точным ощущением природы.

Настоящий классик – это всегда подавленный романтик. В отрочестве Жак де Лакретель находил в себе признаки романтического беспокойства. Может быть, в то время его бесстрастная маска могла обмануть поверхностного наблюдателя, но за этой бесстрастностью скрывалась настоящая горячность и способность властвовать собой, которые открываются нам в «Дневнике гнева». Из своего беспокойства и пылкости Лакретель впоследствии сумел развить в себе мудрость. О нем говорят, что он был «аполлоническим» романтиком. В этом действительно состоит одна из тайн его творчества, и, несомненно, этой счастливой эволюцией он обязан правильному управлению своей жизнью. «Душа, которую я себе сделал», – сказал он как-то… И вправду, он сумел сформировать свою душу в размышлениях и уединении. Он был женат, женат счастливо, имел троих детей, которые по линии матери, Иоланды де Норуа, были прямыми потомками Жана Расина. В Монфор-Ламори, маленьком старинном городке на опушке леса Рамбуйе, у него был буржуазный дом, сад, в котором цвели лилии, плодовые деревья и глицинии – убежище от толпы.

«Есть теперь одно место на земле, в котором мне известны все оттенки, все шорохи, потому что я видел, как оно хмурится зимой и возрождается весной. Там есть ручьи и цветущие травы, которые обратили меня к мифологии и к великим религиозным празднествам. Я знаю уголок, где царит звучащее спокойствие, и, если там заглушаются ненужные мысли, эхо других достигает моего слуха. Место избрания, я хочу сказать, место, где делается выбор. Уединение, защита от крайностей, от скоростей и толпы, которые запутывают игру жизни. Водоем, где смываются пятна лицемерия и усмиряется зуд тщеславия. Там всегда находишь равновесие, туда приходишь с самыми прекрасными книгами и с самыми прекрасными намерениями. Конечно, я никогда не откажусь от Парижа, потому что мне нравится, когда меня грызут… но недолго. И чтобы получше развлечься, я тороплюсь унести на мой остров воспоминание об этом кратком и приятном ощущении».

Романист не может жить в уединении беспрерывно; чтобы живописать себе подобных, ему необходимо иногда наблюдать их. Поэтому порой в маленьких гостиницах Прованса, Фонтене-ле-Конта видели Лакретеля, изучавшего незнакомый мир, который он намеревался сделать декорацией будущей книги. Но если поэтические элементы могут быть подсмотрены только в контакте с внешним миром, то в настоящую поэзию они перегоняются в тиши. «О, одиночество! – писал Баррес, – только ты меня не унижало!» И ответом звучит родственная фраза Лакретеля: «Если я чего-нибудь стою, то только благодаря моим островам Сен-Пьер». Это чередование законно. Стендаль тоже писал: «Как описывать страсти, если ты их не познал? И как найти время, чтобы развить талант, если ты чувствуешь, как они трепещут в твоем сердце?» Любой поэт знает, что поэзия рождается из «эмоции, на покое воскрешенной в памяти».

Итак, характер и политическая позиция Лакретеля сформировались. К сознательно допущенному легкомыслию (порой ему нравятся скачки, игра, светская жизнь), к беспечности любителя он присоединил глубокую серьезность, вкус к анализу и недоверие к ложным ценностям. Он далек от безразличия к жизни страны, а в политике сохраняет верность либеральным традициям своей семьи. С одобрением цитирует он письмо Виктора Гюго: «Не потерпим, чтобы хамы вымазали красным наше знамя… Эти люди обращают вспять политические идеи, которые двигались бы вперед без них… Они делают из Республики пугало… Давайте меньше говорить о Робеспьере и больше о Вашингтоне». Эти слова подчеркивают бескорыстие молодого романтика, добавляет Лакретель.

В то время, когда Франция была разорвана, разделена надвое между Народным фронтом и фронтом Национальным, Лакретель, французский либерал, пытался пробудить добрую волю и восстановить гармонию: «С обеих сторон хватает упрямых голов, но их разногласия так незначительны… Надо дать понять функционерам, что, борясь с авторитетом государства, они целятся в собственные семьи… Надо также подсказать тем, кто проклинает налоги республиканского режима и пытается от них уклониться, что соседние диктаторские правительства церемонятся еще меньше, идет ли речь о землях, капиталах или заработной плате…»

Ему ставили в вину эту «непоколебимую умеренность», этот отказ позволить разуму капитулировать перед партийными страстями. О нем говорили, что он удалился «в пустыню разума», изгнал себя из жизни и отказался признать необходимость компромисса между совершенством греческого храма и первоначальным хаосом. Я не считаю эти обвинения справедливыми. Он любит совершенство, но знает, что его надо добиваться, оно не дается даром, а анализ его романов показывает, что он знает о «фатальности в природе». В его письме, как и в мыслях, меня поражает главенство честности. Уважение к форме, верность и точность терминов, мысли, которые не покрыты облаками или мраком, – это черты Лакретеля, так же как и лучших классических авторов. «Знать настоящую цену слов, – говорит он, – вот в чем секрет хорошего письма. Самое голое слово, поставленное на нужное место, произведет большее впечатление, чем изысканный термин».

К тридцати годам он закончил оттачивать свой инструментарий. Теперь хороший ремесленник нуждался в достойных его сюжетах. А страстный любитель нуждался в том, чтобы эти сюжеты были близки его сердцу.

II. Романы

О «Беспокойной жизни Жана Амелена» мы уже упоминали. Книга приятная, местами волнующая, но в целом похожая на многие романы, написанные подростками. Только начиная с «Зильбермана», в тридцать четыре года, Лакретель стал оригинальным романистом. Рассматриваемая многовековая тема – еврейский вопрос, вернее, проблема одного еврея, живущего в христианском обществе, описание его жгучего желания ассимилироваться и его мучительного поражения.

Рассказчик – молодой протестант, воспитанный в Париже, в лицее Жансон-де-Сайи, многими чертами напоминающий автора. В классе его посадили рядом с Давидом Зильберманом, который показался ему блестящим и странным. Когда преподаватель предоставляет ему возможность, Зильберман говорит много и с поразительной легкостью. С товарищами он поначалу застенчив, почти боязлив, но затем, если ему кажется, что он достиг успеха у слабохарактерных мальчишек, он показывает власть над ними. Читая стихи Расина, он проявляет не только замечательную память, но и актерские способности: «Его глаза сверкали, губы слегка увлажнились, как будто во рту у него было что-то вкусное». Этот «юный раввин» чувствовал достоинства великих французских текстов лучше, чем кто-либо из жансоновских лицеистов.

Очарованный этим рано созревшим умом, рассказчик привязывается к Зильберману, который знакомит его с неизвестными книгами и их красотами. Но дружбу двух лицеистов нельзя назвать ни легкой, ни счастливой. Молодой протестант открывает в Зильбермане тайные болезненные области, открытую рану, «глубокую, постоянную, неизлечимую тоску калеки». В лицее соученики не любят его, ему ставят в вину его разглагольствования, желание оставить за собой последнее слово; его преследуют. И все-таки за неловкостями Зильбермана рассказчик угадывает трогательное желание быть настоящим французом. Предки Зильбермана приехали из Польши.

«Но я знаю, что я-то родился во Франции и хочу здесь жить. Я хочу порвать с этой кочевой жизнью, освободиться от унаследованной судьбы, делающей наше большинство бродягами. О! Я не отказываюсь от своего происхождения, – утверждал он, раздувая ноздри, что обнаруживало у него проявление гордости, – наоборот: по-моему, быть евреем и французом – вот самые лучшие условия для осуществления великих дел!..»

«Я представлял себе, – говорит рассказчик, – маленькое озеро в Иудее, похожее на это, с берегов которого однажды ушли евреи. Я видел этих евреев, на протяжении веков странствующих по миру, ютящихся на земле, которая их отвергала, в городах, где их терпели на ограниченных пространствах и в унижающей одежде. Повсюду угнетенные, избегающие казни только ценой смирения с оскорблениями, они терпели ужасное обращение окружающих, молясь еще более страшному Богу. И в конце всех этих отягощенных бедами поколений я видел Зильбермана, который искал убежища рядом со мной. Тщедушный, с беспокойным взглядом, часто нелепо дергающийся, как будто он чувствовал горе всех изгнаний и бедствий, пережитых его предками, он хотел наконец успокоиться среди нас. Он желал в общении с нами стереть отпечатки, которые оставили на его племени гонения и жизнь в изоляции. Он нам предлагал свою любовь и силу. Но его отталкивали. Он натыкался на всеобщее отвращение. Ах! Видя эти роковые картины, перед этой чудовищной несправедливостью, я ощущал пронзительную жалость…»

Симпатия, объединяющая меньшинства, стала причиной того, что родители Жака, протестанты, приняли у себя Давида Зильбермана. Но вскоре он стал их раздражать, а потом и возмущать своими безапелляционными суждениями. «Он очень умен», – говорили они с ледяной любезностью. В лицее грубость и жестокость преследований усиливаются. (Это было время дела Дрейфуса.) Рассказчик защищает Зильбермана, но его беспокоит, что он встречает у того не только чувство испытываемой несправедливости, но и желание отомстить. Теперь Зильберман говорит: «Так поступают французы», – как будто он уже исключил себя из их числа. Рассказчик призывает его к сдержанности и спокойствию и уверяет, что враждебность не будет долговечной.

«„Еще как будет! – возразил Зильберман. – Ах! Ты не можешь понять, что это такое – всегда чувствовать, что весь мир против тебя!..“ Что на это ответить? Когда я выслушивал его щемящие признания, мне казалось, что я заглядываю в страшный застенок и вижу там живого человека. В то же время из какой-то бравады, а может, чтобы облегчить свою личную опалу, он приобрел привычку рассказывать анекдоты, в которых высмеивались представители его племени. Он делал это талантливо, имитируя еврейский акцент и называя самые типичные имена. В этом было что-то зловещее. Мне было не до смеха, меня это леденило, как будто я слышал, что человек смеется над своей болезнью, зная, что она смертельна…»

В это время отец Зильбермана, антиквар, был обвинен в мошенничестве. Рассказчик, по просьбе Давида Зильбермана, обратился к своему отцу, следователю. Молодой Зильберман думает, что после этого скандала во Франции у него нет будущего. Он решает уехать в Америку. Но разлука с Францией разрывает ему сердце:

«Быть евреем и французом! Каким плодотворным могло быть это сочетание! Какие я возлагал на это надежды! Я хотел бы знать все, о чем вы думали и писали. Как я бывал взволнован, когда знакомился с прекрасным произведением, порожденным вашим гением!.. Теперь я оставил свои мечты. В Америке я буду делать деньги. С моим именем я к этому предназначен, а?.. „Давид Зильберман“ – это лучше выглядит на вывеске продавца бриллиантов, чем на обложке книги! Я совсем не готовился к такой профессии, но мое будущее меня не беспокоит, я сумею выпутаться. Там я женюсь, следуя строгим традициям моих предков. Гражданами какой страны будут мои дети? Я не знаю, и это меня не заботит. Для нас эти „родины“ не имеют значения. Где бы мы ни были, это всегда будет чужая земля. Но в чем я совершенно уверен, они будут евреями, и я сделаю из них хороших евреев, я воспитаю в них сознание величия нашего народа и уважение к нашей вере…»

Давид Зильберман покидает Францию, а рассказчик долго не может забыть его. Зильберман, столь склонный к критике и противоречиям, сделал молодого протестанта способным видеть несовершенство окружающего, опрокинул богов его очага, он заставил подростка, взращенного на Евангелиях, услышать крик Екклесиаста: «Суета сует!» Но понемногу влияние стирается, и его забывают.

Впрочем, это кажущееся забвение, так как через семь лет, в 1929 году, тот же рассказчик публикует новую историю «Возвращение Зильбермана». Мы видим вернувшегося в Париж Зильбермана, удрученного, отчаявшегося, потерпевшего поражение. В Америке он пытался убедить себя самого в том, что он говорил, покидая Париж: в существовании еврейского патриотизма, в чувстве национального единства. Это ему не удалось: «Я думал только о том, что узнал и полюбил во Франции, и это вставало между мной и моей жизнью еврея. Сколько раз в доме у моего дяди мне случалось рыдать от бешенства! Все, что я потом предпринимал, я делал без настоящей любви, против себя самого, с постоянным критическим отношением…»

Итак, несчастный юноша уже не еврей по сердцу, уже не француз по гражданству. Он махнул на себя рукой и в странном извращении упивается своей ужасающей бедой. Умирает он, глядя из окна своего бедного жилища на парижские крыши и кусочек Нотр-Дама. «Маленькому раввину, – шепчет он, – не надо бы слушать христианские истории… Не надо бы поднимать глаза на их церкви… Нужно было остаться со своими… потому что гои его отравили».

Оба «Зильбермана» (особенно первый) – мучительно прекрасные книги. Закрывая их, спрашиваешь себя: что хотел доказать автор? Пытался ли он описать еврейскую «расу»? Достаточно знать интеллектуальную честность Лакретеля, чтобы быть уверенным в том, что он никогда не поставил бы перед собой такую цель. Все законы, «которые пытались применить к этой общности», говорит он сам, условны и лживы. «Можно особенно сожалеть о том, что о типичном еврее сложилась легенда, грубая, как лубочная картинка». «Зильберман» был бы несправедливым портретом, очень несправедливым как портрет расы, но это только портрет индивида. Лакретель хотел быть совершенно беспристрастным по отношению к нему. Но для достижения этого понадобилось столько поправок и раскаяния! Сколько писателей, наполовину евреев, как Марсель Пруст, или называвших себя друзьями евреев, как Ромен Роллан, против воли поддавались, описывая еврейские характеры, копированию старых лубков! Можно ли себе представить описание менее нюансированное, менее человечное, чем Блок Пруста, чем Сильвен Кон и Люсьен Леви-Кер Ромена Роллана? Единственные тонкие, не условные, портреты евреев – это Сван Пруста и Жюстен Вейль Дюамеля.

Лакретель ясно видел опасность. Он понял – и написал, что положение евреев в современном мире достойно совершенно особой симпатии, потому что в любом случае они остаются козлами отпущения. Еврей горд? Его сочтут наглым. Он скромен? Его упрекнут в угодливости. Он страстно привязан к стране, в которой он живет, и только к ней? Тогда его назовут плохим евреем. Отдает предпочтение еврейским интересам по сравнению с общенациональными? Его обвинят в том, что он плохой гражданин. На самом деле, как мог бы сказать Фигаро, если мир требует от людей с еврейской кровью таких доблестей, то сколько христиан достойно быть евреями? Эта проблема бесконечно сложна. Для одних правомочное решение – сионизм, утверждение еврейской национальности, и оно совершенно законно для тех, кто в него верит. Для других (и меня в том числе) – полная ассимиляция каждого еврея, имеющего корни в стране, где он родился, которая ему принадлежит, которая принадлежала его родителям, традиции и культуру которой он унаследовал. Для некоторых существует смешанное решение, всегда болезненное и несовершенное. Последнее, самое опасное, порождает Зильберманов. Их надо пожалеть, помочь им сделать выбор, но не осуждать, не ненавидеть. Таков, я думаю, если он есть, урок «Зильбермана».

Сюжет «Зильбермана» трудно обсуждать, но подлинное никогда не бывает простым, так как истина всегда сложна. «Мария Бонифас» – тщательное, почти клиническое исследование формирования характера женщины, с детства питающей отвращение к мужчинам и испытывающей влечение к женщинам, неосознанно, не теряя целомудрия. Постепенно она приобретает мужские манеры и образ мыслей и, наконец, во время войны 1914 года и немецкой оккупации проявляет отвагу, достойную самого смелого мужчины.

Как и в «Зильбермане», здесь оригинальны и сюжет, и трактовка. «У многих романистов, – говорит Лакретель, – заметна тенденция перемещать свои персонажи из одной ячейки в другую, как если бы последовательным отрезкам человеческой жизни – детству, юности, зрелому возрасту – были присущи такие же разные состояния, какие проходят в своем развитии насекомые. На самом деле такое разобщение непрерывных связей ложно, нет ничего, что бы не было в нас заложено изначально, изменения в нас более кажущиеся, чем реальные. Когда на протяжении романа исследуется характер, то не ловкость художника, а психологическая правда заставляет показывать непрерывную нить этого характера и широко использовать предчувствия».

«Роман неизбежно строится на описаниях внешних событий и приключений, то есть случаев и случайностей. Мария Бонифас заинтересовалась романами, в которых речь шла о жизни женщины. Но ни один роман, можно сказать, не удовлетворил ее. Авторы этих романов рассказывали свои истории подобно тому, как если бы, изучая камень, они бы сообщили, что его пинком зашвырнули в овраг, что его унесла вода, а потом он улегся в ямку до того мгновения, когда другой случай переместил его еще куда-нибудь, и так далее… Время от времени беглый взгляд на камень, словечко о его цвете и форме, но в итоге роман скорее прослеживает пройденный путь, а не историю самого камня. И Мария Бонифас, не различавшая в своем прошлом отдельных этапов, чувствовала, что все содержание ее жизни сформировалось и продолжает формироваться вокруг сердцевины, которую не могло разрушить никакое внешнее вмешательство. А ей хотелось лучше узнать именно природу того камня.

– Почему нам не показывают, как и в какой момент мы сформировались? – повторяла себе она. – И почему не говорят, что никогда, да, никогда, несмотря на возраст, несмотря на все, что происходит в нашей жизни, мы не замечаем, что меняемся?..»

Лакретель попытался сказать все, о чем не говорилось в том, что касалось Марии Бонифас. Он показал, как ее отец, майор Бонифас, вдовый похотливый старик, с детства привил ей отвращение к мужчинам. Как на ее глазах он приставал к служанкам и как рядом с одной из них, Рэн, красивой и нежной деревенской девушкой, она научилась любить:

«Рэн садилась и, расправив платье, усаживала малышку рядом с собой. Начинался урок естествознания или Священного Писания в наивном изложении Рэн. Подняв личико, Мария старалась получше понять. Рассказывая, Рэн брала ее за ручки и гладила их. И порой девочка впадала в оцепенение. Ей казалось, что необыкновенная нежность, исходящая от Рэн и разливающаяся в воздухе, лишает ее сил. Неясные звуки жужжали у нее в ушах; дрожь пробегала по коже, и длился миг, в который она не могла пошевельнуться и почти не осознавала, что ее окружает. На своем детском языке она называла это таянием. Это состояние было ей приятно, и она охотно впадала в него, но никогда не говорила об этом Рэн…»

Понемногу мы видим, как в одной точке сходятся все элементы, создающие характер Марии: ужас перед мужчиной, его присутствием, запахом; вкус к мужским занятиям, фехтованию, верховой езде, к которым майор Бонифас, за неимением сына, приобщил дочь; желание командовать, рожденное и наследственностью, и темпераментом. Потом мы наблюдаем с тонкостью описанные следствия этих черт. Мария Бонифас не порочна, ее тянет к женщинам неосознанно, против воли. В конце концов она от чистого сердца предлагает свое гостеприимство больной туберкулезом девушке Клер Алландье просто потому, что та ей понравилась. Мария любит Клер и думает, что любит ее как сестру, но она ревнует, она отдаляет и прогоняет жениха Клер. В городке, не таком чистом, как Мария, ее подозревают, сторонятся, с ужасом смотрят на «девицу Бонифас», проходящую по улице в одежде, напоминающей мужскую. Но настает день, когда качества, за которые осуждали Марию Бонифас, делают ее героиней.

Иногда благородные чувства (или те, которые общество считает таковыми) напрямую связаны с теми, что называют дурными. Как писал еще Ларошфуко: «Наши добродетели часто есть не что иное, как переодетые пороки». Лакретель находит подтверждение этому в маленьком городишке Вермоне:

«Мадам де Фомбер была одновременно деспотом и благотворительницей. Зная всех и вся в городе, она не потерпела бы, чтобы хоть одно решение было принято без учета ее мнения. Хвалили ее доброе сердце, и действительно, она была способна на щедрость, но главным двигателем ее любви к ближнему было желание вмешиваться в чужую жизнь. И когда в конце своего визита в бедную семью она оставляла на столе небольшую сумму, намеренно позвенев монетками, и убегала с притворным смущением озорного ребенка, она очень дешево платила за удовольствие наблюдать, расспрашивать и командовать. В любом случае, поскольку общественное мнение шокирует то, что добродетели исходят из пороков и наоборот, никто об этом не догадывался и мадам де Фомбер была любима всеми».

В тот день 1914 года, когда немцы начали обстреливать Вермон, Мария Бонифас вдруг проявила героизм. Внезапно ее мужественность из смешной стала доблестной. Она поднялась на башню с большим майорским биноклем на перевязи, осмотрела позиции неприятеля, спустилась и, оседлав коня, отправилась навстречу немцам как парламентер. На голове у нее была маленькая черная треуголка, костюм из альпаки блестел, как кираса. Ее твердость спасла город, и по возвращении народ приветствовал ее.

«Надо противостоять им, – приказала она. – Долг требует от нас, чтобы мы не позволяли себя угнетать… Для нас начинается война!»

Каждый одобрял Марию: «Командуйте… Весь город за вами… Мы будем вам подчиняться». Тогда она почувствовала такой пыл, какого не испытывала никогда в жизни:

«Много раз она повторяла вполголоса: „Наша война начинается…“ Она вернулась домой. Часть солдат не поместилась в казармах и расположилась под липами на Армейской площади, перед ее жилищем. Она увидела сбившиеся в кучу тела, лежащие на земле. Из складок шинелей выглядывали лица спящих. Хриплые переговоры, невнятные слова достигали ее слуха. И над всей этой беспорядочной ордой стоял запах, который она с детства не переносила до тошноты: запах мужчины».

«Мария Бонифас», по моему мнению, самая совершенная книга Лакретеля. В «Зильбермане» своя трогательная и трагическая красота, в «Высоких мостах» – изящество французской гравюры, но «Мария Бонифас» по абсолютной объективности романиста, по выверенности пропорций, по единству сюжета, по скрытой силе страстей остается самым законченным произведением искусства.

Здесь невозможно и бесполезно излагать всю интригу «Высоких мостов», произведения в четырех томах. Центральный сюжет – это отчаянная привязанность героини книги, Лиз Дарамбер, к поместью «Высокие мосты». Надо пожить в сельской Франции, чтобы понять, что может значить родовой дом и окружающие его земли для некоторых семей нашей страны. Имение – это действительно плоть от их плоти. Лакретель, безусловно страдавший в юности, когда Корматен, замок его предков, «ушел из семьи», прекрасно понимал это чувство отторжения. Испытывая неизменную привязанность к обстановке, в которой протекала его жизнь, он написал прелестные страницы о своем доме в Монфор-Ламори: «Вы скажете, что привязанность к собственности – мещанское чувство. Ничего подобного… Я люблю Монфор-Ламори исключительно за душу, которую в него вложил… Я бы хотел, чтобы вы поняли, что у каждого из нас в глубине души есть свой Монфор и что мы потеряем себя, если станем пренебрегать им».

Итак, Лакретель давно вынашивал сюжет романа: история женщины, пожираемой страстью к семейному очагу, наполненному воспоминаниями. Земля как наваждение. Он тщетно искал достойное окружение в Берри, в Пуату, но однажды по пути из Пуатье в Ла-Рошель у него возникло впечатление, что он проник «на совершенно заповедный остров, что-то спокойное, отвлеченное, надежное. Подумалось о старой труженице, простой и немногословной, работающей по старинке, своими руками…» Он проезжал через лес, где некогда выросла фея Мелюзина. Это она воздвигла здесь замки. «Мечта, пустившая корни в земле, это и был сюжет моего романа».

Гармония между выбранной натурой – деревьями, окутанными туманами, спокойными реками – и талантом автора была предрешена. Язык Лакретеля настолько прост, настолько лишен украшательств, что порой напоминает нематериальный пейзаж, который набрасывает непринужденными линиями некий «прозрачный и тонкий китаец», или светящиеся и серые, местами оживленные цветовыми пятнами пейзажи Эжена Будена.

Действие первой книги, «Сабина», происходит около 1880 года. Мы знакомимся с поместьем «Высокие мосты» и с матерью героини, Сабиной Дарамбер. Она замужем за глупцом Александром Дарамбером и тем не менее счастлива благодаря своему характеру. Она могла бы полюбить одного из соседей, Жана де ля Фонтанжа, она в восторге от того, что нравится ему, но «ее желание покорять основывалось на некой сердечной приветливости». Оставаясь одна после ухаживаний мужчины, она с удовольствием от совершенного доброго дела наивно говорила себе: «Думаю, я ему понравилась». В Сабине сочетаются кокетство и чистота, изящество движений, она со вкусом обустраивает все, что ее окружает. Читателю обеспечено спокойное удовольствие.

Андре Руссо находит, что ей свойственно «отраженное очарование», что она – дама 1880 года, выставленная «в витрине», экспонат из «коллекции любителя со вкусом». Но разве не всякий персонаж ушедшей эпохи производит впечатление устаревшего? Мы ощущаем это, читая романы другого времени, например Мопассана.

Сабина умирает молодой, ее дочь Лиз – существо более дикое. Потеряв «Высокие мосты», бедная сирота живет одним желанием: снова приобрести их. Она поселилась совсем рядом с поместьем, следит за ним, жаждет его. Как найти деньги? Богатое замужество? Она надеется, терпит неудачу и становится любовницей Жана де ля Фонтанжа, сельского соседа, любившего ее собственную мать, зрелого женатого человека, с намерением родить от него ребенка и таким образом вынудить запуганного возможным скандалом любовника дать ей средства, чтобы выкупить «Высокие мосты». Любит ли она его? Вовсе нет. Когда она лежит рядом с ним на траве, под прикрытием лесных зарослей, ей кажется, что она выполняет свое предназначение:

«Она отдавалась этой мысли, как другие отдаются плотскому желанию. Ее надежды, мечты о величии, все химеры ее существа крылись в этих ощущениях. Ей казалось, что, отдаваясь этому мужчине, она самоутверждается, и наконец, подавленная своими видениями, впадала в зыбкое забытье. Потом, облокотившись на землю, жуя острыми зубками травинку, она начинала говорить с необычным красноречием… Она никогда не испытывала ничего, похожего на желание или физическую склонность к другому существу. Все порывы ее сердца были направлены на осуществление цели, на открытие для себя будущего».

Она обретает столь желанного сына, Алексиса Дарамбера, но не поддержку Жана де ля Фонтанжа, который бросает ее. Однако все же не теряет твердой надежды, которая, единственная, помогает ей выжить.

«А ты никогда не думал, – спрашивала она у сына, – что мы когда-нибудь сможем выкупить „Высокие мосты“?.. Кто знает? Часто, если не остается детей, а дальние родственники отказываются, имения выставляются на торги. Представляешь, как мы с тобой вернемся туда хозяевами?.. Будешь смотреть на деревья, исследовать кусты… А еще там есть речка, которая течет внизу парка, и такой прекрасный дом… Настоящий замок. Ты помнишь, правда?

Много раз, гуляя с ним, она показывала ему поместье. Алексис молча слегка поворачивает голову. Ах! Как порой раздражает рассеянность этого ребенка! Она повторяет свой вопрос и легонько сжимает его плечо.

– Да, да! – быстро отвечает Алексис, с усилием вспоминающий высокие крыши здания. – Хорошо помню… А чердак там есть?

– Что? – говорит мать, немного разочарованная. – Ну конечно… Очень высокий чердак, с огромной балкой от одного края до другого. Можно подумать, что там положена мачта. Когда я была маленькая и поднималась туда, то всегда думала о корабле. А еще есть подпол, куда можно попасть из кухни. Но его закрыли. Представляешь, думали, что там когда-то замуровали сокровища. Бабушка моего отца искала, но ничего не нашла… А все-таки… Может, когда-нибудь, если мы снова будем там жить, мы найдем эти сокровища?

Алексис поднял голову: его глаза блестели, как будто он силился разглядеть что-то в подземелье. Тогда мать, распознав его любопытство, привлекла к себе сына.

– Посиди со мной рядом, – сказала она торжественно. – Слушай… Я тебе рассказываю эти истории, потому что хочу, чтобы ты думал об этом доме, принадлежавшем твоему деду… где я родилась… где я была счастлива, когда была в твоем возрасте…

Ее слабеющий голос кажется умоляющим. Она указывает на маленькую рамку на стене и продолжает:

– Только что, когда я увидела этот пейзаж, я так разволновалась, и мне захотелось, чтобы это было здесь, рядом. Подними голову… Эту фотографию когда-то раскрасила мама ко дню рождения моего отца. Посмотри… Видишь вход и лестницу? Налево терраса, где мы сидели, встав из-за стола. Как я все это помню, хоть и прошло двадцать лет! Если закрыть глаза, я вижу даже мох, выросший на скамье у стены. А по ночам мне иногда снится, что я все еще в моей комнате, там…»

Сын, как и любовник, предает ее мечту. Алексис – игрок, распутник, романтик в духе Ролла, все пробует, во всем разочаровывается, наконец раскаивается и поступает в семинарию. Мы снова встречаемся с Лиз, старой одинокой женщиной, которой удается наняться кастеляншей к новым владельцам «Высоких мостов». Но всех пугает ее почти безумная привязанность к этому дому. Хозяйке не нравится старуха, бродящая по коридорам в поисках воспоминаний. Ребенку страшно, когда она, теряя ощущение времени, уводит его в глубину парка. Он убегает, и его отец говорит Лиз: «Вам не надо приходить. Мы в ваших услугах больше не нуждаемся, я приказал, чтобы вас не пускали в „Высокие мосты“».

Изгнанная из дома, бывшего единственным смыслом ее существования, Лиз чахнет. Однажды, в отсутствие хозяев, она протискивается между прутьями решетки и снова видит «Высокие мосты»: «Черепица на гладкой наклонной крыше казалась ей прекрасной, как ангельские крылья» (фраза, наводящая на мысль о Вермере и о маленьком кусочке стены Берготта). Потрясенная и подавленная своими эмоциями, она умирает от сердечного приступа. «Поднявшаяся над „Высокими мостами“ луна осветила тело. Оно лежало вдоль аллеи, вытянув вперед руки. Широко открытый рот, казалось, пожирал землю, но лицо было умиротворенным. Было величие в конечном обладании столь любимой землей трупом». Обладании? Нельзя ничем и никем обладать, разве что в смерти. Медленный прилив и растущий охват катастроф, которые добивают Лиз Дарамбер, напоминают действие некоторых романов Бальзака (развязка «Отца Горио», поражение барона Юло). Персонаж до конца исчерпывает свою способность порождать трагедию. То же было с Зильберманом. И то же с героем «Брачной любви», интеллектуалом, рассудочность которого убивает все истинные чувства.

1948… После того как был написан этот очерк, Жак де Лакретель опубликовал большой роман, «За и против», который заслуживал широкой аудитории и не нашел ее, может быть, потому, что он описывает литературную среду, мало известную публике. Тем не менее там кишат очень живые персонажи, среди которых посвященные узнают – или им кажется, что они узнают, – писателей, издателей и женщин нашего времени. Это книга, которой не повезло, но, быть может, еще повезет.

III. Мастер

Для нашего времени свойственны размышления об инструментарии. Современный писатель уделяет много внимания профессиональной технике и пишет о ней. Возможно, великие писатели всех времен ставили перед собой подобные задачи. Только не совсем это осознавали. Тем не менее Монтень оставил нам несколько эссе об «Очерках», а из предисловий Расина можно частично узнать историю его трагедий. Но надо было дожить до нашей эпохи, чтобы «Дневник фальшивомонетчиков» был опубликован одновременно с самими «Фальшивомонетчиками». В этом Лакретель похож на Жида. Ему нравится прослеживать в самом себе рождение произведения. Одновременно с рассказом «Гнев» он пишет «Дневник гнева», и этот «Дневник» интереснее самого рассказа.

Итак, мы знаем, как Лакретель понимает работу писателя. Он считает, что произведение романиста должно прежде всего оставаться связанным с его жизнью. «Только так вдохновение сохраняет свою свежесть». Сочинение романа опытным профессионалом всегда отчасти ремесло. Писатель, не черпающий постоянного обновления из собственных страстей, рискует превратиться в штамповщика. Киплинг в стихотворении о пещерных художниках четвертичного периода предостерегает писателей от «ежегодных бизонов». Лакретель полагает, что лучший способ защиты – это время от времени писать рассказы о самом себе и публиковать их, как будто речь в них идет о ком-то вымышленном. «Выигрыш в том, что в искусстве будет больше жизни и, может быть, в жизни больше искусства». О том же писали Бальзак в «Лилии долины» и Диккенс в «Дэвиде Копперфилде». Вслед за Гёте Лакретель думает, что «трепет – это лучшее в человеке». В самые плохие моменты пишутся лучшие книги.

«Пусть рука, держащая кисть или перо, будет тверда, но мне представляется невозможным, чтобы разум, управляющий этой рукой, не был смутно возбужден любопытством, сомнением и неуверенностью. Именно бесконечный трепет позволяет предчувствовать истинную суть вещей, делать открытия и представить нечто, далекое от банальности. Подавите его, и у художника не останется ничего, кроме умения воспроизводить, с большей или меньшей точностью, лучше или хуже сгруппированные сцены. Художник, не знающий беспокойства, никогда не поднимется выше фотографа. Муки разума и твердость исполнения – вот лучший союз».

В анализе страстей Лакретель близок к классикам XVII века, и в частности к Ларошфуко. Мы уже показывали, что он, как и последний, превосходно разоблачает замаскированные пороки, которые иногда принимают за добродетель. «Как я понимаю Жан-Жака, натуру полную идеалов и склонную к печали. После сорока лет общения с миром он в любом добром деле, которое его касалось, видел для себя западню и ждал какого-нибудь зла…» Но все-таки он с удовольствием думал о том, что, если бы Ларошфуко написал роман, «в нем были бы безмятежные страницы, спокойный свет ночной лампады, которому прожитая жизнь позволяла бы литься на все наши дурные дела. Я не знаю ни одной биографии настолько черной, что в конце не внушала бы жалость».

Он часто спрашивал себя, как романист может создавать жизнестойкие типы, и полагал, что этому способствует тщательный расчет. Недостаточно писать правдиво, надо одновременно и копировать жизнь, и преображать ее. Надо писать правдиво и преувеличенно, «быть точным и чрезмерным, тривиальным и лиричным». То, что персонажи самых знаменитых романов или комедий были бы невозможны в жизни, – это факт. «Гарпагон слишком громко кричит над своей шкатулкой. Вотрен, Нусинген – это фигуры из легенды, месье Вердурен или Коттар – автоматы глупости». Бальзак достигал самого большого эффекта, заставляя персонаж выходить за пределы реального, а Лакретель использовал этот же прием, пусть и не так явно, чтобы создать два самых жизнестойких образа в своем творчестве: Зильбермана и Марию Бонифас.

Чтобы просто быть живым, говорит Лакретель, персонажу романа нужно «иметь три измерения, то есть мы должны знать все о его религии, его чувствах, его политических взглядах. Стендаль, Бальзак, Пруст (у последнего культ подсознательного заменяет религию) были об этом хорошо осведомлены и замечательно разбирались в палитре политических цветов». Но Лакретель не считает, что художник должен афишировать свои политические убеждения. Его идеал проявляется в выборе сюжета и стиля. «Я не стану декларировать, как один из моих бывших профессоров, что Расин был роялистом, а Корнель – республиканцем (может быть, сегодня он бы провозгласил Микеланджело коммунистом, а Рафаэля – фашистом), но достаточно совсем небольшой проницательности, чтобы определить, под завесой вымысла, политические идеи человека».

«Не нужно обвинять в трусости тех, кто отказывается слишком подчеркивать свою позицию. Их сдержанность свидетельствует, кроме заботы о нюансах, о сомнениях в завтрашней правде, уважении к убеждениям противника, короче, об известном наборе чувств, который стоит жара партийных писателей».

И наконец, есть четвертое измерение, которое кажется ему необходимым для того, чтобы обеспечить произведению долговечность, – и тут, как мне думается, он достиг высот критики:

«Секрет великого произведения, то, что создает вокруг него человеческие эмоции и обеспечивает ему вхождение в вечность, – это чудо, случающееся, когда автору удается соединить обычный правдивый сюжет с темой Судьбы. Это и есть четвертое измерение.

Показать все могущество человеческого существа и показать это существо, униженное неведомой ему высшей силой, – значит дать ему возможность участвовать в долгой трагедии, которая началась с первым человеком и окончится вместе с родом людским. В глазах этого персонажа отразится восхищение первыми водами и ужас последнего луча. Я согласен, что глубина этой картины лишает мужества, что мучительно слушать эхо вечного поражения, но Федра, Гамлет, Анна Каренина стали нашим наваждением именно потому, что надели смертоносные туники».

Если теперь мы постараемся выделить те особенности, которые представляются нам важными в Лакретеле, то получим следующее: писатель из ряда, начавшегося с Руссо и приведшего к Жиду, но лучше владеющий собой при выражении чувств, чем Руссо, и превосходящий Жида в технике создания романа; французский писатель в самом полном и лучшем смысле этого слова, французский писатель великой школы, умело сочетающий сдержанность стиля и умеренность идей не потому, что его страстям недостает силы, а потому, что он достаточно силен, чтобы подавить их. Короче говоря – укрощенный романтик, которому нравится живописать замкнувшихся в себе, одержимых проклятием или страстью романтических героев мазками, точными, как у писателя-классика.

Жюль Ромен[417]

Из всех французских писателей нашего времени именно Жюль Ромен решился на самое масштабное созидание. Для читателей первой половины двадцатого века «Люди доброй воли» стали тем же, чем были «Отверженные» и в особенности «Человеческая комедия» для французского общества первой половины века девятнадцатого. Сам факт того, что подобное сравнение никого не шокирует, доказывает, что его попытка достойна уважения.

I. Формирование

Ромен, родившийся в городке Сен-Жюльен-Шаптей в Севеннах, унаследовал жесткость уроженцев этих гор, на протяжении всей истории отличавшихся религиозностью и революционными настроениями. Он описал этих основательных, грубоватых людей в «Кромдейре-старом». «Да, – говорят жители Кромдейра, – мы стоим куда больше всех остальных». Эти севеннские крестьяне гордятся тем, что всегда были еретиками, то есть творчески подходили к вопросам религии. Жюль Ромен, один из этих людей, написал «Учебник обожествления» и назвал одну из своих книг «Обрести веру заново». Его привлекают тайные общества и церковные заговоры, которые рано или поздно превращаются в заговоры мирские. В его понимании «Люди доброй воли» – это не просто название многотомного романа, это пароль участников «заговора под открытым небом».

Когда Ромен начал учиться, его отец, преподаватель, работал в одной из парижских школ. Однако во время каникул мальчик уезжал в горы, где играл с крестьянскими детьми, пас с ними коров и болтал у костра. Отсюда прекрасное, глубоко укоренившееся в детской памяти знание парижских улиц и французской деревни. Чтобы разбираться в политической жизни Третьей республики, писателю необходимо доскональное знание Парижа и провинции. Наследие Жюля Ромена обеспечило ему и то и другое. После 1880 года политика в глазах многих французов приобрела вид борьбы между начальной и средней школой, между учителем и профессором, между коммунальной школой и лицеем – иногда между лицеем и религиозными пансионами, принадлежавшими доминиканцам или иезуитам. Однако Ромен перешел из коммунальной школы на Монмартре в лицей Кондорсе, то есть из школы вполне народной в школу вполне буржуазную, в «среду, где начинались контакты с духом, с традициями, даже с предрассудками, выражавшими все наиболее характерные черты парижской буржуазии того времени, средней и крупной, и все это было приправлено небольшой долей старинной аристократии». Альбер Тибоде говорил, что Ромен настраивал людей доброй воли против наследников семей из хорошего общества. По-моему, это неверно. Жюль Ромен – республиканец, он любит французский народ, я не думаю, что его можно назвать фанатиком. Он уважает учителя, и в этом он прав. По сути дела, хотя у него, как у любого человека, были свои предпочтения и предрассудки, я считаю, что он обладал беспристрастным умом, способным понять и приветствовать то сущностное единство Франции, без которой существование Франции стало бы невозможным.

Лицей Кондорсе был хорошей школой, и там Ромен получил серьезное образование. Когда речь шла об изучении литературы, он сразу выбирал настоящих мастеров и при этом проявлял дальновидность. Когда-то подросток Виктор Гюго сказал: «Шатобриан или ничто». Ромен интересовался исполинами: Гомером, Лукрецием, Гёте, Гюго. Отличный выбор. Исполины, проверенные веками, скорее пробуждают ум, чем карлики-однодневки. Как рассказывает Кюизенье, однажды вечером, по дороге из Кондорсе, на улице Амстердам, Ромена посетило озарение, которое впоследствии легло в основу его творчества, – «он интуитивно ощутил огромное и примитивное существо, чье тело состояло из улиц, колясок и прохожих, а сам он, в этот великий момент, мог назвать себя его сознанием». Естественно, на самом деле процесс, видимо, был более сложным, и в этом рассказе о «встрече с унанимизмом по пути к вокзалу Сен-Лазар» есть определенная доля мифа. Однако доподлинно известно, что великие произведения часто рождаются из подобных коротких озарений, а Ромен, как любой француз, любит памятные «дни».

Он поступил в Эколь Нормаль на филологическое отделение, где стал готовиться к экзаменам на степень агреже по философии, а кроме этого, изучал и естественные науки, в частности биологию. Впоследствии это двойное, литературное и естественно-научное, образование сослужит ему хорошую службу. Интеллектуальное опьянение, которое способна дать Эколь Нормаль, он описал в «Людях доброй воли», создав при этом два из лучших своих образов – Жаллеза и Жерфаньона. Не думаю, что в какой-то другой европейской стране возможно найти такой духовный климат, такое уважение к идеям, такую любовь к литературе, такую убежденность в главенстве разума. Оксфорд и Кембридж ставят во главу угла социальные и эстетические ценности, время величия немецких университетов осталось в прошлом, однако Эколь Нормаль воспитала и Эдуара Эррио[418], и Жана Жироду, и Жюля Ромена. В течение сорока лет она была связующим звеном между Республикой профессоров и Республикой поэтов. В ней родился особый тип юмора, немного педантский, но очень веселый: «мистификация». Некоторые комедии Жана Жироду и, разумеется, романы Жюля Ромена – это гениальные «мистификации».

В 1906 году (в возрасте двадцати одного года) Ромен принимал участие не в основании, а в жизни «Аббатства» – фаланстера Дюамеля и Вильдрака. Именно туда в один прекрасный день 1908 года «велосипедист с мощными икрами и небесно-голубыми глазами», тогда еще студент Эколь Нормаль, принес рукописный сборник стихов «Единодушная жизнь». Оригинальное произведение вызвало в «Аббатстве» восторг. В этой коллективной лирике была своя «система», но также и красота. Город, бульвар, тротуар, казарма, театр, церковь, кафе – вот сюжеты и «герои» стихотворений Ромена:

Торговцы сидят у дверей своих лавок

И смотрят, как крыши тянутся к небу.

А мостовая под солнцем цветет,

Подобно полям кукурузы.

Торговцы оставили там, у прилавков,

Жажду богатства, что спать не дает.

Можно сказать, что из душ их привычных

Другая душа родилась и пришла к их порогу,

Как сами они пришли к черным дверям своих лавок.

Им хочется просто сидеть и дышать,

Мы видим их возле домов, тут и там.

Люди воздухом дышат. Все просто.

Но здесь, у их ног, на тротуаре,

Вдруг появилось неясное что-то.

II. Унанимизм

Так что же представлял собой унанимизм? С точки зрения молодого Ромена, он вовсе не был литературной школой, как, например, романтизм или натурализм. Он даже не мог считаться новшеством. Унанимистами были (сами того не понимая) некоторые из древнейших писателей в мире; в частности, именно в духе унанимизма написаны хоры греческих трагедий. Если выделить самое основное, то унанимизм состоит в следующем: 1) группы людей могут испытывать коллективные чувства; 2) индивиды, составляющие эти группы, могут участвовать в коллективной мысли и входить в инстинктивное сопричастие с единомышленниками; 3) поэт может выразить это наитие своего единомышленника и тем самым помочь индивиду интегрироваться в сообщество.

Итак, речь идет скорее о том, чтобы выявить уже существующую восприимчивость, нежели о том, чтобы создать форму восприимчивости новой. Участие в единомыслии и существование коллективного сознания – это очень простые факты, вытекающие из наблюдения. Возьмите определенное число индивидов, каждый из которых обладает своими чертами характера, идеями, антипатиями и маниями. Соберите этих индивидов путем зачисления или мобилизации в пехотный батальон, и они быстро приобретут коллективные черты: корпоративный дух, чувство товарищества, уважение (а в некоторых случаях – презрение) к начальству, новые предрассудки, общее желание одержать верх – либо силой, когда речь идет о вражеской группе, либо мужеством и техническим превосходством, когда речь идет о других батальонах той же армии.

Возьмем для примера театральный зал. Он представляет собой сумму эмоций, во много раз превосходящую по силе сумму, которая получилась бы от сложения индивидуальных эмоций зрителей, если бы каждый из них читал пьесу в одиночестве. В данном случае целое оказывается больше, чем сумма частей. Когда мы имеем дело с толпами, два плюс два равняется десяти. Именно поэтому трагические или комические эффекты, которые не произвели бы никакого впечатления на отдельного человека, приводят в восторг собрание людей. Вот почему мы часто испытываем разочарование, читая текст речи, имевшей триумфальный успех. Второй, еще более простой пример: представьте себе купе в поезде. Занимающие его индивиды не знакомы между собой. До того как они зашли в это купе, у них не было ничего общего – они живут в разных городах и принадлежат к разным слоям общества. Однако, если путешествие окажется достаточно долгим, у них разовьются общие переживания, и они будут с удивительным единодушием противостоять тем, кто вторгнется в их мир, – служащим железной дороги, таможенникам, новым попутчикам.

В чем интерес писателя, фиксирующего эти единодушные переживания? Прежде всего, всегда интересно описывать новые переживания. Затем, в наше время, необходимо создавать препятствия на пути болезненной экзальтации индивида, заставляющей его заниматься самоанализом и не замечать более благородных – и самых благородных – сторон жизни. Жюль Ромен восстает против опасной тенденции духовной изоляции. Под влиянием Фрейда и Пруста современные писатели поощряли тенденцию замыкания мысли на самой себе, а ведь в крайней своей форме эта тенденция есть не что иное, как безумие, что и доказал Пиранделло. С той минуты, когда человек отказывает себе в общественном сознании и говорит: «У каждого своя правда!» – его можно назвать безумцем в буквальном смысле этого слова.

По мнению Ромена, выбор между закрытым индивидом и индивидом, открытым для влияния общества, представляет собой одну из важнейших проблем нашего времени. Он утверждает, что у каждой исторической эпохи были свои вопросы, на которые она искала ответы. В XVII веке это была тема, на которую рассуждали Янсений и Паскаль: «Достаточно ли благодати, чтобы обрести спасение?» XVIII век терзался вопросом, по которому разошлись Руссо и Вольтер: «Является ли человек по своей природе добрым и способным к совершенствованию?» В XIX веке вопрос поставили Дарвин и Тэн: «Существует ли детерминизм и подчиняется ли эволюция видов законам физики?» Основными вопросами XX века стали: 1) «Совместим ли индивидуализм с безопасностью и способностью выживания государства?» и 2) «Могут ли индивиды требовать права развиваться независимо от обществ, частью которых они являются?» По сути дела, эти два вопроса можно свести к одному: «Насколько велика должна быть доля единодушия в каждом из нас?»

Ромен полагает, что эта доля должна быть огромной, что индивид не создан ни для жизни в одиночестве, ни для рассуждений о самом себе и что, отказавшись от прелестей одиноких мечтаний, он будет вознагражден успехом в жизни. Подобно тому как христианин соглашался отказаться от преходящего счастья, чтобы исполнить волю Господа, и, теряя жизнь, спасал ее, члены любого клана, соглашающиеся участвовать в единодушии, не беднеют, а обогащаются. Ромен произвольно называет коллективные души, возрождающиеся для духовной жизни через самопонимание, богами. «Чета» – это отдельный бог образующих ее любовников, «секта» – отдельный бог сектантов; самый могучий, самый ревнивый из современных богов – это нация. Европа могла бы стать богом, если бы европейцы научились сознавать и, главное, чувствовать Европу.

В то время, когда Ромен разрабатывал свою веру, о тоталитарных диктаторских режимах речи еще не шло. С появлением агрессивно опасных авторитарных доктрин кое-кто обвинял Жюля Ромена в том, что он оправдывал капитуляцию свободы перед тоталитаризмом. Писатель горячо защищался:

«Даже в прошлом я упорно отстаивал идею о том, что главенство группы над индивидом может быть оправдано лишь в той мере, в которой оно выражается в спонтанности индивидуальных проявлений и через нее. Я осуждал принудительное давление, оказываемое на личность обществом и его институтами. Используя все имеющиеся у меня возможности, я подчеркивал противоположность, существующую между обществом в смысле системы принуждений и институтов, и единодушной жизнью в смысле свободного дыхания человеческих групп, предоставления человеку свободы в выборе влияний и симпатий. Я показал, какая опасность кроется в самом понятии государства со всеми содержащимися в нем зачатками юридического формализма и подавления. Я даже говорил о том, что во избежание демонической механизации общества и спасения единодушной жизни необходима определенная доза анархии».

Итак, можно говорить о существовании двух типов единодушия. Единодушие навязанное, насилующее умы и сердца, – это искусственное единодушие стран, подчиняющихся диктатуре. Оно фальшиво: оно наталкивается на сопротивление, во всяком случае со стороны лучших представителей общества. Единодушие, о котором мечтает Ромен, совершенно иного рода. Оно должно появиться спонтанно, должно представлять собой естественное согласие между людьми, поющими одну и ту же песню, потому что они испытывают одно и то же чувство. Нельзя отрицать тот факт, что в наши дни планета периодически оказывается во власти «шквалов эмоций, коллективных мыслей» и что «фактическое единодушие» стало отличительным признаком эпохи.

«Что мы выиграем, – спрашивает Ромен, – если не будем замечать единодушие или лишь смутно угадывать его с чувством отвращения или страха? Неужели кто-то верит, что можно избавиться от подобных наваждений, называя их стадными? Нельзя спастись от действительности, отказываясь признавать ее или называя бранными словами. Точно так же нельзя обратить вспять мощное стремление вида к коллективизму, культивируя ностальгию по былому индивидуализму, для существования которого условий уже не будет. Весь вопрос состоит в том, чтобы понять, согласимся ли мы отдаться на волю волн бессознательного, слепого, фанатичного единодушия, неизбежного, как инстинкт, – одним словом, варварского, чьи сегодняшние губительные последствия заставляют нас содрогаться, – или же предпочтем ему единодушие сознательное, прозрачное для света и здравого смысла, основанное на опыте собственных побуждений и ошибок, способное на критику и свободу, короче говоря – единодушие, устремленное к разуму. Иного выбора нет».

III. Унанимизм в действии

Каково значение этой теории? Меняется ли жизнь человека, исповедующего унанимизм, так же, как меняется жизнь христианина или коммуниста? Конечно нет. Для того чтобы приобщение к единодушию было эффективным, оно должно быть бессознательным. Дисциплинированный гражданин, хороший солдат, политический активист участвуют в этом приобщении, не являясь частью «школы». Однако если политическое или социальное влияние унанимизма разглядеть трудно, его влияние на эстетику и литературу очевидно. Сам Жюль Ромен обязан этому образу мыслей большей частью сюжетов своего творчества. Именно он подсказал выбор не людей, а целых групп в качестве героев поэмы или романа. «Армия в городе», «Город разучивает песню» – вот сюжеты для писателя-унанимиста. Роман Стейнбека «Луна зашла» вполне мог бы носить название «Захватчик против захваченных». Индивидуальные персонажи – мэр, полковник, женщины – существуют лишь в качестве частей единого целого, которое сильнее их и определяет их поступки. Без сомнения, в упорном желании автора описывать «бессознательную солидарность» человеческих групп прослеживается некая система. И что из этого? «Система» и предвзятые мнения существуют в любом стиле. Греческий зодчий, готический зодчий, зодчий-иезуит в течение всей жизни строили и перестраивали одни и те же здания, руководствуясь заведомой предубежденностью. Отсюда и место, которое они занимают в истории архитектурных стилей. Оригинальность невозможна без однообразия.

Впрочем, группы, которые выбирает Ромен, настолько отличаются друг от друга, что внутри этого однообразия его творчество предстает вполне разнообразным. «Возрожденный городок» – это история надписи, которая преобразует группу благодаря пути, который она совершает в умах людей. «Чья-то смерть» – роман или поэма, повествующая о том, чем является в действительности смерть непонятного незнакомца, Жака Годара, если общество рассматривает это явление извне.

Ромен описывает не падение камешка, исчезающего в иле, а вызванные этим падением, постепенно сглаживающиеся, расходящиеся круги на поверхности воды. Отец, приехавший на похороны, думает: «Жак умер» – и при этом чувствует, что сын вырвал его из быстрого и упорядоченного движения. Люди видят сны в доме, где в ожидании траурных церемоний лежит тело покойного, и присутствие смерти рядом, этажом выше или ниже, меняет ход их мыслей. Мяснику снится, что он разговаривает с Жаком Годаром; женщине снится, что Жак Годар ходит вокруг собственного гроба и задувает свечи. Таким образом, в их мыслях продолжается жизнь умершего.

Потом его хоронят, и его плоть начинает разлагаться. Но и тогда он продолжает жить в мыслях отца, матери, нескольких друзей. Потом и те, в свою очередь, умирают или забывают о Жаке Годаре, и больше никто о нем не думает. Его образ не возникнет в памяти ни одного человека, берущего в руки знакомый предмет, он не появляется даже в снах. Он дошел почти до дна небытия. Но в один прекрасный день некий молодой человек, идя по бульвару, вспоминает, что в прошлом году, в этом же самом месте он видел похоронную процессию. Хоронили какого-то человека. А кто это был? Он пытается вспомнить фамилию. Кажется, что-то вроде «Боннар», «Булар»?.. «И тогда он подумал: „В прошлом году умер какой-то человек. Да, уже год, как этот человек мертв. Мертв!..“» И он начинает размышлять о смерти, о жизни. Отныне эта смерть какого-то человека станет частью его жизни. «Посмотрев в сторону города, он с удивлением осознал, что сливается с его личностью. Он с некой очевидностью почувствовал, что его душа находится не только там, где он говорит „Я“».

Идея построить роман не вокруг человека, а вокруг события весьма плодотворна. В свое время в Америке вышел роман «Ураган» – история циклона, его зарождения, его влияния на людей и его гибели. Рядом с вертикальным романом, ставящим своей целью как можно более глубокое погружение в душу, без сомнения, найдется место и роману горизонтальному, красота которого состоит в описании расходящихся кругов, вызванных действием. Горизонтальное развитие производит впечатляющий эффект даже в театре. Самая известная пьеса Ромена – «Кнок, или Торжество медицины» – представляет собой исследование влияния, оказанного на все население деревни общением с новым дерзким врачом, которому удается вызвать «единодушное» недомогание и уложить в постель целую деревню.

Любая группа людей – это вероятный «герой». «Приятели» – группа друзей, «единый бог в семи лицах». Эти эрудированные мистификаторы тревожат своими невероятными розыгрышами два маленьких французских городка, Амбер и Иссуар, но волнение, вызванное их мистификациями, приводит к появлению новой и странной солидарности. Трилогия «Психея» представляет собой роман о влюбленной паре – «боге тел», – единодушие которой настолько тесно и сильно, что перерастает в мистическое существование, а сила любви сближает в пространстве тела разлученных любовников. «Белое вино ла Вилетт» вызывает в памяти знаменитые рабочие «деньки» Парижа, когда насмешливые пролетарии всячески мистифицировали богатых буржуа.

Во всех этих книгах чувствуется талант, однако они не равноценны, местами бесчеловечны, и им еще далеко до величия. В них угадывается сдержанная мощь. Архитектор, построивший эти дома, скорее призван возводить города. Война 1914 года вселяет в Ромена смутное желание увидеть рождение людей доброй воли, которые успокоят «отравленную историей» Европу.

Я родился от бедных людей,

Что много трудились и мало имели,

Больше зерна мои предки собрали,

Чем съели хлеба за жизнь свою.

Все мы букашки, мелкие люди,

Государство горстями нас собирает,

Нам надо работать тысячу дней,

Чтобы шлюху на ночь купить.

Заводы и доки, газеты и банки —

Кому-то другому все принадлежит.

Еще хорошо, что о нас вспоминают,

Когда Панаме пришло время родить.

Сильным мира сего безразлично,

Что думаем мы о войне и о мире,

О том, как жизнь подарить,

О том, как ее отнять.

И все же я говорю за всех,

За всех незаметных, бедных людей,

Я набрался отваги и говорю,

Как будто кто-то слышит меня.

Сильные мира сего говорят,

Что сильно устали от вас —

Пять лет вы играете в пушки и кровь,

А им надоело смотреть.

Однако уже наступило время

Вытереть лужи дымящейся крови

И наконец оставить в покое

Мелких, несчастных людей.

Красавцы-убийцы, знатные воры,

Простите, но наша суть такова,

Столько нас на земле, столько людей,

Что нам не нужна война,

Чтобы от славы пьянеть…

Значит, не надо трудиться и вам,

Чтобы придумывать новые беды.

Верьте, прошу вас, что мир – это проще,

Чем многие говорят.

Чтобы нас вконец разозлить,

Вам надо десять лет говорить,

Тридцать газет издать, бить в барабаны

И проводить большие парады.

Как печально, что ваши сердца

Слишком горды для перемен!

Мы бы внимательней слушали вас,

Если б вы о другом говорили.

IV. Люди доброй воли

Самым естественным (и даже неизбежным) образом писатель, чья доктрина предполагала заинтересованное отношение к группам людей и целым народам, певец современной жизни, глубоко интересовавшийся всеми видами техники, всеми слоями общества, должен был поддаться искушению написать монументальный роман. Еще подростком Ромен избрал в качестве примеров для подражания Гюго и Гомера. На заре своей жизни он решил, что «в один прекрасный день должен будет сочинить большое прозаическое произведение, которое выражало бы его видение современного мира в динамике и в многообразии, со всеми подробностями его становления».

До сих пор мы наблюдали, как он с успехом пробовал себя в самых разных жанрах: поэзии, романе, драматургии. Тем не менее к 1932 году у него сложилось впечатление, что ничего из сделанного им к этому времени не соответствует его представлению о творчестве. Он приступил к работе, которую считал главной в своей карьере писателя, в сорок лет, будучи еще вполне молодым, сильным и гораздо лучше подготовленным к выполнению этой масштабной задачи, чем был бы тридцатилетний человек, недостаточно разбирающийся в жизни. Конечно, он долго готовился к этому шагу. Для того чтобы привести в действие целую армию персонажей, можно воспользоваться методом Бальзака: написать серию романов, каждый из которых представлял бы собой законченное целое, но в которых читатель встречался бы с одними и теми же персонажами, и в результате все эти романы, вместе взятые, образовали бы «Человеческую комедию». Золя предложил другой метод: написать серию романов, персонажи которых связаны между собой родственными узами, и тем самым доказать справедливость законов наследственности. Существует и метод Пруста, которым пользовался и Ромен Роллан: провести главного героя через толпу разнообразных персонажей и поставить его в разнообразные ситуации. Методы Голсуорси, Мартена дю Гара и Дюамеля сходны с методом Золя, поскольку их герои принадлежат к одной семье, но в чем-то перекликаются с методом Пруста, потому что действие романов растянуто во времени.

Жюль Ромен изучил, испытал и отверг все эти формулы. Метод Бальзака он счел искусственным: многие романы поистине восхитительны, но «Человеческая комедия» целиком не воспринимается читателями как единое произведение. (Это мнение Ромена, а не мое.) Идея Золя показалась ему наивной: каким образом серия романов, в которых автор пишет, что ему заблагорассудится, может претендовать на значимость научного эксперимента? Кроме того, неестественно посвящать каждый роман описанию какой-то конкретной среды. В реальной жизни спортсмены соседствуют с финансистами, а актеры – с политиками. Если собрать в одном романе только финансовых воротил, в другом – железнодорожников, а в третьем – военных, это станет произвольным ограничением действительности.

Форму, выбранную Роменом, можно признать идеальной, если речь идет о «романе ученичества», то есть романе, в котором читатель должен увидеть образ мира, ограниченного размерами индивидуального существования и отраженного в восприятии героя на разных этапах его жизни. Однако если бы автор хотел таким образом описать целое общество или эпоху, ему пришлось бы навязать своему единственному герою множество малоправдоподобных приключений и тем самым приблизиться к искусственному жанру плутовского романа, чего, по справедливому мнению Жюля Ромена, не сумел избежать даже «Вильгельм Мейстер». Читая «Жиля Блаза» или «Вильгельма Мейстера», мы невольно думаем: «Как же удачно распорядился случай, подарив одному человеку столько знакомых, столько приключений, причем именно в том порядке, которого требует наше любопытство!»

В чем же состоит общая ошибка всех этих разных концепций романа-эпопеи? С точки зрения унанимиста Ромена, ошибка состоит в идее общества, центром которого является отдельный человек или одна семья. Вся органичная структура общества противостоит подобному представлению. Ни одна частная судьба, пусть даже самая великая (например, судьба Наполеона), не позволяет проникнуть во все уголки общества. Наполеон знал лишь отдельные, весьма незначительные по размеру группы современного ему общества: двор, Генеральный штаб армии, Государственный совет. Удивление, испытанное им на острове Святой Елены, было одновременно трогательным и наивным. Совершенно очевидно, что он имел представление лишь об одной, сильно ограниченной стороне жизни покоренной им Европы. Ни один титан не может объять мир Человеческой комедии. «На самом деле в обществе отдельные судьбы идут каждая по своему пути и по большей части не замечают друг друга».

Как же можно разрешить эту проблему? Жюль Ромен находит решение, полностью перевернув фундаментальный вопрос. Вместо того чтобы спросить: «Как объединить индивидов, чтобы составить картину мира?», он задается вопросом: «Как найти место для каждого индивида в картине мира?» Герой его opus magnum[419] – это четверть века жизни Франции или даже всей Европы. Перемещаясь из одного места в другое, масштабные исторические или географические полотна погружают читателя в мощную массу, которая и является истинным сюжетом книги. Пейзажи общества, картины Парижа, Рима, Вердена, Одессы, стихотворения в прозе о толпах или об армии в нужное время придают произведению характерный эпический масштаб. Что же касается отдельных судеб (ведь без них роман все же существовать не может), они вырываются из толпы подобно тому, как падающие звезды вырываются из медленного хоровода созвездий.

Поскольку «в жизни отдельные судьбы часто не замечают друг друга», в «Людях доброй воли» мы встречаем множество персонажей, незнакомых друг с другом, и множество других, которые появляются на мгновение и исчезают навсегда. Некоторые из этих судеб следуют по параллельным путям, потому что, сами того не ведая, подчиняются одним и тем же влечениям, испытывают одни и те же давления, плывут в одних и тех же потоках, присущих нашему времени. На самом деле группа, давшая название книге, «Люди доброй воли», «необязательно состоит из людей, осознающих, что они являются частью этой группы».

Кто же это – люди доброй воли? Все те, кто в годы, когда западный мир двигался к самой абсурдной и самой чудовищной катастрофе, пытались понять это движение и остановить его. Те, кто не страдал «дилетантством хаоса», те, кто верил в человеческую солидарность. Такие люди существовали. Мы были хорошо знакомы с некоторыми из них; мы пытались найти место среди них. Ромен, отнюдь не хулитель природы человека, убедительно доказывает, что, хотя в это тяжелое время массы людей позволяли, чтобы ими руководили злодеи, глупцы и гордецы, на свете существовали и добрая воля, и действительное стремление к лучшему. «Все происходит таким образом, как если бы Целое захотело идти тяжелыми шагами. В сумятице разных проявлений воли непременно должна была существовать и добрая воля… Остается понять, сколько раз люди доброй воли ошибались, сколько раз они позволяли привязать себя к колеснице врага или к вороту пересохшего колодца, подобно слепой лошади?» Кто это – люди доброй воли? И где они были? Они были повсюду. Их можно было найти во всех странах, во всех классах общества, во всех профессиях. Пеги сказал бы, что во всех партиях есть свои мистики и свои политики, и настаивал бы на том, что доброй волей могут обладать только мистики. Впрочем, Ромен находит «своих» и среди политиков. С его точки зрения, надо отличать тех, кто активно или пассивно поддерживает зло, от тех, кто, пусть даже неуклюже, стремится к добру.

Существование подобной команды, история ее деятельности и являются той нитью, следуя за которой Ромен ведет нас через лабиринт фактов. Однако «эпоха» представляет собой бесконечное многообразие. Как нарисовать ее? И, кроме того, как понять, что такое «эпоха»? Когда она начинается? Когда заканчивается? Ромен выбрал в качестве отправной точки своего романа 6 октября 1908 года. Почему? Потому что в этот день Австрия, аннексировав Боснию и Герцеговину, разорвала Берлинский договор, открыв тем самым эру мировых войн. А какая дата будет считаться конечной? «Предварительно, – писал Ромен, – я намереваюсь продолжать свой рассказ до какого-то дня 1933 года, дня, которому я посвящу последний том и который будет симметричен „Шестому октября“. Однако может сложиться так, что события подскажут или навяжут мне другую завершающую дату или другой вывод».

1908–1933-й… Еще раз спросим: как написать картину двадцати пяти лет? Как выделить из бесконечного копошения существ и событий основные и простые линии, необходимые для формирования «понятной без размышлений» совокупности, которой и должно быть произведение искусства? Судя по всему, найти свой «подход» Ромену помогло кино. На протяжении всей истории человечества разные виды искусства оказывали влияние друг на друга. К 1920 году уже никто не мог отрицать влияния музыки на сочинение книг. Кино показало Ромену, как можно выразить многообразие современной жизни путем мгновенных переходов от одного эпизода к другому, путем постоянных перемен места действия, среды и интонации.

Если в XVII веке театральная техника требовала от автора единства места, то в XX веке техника киноэкрана учит синхронности и вездесущности. Помимо всего прочего, присутствие этой синхронности в романе оправданно, поскольку она позволяет описать то, что происходит в голове современного человека. Чем была для женщины, жившей в эпоху Крестовых походов, война, чем были только что уехавшие на войну рыцари? Долгим сном. Для женщины 1944 года, которая еженедельно смотрит в кино «новости», война – это последовательность оживших и живых образов. Для женщины 1963 года публичная жизнь – это телевизионный журнал. Закономерно и естественно, чтобы роман вдохновлялся этой техникой. Конечно, несмотря на множество образов и разнообразие точек зрения, необходимо выбрать и поддерживать единство романического мира. В этом Ромен преуспел благодаря определенному количеству приемов, использованных ловко и с умом.

А) Общие картины, исторические и географические. В этом нет ничего нового. Виктор Гюго в «Отверженных» представляет картину битвы при Ватерлоо и другую картину – портрет французского общества времен Реставрации. Многие романы Бальзака начинаются с длинного и восхитительного описания городской географии. У Ромена нужно прочитать, например, «Париж в пять часов вечера» в первом томе «Людей доброй воли» и «Франция в июле 1914 года». Лучшего описания нельзя найти ни у Гюго, ни у Бальзака.

Б) Второй способ добиться единства произведения состоит в том, чтобы провести через него от начала до конца героев, представляющих автора. «Люди доброй воли» – это не автобиографический роман, героями которого могли бы быть Жаллез или Жерфаньон. Однако Жаллез и Жерфаньон – это два умных человека, и в их мыслях отражены основные события. Они представляют две ипостаси автора – лирика и реалиста. Может быть, не случайно имена обоих начинаются с буквы «Ж», первой буквы имени писателя. Разговор Жаллеза с Жерфаньоном – это диалог Жюля Ромена с Жюлем Роменом. Вот короткий пример:

«Около десяти часов Жаллез увидел, что Жерфаньон оторвался от своих книг и, сунув руки в карманы, вытянув ноги, откинулся на спинку стула. Он воспользовался этим, чтобы сказать:

– Я опять подумал о Бодлере. В его поэзии есть целая область, куда редко заглядывают обычные почитатели его таланта, и в отношении той области твои замечания несправедливы.

– Мистические преувеличения?

– Не совсем. Было бы слишком легко доказать, что они исходят из его эротизма. „В уснувшем звере пробудился ангел“. Нет. Я скорее имею в виду поэта Парижа, его улиц, его портов, поэта большого современного города, которым остается всегда, даже в эротических строчках. Вдумайся в эту удивительную фразу, объясняющую рождение его стихотворений в прозе: „Посещение огромных городов с их бесчисленными связями“. Да, он млеет от удовольствия при виде пышной шевелюры; но и тут чувствуется дух Марселя или Александрии. И другие моменты свежести. Манера вспоминать… Ты знаешь, например, эти строки:

Зеленый рай ребяческой любви,

Там песни, беготня… букеты, поцелуи…

И в роще, вечером, пьянящее вино.

Перечитай их, старина! Ну, что скажешь?

– Да, конечно, весь этот кусок просто чудесный.

– Ты признаешь это сквозь зубы.

– Да нет же!

– Заметь, какая в этом сюжете полнота действия, какая глубина, как это трогает нас! Сравни это с Мюрже или даже с „Песнями улиц и лесов“. О, я не принижаю ни „Песни“, ни Мюрже. Когда Мюрже говорит правду, что с ним иногда случается, ему удается задеть наше сердце. Но послушай! Ты же действительно не можешь все это почувствовать.

– Почему это?

– Потому что у тебя не было парижского детства. Где прошли первые годы твоей жизни?

– В деревне Буссуле, между Пюи и Валансом.

– Это в горах?

– Да, на высоте тысяча – тысяча сто метров. На перевале. Вернее, у входа на огромное плоскогорье.

– Твои родители родом оттуда?

– Да, мой отец был там учителем».

В) У каждой эпохи есть свой каркас, своя иерархия, свои классы, свои власти. Изучая какое-то событие, Ромен проводит нас через все этажи этой иерархии, показывая их короткими кадрами. Например, рисуя битву при Вердене, он вместе с нами оказывается в штабах, на командных постах, среди сражающихся, среди гражданского населения и, в частности, среди политиков, поставщиков вооружения, светских дам и простых людей. Иллюстрируя событие серией мгновенных снимков, он формирует у нас национальное и «единодушное» представление о нем. (Это схема «Чьей-то смерти», примененная к несоизмеримо более важной теме.)

Г) Трудной проблемой для романиста, пытающегося конкурировать с историей, является представление реальных персонажей первого плана. Я имею в виду царствующих особ, президентов республики, премьер-министров, главнокомандующих, прославленных артистов. Достоверность – одно из необходимых качеств романа. Может ли претендовать на достоверность писатель, если станет рассказывать о воображаемом короле Англии, жившем в то время, когда, как мы знаем, царствовал Георг V, или о маршале 1915 года, но не о Жоффре?[420] В «Человеческой комедии» Бальзак осмелился дойти до другой грани творчества, произведя на свет великого писателя (Каналиса) и великого министра (дю Марсея). Жюль Ромен изобретательно и в целом успешно выпутался из этой ситуации, взяв несколько реальных персонажей и смешав их с собственными созданиями. Так, Бриан[421], Жоффр, Клемансо, Галлиени, Жорес[422] становятся действующими лицами «Людей доброй воли», и разговоры, которые они ведут на страницах книги, будучи типичными для исторического романа, отличаются похвальной достоверностью. Ромен даже раскрывает перед нами мысли Бриана. Дело происходит в 1910 году, когда, объявив мобилизацию, он сумел остановить забастовку железнодорожников:

«Сколько бы Бриан ни давал воли своему воображению, сколько бы ни отвергал всяческую, даже подспудную, осторожность, он не мог представить себе, как идет по этой обледеневшей тропинке, по страшной тропинке в скалах над пропастью, которая и есть единоличная власть. Человек, если он не обречен от рождения, как короли, постепенно отрывается от других людей, отдаляется, идет по краю обрыва, принимая на себя все удары ветра, а тропинка становится все у́же… Как это грустно! Не говоря уж об опасности. Или же надо быть немного сумасшедшим. Бриан ни в коем случае не ощущает себя сумасшедшим. И хотя он не питает иллюзий относительно своих товарищей, он не представляет себе жизнь без товарищеских отношений. Посягнуть на общественные свободы. Забыть о законе больше чем на двадцать четыре часа. Приказать жандармам и кирасирам убедить упрямцев. Отправить тех, кто упорно продолжает думать иначе, в Ламбессу или Ля-Нувель… Нет, пусть зеваки аплодируют, пусть правые реакционеры благословляют меня на это, никогда. «Решено: невозможно навсегда остаться непреклонным, как в двадцать лет. Но неужели эти идиоты думают, что мне понравилось бы править, если бы я чувствовал, что вся Республика против меня?..»

…Бриан даже сомневается, что может быть как-то иначе. Он не представляет себе, что человек, даже в плену бредовых амбиций, может найти в себе мужество нарушить законы народа, если он по крайней мере не получил на это секретный мандат или карт-бланш от людей, которых считает своими братьями… «Даже Луи Наполеон… Никто не разубедит меня, что он не решился бы на второе декабря, если бы карбонарии или кто-то еще не сказали ему: „Вы можете идти…“ Вошедший недоверчивый секретарь говорит ему, впрочем, не строгим голосом:

– Пришел господин Гюро.

Но Бриану хочется еще немного помечтать. Он мягко отвечает:

– Попросите его пять минут подождать».

Д) И наконец, необходимо было соблюдать равновесие между «единодушным» романом, то есть романом о Франции, романом о команде, и судьбами отдельных персонажей. В конце концов, именно они и являются тем материалом, из которого сделана жизнь. И здесь Жюль Ромен в значительной мере преуспел. Многие отдельные персонажи его книги привлекают внимание и заставляют волноваться. Читателя действительно занимают любовные истории Жаллеза, история унижений Гро, детские беды и радости маленького Луи Бастида. Прочтите главу о желтых ботинках в «Униженных». Вот образец простых и подлинных чувств. Бастиды бедны. Отец получает двести десять франков в месяц. Но маленький Луи хорошо потрудился, и мать обещала ему желтые ботинки. Она покупает их. Вначале кажется, что мальчик горд и доволен.

«Но пока они шли по улице Орденер, она заметила, что на лице ребенка появилась тень заботы. Он смотрел прямо перед собой. Казалось, он пытается угнаться за какой-то мыслью, слишком трудной для него, ускользающей куда-то вдаль.

– О чем задумался, малыш?

– Ни о чем.

– Ты не рад?

– Нет, что ты, рад!

– Так что же?

– А сколько стоят мои ботинки?

– Девять франков пятьдесят. Ты не слышал, как я торговалась? (Он слышал, но боялся, что ошибся.) Он согласился сбавить только восемь су. Ох, дорогие они! Но это очень хорошая вещь. Кожа чудесная. Конечно, они остроносые, но я уверена, что они тебе не жмут.

– А скажи, мама…

– Что?

– А сколько папа зарабатывает в день?

– Да зачем тебе это надо? О чем ты думаешь?

Ей показалось, что она краснеет. Она испытывала неловкость перед своим ребенком. Она считала, что его вопрос неуместен, и хотела было ответить ему еще резче, но выражение его широко раскрытых глаз, все так же смотревших куда-то вдаль, было слишком серьезным. Она даже не нашла в себе силы солгать.

– Сколько получает папа… Ну что же! Это очень даже неплохо, что он столько получает. Во-первых, ему платят каждый месяц. Платят за воскресенья и праздничные дни. За те дни, когда он работает и когда отдыхает… Не так, как другим… Так гораздо лучше, чем у рабочих.

– Да, но сколько у него получается за день?

– За день настоящей работы?

– Не знаю… Нет… За один день, просто, за день, чтобы прожить.

Она снова покраснела.

– Я не считала… Ну, конечно, не десять франков. Десять франков – это только крупные служащие получают.

– А!.. И девять франков не выходит?

– Ну, во всяком случае, где-то близко. Да к чему тебе это?

Она склонилась, чтобы поближе увидеть его лицо. Радость, только что озарявшая его, куда-то ушла. Он немного сдвинул брови, губы слегка дрожали. Он все так же смотрел прямо перед собой, но свет его глаз подернулся влажной пеленой. Он сильнее сжал руку матери. И внезапно она всем сердцем ощутила мысль, которая мучила его. Ей потребовалось сделать над собой большое усилие, чтобы не расплакаться вслед за ним. Склонившись над ним, гладя его волосы, его беретик, она сказала, пытаясь скрыть свои чувства:

– Мой мальчик! Мой бедный малыш! Мой маленький, дорогой Луи!..»

Е) В своих произведениях Ромен отводит эротике гораздо больше места, чем могли бы позволить себе Бальзак или Стендаль. Ален в своей «Системе изящных искусств» утверждал, что истинному романтизму присуще целомудрие и что описание физической любви не является предметом, достойным художника. Он обосновывает это тем, что чувственные эмоции, пробуждаемые таким образом у читателя или зрителя, слишком сильны и не оставляют места для эмоций эстетических. Портрет обнаженной женщины приобретает эстетическую ценность только благодаря определенной стилизации. Скульпторы, создавая свои шедевры, вдохновлялись Аполлоном, а не Приапом. Я полагаю, что тут вопрос в эпохе и нравах. Петроний, Рабле, Лакло, Пруст или Хемингуэй описывают сцены, на которые не отважились бы ни Расин, ни Рец. Значит ли это, что Расин и Рец были менее чувственными, чем Лакло, Пруст и Ромен? Истина состоит в том, что свобода, с которой писатель говорит о любви, определяется и темпераментом художника, и нравами его времени. Ромен придает огромное значение этим описаниям и не скупится на них. «По тому, как мужчина занимается любовью, – говорит он, – можно определить его наиболее характерные черты». Ален – и Стендаль – ответили бы ему: «Черты живого мужчины… Да… Но не черты героя романа».

Удалось ли автору «Людей доброй воли» воплотить свой замысел в жизнь? Представил ли он нам волнующую и полную картину нашего времени? Сразу же скажем, что на полноту не может претендовать ни одна романическая картина. «Человеческая комедия» – это исполинское произведение, однако она не дает нам исчерпывающую картину Франции XIX века. В творчестве Бальзака почти отсутствуют рабочие, крупная индустрия, двор, романы о Великой армии так и не были написаны, об отношениях с другими странами едва упоминается. Это не имеет значения. У нас нет никаких оснований искать в одном произведении описание всего известного нам мира. Мы имеем лишь право требовать, чтобы автор хорошо знал то, о чем пишет.

Относится ли это к Ромену? Говорили, что он хорошо знает мир выпускников Эколь Нормаль, профессоров, писателей, но плохо разбирается в светской публике и духовенстве, поэтому их описания грешат неточностью. На мой взгляд, ответ здесь будет таким: 1) Ни один человек не может знать всего. Поле наблюдения, выбранное Жюлем Роменом, стало одним из самых обширных в истории литературы. Он хорошо изучил Францию, много путешествовал за границей. Его политики, военные и деловые люди так же достоверны, как его профессора и писатели. Это уже много. 2) Его светская публика и священники если и не достоверны, то уж никак не менее достоверны, чем в романах его соперников. Бальзаковские герцогини иногда изрекают удивительные вещи. Епископ Мириэль у Виктора Гюго не более живой персонаж, чем аббат Жан. Де Марсей удался хуже, чем Гюро. Некоторые главы этого огромного труда выбиваются из общей гармонии. Но только великие романисты находят в себе мужество пойти на большой риск. 3) Тщательное и вдумчивое изучение различных техник придает произведению особую основательность. Я уже говорил о технике описания военных событий при Вердене и о технике политических описаний в отношении Бриана, но вот крохотный пример, в котором меня восхищает достоверность деталей. Речь идет о технике игры с обручем, какой ее понимает маленький Луи Бастид:

«Если будешь долго играть с обручем, как Луи Бастид, и тебе при этом повезет найти обруч, который тебе действительно понравится, то поймешь, что дело обстоит иначе, чем в обычной игре. Попробуй-ка бегать в одиночку, ты устанешь через несколько минут. А с обручем можно играть бесконечно, и не устанешь. Тебе будет казаться, что у тебя есть опора, что тебя почти несут. И если вдруг ты на минутку почувствуешь усталость, тебе вдруг покажется, что обруч по-дружески отдает тебе свою силу.

Впрочем, вовсе не обязательно всегда бежать во весь опор. Когда как следует научишься, можно идти почти шагом. Трудность состоит в том, чтобы обруч не отклонился влево или вправо, или не зацепился за ноги прохожего, который будет отбиваться, как крыса, попавшая в ловушку, или не свалился бы на землю после немыслимых пируэтов. Надо уметь пользоваться палочкой, бить совсем легонько, едва прикасаясь, но при этом постоянно следить за обручем. И главное, между ударами контролировать малейшие движения обруча с помощью палочки, которая все время прикасается к краям обруча то с одной, то с другой стороны, как бы лаская его, поддерживая или поправляя его ход, а конец этой палочки быстро оказывается в том месте, где обруч угрожает отклониться от курса…

Иногда обруч ускоряет свой бег и хочет удрать. Конец палочки следует за ним, не касаясь. Потом он немножко наклоняется, поворачивается. Он ведет себя точно так же, как зверь, который бежит не рассуждая. Надо знать, как поймать его, но тут нужно быть терпеливым. Иначе рискуешь послать обруч в стенку или уронить на землю.

Иногда приходится спуститься с тротуара, и это такое удовольствие – ждать, а потом наблюдать, как обруч делает небольшой прыжок. Тут уж он точно похож на зверька, хитрого и нервного. А потом, до самого тротуара напротив, он все время подпрыгивает на булыжниках, на стыках, дергается и шатается, как будто капризничает».

Кроме того, говорили: «Почему в своих произведениях он отводит столько места странным и преступным персонажам, вроде Кинетта, или причудливым заговорам, похожим на мистификации?» Конечно, в определенной мере потому, что сам Ромен, как мы уже показывали, испытывал странную склонность к заговорам, к «секретам короля», к таинственным посланникам и тайным обществам, но еще и потому, что он верит в значимость их роли в истории и, следовательно, в структуре общества: «Церковь и сама является тайным обществом… Нельзя разобраться в истории монархической Европы, если не представить в центре ее фантастическую паутину, которую являл собой орден иезуитов… Что касается Революции, ее можно объяснить лишь долгой подготовительной работой тайных обществ… Вы никогда не задавались вопросом, почему в неподготовленной, не заминированной заранее Франции с такой ошеломляющей скоростью взорвалось Четырнадцатое июля?.. Если изучать историю под этим углом, вся она представляется состоящей из неожиданностей, превратностей, потрясений, чудес. И все детское, наивное, что могло возникнуть в подобном романе, уцелело благодаря чувству глубокого стремления к идеалу. Все мрачные козни, вызывающие в конце концов лишь улыбку, предстают тяжелым вызреванием нового мира, сравнимым с бесконечным терпением человека, ищущего выход из своей темницы…»

Люди доброй воли выступили в тайный крестовый поход против тирании, против хаоса, против войны, против власти денег, против жестокости. Все это достойно похвалы. Конечно, вполне вероятно, что они часто ошибались в качествах вождей, которых поддерживали, в природе своих целей, в ожидании немедленного результата своих действий. Более того, это даже неизбежно. Нельзя действовать, не совершая ошибок. Но невозможно сомневаться в благородстве их замыслов и чистоте их намерений, и когда я пишу эти слова, то думаю также и об авторе, который и сам был одним из описанных им персонажей и которого я не задумываясь ставлю в один ряд с Людьми доброй воли. «Люди доброй воли» – это по-настоящему большое произведение, не только по объему или уму, но и наполненное большой любовью.

И наконец, кое-кто говорил: «Это слишком большая книга. Произведение искусства должно иметь пределы, надо, чтобы его можно было охватить взглядом, оно должно складываться в уме в единое и понятное целое. Воспроизводить многообразие и беспорядочность мира не означает создавать произведение искусства. Подшивка газет, выпущенных с 1908 по 1933 год, более соответствовала бы идеологии „унанимизма“, чем „Люди доброй воли“. Но это не сделало бы из нее произведение искусства. Где план этого произведения?»

А на это я отвечу, что такой план, теперь уже угадываемый читателем, полностью раскроется только после завершения произведения. Вспомните великий роман Пруста. По мере его появления мы восхищались отдельными фрагментами, не осознавая целого. Но когда появилась возможность сопоставить «Обретенное время» и «Утраченное время», когда образы начала романа, в том числе и маленькое пирожное «Мадлен», вновь возникли в конце, мы поняли, что эта огромная арка стоит на двух надежных и симметричных опорах. Вероятно, так случится и с «Людьми доброй воли», когда последний день эпопеи отзовется эхом первого дня[423].

V

Поэт современной жизни, интересующийся ее технологиями, ее городами, тянущими свои щупальца во все стороны света, ее тайными движущими силами. Мощный писатель-романист, сумевший оживить целый мир и воскресить целую армию при Вердене. Человек доброй воли, который верил и до сих пор верит в силу ума и солидарности людей. Все это превращает Жюля Ромена в одного из великих писателей нашего времени. Другие лучше поняли и описали различные стороны человека. Бальзак и Пруст глубже изучили страсти его души. Но в своей области, то есть в поэзии человеческих групп, Ромен не знает равных. Благодаря уму и культуре он смог сделать для жизни наших дней то, что Рец или Сен-Симон сделали для жизни XVII века. Сосуществование поэта, философа, мемуариста и романиста в одном уме – вот что явилось необходимым условием для того, чтобы была написана Человеческая комедия одной из самых смутных и самых грустных эпох в истории.

Андре Мальро[424]

«Мир стал похожим на мои книги», – написал Мальро. В своих романах он описывал риск, борьбу, революцию, и весь мир стал восстанием и войной.

Всю жизнь он стремился к литературе мужественной, прославляющей отвагу и волю в ущерб сентиментальным ценностям. Его оправдывал дух времени. Сентиментальные ценности царили во времена стабильности и досуга. Молодежь, которая росла под звуки пулеметных очередей, нуждалась в более жестких наставниках. Анализ личности интересовал молодых куда меньше, чем объединение масс. Произведения Мальро, как и книги Хемингуэя, погружавшие их в волны крови и героизма, должны были им понравиться. И понравились.

Однако главная причина обаяния Мальро состояла в том, что его жизнь отвечала его творчеству. Где-то он сказал, что мемуары – единственные книги, заслуживающие того, чтобы быть написанными. Его романы – это преобразованные мемуары храброго и умного человека. Мальро знал и прожил Китай «Завоевателей» и «Удела человеческого», воевал в Испании вместе с добровольцами «Надежды», в 1940 году он находился в танке, как герои «Орешников Альтенбурга», он командовал бригадой во время кампании освобождения. Комбатанты знают это и уважают его. «Для большинства из нас, – писал Гаэтан Пикон[425], – Мальро был тем, кем Пеги, Баррес, а ранее Шатобриан были для молодежи прежних времен». Ему удалось создать шедевр из собственной жизни еще в большей степени, чем Шатобриану. Искатель приключений рискует. В течение пятнадцати лет Мальро ввязывался в мировую революцию, не вступая при этом в коммунистическую партию. Мы увидим, как он круто повернул к войне национальной, голлизму и власти. «Человек, жаждущий сыграть свою биографию, как актер играет свою роль», одновременно автор и исполнитель драмы своей жизни. Он подарил себе прекрасный сценарий. Что бы теперь ни случилось, партия представляется выигранной.

I. Провозвестник абсурда

В наше время много кричат об абсурдности мира. Большинство произведений Камю посвящено «человеку абсурдному», тому, кто измерил пропасть между надеждами человека и безразличием вселенной. Правда, эта идея не нова. Мальро, как многие другие, цитирует Паскаля: «Представьте множество людей в цепях. Все они приговорены к смерти, каждый день некоторых убивают на глазах у других, остающиеся знают, что та же участь ожидает и их самих… Это картина удела человеческого». Да, именно в этом основа абсурда. Смерть – это «неопровержимое доказательство абсурдности жизни».

Для верующих проблема абсурда предполагает очевидное решение. Их вселенная не безразлична, она подчиняется всемогущему Богу, внимательному к судьбе каждого творения, Богу, которого можно умилостивить молитвой. Для них смерть не окончательное уничтожение, но начало настоящего существования. «Смерть, где твоя победа?» Душа продолжает жить и ликует в присутствии Бога. Но для героев Мальро, для Гарина и Перкена, для Жисора и Маньена, Бог мертв. Что делать с душой, если Бога нет? Гарину необходимо верить в абсурдность мира. «Нет ни сил, ни настоящей жизни без уверенности, без навязчивой мысли о суетности мира».

Мальро нигде не говорит о своем согласии с Гариным, и я не думаю, что он с ним полностью согласен. Сам он утверждает: «Отсутствие у жизни конечной цели стало условием действия». Это отсутствие высвобождает действие. Если ничего нет, можно осмелиться на все. Это, говорит Пьер де Буадеффр[426], «демонический соблазн, перед которым Мальро чудом устоял, но которому обычно поддаются завоеватели, от Калигулы до Гитлера». Человек, ничего не имеющий за душой, способен на самые дерзкие аферы. Ему нечего терять. Китайские террористы и испанские летчики бросали на зеленое сукно свои жизни. Эти ставки в их глазах не имели никакой ценности.

Но тогда зачем? Разве не было бы более естественным в этом равнодушном мире жить счастливыми мгновениями, а не искать схваток, пыток и смерти? Ведь Гарин сражается не во имя «цели». С презрительной иронией говорит он о людях, якобы трудящихся для счастья человечества. «Эти кретины видят в этом смысл. В данном случае есть только один смысл, который не является пародией: само эффективное применение силы». Честолюбие? Гарину (в котором есть что-то от Мальро, но только юного) не свойственно честолюбие, просчитывающее будущее и готовящее последовательные завоевания, как спланированное честолюбие Растиньяка, «но он ощущает в себе стойкое, постоянное стремление к могуществу». От власти он не ждет ни денег, ни внимания, ни почета; ничего, кроме нее самой. «Он стал наконец смотреть на осуществление власти как на облегчение, на освобождение. Он поставил себя на кон. Бесстрашный, он знал, что любой проигрыш ограничен смертью».

Такие мысли на каждом шагу упираются в смерть. Иногда она кажется решением. Дед Бергер из «Орешников Альтенбурга» кончает с собой, как это сделал дед Мальро. А накануне своей смерти этот Дитрих Бергер спрашивает у своего брата:

– Если б ты мог выбирать себе жизнь, какую бы ты выбрал?

– А ты?

– Знаешь, клянусь тебе, что бы ни случилось, если бы надо было прожить еще одну жизнь, я бы не хотел другой, чем жизнь Дитриха Бергера.

Самоубийство уже присутствовало в «что бы ни случилось»: и все же этот человек любил свою жизнь и фанатично держался себя самого. Может быть, поэтому он и убил себя.

Для других персонажей Мальро мысль о смерти вызывает навязчивую идею убивать. Эта жестокость возникает в основном у униженных. «Сильное унижение приводит к отрицанию мира. Только упрямое пролитие крови, наркотики и неврозы насыщают такие одиночества». Немец Кляйн в «Завоевателях» дрожит от ненависти. «Не всегда страдать одним и тем же. Я вспоминаю один праздник, который когда-то видел… Ах! Несколько раз пальнуть из револьвера, чтобы разбить эту… не знаю, как сказать, эту… улыбку, что ли. Видел бы ты рожи этих людей, никогда не сидевших без жратвы! Да, дать бы им понять, что существует такая штука, как человеческая жизнь». И еще: «Революция, что это такое? Я тебе скажу: никто не знает. Но прежде всего, слишком уж много нищеты, не только денег не хватает, но… богатые-то живут, а другие – нет».

Это не жалость, чувство, малодоступное героям Мальро, которое многие из них презирали бы. Это необходимость отвоевать для себя и для других чувство человеческого достоинства. «Что вы называете достоинством?» – спрашивают у Кио («Удел человеческий»). Он отвечает: «Противоположность унижению». Это отнюдь не плохой ответ. Достоинство – это самоуважение и возможность требовать уважения от других. Отсутствие уважения перерастает в унижение, которое в свою очередь вызывает терроризм.

Хонг («Завоеватели») избавился от нищеты, но не забыл ее уроков и окрашенную бессильной ненавистью картину мира, которую она ему показала. «Есть только две расы, – говорит он, – нищие и все остальные». Он сделал открытие, что не столько ненавидит счастье богачей, сколько завидует их самоуважению. «Бедняк, – говорит он еще, – не может себя уважать». Он не испытывал бы такого чувства, если бы, как его предки, верил, что существование не ограничивается земной жизнью. Но в это он верить перестал. Участь человеческая представляется во всей своей абсурдности, и он цепляется за то, что ему остается: за ненависть. Он ненавидит идеалистов, потому что они хотят все уладить. Хонг не хочет, чтобы все уладилось. Он анархист. Это экстремальное состояние человека, сознающего свою абсурдность. Среди них есть и творческие натуры. Они-то и прибегают к действию.

II. Авантюры и поступки

«Жизнь – всего лишь камень, брошенный в океан, но, если об этом знаешь, ставишь все на его траекторию». Впрочем, есть тысячи способов рисковать и тысячи видов приключений. Молодой Мальро выбрал революционную борьбу. Не потому, что он верил в коммунистическую революцию. Он никогда не рассуждал как марксист. Некоторые из его героев – коммунисты: Бородин, Кио. Отец Кио, Жисор, говорит: «Мне не хочется ехать в Москву. Марксизм перестал жить во мне. Для Кио это был волевой выбор, для меня – неизбежность». (Здесь нет отрицания марксизма, на жаргоне того времени это называлось «демистификация».) Гарин не захотел вступать в партию, зная, что не сможет соблюдать ее дисциплину. «Его привлекали образ действий и мятежный дух большевиков, но доктринерский словарь и догматизм приводили его в отчаяние». Гарин не любит народ. Конечно, он предпочитает бедных людей богатым потому, что они более человечны. Но в них он чувствует образ мыслей побежденных. «Я прекрасно знаю, что, как только мы вместе победим, они покажут свою низость».

Героев Мальро больше интересуют действия, а не доктрины. Конечно, идейно они отличаются друг от друга. Причем в гораздо большей степени, чем это признавалось. Один критик (Андре Руссо) написал: «Персонажи Мальро настолько нежизненны, что сразу стираются из памяти читателя. От Гарина или Винсента Бергера в моей памяти остались только силуэты, рассуждающие с бомбой или револьвером в руках и метафизикой в мозгах». Я не разделяю этого ощущения. Гарин незабываем, террорист Хонг внушает ужас, идеалист Ченг-Дай удивительно человечен и тонок, чета Кио – Май трагически проживает свою странную любовь, великий делец Ферраль – мощная фигура. Но все эти люди вовсе не хотят преображать свою волю в мысль. Им необходимо проявить себя вовне, уйти от своего абсурдного сознания. Приключения – их алиби. Риск – их стихия. «Как всякое сильное ощущение, опасность, исчезая, оставляла его опустошенным, он снова стремился к ней». Эта фраза относилась к Чену, персонажу «Удела человеческого», но взгляните, как она подходит самому Мальро, который, едва избежав одной опасности, бросается на поиски другой и покидает интернациональную бригаду, чтобы вступить во французское Сопротивление.

До сих пор многие из его героев, причем лучшие из них, были иностранцами в странах, за которые сражались. Гарин не китаец, Кио – полукровка, Бородин не имеет представления о Китае, интернациональная бригада не испанская по определению. Современный искатель приключений, будь то англичанин Лоуренс, воюющий на стороне арабов, или американец Хемингуэй, сражающийся рядом с испанскими республиканцами, был чаще всего чужеземцем в стране, за свободу которой он был готов отдать жизнь. Еще более парадоксально, что герой Мальро (вплоть до 1940 года) не воюет за идею, он плохо чувствует себя в партии. Он борется против богатых, против сильных, против власти, он восстает против всемирного лицемерия, как Ван Гог против академизма, он борется, чтобы бороться. И все это без иллюзий, без сомнения в том, что лицемерие возродится под другой личиной. Это действие в чистой форме.

Я представляю, что в тот день, когда Мальро открыл в де Голле героя себе по сердцу, питающего по отношению к людям не больше иллюзий, чем он сам, и не только не чуждого его цели, а тесно спаянного с ней, он испытал глубокое умиротворение. Возможность поставить приключение на службу порядку облегчала задачу. Сражаться за Францию, сражаться за Запад, за культуру, – это совпадало, наконец, с глубинной природой Мальро. Франсуа Мориак, человек с глубочайшей интуицией, предчувствовал эту эволюцию еще в то время, когда «Удел человеческий» был удостоен Гонкуровской премии и когда буржуазное капиталистическое общество в каком-то опьянении короновало молодого человека, грозившего ему мятежами и всеобщими забастовками и действовавшего заодно с теми, кто отделял Европу от Азии.

«Мы живем в странном обществе, – писал тогда Мориак, – оно состарилось, ему скучно, оно прощает тех, кто его развлекает, даже пугая его… Талант его обезоруживает. Вот юноша, с мальчишеских лет идущий на него с кинжалом в руке. И что же? Он талантлив, более талантлив, чем другие в его возрасте… В году Божьей милостью 1933-м хорошая книга все извиняет». Удивительно, что Гонкуровская премия и это признание заставили Мориака вообразить «вторжение успеха в судьбу, ориентированную на отчаяние». Он заключает: «В конце концов, честолюбие – это возможный выход». В 1945 году Мориак выиграл пари у себя самого, Мальро стал министром.

Что касается меня, в его книгах я был потрясен технической компетентностью в самых различных областях. Там есть люди физического труда, как Чен, способные на простые и грубые действия. Но действия требуют вождей, а вожди, чтобы командовать, должны знать, о чем они говорят. Мальро изумительно понял механизм подрывной деятельности, терроризма и революции. Он поймет и механизм управления. Он знал, что в итоге только профессионалы могут победить в революции. «Революция начинается как широкий незаконный захват власти», – говорит Гарсия («Надежда»). Эрнандес отвечает: «Эти отряды будут раздавлены двумя тысячами солдат, знающих свое ремесло». И Хименес: «Смелость самоорганизуется, она живет и умирает, ее нужно держать в порядке, как винтовку…»

Мальро говорит о войне как профессиональный солдат: «Убивать – это экономическая проблема: потратить как можно больше железа и взрывчатки, чтобы потерять как можно меньше живой плоти». Американские генералы, которых я знал в 1943–1945 годах, придерживались этого принципа. Нельзя забывать, что Мальро был действующим летчиком, командиром эскадрильи, командовавшим республиканской авиацией в битве за Медельин. Эта компетентность придает его описаниям войны неопровержимую достоверность.

«В Теруэле три самолета летали над полем; каждый высматривал сигнальные огни остальных, для того чтобы сгруппироваться. Внизу трапеция поля, казавшегося теперь таким маленьким, терялась в ночной бескрайности сельской местности, где для Маньена все совпадало с этими жалкими огнями…» «Один за другим, первый, второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой, из облаков появились вражеские самолеты. Республиканские истребители были одноместными, с низко посаженными крыльями, их нельзя было спутать с „хенкелями“. Маньен снова напряженно посмотрел в бинокль: три самолета сблизились. „Если бы у нас были приличные пулеметы, мы смогли бы удержаться“, – подумал он. Но это были всего лишь старые, неспаренные „льюисы“. „Восемьсот выстрелов в минуту, помноженные на три, равняются двум тысячам четыремстам. Каждый «хенкель» может сделать тысячу восемьсот выстрелов, умножить на четыре, получается семь тысяч двести“. Он это знал, но всегда получал удовольствие, повторяя».

Еще более удивительную компетентность, достойную Бальзака, Мальро проявляет в глубоком понимании дельца Ферраля. Мне нравится сцена, где Ферраль оказывается лицом к лицу с «директорами больших кредитных учреждений»… «Со времен войны эта горстка, развалившаяся на диванах, стоила французской казне, только государственным фондам, восемнадцать миллиардов». Очень хорошо, как он и говорил десять лет назад: «Каждый, кто просит совета, куда инвестировать свои средства, у малознакомого человека, наверняка будет разорен». Эти слова могли бы принадлежать Гобсеку – я говорю это в похвалу. И Гобсек был великим дельцом, и Мальро не давал себя провести.

Кривая деятельной жизни четко прочерчена в названиях трех частей «Надежды». 1) «Лирическая иллюзия» (она была непродолжительна и уступила место ясности отчаяния). 2) «Проявление Апокалипсиса» (это война ради войны, терроризм ради терроризма). 3) «Надежда» (после авантюры встает, как заря, желание надеяться). «Нет пятидесяти способов воевать; есть только один, и это – быть победителем». Человек – это сумма его поступков. Действуя, он создает свою историю. И да будет она столь велика, сколь возможно. Вот цель, и вы выходите из абсурда.

III. Человек и история

Конечно, у Мальро космическое мышление. То, что он замечает сейчас, вызывает у него в памяти картину бывшего ранее. Находясь в 1940 году в плену и наблюдая за своими сотоварищами, он видит (как Пруст узнавал в солдатах 1914 года французов Сент-Андре-де-Шан) лица готов и вековую память бедствий. «Из-под этой вековой привычки к несчастью проглядывала не менее древняя человеческая хитрость, тайная вера, терпение вопреки всем поражениям, то, что когда-то испытывалось перед голодом в пещерах… В оцепенении нашей берлоги, под вечным солнцем, шепчет доисторический голос». Войдя со своими танками, в скрежете гусениц, в оставленную деревню, он находит там вечные риги, урожай, собачонок.

«Я слышу за этим живописным изобилием шорох и жужжание веков, уходящих так же далеко, как потемки этой ночи: риги, переполненные зерном и соломой, с балками, прячущимися под побегами гороха, с боронами, жердями, дышлами, деревянными повозками, где все – зерно, дерево, солома или кожа (весь металл реквизирован), – все окружено догорающими кострами беженцев и солдат. Это риги времен готов; а наши танки, заправляющиеся водой в конце улицы, похожи на чудовищ, преклонивших колени перед библейскими источниками… О, какая древняя жизнь!»

Ему нравится воскрешать в памяти тысячелетия и слушать шепот веков. И задаваться вопросом: правомерно ли искать вечного человека в человеке современном? Вот одна из тем рассуждений, составляющих значительную часть «Орешников Альтенбурга». Эта прекрасная книга, одна из лучших у Мальро, воскрешает для нас беседы Понтиньи, Шарля дю Боса[427], Андре Жида, Поля Дежардена[428], и, если не ошибаюсь, Мальро, описывая разговоры в Альтенбурге, думал о цистерцианском аббатстве. Мне кажется, я узнал черты Шарля дю Боса в графе Раво. Но Мальро в основном давал слово немецкому ученому Мельбергу, излагавшему идеи, аналогичные мыслям Фробениуса[429].

Как считает Мельберг, специалист по Африке и древним цивилизациям, когда ученый погружается в глубь веков, он обнаруживает в потустороннем мире царства Ур[430], в загробном мире шумеров те же города, то же государство, общество, похожее на муравейник; в жреческом загробном мире – царя, сила которого возрастает в зависимости от фазы луны и которого умерщвляют в случае затмения. Этот царь одновременно и есть сама луна. Мы находимся в космических владениях, предшествующих всем религиям. «Убивают в вечности. Боги еще не родились». Позже, будь это буддизм, иудаизм, христианство, ислам, весь известный нам мир пришел к религиозному мышлению. «Но ментальная структура, заключенная в космической цивилизации, также несовместима с религиозной ментальностью, как христианская вера с вольтерианским рационализмом». Где же здесь вечный человек?

Некоторые народы не ведали связи между половым актом и рождением ребенка. Как дать им понять христианство и Благовещение? А другие еще не знали товарообмена. Как им объяснить нашу экономику и социальные структуры? Где связь между ними и нами? «История, – говорит Мельберг, – должна дать смысл человеческой авантюре – как боги. Объединить человека и бесконечность… Мы люди только потому, что мы думаем; мы думаем только то, что нам разрешает история, а она, несомненно, не имеет смысла». Но нам это невыносимо. Пусть это называется историей или как-нибудь иначе, но нам нужен понятный мир.

«Сознаем мы это или нет, только он один утоляет нашу жажду выжить. Если ментальные структуры бесследно исчезают, подобно плезиозаврам, если сменяющиеся цивилизации годны только на то, чтобы отбрасывать человека в бездонный колодец небытия, если существование человечества поддерживается только ценой неумолимых метаморфоз, не имеет значения, что люди в течение нескольких веков передают друг другу свои понятия и технологию: ибо человек – это случайность, а мир создан из забвения».

В Мельберге воплощена частица Мальро, причем негативная. Когда другой участник дискуссии доказывает, что все это парадоксально, что в человеке есть нечто вечное и мы очень хорошо понимаем произведения египетского или готического искусства, в ответ мы слышим, что художник (и те, кто его понимает) – это исключение; что христианство изобиловало нехристианами, а в Египте было полно крестьян, которые не были египтянами. Вы находите, что риги и урожаи вечны? Конечно.

«Чем меньше люди внедрены в свою цивилизацию, тем больше они походят друг на друга, согласен! Но чем меньше они в нее внедрены, тем вернее они исчезают… Можно представить себе постоянство человека, но это постоянство в небытии… Вне мысли вы можете иметь или собаку, или тигра, или льва, если вам хочется, но это всегда будет животное. Все люди, безусловно, едят, пьют, спят, развратничают; но едят разное, пьют разное, мечтают о разном. Общего в них только сон (если он без сновидений) и смерть».

Здесь надо напомнить, что речь идет о дискуссии. Утверждения Мельберга преувеличены, и Мальро это хорошо знает. Второй собеседник не понимает, почему жизнь человеческая не может стать историей. «Самая большая тайна, – говорит Вальтер Бергер, – не в том, что мы случайно оказались вброшенными между изобилием материи и звездами, а в том, что в этой тюрьме мы создаем образы, достаточно мощные для того, чтобы отрицать наше небытие». Мы еще встретим эту мысль, когда будем рассматривать взгляды Мальро на искусство. Но история – это уже другая форма творчества. Она навязывает вразумительное упорядочение массы фактов, на первый взгляд бессвязных, что является и научной задачей. Мальро не принимает «историю-царицу» гегельянства или марксизма, бесповоротных течений, увлекающих человечество. История творится человеческой волей каждое мгновение, в каждой точке земли. «Человек – это не то, что он прячет… жалкая горстка секретов… Человек – это то, что он делает».

И если то, что он делает, не лучше понято в тысячелетиях, как не поняты нами лунные цари и люди-пантеры, что за важность? Пеги некогда показал, что обращающиеся к потомкам никогда не думали о том, кто эти потомки. «Что потомки похожи на них. Что потомки – это они сами позже… Они хотят сделать потомков судьями. У потомства будут другие заботы, знайте это: их собственные». Пеги прав. Потомки интересовались Цезарем, да, но меньше, чем каким-нибудь министриком (во время его пребывания на посту) или звездой сцены (современной им). Потомки иногда немножко думают о Цезаре, иногда – о Людовике XIV, но одновременно об обоих думают очень немногие. А если и думают, то либо в связи с Версалем или Сен-Симоном, либо в связи с произведениями искусства. Это возвращает нас к основной мысли: человек – это то, что он делает или заставляет делать других.

Мальро и его герои неравнодушны к завоеванию места в истории. «Присутствовать среди большого числа людей и, может быть, надолго. Я хочу оставить шрам на этой карте. Раз уж я должен играть со своей смертью, я предпочитаю играть с двадцатью племенами, а не с ребенком». С двадцатью племенами? Лучше уж с целой нацией, древней нацией, принесшей герою огромный вклад своего прошлого и своей славы. Потому что народ – это также и то, что он сделал.

«Вот он, французский крестьянин, прислонившийся как камень к вселенной… Приоткрытые двери, тряпки, следы ушедших людей, библейский рассвет, где сталкиваются века. Как проникает весь ослепительный секрет утра в того, кто припадает к нему пересохшими губами! Со смутной улыбкой приоткрывается тайна человека, и воскрешение земли – не более чем его трепетное окружение. Я понял теперь, что значили древние мифы о существах, вырванных у смерти. Я уже не помню о страхе. То, что я ношу в себе, – это открытие простой и священной тайны.

Быть может, так Бог смотрел на первого человека…»

Космическое осознание священного, историческое осознание Франции – вот что является самым жизненным в зрелом Мальро.

IV. Эротика и любовь

Многие люди думают найти абсолют в любви, союзе одновременно плотском и мистическом. Но только не герои Мальро. Они ищут убежища не в любви, а в эротике. «Эротика появляется в книге, как только к отображению физической любви примешивается идея принуждения», – пишет Мальро в предисловии к «Опасным связям».

Почти все мужчины, которых он описывает, мечтают о ситуациях, в которых они смогут принуждать женщину к объятиям или причинять ей боль. Женщина для них – объект наслаждения, вещь в ряду других вещей.

«– Когда ты в первый раз переспал с женщиной, что ты потом почувствовал? – спросил Жисор.

Чен сжал кулак.

– Гордость.

– Потому, что ты мужчина?

– Потому, что я не женщина.

В его тоне не было злобы, только полное презрение».

Принудить, презирать и этим подтвердить себе свое могущество – вот что ищут в эротике Ферраль («Удел человеческий») и Перкен («Королевская дорога»). Им нравится, когда их жертва (нельзя назвать ее партнершей) не соглашается. Они хотят видеть в ней анонима. Пусть это будет просто особь «другого пола». Перкен уверен, что почти все мужчины в глубине души женоненавистники. «Его обладание телом было похоже на избиение». Что касается Ферраля, «он наслаждался, представляя себя на месте той, которую он принуждал, это было ясно. В итоге он совокуплялся только с самим собой, но, чтобы все получилось, он должен был быть не один».

Положение, которое оправдывает ярость и ненависть к женщине. Вот письмо Валери, сильной женщины, к Ферралю: «Дорогой, я не та женщина, которую имеют, не то глупое тело, которым наслаждаются и при этом лгут, как лгут детям или больным. Вы многое знаете, дорогой, но, может быть, вы умрете, так и не заметив, что женщина тоже человек… Я отказываюсь быть настолько телом, насколько вы – чековая книжка». Клод Мориак показал, что некоторые откровения Колетт совпадают со словами Валери у Мальро. Что знает мужчина о наслаждении женщины? Почти ничего. То, что ей захочется выразить – или в чем притвориться.

Но у мужчин Мальро это неведение становится острой болью. Клод Мориак отметил, что Д. Лоуренс «очаровал Мальро» чувством меры, когда он пытался понять эротический опыт с точки зрения женщины. «Ни один мужчина не может говорить о женщинах, – говорит Валери, – потому что ни один из них не понимает, что каждый новый макияж, каждое новое платье, каждый новый любовник предполагают новую душу». И это правда. Ферраль не понимает. И тогда он пытается раздавить.

Легко представить себе, что эротика, нуждающаяся в принуждении, перетекает в садизм, в потребность причинять боль. Ферраль представляет себе свою любовницу «привязанной к кровати, захлебывающейся в крике, так похожем на крик наслаждения, связанной, извивающейся от боли, потому что в соитии она этого не делала». Всего один шаг до навязчивой идеи убийства. Поначалу террорист ужасается своим поступкам. А кончает тем, что наслаждается ими. Чен и многие другие одержимы жаждой крови. «Почти эротическое влечение к смерти», – пишет Гаэтан Пикон, а Марсель Тьебо: «роман, сочащийся кровью». Для Чена в воспоминании о смерти гораздо меньше раскаяния, чем желания. Как для тигра-людоеда, для террориста, совершившего первое убийство, исчезают преграды: он испытывает необходимость повторить. Или рискнуть собственной жизнью. Вызов, брошенный смерти, – это одна из форм эротики, проявление высшего могущества.

Этот садизм распространяется и на читателя, который на протяжении многих страниц находится под властью нарастающего страха. Конец «Удела человеческого», где заключенные ждут пыток, а потом будут заживо сожжены, брошенные в паровозные топки, выносим с трудом.

Остается ли место для любви-страсти в этом аду эротики и садизма? Давно уже говорится, что любовь-страсть – это христианская выдумка, замечательная, связанная с уважением к человеческой личности, с культом Девы, наконец, с Крестовыми походами, которые украшали женщину престижем отсутствия. Но есть и более древние формы любви, любви Гектора к Андромахе, Улисса к Пенелопе, Иакова к Рахили. Привязанность, стойкая преданность, усиливающая желание, не только понятны, но и неизменны во всех развитых цивилизациях.

И Мальро иногда описывал ту любовь, в которой простейшая половая потребность сочеталась с интуитивным пониманием партнера. Вот один из таких примеров – Кио и Май:

«Эта любовь, порой судорожная, которая объединяла их, как больной ребенок, это общее понимание жизни и смерти, это телесное согласие… Только для Май он не был тем, что он делал; только для него она была отделена от своей биографии. В объятиях, которыми любовь хранит прильнувших друг к другу людей от одиночества, она приносила свою помощь не мужчине, она помогала безумцу, ни с кем не сравнимому чудовищу, предпочтенному всем, как каждое существо самому себе, тому, кого лелеют в своем сердце. После смерти матери Май была единственной, для кого он был не просто Кио Жисор, но самый близкий друг. „Согласие полное, завоеванное, избранное, – думал он в необычайном единении с ночью, как будто его мысль была несовместима со светом. – …Только с ней одной у нас такая взаимная любовь, не важно, в разлуке мы или нет. У других это бывает, когда у них больные дети, которые могут умереть…“ Это, конечно, не было счастьем, это было что-то первобытное, сочетавшееся с темнотой, от чего в нем разливался жар, приводивший к неподвижному объятию, щека к щеке, – единственное, что было в нем таким же сильным, как смерть».

Да, это действительно любовь, как и то чувство, которое соединяет Анну и Касснера («Время презрения»). Но для Касснера, так же как для Кио, абсолют в другом.

V. Разменная монета абсолюта

Под разными личинами герои Мальро всегда находятся в поисках Грааля – Абсолюта. Чего-то конкретного или законченной идеи, несокрушимой, за которую мог бы зацепиться колеблющийся и неопределившийся индивид. Раз Бог умер, им остались только революция и надежда. Но в них надо верить, а они не верят. Опиум действия в чистом виде, войны в пустоте на время заменила марксистская вера, но и она в свое время умерла. Война за Францию, примирение с историей предлагали более прекрасный путь, и Мальро выбрал его. Но ему видна и другая возможность спасения, связанная с историей, это – культура; другой способ преодоления мира – искусство, воссоздание мира. «История пытается трансформировать судьбу в сознание, а искусство – трансформировать ее в свободу». И в другом месте: «Искусство дрожащей старческой рукой отомстит подавляющему и смехотворному миру, принудив его к бессмертию».

Всякое большое искусство – это созидание. Оно порождает сильные чувства, необязательно показывая, что́ их вызывает в жизни. «Изумительный солнечный закат в живописи – это не просто прекрасный закат, это закат на полотне великого художника». Чтобы подтвердить музыкальным примером утверждение Мальро, вспомним, что лесные звуки в «Зигфриде» – это не пение птиц, это пение Вагнера. Мальро цитирует владельца гаража из Касси, который видел, как работал Ренуар: «Там была большая картина. Я сказал себе: схожу-ка, посмотрю… а там были голые женщины, которые купались в другом месте. Не знаю, куда он смотрел и что-то менял в уголке». Видение Ренуара – не только способ увидеть море (из которого он создал ручей – «Прачек»), но создание мира, которому принадлежит синева, похищенная им у бесконечности.

Короче говоря, «великие художники – не описатели мира, они его соперники». Бальзак говорил: «соперничество с гражданским состоянием», но это нечто большее: соперничество со Вселенной, и здесь находится возможность спасения через искусство. В прекрасном творении исчезает разлад между человеком и космосом. Художник перестает быть человеком абсурдным. Творение – это «частица мира, ориентированная человеком». Художник теряет чувство зависимости, как космонавт ощущает невесомость. Он избавляется от социального притяжения. Это всего лишь образ. Балет освобождается от земного притяжения благодаря легкости танцовщиков, мультипликации Уолта Диснея – победа над Ньютоном. Гениальный портрет – это картина, которая прежде всего самодостаточна и самоценна, а не является только подобием некоего лица. Венера Тициана не вызывает желания заняться с ней любовью, она вызывает желание восхищаться ею. Представление «Царя Эдипа» не вызывает у зрителя желания выколоть себе глаза, оно вызывает желание вернуться в театр. Освобожденный художник приносит своим почитателям эхо их освобождения. «Последующие поколения испытывают благодарность за прошлые победы, которые кажутся им обещанием будущих».

Я излагал в другом месте, почему я думаю, что художник, как и ученый, руководит природой, только подчиняясь ей или, точнее, заимствуя у нее материал для творчества. Имеет значение, чтобы в искусстве преобладали силы природы, а не податливые фантомы сознания. Высокое рождается, когда яростные проявления жизни (страсти, грозу, бурю, войну) художник подчиняет форме. Самые ужасные драмы благодаря гению Шекспира становятся источником высочайшей поэзии. Достоевский пишет: «Главное – сделать из Карамазовых произведение искусства». Мальро считает, что художник должен сводить к минимуму заимствования из окружающего мира, упрощать формы и даже изобретать их. Большие современные художники отказываются от «искусства удовлетворять», доставлять связанное с сентиментальностью или чувственностью удовольствие публике, чтобы жить в собственном мире, где есть место самым великим творцам прошлого, и даже прошлого доисторического, которое они освещали. Мане, Брак, Руо[431] познакомили нас с великим буддистским искусством, с искусством шумерским и доколумбовым. До возникновения современного искусства мы не видели ни кхмерских голов, ни тем более полинезийских скульптур просто потому, что на них не смотрели.

Культура – это наследие, великая культура – это наследие всего человечества. «Всякая культура предполагает сохранить, обогатить или видоизменить, не ослабляя, идеальный образ человека, полученный от тех, кто его выработал. И если мы видим, что страны, наиболее увлеченные своим будущим, как Россия и вся Америка, стали еще внимательнее к своему прошлому, то это потому, что культура – это наследование качества мира». Благодаря Воображаемому Музею, открытому теперь для всех, стало доступным искусство всех времен. Там мы открываем в человеке постоянные ценности, в каком-то смысле вечные.

Эта общность устанавливает связи, «позволяющие человеку не быть случайностью во Вселенной. Я вспоминаю, с каким волнением этим летом, в деревне, я принимал пятьдесят студентов, съехавшихся со всех сторон: черных и желтых, американцев и советских. Я констатировал, что со всеми было легко общаться через Стендаля и Чехова, Мелвилла и Достоевского, через Хокусаи и Сезанна. «Искусство противостоит судьбе». Оно противопоставляет древнему и свирепому Року другую судьбу, созданную человеческими руками.

Это что-то вроде Обретенного времени (в значении Пруста) на лестнице человечества. «Победа каждого художника над своим рабством присоединяется к победе искусства над судьбой». Гуманизм, провозглашает Мальро, не в том, чтобы сказать (как Гийоме, по словам Сент-Экзюпери): «То, что я сделал, не сделал бы ни один зверь». Скорее, надо сказать: «Мы отказались от того, что хотел в нас зверь, и мы хотим найти человека всюду, где мы видим, что его подавляет». Верующий посчитает слишком шатким это выживание человека, несмотря на столькие преобразования; завтра термоядерная бомба может уничтожить витражи Шагала и голубые картины Пикассо так же, как статуи мемфисских династий. По правде говоря, все это не важно, потому что ужас исчезнет вместе с ужасающимися, а желание выжить – за отсутствием выживших. Но «как это прекрасно, что животное, знающее, что ему суждено умереть, вырывает у иронии туманностей песнь созвездий и наугад забрасывает ее в века, которым она принесет неведомые слова».

Это тема Пруста, в описании смерти Берготта: «Его похоронили, но всю траурную ночь его книги, выставленные по три в освещенных витринах, бодрствовали, словно ангелы с простертыми крыльями, и казались символами воскресения того, кого больше не было»[432]. И Мальро, как эхо: «В тот вечер, когда Рембрандт еще рисует, все великие тени и пещерные художники следят взглядами за нерешительной рукой, которая нарисует им или новую жизнь, или новый сон… И эта рука, за дрожью которой следят в сумерках тысячелетия, дрожит от самого тайного и высокого, от силы и чести быть человеком». Мальро в своей философии искусства показывает то же космическое сознание, тот же вкус к панорамному видению, охватывающему века, что и в своей философии истории. Он нашел в искусстве валюту абсолюта.

Но только разменную монету. Флобер ставил художника выше святых и героев и требовал от писателя отказа от мира и страстей. «Ты опишешь опьянение, войну и любовь, старина, если ты не пьяница, не любовник, не солдатик…» «Такая мысль была бы невозможна, – пишет Мальро, – для Эсхила, как для Корнеля, для Гюго, как для Шатобриана, и даже для Достоевского». Мальро, эстет, справедливо заключает, что не страсть разрушает произведение искусства (как думал Флобер), а желание доказывать. Шедевр может быть «ангажированным», но он никогда не должен быть дидактическим. Он не должен быть свидетелем на чьей-нибудь стороне, но он вполне может изменить ценность чувств, например доверительный индивидуализм (Стендаль) в пользу мужского братства (Сент-Экзюпери). И в итоге это то, что сделал Мальро в своих романах – и в своей жизни.

Если бы мне предстояло написать биографию Андре Мальро, чего не случится, так как он слишком молод, а я слишком стар, я бы озаглавил ее на бальзаковский лад: «Андре Мальро, или Поиск абсолюта».

Альбер Камю[433]

Его язык строг и прост, его стиль необыкновенно образен, он мыслит смело, сильно и точно. Однако его необычайная литературная судьба несколько неожиданна. Он стал, еще совсем молодым, не «властителем дум» (эта формулировка вызывала у него смех), но живым отражением молодого поколения французов. Иностранные читатели приняли его с такой горячностью, что он получил Нобелевскую премию в том возрасте, когда иные тщетно мечтают о премии Гонкуровской. Так был ли он, как Бальзак или Толстой, замечательным создателем характеров, вдохновителем мира? С какими-то оценками этой личности согласиться невозможно. Его романы – это эссе в жанре фантастики, его персонажи не преследуют неотступно читателя. И в то же время его слава в целом представляется нам справедливой. Нужно объяснить это несоответствие и это признание.

I. Очерк жизни

Альбер Камю родился в 1913 году, отец его был алжирец, мать – испанка. Детство он провел с матерью (отец погиб на фронте в 1914 году), в одном из бедных кварталов Алжира. Он сам рассказал, что представляли для него солнце Алжира и нищета Белькура. «Нищета не позволила мне поверить, что все прекрасно под солнцем и в истории, солнце научило меня, что история – это еще не все». Нищета научила его уважению к страданию, солидарности с бедняками, но отнюдь не озлобленной солидарности буржуа, оторванного от класса, который считает своим долгом «поддерживать», чтобы снискать себе прощение. Камю всегда придерживался умеренности и строгости. Дома он чувствовал себя лишь «на острове бедности».

Следует отдать должное матери-испанке. Испанцам свойственно достоинство, благородство даже в нищете, вызов перед лицом смерти. В характере Камю много кастильского. «Кастильство принесло мне вред», – сказал он. Возможно, но оно также способствовало тому, чтобы заставить уважать его. Честь повелела ему написать «Бунтующего человека», книгу, которой суждено было поссорить его кое с кем из друзей и удивить некоторых его читателей. Человек страстный, что очень свойственно испанцам, он никогда не знал одного – зависти. Честь предохранила его от злопамятства, которое делает злым, и от удовлетворения, которое выдает глупость. Роже Мартен дю Гар говорит о его «бунтарской горечи». Я свидетельствую это только несколькими достаточно редкими страницами. Камю абсолютно не принимал этого слова – горечь. Если его иногда обуревало это чувство, он умел подавить его.

Солнцем он был наделен вполне. Нам, людям дождей, туманов и утренних заморозков, трудно вообразить физическое ощущение счастья ребенка, который бегает голышом по берегу теплого моря. Иногда французы удивлялись упорному желанию алжирских изгнанников остаться на юге. И тем не менее это вполне естественно. Кто познал мягкость такого климата, не может ни забыть его, ни отказаться от него. «Я жил в скудости, но и в своего рода наслаждении». Он был сформирован «этой уникальной зимой, которая вся сверкает от холода и от солнца, этого синего холода». Каждая минута жизни «несла в себе свою частицу чуда и свое лицо вечной молодости».

Тут нужно прочесть «Бракосочетание в Типаса». «Под утренним солнцем в воздухе витает необыкновенное счастье… Здесь я понимаю то, что называют величием: право любить безоглядно. В мире существует только одна любовь. Касаться тела женщины – это то же, что впитывать в себя странную радость, которая нисходит с неба к морю… Ветерок свежий и небо синее. Я безоглядно люблю эту жизнь и хочу говорить о ней бесконечно, она внушает мне гордость за то, что я человек. Однако мне часто говорили, что гордиться тут нечем. Нет, есть чему: это солнце, это море, это мое бьющееся молодое сердце, мое посоленное морем тело и бескрайний пейзаж в желтых и синих красках, где сливаются нежность и величие». Этот гимн, написанный очень простыми словами, по-своему очень красив. В нем то же горение «Яств земных» Жида, но более свежее и более здоровое.

Можно было ожидать, что этот контакт со светом и водой сформировал человека здорового. Сначала так и казалось. В начальной школе, в лицее, потом в спортивном клубе Алжирского университета он был атлетом, прекрасным футболистом. И в то же время атлетом мысли: его педагог по философии, Жан Гренье[434], который так и остался его наставником, очень ценил его и побуждал к дальнейшим, более глубоким, занятиям. Но над ним висела угроза туберкулеза, требовались лечение, санаторий. И потому – поездки в Египет, которые его изменили. «Наслаждение сбивает нас с пути, путешествие – это аскетизм, который возвращает нас на него». Я предполагаю, что Камю выздоровел, потому что на привычных нам портретах он выглядит человеком крепким, радостным, его тронутое морщинами лицо на них словно вопрошает нас и энергично нам кивает. «Тяжкое и слепое упорство», – говорит он.

Очень молодым он уже писал. Он хотел говорить о своем счастье жить, почти как Гёте, но с «ностальгией без романтизма об утраченной бедности». Источник его гениальности кроется в этом мире нищеты и солнечного света. Ему было всего двадцать два года, когда он написал свои эссе, «Изнанка и лицо», о двоякой сути вещей. Его стиль удивил своей зрелостью мастера. Прельщенный театром, он и как актер, и как автор попробовал себя там, одновременно работая над дипломом в высшей школе о Плотине и Блаженном Августине (связь эллинизма и христианства). В нем мы ощущаем богатство круга чтения, на которое, должно быть, ориентировал его Жан Гренье. Однако он женился – первая женитьба, которая долго не продлилась, – и вступил в партию коммунистов, с которой через год порвал.

По правде сказать, он не был создан для партии. «В больших делах должны быть принципы, – говорил он, – в малых достаточно сострадания». И еще в «Записных книжках»: «Самую большую неприятность мне доставляют генеральные идеи», что напоминает мне слова Алена: «Все генеральные идеи ложны, в этом и состоит генеральная идея». Мир не казался Камю ни объясненным, ни объясняемым. Он не был ни христианином, ни марксистом, не был никем; он был Альбером Камю, сыном солнца, нищеты и смерти. Интеллектуал? Да, если интеллектуалом считать того, кто раздваивается, кто играет жизнью и считает себя вполне благополучным. Художник? Безусловно, хотя он в этом сомневается. В двадцать три года у него было «четкое чувство, что в искусстве уже больше делать нечего. Остались лишь эффект, авантюра». В своих «Записных книжках» он приводит один стих из «Фауста»: «Эффект – это все, слава – ничто». Во всяком случае, если ему суждено стать писателем, то это для того, чтобы выразить свою мысль, и еще больше – свою жизнь. «Большой художник прежде всего большой любитель жизни». Он отказывается от должности преподавателя в Сиди-Бель-Аббесе, «чтобы не увязнуть».

В 1938 году Камю начинает работать в газете «Альже републикен», которую издает Паскаль Пиа[435]. В том же году он пишет драму «Калигула» и начинает работать над «Посторонним» и «Мифом о Сизифе». С тех пор он с удивительной скороспелостью определяет главные темы своего творчества. В его записных книжках того времени уже проскальзывает тема «Чумы». Следовательно, неправильно представлять эту книгу только как произведение о войне и оккупации. Скорее мы должны сказать, что, взявшись за большое полотно, он ввел туда войну. В дальнейшем мы увидим, какие мысли его будоражили, но нужно закончить curriculum vitae[436]. Снова женившись в 1940 году, он уезжает во Францию и работает в «Пари суар», потом участвует в движении Сопротивления «Комба». В 1944 году, после освобождения, он становится главным редактором газеты «Комба», родившейся в этом движении. И тут со скоростью, которая достойна «Тысячи и одной ночи», успехи его изданий и успехи в театре делают его одним из самых знаменитых писателей. За пять лет он завоевал всемирную известность. Во время моей поездки по Америке, Северной и Южной, меня повсюду расспрашивали о «Сартре и Камю», которых молодежь, казалось, объединила в одно и которыми зачитывалась. На деле же Камю всегда отказывался признать сходство в мыслях своих и Сартра. «Бунтующий человек» позднее приведет к разрыву между этими двумя писателями.

В 1956–1957 годах Камю, алжирский француз, потрясенный гражданской войной, призывает два сообщества к перемирию. В 1957 году он получает Нобелевскую премию, что объясняется сколь качеством произведения, столь и репрезентативностью его личности, а также желанием Шведской академии перед лицом трагедии, раздирающей Алжир, без ненависти и без упрека выразить свою симпатию одному из алжирцев. Этот знак уважения стоил ему, как и следовало ожидать, оскорблений и нападок. Жану Клоду Брисвилю[437], который спросил его об этом, он ответил, что все в порядке вещей. «Они меня не любят. Разве это повод, чтобы не благословлять их?» В этой агностике есть нечто от христианства.

В 1959 году на одной из французских дорог его убила лопнувшая шина. Эта короткая жизнь была очень полнокровной. Ни ошибок. Ни лжи. Может быть, здесь стоит вспомнить это: «Все, кого любят боги, умирают молодыми». Богам было нечего больше дать Камю. Его бракосочетание со смертью произошло на полной скорости и без страданий. «Что я буду призывать в вечности, если не то, что будет продолжаться после моей смерти?» Перейдем от Камю земного и во плоти к Камю вечному.

II. Миф о Сизифе

Следует начать с «Мифа о Сизифе». Это нарушает хронологию творчества Камю. Но в первых его произведениях нет хронологического порядка. Все было в мыслях молодого человека, начиная с «Калигулы» и заканчивая «Чумой». Только «Бунтующий человек» знаменует начало нового этапа. «Миф о Сизифе» содержит в себе сущность идей, которые внушили ему также и замысел «Постороннего». Это книга идей, эссе необыкновенной насыщенности языка, которое оказало на все поколение глубокое и длительное влияние.

«Боги приговорили Сизифа беспрестанно поднимать на вершину горы огромный камень, откуда он скатывался назад под действием своей тяжести. Они здраво рассудили, что нет наказания более ужасного, чем бесполезная работа, которой не будет конца». Этот миф является прообразом жизни человека. Что делаем мы на этой земле, если не «работу, бессмысленную и бесконечную»? Чему человек посвящает свою короткую единственную жизнь? «Подъем, трамвай, четыре часа в конторе или на фабрике, обед, трамвай, четыре часа работы, ужин, сон, и это понедельник, вторник, среда, четверг, пятница и суббота в одном и том же ритме…» Если нам удается с большим трудом поднять свой камень на вершину, тогда болезнь или война приведет к тому, что он скатится вниз, и в любом случае это кончится смертью, которая является финальным падением.

Если осознать немыслимый характер этой деятельности, бесполезность таких страданий, то открываешь абсурдность человеческого существования. Почему мы приговорены? Кем? За какое преступление? В этом мире, лишенном иллюзий, человек чувствует себя посторонним. Да, посторонним, потому что он не у себя дома. Эта Вселенная создана не для того, чтобы ответить на его желания или вознаградить его за усилия. Он брошен в нее лишь затем, чтобы осознать, что ничто в ней его не удовлетворяет. «Разрыв между человеком и его жизнью», между актером и декорацией – это, в сущности, чувство абсурда. «Абсурд рождается из этого противостояния между призывом человека и безрассудным молчанием мира». Логически рассуждая, это чувство должно было бы привести человека абсурда к самоубийству. Вот тема этого эссе. Может ли честный человек, не кривя душой, продолжать жить после того, как он осознал, что жизнь бессмысленна.

И однако самоубийства случаются редко. Следовательно, нет никакой связи между мнением, что человеку дана жизнь, и поступком, который он совершает, чтобы покончить с ней? Первый ответ – в привязанности человека к жизни есть что-то более сильное, чем философия. «Суждение тела стоит больше, чем суждение ума, и тело отступает перед уничтожением». Мы привыкли жить, прежде чем обрели привычку думать. В большинстве случаев разуму нужно ввести тело в заблуждение, чтобы добиться от него смертельного жеста. Нажать на спуск само по себе легко и лишь на вид безопасно. Когда тело понимает это, оно противится.

Есть еще увертка: надежда на другую жизнь, ту счастливую, которую еще надо бы заслужить (спасение христиан), или плутовство живущих не ради жизни как таковой, а ради какой-то великой идеи, которая превосходит жизнь, идеализирует ее, кажется, придает ей смысл и предает ее. Те, к примеру, которые говорят: «Да, моя жизнь не удалась, она абсурдна, но я борюсь за справедливость, однако придет день, когда справедливость восторжествует, и это придаст посмертный смысл моему действию». Плутовство, потому что смерть – это абсолют. Посмертная справедливость существует только для других. Однако все живут так, словно никто не знает, что ему придется умереть. «В смертельном свете этой участи проявляется бессмысленность. Никакая мораль, никакие усилия a priori[438] не могут быть обоснованы перед кровавой математикой, которая определяет наше существование». Плутовство еще и потому, что все человечество как один – это Сизиф. Если оно и поднимет камень своей свободы, то снова лишится ее, как только он низвергнется с вершины горы.

Чувство абсурда рождается, когда рушатся декорации, которые прячут от нас реальность. Большинство людей прожили долгую жизнь, не думая об этом. «Но однажды возникает вопрос „почему“, и все начинается в этой усталости, затененной удивлением». В то время как я пишу эти строки, тень Камю обязывает меня коснуться абсурдных стен, которые нас стискивают. Да, зачем писать? Зачем столько работать? Ведь через несколько лет, а может, уже завтра придется умереть? Ради славы? Но она сомнительна, и, если случайно она переживет меня, я об этом ничего не узнаю. Впрочем, очень скоро и то общество, которое может заинтересовать подобная писанина, исчезнет, а в один прекрасный день исчезнет и сама Земля. Тогда зачем? С раннего детства мы жили ради будущего: «Завтра – Позднее – С возрастом ты узнаешь». Завтра, всегда завтра, хотя завтра нас ждет смерть. И человек однажды замечает эту нелепость, замечает, что время – его главный враг. «И то возмущение тела, которое тогда охватывает его, – абсурд».

Абсурд не в человеке, не в мире. Он в их сосуществовании. И абсурд состоит в сопоставлении этой иррациональной вселенной, где атомы и электроны, справедливость и несправедливость, невинные и виновные крутятся наугад, цепляются друг за друга, как могут, и «этого утраченного желания ясности, призыв к которой звучит в самой глубине человека». Для человеческого разума понять означало бы привести мир к человеку, отметить его своей печатью, заставить жить своими мыслями. Итак, что мы понимаем? Ничего. Зачем эти звезды, эти деревья, эти горести? Зачем я? Не являюсь ли я посторонним самому себе. Слова Сократа «познай самого себя» стоят гораздо больше, чем «будь добродетельным» в наших исповедальнях? Бесплодные игры на бедственном положении.

Каков же выход? Ни самоубийство, ни надежда. Абсурдное сознание должно быть выше этого. Оно не диктует себе никакого правила действия. Но оно подстрекает к возмущению. Это такой призрачный довод, который противопоставляет человека всему мирозданию, его надо поддержать, приняв иррациональность окружающего нас мира. «Жить – это заставлять жить абсурд. Заставлять его жить – это прежде всего смотреть на него». Завтрашнего дня не существует: в этом суть. Следовательно, надо жить не для будущего. Наслаждаться моментом, впечатлениями, богатством мира. Вернуться к «Бракосочетанию в Типаса». Стать спортсменом, или поэтом, или тем и другим. «Пользоваться чередой настоящего, в этом идеал абсурда». Для человека без шор на глазах нет более прекрасного зрелища, чем зрелище разума, который борется с превосходящей его реальностью.

Потому что Сизиф знает о своей жалкой участи. «Прозорливость, которая должна приносить ему мучения, одновременно завершает его победу. Нет судьбы, которая не возвышает себя презрением». Здесь Камю согласен с Паскалем. Величие человека «в том, что он знает, что умрет». Величие Сизифа в том, что он знает, что камень снова скатится вниз. «Эта непосильная истина рушится, будучи признанной». Камю восхищается Эдипом Софокла, когда тот говорит: «Несмотря на все невзгоды, мой преклонный возраст и моя душа позволяют мне говорить, что все хорошо». Это священные слова. «Они обращают судьбу в дело людское, которое люди должны улаживать сами».

«Я оставляю Сизифа у подножия горы! Мы всегда снова находим его ношу. Но Сизиф учит высшей верности, которая отрицает богов, и катит вверх камни. Он тоже считает, что все прекрасно. Отныне эта вселенная без хозяина не кажется ему ни бесплодной, ни ничтожной. Каждая крупица этого камня, каждый взрыв в ночи руды этой горы – для него целый мир. Само стремление к вершине достаточно для того, чтобы наполнить сердце человека. Нужно сознавать Сизифа счастливым».

Можно представить себе, какой эффект произвела эта книга, появившаяся в 1942 году, на молодых французов. Никогда мир не выглядел таким абсурдным. Война, оккупация, явный триумф насилия и беззакония – все противопоставляло самое грубое безумие идее рациональной Вселенной. Сизиф, то есть человек, в начале века поднял свой камень достаточно высоко на фатальном склоне. До 1914 года не все было хорошо, далеко до этого, но многое, по крайней мере во Франции, казалось лучше. Надежда, прогресс оставались словами, наделенными смыслом. Первая мировая война за четыре года заставила камень скатиться в самый низ, но Сизиф мужественно принялся за свою вечную работу. Вторая мировая война разрушила надежды. Камень разлетелся вдребезги. Сизиф, обессиленный, лишенный мужества, жил под его обломками. И тут звучит этот молодой голос и говорит: «Да, это так, да, мир абсурден, нет, нечего ждать от богов. И однако перед лицом безжалостной судьбы важно осознать это, презирать ее, и, насколько это в человеческих силах, мы, где возможно, в состоянии это изменить». Мы понимаем, что этот голос услышан. Это было так и никак иначе.

III. Романы

Я должен был бы назвать эту главу не «Романы», а скорее «Воплощенные мысли». Повествования Камю суть нравоучения. Такими он представляет свои эссе. «Посторонний» – это миф о реальном Сизифе. Вначале мы узнаем об однообразной жизни молодого алжирца Мерсо, мелкого служащего какой-то конторы. У него умирает мать, и он хоронит ее. Он встречается с молоденькой машинисткой, Мари. Он не испытывает ни горестного сожаления о матери, ни восторга любви. Он просыпается, по воскресеньям валяется в постели, ему лень сходить за хлебом, он ест яичницу прямо со сковородки, курит сигареты. Мы не можем даже сказать, что он мается от скуки, – он просто позволяет времени течь, он проматывает свою единственную жизнь, он даже не осознает этого.

Похороны матери проходят как заурядное событие, без признаков волнения. Служащий похоронного бюро обтирает носовым платком голый череп и говорит, показывая на небо: «Печет». Мерсо отвечает: «Да…» «Немного погодя он спросил меня: „Это вашу мать хоронят?“ Я снова сказал: „Да“. – „Старая была?“ Я ответил: „Так, средне…“ – потому что не знал точно, сколько ей лет». Его окружают запах лошадиного навоза, что тянет от повозки, запах лака и запах ладана. Он думает только о том, что, когда все это кончится, он сможет вернуться в Алжир, лечь в постель и проспать двенадцать часов. Короче, он человек абсурда перед бунтом, то есть похожий на всех людей, погруженный в повседневность, которую сам едва замечает.

Потом в эту тусклую жизнь врывается драма. По какой-то непроизвольной реакции он убивает араба из револьвера, который ему дал приятель. И вот арест, заключение в тюрьму, суд. Все – адвокат, прокурор, судья – видят в нем «постороннего», потому что он, по сути дела, не выкручивается. А общество ждет от него обычной в подобных случаях реакции. «Вы любили свою мать?» – спрашивает Мерсо его адвокат, который хотел бы его «натурализовать», сделать нормальным членом общества. Его клиент отвечает: «Конечно, я очень любил маму, но это ни о чем не говорит. Все здоровые создания в большей или меньшей степени желали смерти тех, кого любили». Адвокат умоляет его не повторять эти слова перед следователем. Однако Мерсо делает это, и все – следователь, прокурор, алжирцы – чувствуют, что над ними нависает угроза.

Почему угроза? Потому что этот человек, который говорит затаенную правду, опасен. Он рискует пробудить в человечестве сознание своей бесчувственности. Мерсо чужак, он не играет в игры, в которые играют все, и он раздражается еще больше и повторяет: «Я такой же, как все», – что верно для его чувств, но не для его слов. Однако люди ценятся по их словам. «Прокурор говорил, что, сказать по правде, у меня нет души, нет ничего человеческого, и никакие моральные принципы, которые охраняют сердце человека, мне не присущи». Общество, базирующееся на привычной лжи, отвергает этого «чужака», который не в их рядах, который не хочет быть в их рядах. Мерсо приговорен к смерти.

И тогда происходит резкая перемена. Зажатый в стенах абсурда человек, который должен умереть, чаще всего цепляется за надежду: избежать машины правосудия побегом или помилованием. Но Мерсо – воплощение человека абсурда, для которого неприемлемы ни побег, ни обжалование судебного решения. Тюремный священник говорит ему о вечной жизни. Мерсо отвечает, что не верит в Бога. «У вас слепое сердце, – говорит ему священник, – я буду молиться за вас». И вдруг у Мерсо что-то словно обрывается внутри. «Я схватил его за ворот сутаны, я выплеснул на него все, что накопилось в глубине моего сердца, и тряс его с радостью, смешанной с гневом… Когда он ушел, я успокоился… Словно этот необузданный гнев освободил меня от зла, лишил надежды, и в эту ночь, полную огоньков и звезд, я впервые открыл свою душу равнодушной нежности мира».

Таким образом, Мерсо – скорее демонстрационная модель, чем персонаж романа, – завершает идею «Мифа о Сизифе». Он – человек – раб повседневного ада, бездумно катящий свой камень. Потом, отказавшись от надежды, от всяких надежд, он завоевывает свободу и теперь может пользоваться своей жизнью, да, в своей камере, пользоваться жизнью, слушать шумы деревни, которые доносятся до него, ощущать запахи ночи, земли и морской соли. Короче, он возвращен в «брачные пиры Типаса» и к упоению жизнью, потому что готов к смерти, и к камню, и к полному равнодушию огромной Вселенной вокруг него. И он спасен тем, что лишается этого.

В отличие от «Постороннего», где речь идет о жизни одного человека, в «Чуме» рассказывается о жизни сообщества людей. Как Мерсо открывает для себя красоту мира после тяжелого потрясения, которое породило бунт, так весь город впервые испытал чувство самосознания, когда оказался изолированным перед лицом смертельного бедствия. Город этот – Оран, бедствие – вымышленная автором чума. Эта прекрасная книга не должна ничего наблюдать прямо, здесь персонажи еще сущая видимость. Но как все сатирики, начиная со Свифта и кончая Оруэллом, Камю постарался усилить достоверность точностью деталей. Описание Орана в начале книги напоминает лучшие строки Бальзака; он рисует не только вид, но и духовный климат города, до бедствия сонного, занятого торговлей и привычной жизнью.

Неторопливое вкрапление воображения в реальность, право, является шедевром мастерства. Окровавленная дохлая крыса, потом десять, потом сто, потом просто нашествие крыс и, наконец, первая жертва среди людей. Описание симптомов, противостояние администраторов, которые отвергают бедствие, как суд отвергает убийцу, все это представляется мне законченным искусством. Главное, что интересует Камю в «Чуме», – это реакции человека при виде того, как рушится все, что он считал незыблемым: связи, торговля, здоровье. Тут уже не один Сизиф, а состоящий из сизифов народ, который видит себя раздавленным катастрофой.

Как поведут себя попавшие в эту беду? Лучше, чем можно было бы предположить. Прежде всего, когда город оказался заперт на карантин, все осознали связь, которая их объединяет с теми, с кем они оказались разлученными, – с мужьями, женами, отсутствующими возлюбленными. Горе придает ценность и силу чувствам. Но главное, есть люди, которые действуют. Таков доктор Риэ (рассказчик), который, не думая об опасности, самоотверженно помогает заболевшим. Риэ атеист. Отцу Панлу, который уверен, что чума послана им Богом, чтобы наказать город грешников, и считает, что спасение их только в покаянии, он отвечает: «Спасение человека – слишком громкое для меня слово. Я не иду так далеко. Меня прежде всего интересует его здоровье». Для него это вопрос профессионального долга. «В этом нет героизма. Речь идет о честности». Такова же была бы мораль Антуана Тибо у Мартена дю Гара и такова же, я думаю, была бы у меня. Делать свое дело как можно лучше там, куда вас забросил случай. Почему? Просто так. Чтобы быть в согласии с самим собой.

И еще есть Жан Тарру. Он случайный человек в Оране: свободный художник, ведущий нечто вроде дневника, в котором в малейших живых деталях записывает медицинские советы Риэ. В разгар эпидемии Тарру предлагает Риэ свою помощь в создании санитарных дружин. Доктор обращает его внимание на опасность, которая ему грозит, и спрашивает, чего ради он идет на это. В разговоре доктора и Тарру угадывается диалог Камю с Камю. Тарру интеллектуал, он испытывает желание действовать по-божески – без веры. Риэ, по рождению человек из народа, чувствует это затаенное братство бедняков, которые помогают друг другу делами, а не на словах. Камю, дитя Белькура, сочетает в себе Тарру и Риэ, желание быть святым без Бога и готовность выполнять свою повседневную работу.

«Чума» – книга гуманиста, который отказывается принять несправедливость Вселенной. В вечной тишине этих бескрайних просторов, тишине, которую нарушают лишь крики жертв, человек должен держаться рядом с человеком, может быть, из героизма, может быть, из святости, но главным образом осознавая элементарные чувства: любовь, дружбу, солидарность. Впрочем, последнее, когда люди в опасности, довольно легко. Но все снова забывается, когда беда проходит. Эпидемия завершается, карантин снят, город оживает, люди забывают. После чумы, которая была большой войной, в которой были такие же герои, они возвращаются к своим слабостям. В чуме тел выживает чума душ. «Я наверняка знаю одно, – говорит Тарру, – каждый носит в себе чуму». Но тот, кто это знает, может следить за собой и пытаться сделать для людей «хотя бы по возможности меньше зла и даже немного добра».

Таким образом, в «Чуме» «чувство людской солидарности поднимается для Камю, словно рассвет над агонизирующей Вселенной». Напротив, в «Падении», последующем его романе, последняя надежда, кажется, улетучивается. «Мы не можем уверенно говорить о виновности одного человека, но с уверенностью можем утверждать, что виновны все». Иными словами, мы находим в нашем сознании честного человека достаточно поводов, чтобы верить во все преступления. Здесь снова речь идет о философском романе. В приморском городе Амстердаме мы встречаем Кламанса, некогда уважаемого адвоката из Парижа, который, постепенно осознав лицемерие своей профессии, где он судит о тех, кого защищает, словно сам не бывал виновным. Чувствуя отвращение к самому себе, он рассказывает о своих недостатках незнакомцу, добавляя: «У меня всегда были только благие намерения», – что делает его обычным ханжой.

Книга представляет собой длинный монолог Кламанса, который пытается понять, с какого момента началось его падение. Он открывает, что оно шло повседневно, оно отступает во времени по мере того, как он углубляется в свое прошлое. «У меня были принципы, конечно. К примеру, жены моих друзей – священны. Просто я совершенно искренне за несколько дней до этого переставал поддерживать с мужьями дружеские отношения». «На деле ничто не шло в счет. Война, самоубийство, любовь, нищета, я обращал на них внимание, естественно, когда обстоятельства вынуждали меня, но деликатно и поверхностно… Как вам сказать? Это проскальзывало. Да все проскальзывало мимо меня…» «В общем, серьезные проблемы заботили меня разве только в промежутках между моими маленьким проказами». Эта откровенность побуждает его слушателей признаться, что и они ничем не лучше его. А Кламанс именно этого и ждал. Обеспечив себе в результате их признания право судить других, он позволяет себе все пороки.

Забавная притча. Что люди несовершенны, что многие из них живут в лицемерии – кто в этом сомневается? Некоторые янсенисты потребовали чистоты во имя веры, некоторые аскеты – во имя философии. Но на чем основывается суровость Кламанса? Ни на чем, потому что он кончает с безрассудностью Калигулы, жестокого, чтобы отомстить за то, что он виновен. «Сколько преступлений совершено просто потому, что их исполнитель не может перенести чувство, что он виновен». Книга изобилует столькими парадоксальными и блестящими формулировками, но к чему она приводит? Мы не очень хорошо понимаем. «В этой игре зеркал, где признание автора и исповедь персонажа, заклинание и комедия, правда и вымысел отражаются друг в друге»[439], мы восхищаемся стилем, юмором, мы удивляемся горькой иронии, которая проходит через все. «Это не падение, – сказал Марсель Тьебо, – это безысходность».

На деле людские безумия свидетельствуют о самом мрачном пессимизме. И что? Надо пытаться жить, и мы увидим, что «Падение» – не последнее слово Камю.

IV. Бунтующий человек

Я буду говорить об этой главной книге прежде, чем перейти к театру, потому что театр Камю находится между этими двумя полюсами его мысли: «Мифом о Сизифе» и «Бунтующим человеком».

«Человек – единственное создание, которое отказывается быть тем, что он есть», короче, он бунтует против своего положения в мире. Этот бунт – главное в его существе. «Я думаю, что ни о чем не думаю, – говорит бунтующий человек, – но не могу сомневаться в своем возмущении или, как сказал Декарт: „Я возмущаюсь, следовательно, я существую“[440]». Бунтующий человек – это человек, который говорит «нет», но уже первым своим действием говорящий «да». Каждый бунт молча взывает к оценке. Внешне негативный, бунт становится позитивным, когда раскрывает в человеке то, что необходимо защищать. Солидарность людей зиждется на бунтарском порыве, а он, в свою очередь, находит оправдание только в этой солидарности. В абсурде («Посторонний», «Миф о Сизифе») опыт индивидуальный, в бунте он – всеобщее действие («Чума», «Бунтующий человек»), потому что все страдают от положения человека в мире. Эта очевидность выводит индивида из его одиночества. «Я бунтую, следовательно, мы существуем».

Идею справедливости, которую человек несет в себе, метафизический бунт противопоставляет несправедливости, которую он находит в мире. Бунт совершается против богов, и это – миф о Прометее. Но греческие боги отождествляются с природой, а мы являемся частью природы. Как бунтовать против себя? Отсюда покорность судьбе Эпикура и Марка Аврелия, знаменитых и печальных мыслителей, которые удовлетворяют лишь разочарованных философов. Лично Бог лучше соответствует тому, чтобы все уладить. Иван Карамазов выступает против Бога на стороне людей и упирает на их невиновность. Христианство в ответ заставляет Христа принять самые страшные мучения и даже смерть. Оно обещает, что в Царствии Небесном несправедливостям не будет места.

Современный нигилизм уже не довольствуется этими обещаниями. «Бог умер» – Ницше исходит из этого постулата. Нет никакого Царствия Небесного. Но если Бога нет, зачем его обвинять? Если ветряных мельниц не существует, Дон Кихот – сумасшедший. Это по Ницше. Нет ни добра, ни зла, все дозволено. Поскольку мир не имеет духовного руководства, человек должен дать ему такое, какое привело бы к высшей гуманности. Надо породить сверхчеловека, а это ведет, увы, к штурмовику и комиссару. Гегель и Маркс не сулят «вечной жизни там», но «здесь, потом», что сводится к одному и тому же. Камю энергично оспаривает Гегеля, ибо тот предвещает, что, если никто сегодня не добродетелен, весь мир в один прекрасный день станет добродетельным просто в результате игры диалектики и истории. Когда исторические противоречия будут разрешены, «подлинным богом, человеческим богом будет Государство». Отсюда – все дозволено. Отсюда – терроризм. «Пролетариат семинаристов»[441] берет руководство бунтом и придает ему самое конвульсивное выражение.

Потом за эрой индивидуального терроризма следует терроризм государственный. Германия в 1933 году признала низкопробные ценности, определенные всего несколькими людьми. Мораль gang[442] национал-социалистов (как и мораль всей gang фашистов) – это злоба, месть, триумф – неистощима. Для Маркса человек – только продукт истории средств производства. Бесклассовый социализм – это его Царствие Небесное. Золотой век, отправленный на край истории и совпадающий своей двойной привлекательностью с апокалипсисом, оправдывает все. На деле же пророчество Маркса потерпело крах. Капитализм и пролетариат непредсказуемо для него изменились. Буржуазия или социалисты, сообщества позднее отринули справедливость единственно ради своей власти. «Как же социализм, который называл себя научным, смог дойти до такого противоречия с фактами? – спрашивает Камю и добавляет: – Ответ простой: он не был научным».

«Здесь завершается поразительный путь Прометея. Громко крича о своей ненависти к богам и любви к человеку, он с презрением отворачивается от Зевса и идет к смертным, чтобы вести их приступом брать небо…

Их надо спасать от них самих. И он говорит им тогда, что ему – только ему одному – ведом Град[443]. Те, кто сомневается в этом, будут изгнаны в пустыню, их прикуют к скале, и они станут добычей хищных стервятников. Другие же, как слепцы, отныне будут следовать за своим задумчивым и одиноким поводырем. Прометей один стал богом и царит над человеческим одиночеством. Но от Зевса он унаследовал только одиночество и жестокость, он уже не Прометей, он Цезарь. Подлинный, извечный Прометей теперь принял облик одной из его жертв. Все тот же истошный крик, пришедший из глубины веков, все еще звучит в сердце скифской долины».

Ни христианин, ни марксист. Ни Царствие Небесное, ни лучезарный Град. Но тогда что? Вывод из книги смелый. Камю не отрицает бунт; он не презирает действие. Но он считает, что должна быть мера. Нужно действовать на уровне и возможности лестницы человека[444]. Он цитирует Рене Шара[445]: «Навязчивая идея жатвы и безразличие к истории – вот два конца моего лука». Нашей раздираемой Европе необходима не непримиримость, а работа и разум. «Настоящая щедрость по отношению к будущему состоит в том, чтобы все дать настоящему».

Здесь, сейчас, тотчас – вот к чему надо стремиться. Это будет трудно. Здесь будет много несправедливости и бунта. Это сатана нам шепчет: «Eritis sicut dei… Вы будете как боги…» Но чтобы быть человеком, надо отказаться быть богом. Камю не говорит так, как Вольтер: «Надо возделывать наш сад». Скорее, я думаю, он говорит: «Надо помогать униженным возделывать их сад». «Художник, имеющий определенную позицию, – это тот, кто, не отказываясь от битвы, отказывается войти в регулярную армию, я хочу сказать: волонтер» – вот последнее воплощение Камю, и не будем забывать, что из всех сражающихся волонтер больше всего подвергается риску.

V. Театр

В одном из своих интервью Камю сказал, что «Бунтующий человек» не столько доктрина, сколько откровенное признание, свидетельствующее о его чтении и его размышлениях, и что, впрочем, он хочет, чтобы судили не оторванно о книге, а о его произведениях в целом, они составляют нечто единое, где каждое освещается другими. И действительно, перед нами автор, который не перестает обдумывать человеческий удел и у которого последовательно выраженные ответы неоднозначны в зависимости от самых разных опытов. Мы находим эту раздвоенность в его театре, потому что жизнь никогда не дает ответа точного и определенного.

Робер де Люппе[446] делит драматические произведения Камю на две группы: театр абсурда и театр бунта. Это отвечает и тому, что я сам говорил о двух полюсах этой мысли. «Калигула» – в этой пьесе в чистом виде человек абсурда. Олдос Хаксли написал недавно, что, для того чтобы судить о человеке, нужно представить его себе таким, каким бы он был, если б Судьба сделала его римским императором. Всевластие помогает свершению того, что для обычного человека всего лишь мечта или робкая попытка. Камю мог бы быть императором Марком Аврелием, Калигулой – только Калигула.

В пьесе Камю Калигула открывает для себя абсурдность мира, когда умирает Друзилла, его сестра, которую он любил плотской любовью. Он вдруг понял истину: «все просто и все ясно, немного глупо, но тяжко переносить».

И что следует из этой истины?

– Люди смертны, и они несчастливы.

Напрасно друзья говорят ему, что все живут с этой истиной. Калигула отвечает, что это заблуждение. Люди живут во лжи. Он откроет им глаза: «Отныне и навсегда моя свобода безгранична». Когда свобода какого-нибудь императора уже не знает границ, для жестокости и несправедливости границ тоже не существует. Калигула безумец? Нет, он жертва обычного маниакального бреда, он хочет действовать, доводя до крайности соображения ума, он человек абсурда, который хочет уничтожить все традиционные ценности. Подобное состояние рассудка у какого-нибудь интеллектуала порождает грубую шутку, у императора – кровавую бойню. Если б Калигула мог, он разрушил бы этот мир, абсурдность которого оскорбляет его. Не будь Бога, он бы по меньшей мере уничтожил людей, все то, что они уважали, все, что любили.

И самое ужасное то, что они склонились перед ним, что патриции предлагали ему своих жен, что они писали поэмы, прославляя его. Во всей этой драме есть что-то от фарса. Разве Муссолини не заставлял своих министров бегать, прыгать через огненные обручи? Разве Гитлер, после того как он попрал все божественные и человеческие законы, не попытался укрыться под руинами мира? «Калигула» – это не история безумца, это, увы, хроника нашего времени. Даже менее ужасная, чем наше время. Гитлер никогда не задумывался о своих злодеяниях. Калигула, несмотря на свои преступления, продолжает поиски праведной жизни. Он знает, что тоже виновен. «Но кто осмелится осудить меня в этом мире, где нет невиновных?» Он протянул руки к своей любви, к Друзилле, потом к невозможному. «Я пошел по ложному пути, я не пришел ни к чему. Моя свобода – не благо». Так мы приходим уже к «Бунтующему человеку». Чрезмерность потерпела неудачу.

Написанная в 1938 году, поставленная в 1944-м, пьеса «Калигула» имела заслуженный успех. Актер, постановщик и автор, Камю стал одним из видных театральных деятелей. Он обладал главным даром – даром сценического движения. Ритм установлен с первой же сцены, пьеса идет без сучка без задоринки. «Недоразумение», написанное в 1942–1943 годах, является продуктом помола той же жатвы. В Моравии мать и дочь, живущие одиноко, убивают путников, которых принимают на постой. Мать уже пресыщена столькими убийствами, но дочь продолжает в знак протеста против своей судьбы – жизни в этом одиночестве, без любви. Приходит путник. Это Жан, сын старшей женщины, вернувшийся после долгих странствий, но он не открывается им. Две женщины убивают путника, потом, увидев его паспорт, узнают, что он их сын и брат.

Это недоразумение превосходит преступление. «Персонажи, – пишет Брисвиль, – все время находятся на грани узнавания». Но не являемся ли все мы в общении с нашими друзьями, родными, всеми людьми на грани узнавания? Не больше, чем две женщины, мы не перейдем ее. Мы умираем, как и жили, во всеобщем недоразумении. «Ни в жизни, ни в смерти нет ни родины, ни мира». Пьесе, приводящей в отчаяние, написанной во время, когда все объясняло отчаяние, «Недоразумению» не хватает плоти. Есть набросок, есть рука мастера, но мысли проходят лишь абстрактными штрихами.

А вот для театра абсурда бунтующий театр открывает все ту же картину преследования: пьеса жизненная, волнующая – «Праведники» и пьеса-демонстрация – «Осадное положение», та же «Чума», переделанная для сцены. Действие романа происходит в Оране в наши дни, в пьесе действие происходит в Кадиксе вне времени. Она обдуманно символична, нечто вроде моралите и мистерии Средних веков, потому что Чума в ней предстает как персонаж – нигилист по имени Нада. Я с грустью читаю, что Камю нежно любит эту пьесу, как отец слабого ребенка. Он захотел представить в ней театр коллективный, где роль действия будет перенесена на роль диалога. Это само по себе не является невозможным, и иногда даже внесение абстрактных представлений бывает успешным, как у Лопе де Вега и других. Но я присутствовал на генеральной репетиции «Осадного положения» и заметил полное безразличие публики. Текст не доходил до слушателя. Мысль не шагнула со сцены.

И напротив, пьеса «Праведники», которую я только что перечитал, взволновала меня. В основе ее – истинный эпизод периода русского терроризма 1905 года. Возможно, эта историческая основа (как «Калигула» основывался на труде Светония)[447] способствовала достоверности. Сюжет пьесы – конфликт между безоговорочным революционером, который в противовес Калигуле не гнушается никакой несправедливостью ради достижения цели, и революционером, для которого существуют рамки морали. Каляев[448], направленный партией убить великого князя, не бросает бомбу, потому что в последний момент видит в карете двух его племянников. «Убийство детей противоречит чести». Непреклонный Степан осуждает такую совестливость: «Меня не трогают подобные пустяки. Когда мы решимся забыть о детях, в тот день мы станем властителями мира и революция восторжествует». Это оборотная сторона государственного интереса. У интереса негосударственного те же притязания. Террорист жесток столь же, сколь и Ришелье. Человек меры, Камю или Каляев, не хочет никакого триумфа такой ценой. Это не слабость. Каляев в конце концов убьет великого князя и будет повешен. Куда лучше чувство, для которого победа, купленная чрезмерными средствами, рухнула бы в чрезмерность. Нельзя творить справедливость на несправедливости.

VI. Последнее слово

Жан Клод Брисвиль как-то спросил Камю: «Какие слова, сказанные в ваш адрес, раздражают вас больше всего?» И Камю ответил: «Честность, совесть, человек, наконец, знаете ли, все современное пустословие». Чтобы показать его сущность, я оставлю за собой право использовать эти слова. Скорее даже попрошу представиться его самого. Он сделал это в Стокгольме при получении Нобелевской премии.

Вначале предметом рассуждения был тезис, что бывают эпохи, когда художник, если на арене лев и его жертва, может самоустраниться и оставаться в амфитеатре, но бывают и другие эпохи, настолько жестокие, что самоустранение здесь рассматривается как выбор. Тогда художник оказывается гребцом на галере своего времени. Такова и наша эпоха. Перед лицом стольких ужасов художник уже не может довольствоваться лишь самоустранением без предела, внешним совершенством. Фривольное искусство приличествует счастливой элите, которой досуг позволяет проявлять чувства или определять ритм. Современный художник отвергает эту лживую роскошь; у него ощущение, что он говорит впустую, если не принимает в расчет невзгоды истории.

(Здесь, возможно, есть материал для дискуссии более ожесточенной. Художник прошлых веков никогда не оставался в амфитеатре. Вольтер спускался на арену, Виктор Гюго спускался на арену, и Жорж Санд, и Анатоль Франс. И потом, верно ли, что внешнее совершенство есть «самоустранение без предела»? Чистая красота вселяет в разум некоторый образ порядка, а в душу – бескорыстную восторженность, которая готовит людей к реальным битвам. Флобер и Малларме не были в человеческом улье бесполезными шершнями. Но «это уже другая история».)

Вернемся к тезисам Камю. Итак, пункт первый: современный художник – бунтарь, который изображает действительность через увиденное и выстраданное. Но пункт второй: он рискует впасть в другую крайность, что тоже, возможно, выльется в бесплодную форму. Если его бунт полностью деструктивный, он жаждет добиться того, чтобы стать «про́клятым поэтом»[449]. Современный Калигула, сидящий в кафе, он старается возвыситься. Он порывает с традициями своего искусства и не трогает души людей. Чтобы говорить всем, нужно говорить о том, что является всеобщим: удовольствие, солнце, необходимость, желание, борьба со смертью – и говорить об этом правдиво. «Социалистический реализм» не реалистичен. Академизм крайне левых, как и академизм правых, игнорирует невзгоды людей.

Отсюда пункт третий: искусство без реальности – ничто, и без искусства реальность, наверное, просто пустяк. Искусство – бунт против мира, и оно ставит себе целью придать ему иную форму. Но для того чтобы изменить мир, нужно отрешиться от мира такого, каков он есть. Ни полный отказ, ни полное согласие. Чтобы создать натюрморт, необходимы два элемента: художник и яблоко. «Если бы мир был ясным, искусства не существовало бы». Настоящее искусство, таким образом, находится на полпути между художником и объектом его творчества. «Тогда время от времени возникает новый мир, отличный от повседневного и вместе с тем такой же самый, особый, но всеобщий». Цель искусства надо не судить, но понять.

Здесь Камю близок к Чехову и всем великим писателям. «Я ратую за истинный реализм против мифологии, одновременно нелогичной и мертвящей, и против романтического нигилизма, будь он буржуазным или претендующим на революционность… Я верю в необходимость правила и порядка. Я просто говорю, что нельзя действовать по невесть каким указкам». Кто-то спросил у него: «Этим вы отделяете себя от левых интеллектуалов?» Ответ: «Вы хотите сказать, что именно это отделяет от левого крыла этих интеллектуалов. Традиционно левые всегда боролись против обскурантизма, несправедливости и подавления».

Он негодовал, когда его называли учителем морали, личной или социальной. «Я не добродетельный, – говорил он. – И в действительности я думаю, что нужно иметь «свои маленькие слабости». К счастью, большой художник прежде всего живой человек. Он отметил в своих «Записных книжках» четыре условия счастья, по мнению Эдгара По: 1) жизнь на природе; 2) быть любимым; 3) никаких амбиций; 4) творчество. Это прекрасная программа, и, я думаю, Камю ей следовал. Его бесконечно превозносили и жестоко критиковали. Я думаю, что он в конце концов мужественно принял и хвалу и хулу. «Чувствительность к общественному мнению, – пишет он в „Записных книжках“, – начинает у меня проходить». Я думаю, что Сизиф умер счастливым, оставив камень на самой вершине.

Примечания

1

Перевод И. Васюченко.

2

Перевод И. Васюченко.

3

Венсан де Поль (св. Викентий де Поль; 1581–1660) – католический святой, основатель конгрегации лазаристов и конгрегации дочерей милосердия.

4

Катилина Луций Сергий (ок. 108–62 до н. э.) – римский политический деятель, глава заговора против республиканского строя; имел репутацию алчного и распутного человека; адресат обвинительных речей Цицерона. Аттик Тит Помпоний (109–32 до н. э.) – богатый, но скромный эпикуреец, друг Цицерона и адресат его писем.

5

Севинье Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де (1626–1696) – писательница, автор знаменитых «Писем» (1-е изд. 1726).

6

Имеется в виду комедия Мольера «Ученые женщины» (1672), одним из персонажей которой является Триссотен.

7

Климент IX (1600–1669) – папа римский с 20 июня 1667 г.

8

Де Ледигьер – герцогский род (с 1611).

9

Сент-Бёв Шарль Огюстен де (1804–1869) – литературный критик и поэт.

10

Кальме Огюстен (1672–1757) – аббат-бенедиктинец, историк и богослов, автор книги «Церковная и гражданская история Лотарингии» (1737).

11

Елизавета Шарлотта Пфальцская (1652–1722) – немецкая принцесса из рода Виттельсбахов, жена Филиппа I Орлеанского.

12

Шлюмберже Жан (1877–1968) – писатель, автор романа «Состарившийся лев» (1924).

13

Альфонс Фейе – издатель, первым начавший полное издание сочинений Реца в серии «Великие писатели» в 1870 г.

14

Макиавелли Никколо (1469–1527) – итальянский писатель и политический мыслитель.

15

Маскарди Агостино (1590–1640) – итальянский писатель.

16

Киджи Фабио (1599–1667) – с 1655 г. папа римский под именем Александра VII.

17

Сен-Симон Луи де Ровруа, герцог де (1675–1755) – автор мемуаров о временах Людовика XIV и Регентства.

18

Монтень Мишель де (1533–1592) – философ и писатель, автор «Опытов».

19

Бофор Франсуа де Бурбон-Вандом, 2-й герцог де (1616–1669) – внук Генриха IV, один из вождей Фронды.

20

Потье Огюстен (Потье де Бланмениль; ок. 1556–1650) – епископ в Бове (1617), духовник Анны Австрийской, назначенный в 1643 г. первым министром; был удален после возвышения Мазарини.

21

Перевод И. Васюченко.

22

Золотой (Великий) век – традиционно выделяемый во французской историографии период правления трех первых королей династии Бурбонов: Генриха IV (1589–1610), Людовика XIII (1610–1643) и Людовика XIV (1643–1715).

23

Теофраст (Феофраст; 372–287 до н. э.) – древнегреческий философ, автор книги «Характеры», послужившей образцом для Лабрюйера.

24

Лабрюйер был воспитателем герцога Бурбонского, внука Великого Конде (см. далее).

25

Д'Оливе Пьер Жозеф Тулье (1682–1768) – филолог и историк Французской академии.

26

Конде Людовик II де Бурбон, принц де (1621–1686) – первый принц крови, генералиссимус.

27

Боссюэ Жак Бенинь (1627–1704) – религиозный деятель и писатель.

28

Конде Людовик III де Бурбон, принц де (1668–1710) – принц крови и пэр.

29

Фонтенель Бернар Ле Бовье де (1657–1757) – писатель и ученый. См. о нем следующий очерк.

30

Фенелон Франсуа де Салиньяк де ла Мот (1651–1715) – писатель, религиозный мыслитель и педагог, автор романа «Приключения Телемака» (1695). Вобан Себастьен Лепретр де (1633–1707) – военный деятель, маршал Франции, автор трактата «Проект королевской десятины» (1707).

31

Кольбер Жан-Батист (1619–1683) – министр финансов и фактический глава правительства после 1665 г. Лувуа Франсуа Мишель Летелье, маркиз де (1639–1691) – государственный секретарь по военным делам с 1668 г.

32

Бенда Жюльен (1867–1956) – писатель и философ.

33

Сезанн Поль (1839–1909) в данном случае упоминается в качестве одного из родоначальников импрессионизма, стремившегося, однако, в своих картинах к целостности впечатления.

34

Гонкуры Эдмон (1822–1896) и Жюль (1830–1870) – писатели-натуралисты. Жироду Жан (1882–1944) – писатель и дипломат.

35

Тэн Ипполит Адольф (1828–1893) – философ-позитивист, теоретик искусства.

36

Перевод В. Петрова.

37

Нантский эдикт (1598) – закон, гарантировавший французским протестантам-гугенотам вероисповедные права; отменен в 1865 г.

38

Юноша, совершенный во всех отношениях (лат.).

39

Верто Рене Обер де (1655–1735) – историк; Сен-Пьер Шарль Ирене Кастель де (1658–1743) – публицист; Вариньон Пьер (1654–1722) – математик.

40

Бенсерад Исаак де (1613–1691), Вуатюр Венсан (1597–1648) – поэты, представители прециозного стиля.

41

Мария Французская (XII в.) – одна из самых известных средневековых поэтесс; родилась во Франции, жила при английском дворе.

42

Маскариль, Триссотен – персонажи Мольера.

43

Ла Саблиер Маргарита де (1636–1693) – хозяйка литературного салона в Париже.

44

«Принцесса Клевская» – исторический роман, опубликованный в 1678 г.; авторство приписывают М. М. де Лафайет.

45

Здесь и далее цитаты из «Бесед о множественности миров» приводятся в переводе С. Я. Шейнман-Топштейн.

46

Здесь и далее «Микромегас» цитируется в переводе Ю. Б. Корнеева.

47

Бернар Клод (1813–1878) – французский физиолог.

48

Перевод И. Васюченко.

49

Имеется в виду роман Г. Уэллса «Остров доктора Моро» (1896).

50

Имеются в виду «Персидские письма» (1721) Шарля де Монтескье (1689–1755).

51

Шатле Габриэль Эмили Ле Тоннелье де Бретеиль, маркиза дю (1706–1749) – математик, физик, возлюбленная Вольтера. Анна Луиза Бенедикта де Бурбон (1676–1753) – супруга внебрачного сына Людовика XIV, герцога Мэнского.

52

Бойер Клод (1618–1698) – драматург и поэт; был священнослужителем, однако не имел сана аббата.

53

Фрерон Эли Катрин (1718–1776) – журналист и литературный критик, противник Вольтера.

54

Имеется в виду стихотворение ирландского священнослужителя и поэта Томаса Парнелла (1679–1718) «Отшельник».

55

«Три принца из Серендипа» – адаптация персидского эпоса о трех принцах из волшебной страны Серендип (Цейлона), понимавших язык растений, зверей и птиц. Французский перевод известен с 1719 г.

56

Парис Гастон (1839–1903) – филолог, исследователь средневековой литературы.

57

Ален (Эмиль Огюст Шартье; 1868–1951) – см. о нем очерк в настоящем издании.

58

Моран Поль (1888–1976) – писатель и дипломат.

59

«Диалоги о хлебной торговле» (1770) – написанный по-французски трактат итальянского экономиста и писателя Фердинандо Галиани (1728–1787).

60

Фаге Эмиль (1847–1916) – критик и историк литературы.

61

Помпадур Жанна Антуанетта Пуассон, маркиза де (1721–1764) – фаворитка короля Людовика XV.

62

Сен-Ламбер Жан-Франсуа, маркиз де (1716–1803) – поэт и философ.

63

Бенвиль Жак (1879–1936) – историк и публицист.

64

Перевод И. Васюченко.

65

Мариво Пьер де (1688–1763) – драматург и прозаик.

66

Ноай Натали Люси Леонтин де Лаборд, герцогиня де (1774–1835) – в 1805–1812 гг. возлюбленная Шатобриана.

67

Варанс Франсуаза-Луиза де (1699–1762) – покровительница и любовница Руссо, который называл ее Маман.

68

Граф де Гувон – «первый конюший королевы и глава славного дома Соляр», у которого Руссо служил лакеем.

69

Гюсдорф Жорж (1912–2000) – философ, теоретик автобиографического письма, автор книги «Самооткрытие» (1948).

70

Фуше Жозеф (1759–1820) – политический и государственный деятель, министр полиции при Наполеоне и Людовике XVIII. Титул герцога Отрантского получил в 1808 г. от Наполеона.

71

«История Жиль Бласа из Сантильяны» (1715–1735) – плутовской роман Алена Рене Лесажа (1668–1747).

72

Анджела Пьетрагруа («Джина») – замужняя итальянка, возлюбленная Стендаля во время пребывания в Милане в 1811 г. Мелани Гильбер (по театру Луазон) – возлюбленная Стендаля во время пребывания в Марселе в 1805–1806 гг.

73

Маркиз де Сен-Ламбер (см. выше) отбил у Руссо графиню Софи-Элизабет Д’Удето (1730–1813); эта история легла в основу романа Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (1757–1760), где Сен-Ламбер выведен под именем Вольмара.

74

Руссо Ж.-Ж. Исповедь. М.: ГИХЛ, 1949. С. 147. – Примеч. переводчика.

75

Гелиогабал Марк Аврелий Антонин (204–222) – римский император, его имя стало синонимом разврата. Марк Порций Катон Старший (234–149 до н. э.) – римский политик, борец против пороков и роскоши.

76

Имеется в виду комическая опера Руссо «Деревенский колдун» (1752).

77

Имеется в виду роман Руссо «Эмиль, или О воспитании» (1762).

78

Гийемен Анри (1902–1992) – швейцарский критик и историк.

79

Гримм Фридрих Мельхиор (1723–1807) – немецкий просветитель, публицист, критик, дипломат; был близок к энциклопедистам.

80

Имеется в виду «Исповедание веры савойского викария» из пятой книги романа Руссо «Эмиль, или О воспитании» (1762).

81

Имеется в виду книга Руссо «Прогулки одинокого мечтателя» (1776–1778).

82

Имеется в виду повесть Бальзака «Турский священник» (1832).

83

Гольбах Поль Анри Тири, барон де (Ольбах; 1723–1789) – просветитель; его салон был местом встреч энциклопедистов.

84

Перевод В. Петрова.

85

Нерваль Жерар де (1808–1855) – писатель, автор биографического очерка о Н. Ретифе де ла Бретоне «Исповедь Никола».

86

Гримо де ла Реньер Александр Бальтазар Лоран (1758–1838) – французский публицист, издатель.

87

Богарне Фанни де (1737–1819) – писательница, хозяйка литературного салона.

88

Жубер Жозеф (1754–1824) – писатель-моралист.

89

Чайлдс Джеймс Райвз (1893–1987) – американский дипломат, писатель.

90

Колетт Сидони Габриель (1873–1954) – писательница и журналистка.

91

Parangon – драгоценность без изъянов (фр.).

92

С необходимыми поправками, касающимися деталей (лат.).

93

Меналк – персонаж романа А. Жида «Имморалист».

94

Речь идет о рукописной газете Ф. М. Гримма (1723–1807) «Корреспонданс литерер» (1753–1792), которая рассылалась привилегированным особам во Франции и за границей (тираж 15–16 экземпляров) и освещала новости литературы, науки, искусства и общественной жизни.

95

Леспинас Жюли де (1732–1776) – хозяйка литературного салона, писательница.

96

«Кларисса Гарлоу» – роман С. Ричардсона.

97

Имеется в виду роман Ж.-Б. Луве де Кувре «Любовные похождения шевалье де Фобласа».

98

Речь идет о пьесе Б. Шоу «Человек и сверхчеловек».

99

«Сильвия» – повесть Ж. Нерваля.

100

Речь идет о героях романа Бальзака «Лилия в долине».

101

Имеется в виду персонаж одноименной повести Ж. Ренара.

102

Гурмон Реми де (1858–1915) – писатель и критик.

103

Анрио Эмиль (1889–1961) – поэт, писатель, литературовед.

104

Перевод Н. Вернера.

105

Жан-Батист Донасьен де Виме, граф де Рошамбо (1725–1807) – маршал Франции (1791), участник Войны за независимость США и других кампаний.

106

Люкнер Николя (Николаус) фон (1722–1794) – французский военачальник периода абсолютизма, маршал Франции (1791), немец по происхождению.

107

Дюмурье Шарль Франсуа (1739–1823) – генерал Республики; в 1793 г. перешел на сторону австрийцев.

108

Здесь и далее роман цитируется в переводе Н. Я. Рыковой.

109

Безенваль Пьер Виктор де (1722–1793) – французский генерал-лейтенант, автор «Мемуаров, анекдотов, политических и исторических».

110

Мальро Андре (1901–1976) – французский писатель, культуролог, министр культуры в правительстве Ш. де Голля.

111

Перевод М. Л. Лозинского.

112

Перевод И. Васюченко.

113

Бериш Эрнст Вольфганг (1738–1809) – друг Гёте, адресат его стихотворений («Три одны моему другу Беришу», 1767).

114

Брион Фридерика (1752–1813) – дочь эльзасского священника, возлюбленная молодого Гёте.

115

Буфф Шарлотта София Генриетта (1753–1828) – прототип Лотты в романе «Страдания молодого Вертера» (1744); в 1773 г. вышла замуж за юриста Иоганна Кестнера (1741–1800).

116

Перевод В. В. Левика.

117

Лафатер Иоганн Каспар (1741–1802) – швейцарский писатель, богослов и поэт, автор теории физиогномики.

118

Шёнеман Анна Элизабет (Лили; 1758–1817) – невеста Гёте в 1775 г.

119

Штольберг-Штольбергская Луиза Августа Генриетта, графиня (1799–1875) – поэтесса, переводчица и издательница.

120

Шлоссер Корнелия Фридерика Кристиана (1750–1777) – сестра Гёте.

121

Перевод Л. В. Гинзбурга.

122

Карл Август (1757–1828) – герцог Саксен-Веймар-Эйзенахский, покровитель и друг Гёте.

123

Перевод Н. Ман.

124

Штейн Шарлотта Альбертина Эрнестина фон (1742–1827) – придворная дама герцогини Анны-Амалии Саксен-Веймар-Эйзенахской, подруга Гёте, Гердера и Шиллера.

125

Анна-Амалия Брауншвейг-Вольфенбюттельская, герцогиня Саксен-Веймар-Эйзенахская (1739–1807) – мать герцога Карла Августа, покровительница наук и искусств.

126

Перевод И. Васюченко.

127

Перевод С. А. Андреевского.

128

Ориго Айрис Маргарет, леди (1902–1988) – англо-ирландский биограф и писательница.

129

Леопарди Мональдо, граф (1776–1847) – политический философ-консерватор, отец Джакомо Леопарди.

130

Папская область – теократическое государство в центральной Италии, возглавлявшееся римскими папами; упразднено в 1870 г.

131

Имеется в виду фильм «Ужасные родители» (1948) Жана Кокто (1889–1963).

132

Людовик IX Святой (1214–1270) – король Франции в 1226–1270 гг., руководитель Крестовых походов.

133

Евсевий Кесарийский (ок. 260–339/340) – греческий церковный историк, богослов, «отец церковной истории».

134

Маи Анджело (1782–1854) – кардинал, священнослужитель и филолог, издатель древних текстов; в конце жизни – хранитель папской Ватиканской библиотеки.

135

Фронтон Марк Корнелий (ок. 100–170) – римский грамматик, ритор и адвокат.

136

Монти Винченцо (1754–1828) – поэт и филолог. Джордани Пьетро (1774–1848) – писатель, публицист и искусствовед.

137

Перевод А. А. Ахматовой.

138

Симонид Кеосский (ок. 557/556 – ок. 468/467 до н. э.) – древнегреческий поэт.

139

Асканио дель Донго – герой романа Стендаля «Пармская обитель» (1838).

140

Санфедисты (священная уния) – тайный союз в защиту папства, основанный кардиналом Эрколе Консальви (1757–1824).

141

Фонтана Луи де (1757–1821) – писатель и политический деятель.

142

Zibaldone – итальянское жаргонное слово для обозначения «общей тетради», куда записываются полезные сведения, афоризмы, цитаты и рецепты. «Дневник размышлений» Леопарди («Zibaldone di pensieri»), впервые опубликованный в 1900 г., содержит заметки поэта за 1817–1829 гг.

143

Ренар Жюль (1864–1910) – писатель и драматург, автор «Дневника», который он вел в 1887–1910 гг.

144

Теокрит (Феокрит; ок. 300 – ок. 260 до н. э.) – древнегреческий поэт, известный своими идиллиями.

145

Перевод Д. С. Мережковского.

146

Перевод В. И. Иванова.

147

Перевод А. Б. Махова.

148

Нибур Бартольд Георг (1776–1831) – немецкий историк Античности.

149

Консальви Эрколе (1757–1824) – кардинал-мирянин, дипломат и советник папы Пия VII; занимал высшие административные посты при Святом престоле.

150

Лукиан из Самосаты (ок. 120 – после 180) – древнегреческий писатель, автор философских диалогов.

151

Мандзони Алессандро (1785–1873) – писатель-романтик, автор романа «Обрученные» (1821–1842).

152

Мальвецци Тереза, графиня (1785–1859) – поэтесса и хозяйка известного салона.

153

Каппони Джино, маркиз (1792–1876) – писатель и государственный деятель, историк Флоренции.

154

Ренан Эрнест (1823–1892) – философ и писатель, историк религии, автор книги «Жизнь Иисуса» (1863).

155

Томмазео Никколо (1802–1874) – писатель, филолог и политик.

156

Трамонтана – холодный северный и северо-восточный ветер в Италии.

157

Перевод А. Г. Наймана.

158

Перевод А. А. Ахматовой.

159

Перевод А. А. Ахматовой.

160

Коллетта Пьетро (1775–1831) – неаполитанский историк и государственный деятель.

161

Раньери Антонио (1806–1888) – писатель и политик, известен в основном как друг Леопарди.

162

Тоццетти Фанни Тарджони (1801–1889) – возлюбленная Леопарди, адресат его цикла стихотворений «К Аспазии» (1833).

163

Аспазия (Аспасия; ок. 470–400 до н. э.) – возлюбленная Перикла.

164

Гюго Адель (1803–1868) – супруга Виктора Гюго, после расставания с ним в 1830 г. пережила роман с Шарлем-Огюстеном Сент-Бёвом.

165

Перевод Д. С. Мережковского.

166

Перевод И. И. Тхоржевского.

167

Перевод И. И. Тхоржевского.

168

Кардуччи Джозуэ (1835–1907) – поэт, лауреат Нобелевской премии 1907 г.

169

Перевод И. Васюченко.

170

Шатобриан служил в период, когда Наполеон был первым консулом (1803–1804) и перешел в оппозицию незадолго до провозглашения его императором.

171

Тибоде Альбер (1874–1936) – литературовед и критик.

172

Баррес Морис (1862–1923) – писатель и политик-националист.

173

Рекамье Жанна Франсуаза Жюли Аделаида де (1777–1849) – хозяйка литературно-политического салона.

174

Левайан Морис (1883–1961) – поэт и критик.

175

«Ревю де дё монд» – журнал либерального направления, издавался в Париже с 1829 г.; в нем печатались многие писатели-романтики.

176

Низар Дезире (1806–1888) – критик и историк литературы.

177

Имеется в виду Карл X (1757–1836), который после отречения в 1830 г. жил в Англии и в Австрии.

178

Имеется в виду Людовик, герцог Ангулемский (1775–1844) – старший сын Карла X, последний дофин Франции (1824–1830). Мария Каролина Неаполитанская (Бурбон-Сицилийская), герцогиня Беррийская (1798–1870) – супруга племянника Людовика XVIII и мать претендента на престол графа Шамбора.

179

Война в Испании – вторжение Франции в 1823 г. в Испанию для подавления революции. Шатобриан в это время занимал пост министра иностранных дел.

180

Жирарден Эмиль де (1806–1844) – журналист, с 1836 г. издавал дешевую массовую газету «Ла пресс».

181

Текст цитирован мадам Мари Жанной Дюрри в ее заметках «На полях „Замогильных записок“». – Примеч. автора.

182

Мальзерб Кретьен Гийом де Ламуаньон де (1721–1794) – либеральный государственный деятель; казнен во время якобинского террора. Виллель Жан-Батист Гийом Жозеф, граф де (1773–1854) – консерватор, премьер-министр в 1821–1828 гг. Полиньяк Жюль Огюст Арсан Мари, герцог де (1780–1847) – ультрароялист, премьер-министр в 1829–1830 гг.

183

Бомон Полина де (1768–1803) – возлюбленная Шатобриана.

184

Кюстин Дельфина де Сабран, маркиза де (1770–1826) – возлюбленная Шатобриана в 1802–1805 гг., мать Астольфа де Кюстина, мемуаристка. Госпожа де Ноай – см. примеч. на с. 57. Кастеллан Корделия, графиня де (урожд. Греффюль; 1796–1847) – возлюбленная Шатобриана.

185

Луи Антуан Анри де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский (1772–1804) – принц крови, расстрелянный по приказу Наполеона. После этого события Шатобриан в знак протеста ушел в отставку с поста первого секретаря посольства в Риме.

186

Констан Бенжамен (1867–1830) – французско-швейцарский писатель, публицист, политик, автор автобиографического психологического романа «Адольф» (1816). Сенанкур Этьен Пивер де (1770–1846) – писатель и философ, автор романа «Оберман» (1804).

187

Имеется в виду опера Рихарда Вагнера «Зигфрид» (1869) из тетралогии «Кольцо нибелунга».

188

Сильфида – дух воздуха в средневековом фольклоре.

189

Буалёв (Тардиво) Рене (1867–1926) – писатель и литературный критик.

190

Царственная лаконичность (лат.).

191

Перевод И. Васюченко.

192

Должен предупредить, что это текст моей публичной лекции, чем объясняется назидательная и вместе с тем непринужденная интонация, которую я здесь себе позволяю. – Примеч. автора.

193

Бара Жозеф (1779–1793) – юный барабанщик, герой французской революции, объект республиканского культа.

194

Дюрок Жерар Кристоф Мишель (1772–1813) – военный и государственный деятель, дипломат. Лавалет Антуан Мари Шаман, граф де (1769–1830) – министр почт, член Государственного совета при Наполеоне. Ланн Жан, герцог Монтебелло (1769–1809) – участник революционных и Наполеоновских войн, маршал Франции.

195

Имеется в виду книга «История живописи в Италии» (1817).

196

Ромул – брат Рема, легендарный основатель и первый царь Рима, завоеватель. Нума Помпилий – легендарный второй мудрый царь Рима, инициатор многочисленных нововведений, миротворец.

197

Грёз Жан-Батист (1725–1805) – живописец-жанрист и портретист.

198

Бабюти Анна-Габриель (1732–1811) – жена Грёза.

199

Кребийон Клод Проспер Жолио де (Кребильон-сын; 1707–1777) – писатель, автор любовных романов.

200

Перевод Я. Лесюка.

201

«Письма к провинциалу» (1656–1657) – сочинение Б. Паскаля.

202

Ансело Арсен (1794–1854) – драматург.

203

Кармонтель (Луи Каррожи; 1717–1806), Колле Шарль (1709–1789), Леклерк Мишель Теодор (1777–1851) – комедиографы.

204

Остен Жюль Жан-Батист Ипполит (1814–1879) – драматург.

205

Скриб Эжен (1791–1861) – драматург, мастер развлекательных комедий.

206

Клодель Поль (1868–1955) – поэт и драматург. См. о нем очерк в настоящем издании.

207

Мюссе А. Избранные произведения. М.: Гослитиздат, 1952. С. 192–193.

208

Пьетро Паджелло (1807–1898) – врач-итальянец, предмет увлечения Жорж Санд.

209

Жан-Поль (Иоганн Пауль Фридрих Рихтер; 1763–1825) – немецкий писатель.

210

Альфьери Витторио (1749–1803) – итальянский драматург.

211

Имеется в виду «История Флоренции» итальянского писателя Бенедетто Варки (1502–1565).

212

Банделло Маттео (1485–1561) – итальянский писатель.

213

Мюссе А. Избранные произведения. М.: Гослитиздат, 1952. С. 214.

214

Имеется в виду Поль Валери.

215

Перевод И. Васюченко.

216

Траппер – охотник на пушных зверей в Северной Америке.

217

Сюрвиль Лора (1800–1870) – сестра Бальзака, мемуаристка.

218

Тьер Адольф (1797–1877) – историк, президент Франции в 1871–1873 гг.

219

Ганская Эвелина (1801–1882) – польская помещица, жена Бальзака.

220

Вандемьерский мятеж – выступление роялистов в октябре 1795 г., подавленное Баррасом при помощи генерала Бонапарта (главная схватка произошла у церкви Святого Роха в Париже).

221

Берни Лаура де (1777–1836) – наставница и возлюбленная Бальзака.

222

Монье Анри (1799–1877) – карикатурист и писатель-сатирик.

223

Кризаль – состоятельный горожанин, персонаж комедии Мольера «Ученые женщины» (1672).

224

Перевод Ю. Рац.

225

Микобер – персонаж из романа Диккенса «Дэвид Копперфилд» (1850). – Здесь и далее в этом тексте примеч. переводчика.

226

Ступальное колесо – длинный вал с горизонтальными ступенями, переступая по которым рабочие приводили в движение само колесо и присоединенный к нему механизм.

227

В соответствии с «Законом о бедных» от 1834 г. бездомных бедняков и сирот стали помещать в специальные дома призрения – работные дома, в которых царил полутюремный режим.

228

Имеется в виду Июльская революция 1830 г. во Франции, усилившая либеральные течения во всей Европе и способствующая продвижению реформы избирательного права в Англии.

229

Цитата из стихотворения П. Б. Шелли (1792–1822) «Песнь к западному ветру» (перевод К. Д. Бальмонта).

230

Перевод В. Петрова.

231

Мюнстер Якоб Петер (1775–1854) – епископ Зеландский, датский проповедник.

232

Клодель Поль (1868–1955) – поэт, драматург, эссеист. См. о нем очерк в настоящем издании.

233

Мартенсен Ганс Лассен (1808–1883) – епископ Зеландский, датский проповедник, профессор Копенгагенского университета.

234

Перевод И. Васюченко.

235

Брантом Пьер де Бурдейль, сеньор де (ок. 1540–1614) – придворный, участник религиозных войн; автор мемуаров, содержащих множество исторических портретов.

236

«Федра» (1677) – трагедия Жана Расина (1639–1699).

237

Коле Луиза (1810–1876) – писательница и поэтесса, хозяйка литературного салона.

238

Перевод Н. А. Холодковского.

239

Шлезингер Элиза (1810–1888) – супруга музыкального издателя Мориса Шлезингера (1798–1871), в которую был влюблен молодой Флобер.

240

Флобер Г. Избр. соч. М.: Гослитиздат, 1947. С. 573.

241

Дюкан Максим (1822–1894) – писатель и журналист.

242

Буйе Луи (1822–1869) – поэт и драматург.

243

Круассе – имение Флобера в Нормандии.

244

«Поль и Виргиния» (1788) – сентиментально-экзотический роман Бернардена де Сен-Пьера (1737–1814).

245

Руссо Анри (1844–1910) – художник-самоучка, представитель примитивизма.

246

Здесь и далее цитаты из романа «Госпожа Бовари» даны в переводе А. И. Ромма.

247

Кучук-Ханем – египетская танцовщица и куртизанка, известная в 1850–1870-х гг.

248

Готье Жюль де (1858–1942) – писатель и критик.

249

Гаварни Поль (Сюльпис Гийом Шевалье; 1804–1866) – художник-график, мастер сатирических гравюр.

250

Клоке Жюль Жермен (1790–1883) – врач.

251

Шенье Андре де (1762–1794) – поэт, предшественник романтизма.

252

Перевод Ю. Рац.

253

Порше Франсуа (1877–1944) – французский литератор, автор книги «Психологический портрет Толстого». – Здесь и далее в этом тексте примеч. переводчика.

254

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, все цитаты приводятся в авторском изложении.

255

Имеется в виду великий князь Константин Павлович (1779–1831) – старший брат скончавшегося к тому времени императора Александра I.

256

Растиньяк – один из центральных героев романа «Отец Горио», а также некоторых других романов эпопеи «Человеческая комедия» Оноре де Бальзака (1799–1850).

257

Шевинье Лора де (урожд. де Сад; 1589–1936), графиня – хозяйка аристократического салона из Сен-Жерменского предместья. – Ред.

258

Герцогиня де Германт – персонаж из цикла романов М. Пруста «В поисках утраченного времени».

259

Женевьева Штраус (урожд. Галеви; 1849–1926) – дочь композитора Ф. Галеви, в первом браке была замужем за композитором Ж. Бизе; овдовев, вышла замуж за Э. Штрауса. – Ред.

260

Перфильевы – старинная московская семья, близкие знакомые Толстых.

261

Феликс де Ванденес – персонаж романа О. де Бальзака «Лилия долины».

262

«Война и мир» – философское сочинение Пьера Жозефа Прудона (1809–1865).

263

«Верден» – роман французского писателя Жюля Ромена (1885–1972) о Первой мировой войне.

264

Паскаль Пьер (1890–1983) – французский филолог и переводчик, провел в России семнадцать лет.

265

Жихарев Степан Петрович (1787–1860) – русский литератор, в своем «Дневнике» ярко изобразил жизнь русского общества эпохи Александра I.

266

Толстой Л. Н. Война и мир. Т. III. Ч. II. Гл. XXXV.

267

Толстой Л. Н. Война и мир. Т. III. Ч. III. Гл. XVI.

268

Там же. Т. IV. Ч. I. Гл. XIII.

269

Парафраз максимы И. Канта (1724–1804): «Лишь две вещи поражают меня: звездное небо надо мною и нравственный закон внутри меня».

270

Сюарес Андре (1868–1948) – французский писатель, автор книги о Толстом.

271

Согласно Библии, Моисею из горящего куста явился Бог и повелел ему вывести народ Израиля из Египта в Землю обетованную.

272

Так у Моруа, на самом деле – в дочь своего покойного друга.

273

Толстой Л. Н. Семейное счастье. Ч. 2. Гл. IX.

274

Евангелие от Матфея (5: 28).

275

Андреев-Бурлак Василий Николаевич (1843–1888) – русский актер, чтец и писатель.

276

Цит. по: Толстая С. А. Дневники: в 2 т. М.: Худ. лит., 1978.

277

Евангелие от Матфея (19: 10–11).

278

Здесь и далее цит. по изд.: Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. М.: Современник, 1978.

279

Чертков Владимир Григорьевич (1854–1936) – один из ближайших друзей писателя и идеолог толстовства.

280

Речь идет о преподобном Варсонофии Оптинском (1845–1913), одном из старцев Свято-Введенской Оптиной пустыни.

281

«Делай, что должен, и будь что будет» (фр.).

282

Берс Татьяна Андреевна (1846–1925), в замужестве Кузминская – сестра Софьи Андреевны и главный прототип Наташи Ростовой.

283

Питоев Георгий (1885–1939) – русский и французский актер и театральный режиссер.

284

Пирамида Цестия (I в. до н. э.) – мавзолей Гая Цестия Эпулона, римского чиновника времен правления императора Августа.

285

Перевод И. Васюченко.

286

Конт Огюст (1798–1857) – философ, родоначальник позитивизма.

287

Джордж Элиот – псевдоним английской писательницы Мэри Энн Эванс (1819–1880).

288

Льюис Джордж Генри (1817–1878) – английский писатель, философ, литературный и театральный критик.

289

«Домашняя жизнь с Гербертом Спенсером» (англ.).

290

Художественный критик Вердюрен, салон жены которого посещают Сван и другие, – персонаж серии романов М. Пруста «В поисках утраченного времени».

291

Биррелл Фрэнсис (1889–1935) – английский писатель и книготорговец.

292

Перевод В. Петрова.

293

Порто-Риш Жорж де (1849–1930) – поэт и драматург.

294

Перевод А. А. Полляк.

295

Перевод Т. Ж. Ириновой и М. Д. Эйхенгольца.

296

Меданская группа – французские писатели круга Э. Золя (собрания проходили в доме Золя в Медане), разделявшие эстетические принципы натурализма; их манифестом стал сборник «Меданские вечера», объединивший новеллы на тему Франко-прусской войны 1870–1871 гг.

297

Бонна Леон (1833–1922); Жерве Анри (1852–1929); Лоран Жан-Поль (1838–1921) – живописцы.

298

Лоррен Жан (1855–1906) – поэт и романист.

299

Эмануэла Потоцкая (1852–1930) – графиня, итало-польская дворянка, хозяйка модного салона. Госпожа Штраус – см. о ней на с. 263. Имеется в виду Софи Элис Варшавская (1876–1975), супруга Робера Каэна д’Анвера, представителя богатой семьи банкиров, сестра Мари Канн (урожд. Варшавской; 1861–1928).

300

Анриетта де Кастри (1796–1861) – маркиза, затем герцогиня.

301

Цитаты из романа приводятся в переводе Н. О. Лернера.

302

Эредиа Жозе Мария де (1842–1905) – поэт.

303

Каролюс-Дюран (Шарль Эмиль Огюст Дюран; 1838–1917) – художник.

304

«Принцесса Клевская» – см. примеч. на с. 37.

305

Перевод И. Васюченко.

306

Кайаве Арман де, урожденная Леонтина-Шарлотта Липман (1844–1910), Боленкур, графиня де, урожденная Софи де Кастелан (1818–1904), Грефюль Элизабет, графиня де, урожденная Караман-Шиме Элизабет де (1860–1952) – хозяйки парижских салонов.

307

Монтескью (Монтескьё-Фезансак Робер), граф де (1855–1921) – денди, писатель, коллекционер, кузен графини де Грефюль; прототип барона де Шарлю у Пруста.

308

Ан Рейнальдо (1874–1947) – композитор, пианист, музыкальный критик. Лемер Мадлен (1845–1928) – художница, прозванная «императрицей роз». Эллё Поль Сезар (1859–1927) – художник и гравер.

309

Рёскин Джон (1819–1900) – английский теоретик искусства, критик и поэт, автор книг «Амьенская Библия» (1885) и «Сезам и лилии» (1868).

310

Тинан Жан Ле Барбье де (1874–1898) – писатель.

311

Женевьева Брабантская (730–750) – героиня средневековой легенды о супружеской верности.

312

Мориак Клод (1914–1996) – писатель и литературовед, сын. Ф. Мориака.

313

Беллини Джентиле (1429–1507) – итальянский художник и скульптор; имеется в виду портрет султана Османской империи Мехмеда II Фаттиха (1480).

314

Перевод Е. Богатыренко.

315

Пеги Шарль (1873–1914) – поэт. Колетт Сидони Габриель – см. примеч. на с. 72. Мартен дю Гар Роже (1881–1958) – писатель, лауреат Нобелевской премии 1937 г. Жироду Жан – см. примеч. на с. 31.

316

Перевод Е. Богатыренко.

317

Уилсон Эдмунд (1895–1972) – американский литературовед. Книга «Замок Акселя» (1931) посвящена развитию европейского символизма.

318

Берж Андре (1902–1995) – врач и психоаналитик.

319

Дарлю Мари Альфонс Жюльен (1849–1921) – философ, автор нескольких научных трудов.

320

Алеви Даниель (1872–1962) – историк. Флер Робер Пеллеве де Ламот-Анго, маркиз де (1872–1927) – драматург, автор развлекательных комедий в соавторстве с Гастоном Арманом де Кайаве (1869–1915). Грег Фернан (1873–1960) – поэт и критик.

321

Пьер-Кен Леон (наст. фам. Штендеккер; 1895–1958) – писатель, издатель, литературный критик.

322

Грассе Бернар (1881–1955) – издатель, основатель одноименного издательства.

323

Доде Леон (1867–1942) – литературный критик и публицист.

324

«Мельница на Флоссе» (1860) – роман Джордж Элиот (1819–1880).

325

«Бес полуденный» (1914) – название романа Поля Бурже (1852–1935).

326

Речь идет о кампании в поддержку капитана французского штаба еврея Альфреда Дрейфуса, осужденного по сфабрикованному делу в 1894 г. и приговоренного к вечной ссылке.

327

Поль Валери. «Морское кладбище». – Примеч. переводчика.

328

Луиза де Реналь – героиня романа Стендаля «Красное и черное». Бланш де Морсоф – героиня романа О. де Бальзака «Лилия долины» (1836).

329

Перевод Е. Богатыренко.

330

Компьенское перемирие – соглашение о прекращении военных действий в Первой мировой войне, заключенное 11 ноября 1918 г.

331

Зенон Элейский (ок. 490 – ок. 430 до н. э.) – древнегреческий философ, автор знаменитых апорий.

332

Перевод Е. Богатыренко.

333

Луис Пьер (наст. имя Луи Пьер; 1870–1925) – поэт и писатель.

334

Гюисманс Жорис Карл (1848–1907) – писатель, первый президент Гонкуровской академии. Швоб Марсель (1867–1905) – поэт и переводчик.

335

Родс Сесил (1853–1902) – южноафриканский политик и предприниматель, «архитектор апартеида». «Гавас» – информационное агентство, на основе которого в 1944 г. создано «Франс пресс».

336

Шарль дю Бос. «Приближения». – Примеч. переводчика.

337

Имеется в виду герой повести Анатоля Франса «Господин Бержере в Париже» (1901).

338

Имеется в виду врач Экриксимах, действующий в «Пире» Платона.

339

Альфред де Мюссе. «Майская ночь». – Примеч. переводчика.

340

Леба Филип Франсуа Жозеф (1765–1794) – адвокат, член Конвента.

341

Мишле Жюль (1798–1874) – историк. Местр Жозеф-Мари, граф де (1753–1821) – католический философ, литератор, политик и дипломат, идеолог консерватизма. Тэн – см. примеч. на с. 32. Олар Франсуа Виктор Альфонс (1849–1928) – либеральный историк.

342

Леметр Франсуа Эмиль Жюль (1853–1914) – литературный критик, глава «импрессионистической школы».

343

Перевод Е. Богатыренко.

344

Ланьо Жюль (1851–1894) – философ-спиритуалист.

345

Брюнетьер Фердинанд (1849–1906) – писатель, историк, теоретик литературы, критик.

346

Вейль Симона (1909–1943) – религиозная мыслительница и философ. Прево Жан (1901–1944) – писатель, журналист, публицист. Бост Пьер (1901–1975) – писатель, журналист и сценарист. Массис Анри (1886–1970) – эссеист и историк литературы. Саси Самюэль Жан Мари Сильвестр де (1905–1975) – писатель и журналист. Тоэска Морис (1904–1998) – писатель и журналист. Шуман Морис (1911–1998) – государственный деятель, министр в правительстве Помпиду.

347

Спир Жильбер (1914–1975) – философ, сотрудник журнала «Ревю де метафизик э де мораль».

348

Галлимар Гастон (1881–1975) – основатель издательства «Нувель ревю франсез» (ныне «Галлимар»).

349

Мондор Анри (1885–1962) – известный врач и литературный критик.

350

Стретта (от ит. stringere – сжимать, сокращать) – каноническое проведение тем в фуге, при котором каждый имитирующий тему голос вступает до того, как она закончилась в предыдущем голосе, и отдельные части темы звучат одновременно в разных голосах. – Примеч. переводчика.

351

Эпизод с участием премьер-министра Англии Бенджамина Дизраэли (1804–1881) и канцлера Германии Отто фон Бисмарка (1815–1898) произошел во время Берлинского конгресса (1878).

352

Имеется в виду трактат Шарля де Монтескьё «О духе законов» (1748), где законы того или иного народа ставятся в зависимость от определенной среды обитания.

353

Тюрлюр – персонаж пьесы П. Клоделя «Заложник» (1909), наместник Наполеона.

354

Рено Луи (1877–1944) – промышленник, один из основателей компании «Рено». Бусико Аристид-Жан (1810–1877) – коммерсант, открывший в Париже в 1872 г. первый универмаг «По хорошей цене».

355

В июне 1940 г. французское правительство эвакуировалось в Бордо.

356

«Мыслящий тростник» – метафора Паскаля для человека как существа слабого физически, но сильного духом.

357

Навсикая – феакийская царевна, персонаж «Одиссеи».

358

Перевод Е. Богатыренко.

359

Тьебо Марсель (1897–1961) – критик, драматург, переводчик.

360

Бюрдо Огюст (1851–1894) – политический деятель, министр; переводчик, преподаватель.

361

«Магнификат» – славословие Девы Марии из Евангелия от Луки в латинском переводе. Кульминационный пункт вечерни в католическом богослужении. – Примеч. переводчика.

362

«Адесте» («Adeste fideles» – «Приидите верные» (лат.)) – католический гимн. – Примеч. переводчика.

363

Пэтмор Ковентри (1823–1896) – британский поэт и литературный критик.

364

Муне-Сюлли (наст. имя Жан-Сюлли Муне; 1841–1916) – актер.

365

«Рюи Блаз» (1838) – романтическая драма Виктора Гюго.

366

Малерб Франсуа де (1555–1628) – поэт, родоначальник классицизма.

367

Тот, кто царит в небесах и кто создает все империи, тот, кому единственно принадлежат слава, величие и независимость, это и тот единственный, кто гордится уроками, преподаваемыми королям… (Жак Бенинь Боссюэ. «Надгробные речи»). – Примеч. переводчика.

368

Будет, кроме того, помещен на срок своего наказания, в заключение на законных основаниях… (фр.) – Примеч. переводчика.

369

Леже Алексис (Сен-Леже, писал под псевдонимом Сен-Жон Перс; 1887–1975) – поэт и дипломат, лауреат Нобелевской премии 1960 г.

370

Хлодвиг I (ок. 466–511) – король франков; был обращен в христианство своей женой Клотильдой Бургундской.

371

Дон Хуан Австрийский (1545–1578) – испанский полководец.

372

Должно ли так быть? (нем.)

373

Так должно быть! (нем.)

374

Перевод Е. Богатыренко.

375

Роман Раймона Узилана (Раймона Мориака) «Некое лицо» вышел в 1934 г.

376

Сюлли-Прюдом (Рене Франсуа Арман Прюдом; 1839–1907) – поэт, примыкавший к парнасцам. Суме Александр (1788–1845) – поэт и драматург. Делавинь Казимир (1793–1843) – поэт и драматург.

377

Герен Морис де (1810–1839) – поэт.

378

Эколь де Шарт – высшее архивно-историческое учебное заведение. – Примеч. переводчика.

379

Кибела – древнегреческая богиня плодородия; история Кибелы и ее возлюбленного Аттиса рассказана в поэме Мориака «Кровь Аттиса» (1940).

380

Имеется в виду роман «Любовник леди Чаттерлей» (1928) английского писателя Дэвида Герберта Лоуренса (1885–1930).

381

Саленгро Роже Анри Шарль (1890–1930) – социалист, министр внутренних дел в правительстве Народного фронта, покончивший с собой после кампании клеветы (обвинений в дезертирстве во время Первой мировой войны) со стороны правых.

382

Лакордер Жан-Батист Анри (1802–1861) – католический проповедник, восстановивший орден доминиканцев.

383

Первые слова «Божественной комедии» Данте: «Переступив границу зрелых лет». (Перевод Д. Д. Минаева.) – Примеч. переводчика.

384

Бийи (Билли) Андре (1882–1971) – писатель и историк литературы.

385

Бос Шарль дю (1882–1939) – писатель и литературный критик. Альтерман Жан-Пьер (1892–1959) – аббат, литератор, основатель католической ассоциации «Дом Анании».

386

Перевод В. Я. Брюсова.

387

В суть дела (лат.).

388

Хаас Шарль (1833–1902) – инспектор исторических памятников, прототип Свана.

389

Мендес-Франс Пьер (1907–1982) – государственный деятель, депутат и министр иностранных дел.

390

Перевод Е. Богатыренко.

391

Аркос Рене (1880–1959) – поэт и прозаик. Вильдрак Жан (1882–1971) – поэт и драматург. Глез Альбер (1881–1953) – художник. Барзен Анри Мартен (1881–1967) – писатель и теоретик искусства.

392

Альбан Бланш (1886–1975) – в молодости актриса театров «Одеон» и «Вье Коломбье».

393

Джеймс Уильям (1842–1910) – американский философ, основатель прагматизма.

394

Валлетт Альфред (1858–1935) – литератор и критик, в 1890 г. возобновил журнал «Меркюр де Франс».

395

Микобер – персонаж романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд» (1850).

396

Не нарушай покоя (лат.).

397

«Доминик» (1863) – роман Эжена Фромантена (1820–1876). «Пустыня любви» (1925) – роман Франсуа Мориака.

398

Перевод Е. Богатыренко.

399

Вовенарг Люк де Клапье, маркиз де (1715–1747) – философ, моралист, писатель. Мальро Андре (1901–1976) – писатель, общественный деятель; см. о нем очерк в наст. издании. Руа Жюль (1907–2000) – писатель и драматург, по профессии военный летчик.

400

Мермоз Жан (1901–1936) и Гийоме Анри (1897–1940) – летчики, участники создания трансатлантической почтовой линии Южная Америка – Франция.

401

Эстан Люк (настоящее имя Люсьен Бастар; 1911–1992) – писатель-католик.

402

Гомес Карильо Энрике (1873–1927) – гватемальский писатель и дипломат. Сент-Экзюпери Консуэло де (урожд. Сунсин-Сандовал-Сесенья; 1901–1979) – сальвадорская и французская писательница и художница, супруга А. де Сент-Экзюпери.

403

Фарг Леон-Поль (1876–1947) – поэт и прозаик из круга символистов.

404

Бетуар Антуан Мари Эмиль (1889–1982) – генерал, глава военной миссии «Сражающейся Франции», прибывшей в Вашингтон в 1942 г.

405

Спаги – французская легкая кавалерия, сформированная из жителей Алжира, Туниса и Марокко.

406

Ош (Гош) Луи Лазар (1768–1797) – генерал французской революционной армии.

407

«Неволя и величие солдата» – книга воспоминаний Альфреда де Виньи (1835). – Примеч. переводчика.

408

Каид – вождь племени, правитель округа в Северной Африке. – Примеч. переводчика.

409

Верт Леон (1878–1955) – прозаик и литературный критик; ему посвящена сказка «Маленький принц».

410

Ружмон Дени де (1906–1985) – швейцарский писатель и философ.

411

Перевод Е. Богатыренко.

412

Лакретель Пьер Луи де (1751–1824) – юрист, член Французской академии. Лакретель Жан Шарль Доминик де (1766–1855) – историк и публицист, член Французской академии. Лакретель Пьер Анри де (1815–1899) – политик и литератор, депутат Национального собрания.

413

Тибодэ Альбер (1874–1936) – литературовед и критик.

414

Элисиан-иконоборец – персонаж трагедии Расина «Аталия». – Примеч. переводчика.

415

Бельсор Андре (1866–1942) – поэт и эссеист, член Французской академии.

416

Имеется в виду соната для скрипки и фортепиано (1886) Сезара Франка (1822–1890).

417

Перевод Е. Богатыренко.

418

Эррио Эдуар-Мари (1872–1957) – левый политический деятель, премьер-министр в 1924–1925 гг.

419

Великой работы (лат.).

420

Георг V (1865–1936) – английский король в 1910–1936 гг. Жоффр Жозеф (1852–1931) – маршал Франции.

421

Бриан Аристид (1862–1932) – неоднократный премьер-министр Франции, лауреат Нобелевской премии мира 1926 г.

422

Клемансо Жорж (1841–1929) – неоднократный премьер-министр Франции. Галлиени Жозеф Симон (1849–1916) – министр обороны и маршал Франции. Жорес Жан (1859–1914) – деятель социалистического движения.

423

Этот последний день, «Седьмое октября», составляет сюжет последнего тома «Людей доброй воли». – Примеч. автора 1948 г.

424

Перевод Е. Богатыренко.

425

Пикон Гаэтан (1915–1976) – эссеист, критик, историк литературы.

426

Буадеффр Пьер де (1926–2002) – литературный критик и дипломат.

427

Бос Шарль дю (1882–1939) – писатель и литературный критик.

428

Дежарден Поль (1859–1940) – историк.

429

Фробениус Лео (1873–1938) – немецкий этнограф-африканист и археолог.

430

Ур – древний город в Месопотамии, в III тысячелетии до н. э. столица шумерского государства.

431

Руо Жорж (1871–1958) – художник, близкий к фовизму и экспрессионизму.

432

Перевод Н. М. Любимова.

433

Перевод К. Северовой.

434

Гренье Жан (1898–1971) – писатель и философ.

435

Пиа Паскаль (1903–1979) – писатель и журналист.

436

Краткое жизнеописание (лат.).

437

Брисвиль Жан-Клод (1922–2014) – писатель и драматург.

438

Здесь: заведомо, заранее (лат.).

439

Ж. К. Брисвиль. – Примеч. автора.

440

Неточная цитата из Декарта, у которого сказано: «Я мыслю, следовательно, я существую». – Примеч. переводчика.

441

«Пролетариат семинаристов» – термин Достоевского. – Примеч. переводчика.

442

Группа, шайка (англ.).

443

Град – Град солнца, Всеобщий Град, в отличие от Града Божьего. – Примеч. переводчика.

444

Лестница человека – по представлению древних греков, существовала небесная лестница, ведущая от людей к богам. – Примеч. переводчика.

445

Шар Рене (1907–1988) – поэт.

446

Люппе Робер де (1922–2008) – писатель и историк.

447

Светоний Гай Транквилл (ок. 70 – ок. 140) – римский историк и писатель. Главное произведение – «Жизнь двенадцати цезарей». – Примеч. переводчика.

448

Каляев Иван Платонович (1877–1905) – эсер-террорист, убийца великого князя Сергея Александровича (1857–1905).

449

«Проклятые поэты» (1884) – название цикла статей П. Верлена, ставшее общим обозначением Ш. Бодлера, П. Верлена, А. Рембо, Т. Корбьера, С. Малларме и других поэтов.

Content

Андре Моруа
Литературные портреты. В поисках прекрасного

От Лабрюйера до Пруста

Вступительная заметка

Кардинал де Рец. «Мемуары»

Лабрюйер. «Характеры»

Фонтенель. «Беседы о множественности миров»

Вольтер. Романы и повести

Жан-Жак Руссо. «Исповедь»

Ретиф де ла Бретон. «Совращенная поселянка»

Лакло. «Опасные связи»

Гёте. Решающий поворот в его жизни, или Судьба, две женщины и одна карета

Джакомо Леопарди

Шатобриан. «Замогильные записки»

Стендаль. «Красное и черное»

Альфред де Мюссе. Театр

Бальзак

Диккенс. «Рождественская песнь»

Кьеркегор. Его жизнь

Гюстав Флобер. «Госпожа Бовари»

Толстой

Жизнь Герберта Спенсера в старости

Ги де Мопассан. «Сильна как смерть»

Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени»

От Пруста до Камю

Вступительная заметка

Марсель Пруст

Анри Бергсон

Поль Валери

Ален

Поль Клодель

Франсуа Мориак

Жорж Дюамель

Антуан де Сент-Экзюпери

Жак де Лакретель

Жюль Ромен

Андре Мальро

Альбер Камю

Примечания