Роберт Кэти

Неоновые Боги

Кэти Роберт

НЕОНОВЫЕ БОГИ

Глава 1

Персефона

— Я действительно ненавижу эти вечеринки.

— Не позволяй маме услышать, как ты это говоришь.

Я оглядываюсь через плечо на Психею.

— Ты тоже их ненавидишь.

Я потеряла счет событиям, на которые наша мать затаскивала нас за эти годы. Она всегда присматривает за следующим призом, за новой фигурой, которую нужно передвинуть в этой шахматной игре, правила которой знает только она. Возможно, было бы легче переварить, если бы большую часть дней я не чувствовала себя одной из ее пешек.

Психея подошла, встала рядом со мной и толкнула меня плечом.

— Я знала, что найду тебя здесь.

— Это единственная комната в этом месте, где я могу быть. — Хотя комната со статуями — сама

суть высокомерия. Это относительно простое пространство — если блестящие мраморные полы и со вкусом оформленные серые стены можно назвать простыми — заполнено тринадцатью статуями в полный рост, расположенными свободным кругом по комнате. По одному на каждого члена Тринадцати, группы, которая правит Олимпом. Я перечисляю их молча, пока мой взгляд скользит по каждому из них — Зевс, Посейдон, Гера, Деметра, Афина, Арес, Дионис, Гермес, Артемида, Аполлон, Гефест, Афродита — прежде чем повернуться лицом к последней статуе. Эта покрыта черной тканью, которая льется на неё, стекая вниз, образуя лужицу на полу у ног. Даже сейчас невозможно не заметить широкие плечи, остроконечную корону, украшающую его голову. Мои пальцы так и чешутся схватить ткань и сорвать ее, чтобы я, наконец, смогла раз и навсегда увидеть его черты.

Аид.

Через несколько коротких месяцев я обрету свободу в этом городе, сбегу и никогда не вернусь. У меня не будет другого шанса взглянуть в лицо бугимену Олимпа.

— Разве не странно, что они так и не заменили его?

Психея фыркнула.

— Сколько раз мы уже говорили об этом?

— Да ладно тебе. Ты знаешь, что это странно. Их Тринадцать, но на самом деле их всего

двенадцать. Нет никакого Аида. Его нет уже очень давно.

Аид, правитель нижнего города. Или, по крайней мере, был таковым раньше. Это наследственный титул, и вся семья давно вымерла. Сейчас нижний город технически находится под властью Зевса, как и все мы, но, судя по тому, что я слышала, он никогда не ступал на ту сторону реки. Пересечь реку Стикс трудно по той же причине, по которой трудно покинуть Олимп; из того, что я слышала, каждый шаг через барьер создает ощущение, что голова взорвется. Никто добровольно не испытывает ничего подобного. Даже Зевс.

Тем более сомневаюсь, что люди в нижнем городе будут целовать его в задницу так же, как это делают все в верхнем городе. Весь этот дискомфорт и никакой выгоды? Неудивительно, что Зевс избегает пересечения, как и все мы.

— Аид- единственный, кто никогда не проводил время в верхнем городе. Это заставляет меня

думать, что он отличался от остальных.

— Он не был таким, — решительно сказала Психея. — Легко притворяться, когда он мертв, а

титула больше не существует. Но все Тринадцать одинаковы, даже наша мать.

Она права — я знаю, что она права, — но я ничего не могу поделать с фантазией. Я поднимаю руку, но остановлтваюсь, прежде чем мои пальцы коснутся лица статуи. Просто нездоровое любопытство влечет меня к этому мертвому наследию, и это не стоит тех неприятностей, в которые я попала бы, если бы поддалась искушению сорвать темную вуаль. Я опустила руку.

— Что мама собирается делать сегодня вечером?

— Я не знаю. — Она вздыхает. — Я бы хотела, чтобы Каллисто была здесь. Она, по крайней

мере, заставляет маму задуматься.

Мы с тремя моими сестрами нашли разные способы адаптироваться, когда наша мать стала Деметрой, и мы оказались в сияющем мире, который существует только для Тринадцати. Он настолько искрящийся и экстравагантный, что этого почти достаточно, чтобы отвлечься от яда в его основе. Это значить приспособиться или утонуть.

Я заставляю себя играть роль яркой и искрящейся дочери, которая всегда послушна, что позволяет Психее вести себя спокойно, когда она скрывается от радаров. Эвридика цепляется за каждую частичку жизни и волнения, которые она может найти, с граничащим отчаянием. Каллисто? Каллисто сражается с Матерью со свирепостью, которой место на арене. Она скорее сломается, чем погнётся, и в результате мать освобождает ее от этих обязательных мероприятий.

— Лучше, чтобы ее не было. Если Зевс начнет приставать к Каллисто, она может попытаться

выпотрошить его. Тогда у нас действительно был бы инцидент на руках.

Единственный человек на Олимпе, который убивает без последствий — предположительно — это сам Зевс. От остальных из нас ожидается соблюдение законов.

Психея содрогнулась.

— Он пытался что-нибудь сделать с тобой?

— Нет — Я покачала головой, все еще глядя на статую Аида. Нет, Зевс не прикасался ко мне, но

на последних двух мероприятиях, которые мы посетили, я чувствовала, как его взгляд следует за мной по комнате. Именно по этой причине я пыталась отпроситься сегодня вечером, хотя моя мать почти вытащила меня за дверь следом за собой. Ничего хорошего не происходит от привлечения внимания Зевса. Это всегда заканчивается одним и тем же — женщины сломлены, и Зевс уходит, даже не написав плохого заголовка, чтобы запятнать свою репутацию. Несколько лет назад против него было официально выдвинуто одно обвинение, и это был такой цирк, что женщина исчезла еще до того, как дело дошло до суда. Самый оптимистичный исход состоит в том, что она каким-то образом нашла выход из Олимпа; более реалистичным является то, что Зевс добавил ее к своему предполагаемому количеству тел.

Нет, лучше избегать его на каждом шагу.

Что-то, что было бы значительно легче сделать, если бы моя мать не была одной из Тринадцати.

Звук каблуков, звонко стучащих по мраморному полу, заставляет мое сердце учащенно биться в знак узнавания. Мама всегда шагает так, словно идет в бой. На мгновение я честно думаю о том, чтобы спрятаться за закрытой статуей Аида, но отбрасываю эту идею до того, как Мама появляется в дверях галереи статуй. Сокрытие только отсрочило бы неизбежное.

— Вот ты где. — Сегодня вечером она одета в темно-зеленое платье, которое облегает ее тело и

полностью вписывается в роль матери-земли, которую она решила наилучшим образом вписать в свой бренд как женщина, которая гарантирует, что город не останется голодным. Ей нравится, когда люди видят добрую улыбку и руку помощи и игнорируют то, как она с радостью косит любого, кто пытается встать на пути ее амбиций.

Она останавливается перед статуей своей тезки Деметры. Статуя щедро украшена и одета в струящееся платье, которое сливается с цветами, растущими у ее ног. Они сочетаются с цветочным венком, обвивающим ее голову, и она безмятежно улыбается, как будто знает все тайны вселенной. Я ловлю свою мать, практикующую именно это выражение.

Губы матери изгибаются, но улыбка не достигает ее глаз, когда она поворачивается к нам.

— Ты должна была общаться.

— У меня болит голова. — То же самое оправдание, которое я использовала, чтобы попытаться

избежать посещения сегодня вечером. — Психея просто проверяла, как я.

— Мм-хм. — Мама качает головой. — Вы двое становитесь такими же безнадежными, как и ваши

сестры.

Если бы я поняла, что быть безнадежной — самый верный способ избежать вмешательства матери, я бы выбрала эту роль вместо той, в которой была. Сейчас уже слишком поздно менять свой путь, но головная боль, которую я симулировала, становится реальной возможностью при мысли о возвращении на вечеринку.

— Я собираюсь уйти пораньше. Думаю, что это может перерасти в мигрень.

— Ты определенно не собираешься. — Она сказала это достаточно вежливо, но в ее тоне

слышалась сталь. — Зевс хочет поговорить с тобой. Нет абсолютно никаких причин заставлять его ждать.

Я могу с ходу придумать с полдюжины отговорок, но знаю, что мама не послушает ни одного из них. И все же я не могу не попытаться.

— Ты знаешь, ходят слухи, что он убил всех трех своих жен.

— Это, конечно, менее грязно, чем развод.

Я моргнула. Честно говоря, не могу сказать, шутит она или нет.

— Мама…

— О, расслабься. Ты такая напряженная. Поверьте мне, девочки. Я знаю лучше.

Моя мать, вероятно, самый умный человек, которого я знаю, но ее цели — это не мои

цели. Однако легкого выхода из этого нет, поэтому я послушно зашагала рядом с Психеей, следуя за ней из комнаты. На мгновение мне показалось, что я почувствовала, как напряженно статуя Аида смотрит мне в спину, но это чистая фантазия. Аид — это мертвый титул. Даже если бы это было не так, моя сестра, вероятно, права; он был бы таким же плохим, как и все остальные.

Мы покидаем комнату со статуями и проходим по длинному коридору, ведущему обратно на вечеринку. Она как и все остальное в башне Додона — большое, чрезмерное и дорогое. Коридор вдвое шире, чем нужно, и каждая дверь, которую мы прошли, по крайней мере на фут выше, чем обычно. Темно-красные шторы свисают с потолка до пола и отодвигаются по обе стороны дверей — дополнительный штрих экстравагантности, в котором пространство, безусловно, не нуждалось. Это создает впечатление прогулки по дворцу, а не по небоскребу, возвышающемуся над верхним городом. Как будто кому-то грозит опасность забыть, что Зевс назвал себя современным царем. Честно говоря, я удивлена, что он не ходит с короной, которая соответствует короне его статуи.

Банкетный зал больше похож на тот же самый. Это массивное, обширное пространство с одной стеной, полностью занятой окнами, и несколькими стеклянными дверями, ведущими на балкон с видом на город. Мы находимся на верхнем этаже башни, и вид действительно потрясающий. С этой точки человек может видеть значительную часть верхнего города и извилистую полосу черноты, которая является рекой Стикс. А на другой стороне? Нижний город. Он сильно отличается от верхнего города, здесь наверху, и с таким же успехом он мог бы быть на Луне, если бы большинство из нас могло до него добраться.

Сегодня вечером балконные двери плотно закрыты, чтобы никому не мешал ледяной зимний ветер. Вместо вида на город темнота за стеклом превратилась в искаженное зеркало комнаты. Все одеты в пух и прах, радуга дизайнерских платьев и смокингов, вспышки ужасно дорогих драгоценностей и украшений. Они создают тошнотворный калейдоскоп, когда люди движутся сквозь толпу, смешиваясь, общаясь и капая красивым ядом с накрашенных красных губ. Это напоминает мне зеркало в доме развлечений. Все в отражении не совсем то, чем кажется, несмотря на всю его предполагаемую красоту.

Вокруг остальных трех стен висят гигантские портреты двенадцати активных членов Тринадцати. Это картины маслом, традиция, которая восходит к началу Олимпа. Как будто Тринадцать действительно думают, что они похожи на монархов прошлого. Художник, безусловно, позволил себе некоторые вольности с некоторыми из них. Более молодая версия Ареса, в частности, совсем не похожа на самого человека. Возраст меняет человека, но его челюсть никогда не была такой квадратной, а плечи — такими широкими. Этот художник также изобразил его с гигантским палашом в руке, хотя я точно знаю, что этот Арес завоевал свое положение, подчинившись арене, а не войне. Но тогда, я полагаю, это не создает столь величественного образа.

Требуется определенный тип людей, чтобы сплетничать, общаться и наносить удары в спину, пока их подобие смотрит на них сверху вниз, но Тринадцать наполнены такими монстрами.

Мама пробивается сквозь толпу, совершенно непринужденно общаясь со всеми остальными акулами. Проработав почти десять лет в качестве Деметры, она является одним из самых новых членов Тринадцати, но она привыкла вращаться в этих кругах, как будто родилась для этого, а не избрана народом, как всегда делают Деметры.

Толпа расступается перед ней, и я чувствую на себе взгляды, когда мы следуем за ней в ярко окрашенную смесь. Эти люди могут напоминать павлинов тем, как они делают все возможное для таких событий, но для человека их глаза холодны и безжалостны. У меня нет друзей в этой комнате — только люди, которые стремятся использовать меня как подножку, чтобы пробиться к большей власти. Урок, который я усвоила рано и жестоко.

Два человека отошли с пути моей матери, и я мельком увидела угол комнаты, которого изо всех сил старалась избегать, когда находилась здесь. В нем находится истинный перед богами трон, безвкусная вещь, сделанная из золота, серебра и меди. Крепкие ножки изгибаются до подлокотников, а спинка трона расширяется, создавая впечатление грозовой тучи. Такой же опасный и электрический, как и его владелец, и он хочет быть уверенным, что никто никогда этого не забудет.

Зевс.

Если Олимпом правят Тринадцать, то Тринадцатью правит Зевс. Это наследственная роль, передаваемая от родителей к детям, родословная, восходящая к первому основанию города. Наш нынешний Зевс занимал свою должность десятилетиями, с тех пор как занял ее в тридцать лет.

Сейчас ему где-то за шестьдесят. Я полагаю, он достаточно привлекателен, если кому-то нравятся большие белые мужчины с бочкообразной грудью, громким смехом и бородой, по-зимнему поседевшей. От него у меня мурашки бегут по коже. Каждый раз, когда он смотрит на меня своими выцветшими голубыми глазами, я чувствую себя животным на аукционе. На самом деле меньше, чем животное. Красивая ваза или, возможно, статуя. Что-то, чем можно владеть.

Если красивая ваза разбита, достаточно легко купить замену. По крайней мере, так оно и есть, если ты Зевс.

Мама замедлила шаг, заставляя Психею отступить на несколько шагов, и взяла меня за руку. Она сдала ее достаточно сильно, чтобы передать свое молчаливое предупреждение вести себя прилично, но она вся улыбается ему.

— Смотрите, кого я нашла!

Зевс протянул свою руку, и мне ничего не осталось, как вложить мою в его и позволить ему поцеловать мои костяшки пальцев. Его губы на мгновение касаются моей кожи, и маленькие волоски у меня на затылке встают дыбом. Мне приходится бороться с собой, чтобы не вытереть тыльную сторону ладони о платье, когда он наконец отпускает меня. Каждый мой инстинкт кричит, что я в опасности.

Мне пришлось упираться ногами, чтобы не повернуться и не убежать. Я бы все равно далеко не ушла. Не с моей матерью, стоящей на пути. Не с блестящей толпой людей, наблюдающих за этой маленькой сценой, как стервятники, почуявшие кровь на ветру. Нет ничего, что эти люди любят больше, чем драму, и сцена с Деметрой и Зевсом приведет к последствиям, с которыми я не хочу иметь дело. В лучшем случае это разозлит мою мать. В худшем случае я рискую стать заголовком в журналах сплетен, и это приведет меня в еще более горячую воду. Лучше просто переждать это, пока я не смогу сбежать.

Улыбка Зевса слишком теплая.

— Персефона. Ты сегодня прекрасно выглядишь.

Мое сердце забилось, как птица, пытающаяся вырваться из клетки.

— Спасибо, — бормочу я. Мне нужно успокоиться, успокоить свои эмоции. У Зевса репутация

человека, который наслаждается страданиями любого, кто слабее его. Я не доставлю ему удовольствия знать, что он пугает меня. Это единственная сила, которая у меня есть в этой ситуации, и я не собираюсь от нее отказываться.

Он придвинулся ближе, вторгаясь в мое личное пространство, и понизил голос.

— Я рад, что наконец-то у меня есть возможность поговорить с тобой. Я пытался загнать тебя в

угол последние несколько месяцев. — Он улыбнулся, хотя улыбка не доходит до его глаз. — Этого достаточно, чтобы заставить меня думать, что ты избегаешь меня.

— Конечно, нет. — Я не могу отступить, не наткнувшись на свою мать… но я несколько секунд

серьезно обдумывала этот вариант, прежде чем отказаться от него. Мама никогда не простит мне, если я устрою сцену перед всемогущим Зевсом. Пережди это. Ты можешь это сделать. Я выдавливаю из себя яркую улыбку, даже когда начала повторять мантру, которая помогала мне пережить последний год.

Три месяца. Всего девяносто дней отделяют меня от свободы. Девяносто дней до того, как я смогу получить доступ к своему трастовому фонду и использовать его, чтобы выбраться из Олимпа. Я смогу это пережить. Я переживу это.

Зевс практически сияет мне, излучая теплую искренность.

— Я знаю, что это не самый традиционный подход, но пришло время сделать объявление.

Я моргнула.

— Объявление?

— Да, Персефона. — Моя мать подошла ближе, стреляя кинжалами из глаз. — Объявление. — Она

пытается передать некоторые знания непосредственно в мой мозг, но я понятия не имею, что происходит.

Зевс снова берет меня за руку, и моя мать практически пихает меня вслед за ним, когда он направляется в переднюю часть комнаты. Я бросила дикий взгляд на свою сестру, но у Психеи такие же широко раскрытые глаза, как и у меня сейчас. Что происходит?

Люди замолкают, когда мы проходим мимо, их взгляды тысячью иголок впиваются мне в

затылок. У меня нет друзей в этой комнате. Мама сказала бы, что это моя собственная вина, что я не общаюсь в сети так, как она учила меня снова и снова. Я пыталась. Действительно, я так и делала. Потребовался целый месяц, чтобы понять, что самые жестокие оскорбления сопровождаются милыми улыбками и сладкими словами. После того, как первое приглашение на обед привело к тому, что мои неправильно процитированные слова попали в заголовки сплетен, я сдалась. Я никогда не буду играть в эту игру так же хорошо, как гадюки в этой комнате. Я ненавижу фальшивые фасады, скользкие оскорбления и ножи, скрытые в словах и улыбках. Я хочу нормальной жизни, но это единственное, что невозможно с матерью из Тринадцати.

По крайней мере, на Олимпе это невозможно.

Зевс остановился в передней части комнаты и взял бокал с шампанским. Это выглядит абсурдно в его большой руке, как будто он разобьет ее одним грубым прикосновением. Он поднял бокал, и последние несколько шепотов в комнате затихают. Зевс ухмыльнулся им. Легко понять, как он сохраняет такую преданность, несмотря на слухи, которые ходят о нем. У этого человека практически харизма сочится из его пор.

— Друзья, я не был до конца честен с вами.

— Это впервые, — говорит кто-то из задней части комнаты, посылая волну слабого смеха через

пространство.

Зевс смеется вместе с ними.

— Хотя технически мы собрались здесь, чтобы проголосовать по новым торговым соглашениям

с Долиной Сабин, я также должен сделать небольшое объявление. Мне давно пора найти новую Геру и снова восполнить нашу пару. Я наконец-то сделал выбор. — Он посмотрел на меня, и это единственное предупреждение, которое я получила, прежде чем он произнёс слова, которые сожгли мои мечты о свободе в огне так сильно, что я могла только смотреть, как они сгорают дотла.

— Персефона Деметроу, ты выйдешь за меня замуж?

Я не могла дышать. Его присутствие высосало весь воздух в комнате, и свет вспыхнул слишком ярко. Я покачивалась на каблуках, удерживаясь на ногах только благодаря чистой силе воли. Набросятся ли на меня остальные, как стая волков, если я сейчас рухну? Я не знаю, и потому что я не знаю, мне приходится стоять. Я открыла рот, но ничего не произнесла.

Моя мама прижилась ко мне с другой стороны, вся в ярких улыбках и радостных тонах.

— Конечно, она выйдет! Для нее будет честью. — Ее локоть уперся мне в бок. — Разве это не так?

Сказать «нет» — это не вариант. Это Зевс, царь во всем, кроме имени. Он получает то, что хочет, когда хочет, и если я унижу его прямо сейчас перед самыми могущественными людьми на Олимпе, он заставит заплатить всю мою семью. Я с трудом сглатываю.

— Да.

Раздался радостный возглас, от этого звука у меня закружилась голова. Я заметила, как кто-то записывает это на свой телефон, и без тени сомнения знаю, что это будет во всем Интернете в течение часа, на всех новостных станциях к утру.

Люди вышли вперед, чтобы поздравить нас — на самом деле, поздравить Зевса — и все это время он крепко сжимает мою руку. Я смотрела на лица, которые движутся как в тумане, и во мне поднимается приливная волна ненависти. Этим людям на меня наплевать. Я, конечно, это знаю. Я знала это с момента моего первого общения с ними, с того момента, как мы поднялись в этот сводчатый круг общения благодаря новому положению моей матери. Но это совершенно другой уровень.

Мы все знаем слухи о Зевсе. Все мы. Он пережил три Эры — три жены — в свое время, возглавляя Тринадцать.

Теперь уже три мертвые жены.

Если я позволю этому человеку надеть мне на палец кольцо, то с таким же успехом могу позволить ему надеть на меня ошейник и поводок. Я никогда не буду самой собой, никогда не буду ничем иным, как продолжением его, пока он тоже не устанет от меня и не заменит этот ошейник гробом.

Я никогда не освобожусь от Олимпа. Не раньше, чем он умрет и титул перейдет к его старшему ребенку. На это могут уйти годы. Это может занять десятилетия. И это делает возмутительным предположение, что я переживу его, вместо того чтобы закончить на глубине шести футов, как остальные Геры.

Честно говоря, мне не нравятся мои шансы. Глава 2Персефона

Вечеринка вокруг меня продолжается, но я ни на чем не могу сосредоточиться. Лица расплываются, цвета сливаются воедино, звуки льющихся комплиментов статичны в моих ушах. В моей груди нарастает крик, звук потери, слишком большой для моего тела, но я не могу позволить ему вырваться. Если я начну кричать, я уверена, что никогда не остановлюсь.

Я потягиваю шампанское онемевшими губами, моя свободная рука дрожит так сильно, что жидкость плещется в бокале. Психея появляется передо мной как по волшебству, и хотя у нее на лице застыло непроницаемое выражение, ее глаза практически стреляют лазерами как в нашу мать, так и в Зевса.

— Персефона, мне нужно в уборную. Пойдешь со мной?

— Конечно. — Я едва ли похожа на саму себя. Мне почти приходится отрывать свои пальцы от

пальцев Зевса, и все, о чем я могу думать, — это эти мясистые руки на моем теле. О боги, меня сейчас стошнит.

Психея выталкивает меня из бального зала, используя свое роскошное тело, чтобы защитить меня, уворачиваясь от доброжелателей, как будто она моя личная охрана. Хотя в коридоре мне ничуть не лучше. Стены смыкаются. Я вижу отпечаток Зевса на каждом дюйме этого места. Если я выйду за него замуж, он тоже наложит на меня свой отпечаток.

— Я не могу дышать, — выдыхаю я.

— Продолжай идти. — Она торопит меня мимо уборной, за угол, к лифту. Чувство клаустрофобии

становится еще сильнее, когда двери закрываются, запирая нас в зеркальном пространстве. Я смотрю на свое отражение. Мои глаза слишком велики на моем лице, а моя бледная кожа лишена цвета.

Я не могу перестать дрожать.

— Меня сейчас стошнит.

— Почти на месте, почти на месте. — Она практически выносит меня из лифтав ту же секунду, как

открываются двери, и ведет нас по еще одному широкому мраморному коридору к боковой двери. Мы проскальзываем в один из немногих внутренних двориков, окружающих здание, небольшой тщательно ухоженный сад посреди такого большого города. Сейчас он спит, припорошенный легким снегом, который начал падать, пока мы были внутри. Холод пронзает меня, как нож, и я приветствую это жало. Все что угодно лучше, чем оставаться в этой комнате еще на мгновение дольше.

Башня Додона находится в самом центре центра Олимпа, одна из немногих объектов недвижимости, принадлежащих Тринадцати в целом, а не кому-либо из отдельных лиц, хотя все знают, что она принадлежит Зевсу во всех отношениях, что имеет значение. Это грандиозный небоскреб, который я находила почти волшебным, когда была слишком молода, чтобы знать лучше.

Психея ведет меня к каменной скамье.

— Тебе нужно положить голову между колен?

— Это не поможет. — Мир не перестанет вращаться. Мне пришлось… Я не знаю. Я не знаю, что

мне делать. Я всегда видела свой путь перед собой, простирающийся на протяжении многих лет к моей конечной цели. Это всегда было так ясно. Заканчиваю магистратуру здесь, на Олимпе, иду на компромисс с матерью. Подождать, пока мне не исполнится двадцать пять, и я получу свой трастовый фонд, а затем использовать деньги, чтобы вырваться из Олимпа. Трудно пробиться сквозь барьер, который отделяет нас от остального мира, но это не невозможно. Не с помощью нужных людей, и мои деньги гарантировали бы, что так бы онои было. И тогда я буду свободна. Я могла переехать в Калифорнию, чтобы получить докторскую степень в Беркли. Новый город, новая жизнь, новое начало.

Теперь я вообще ничего не вижу.

— Я не могу поверить, что она сделала это. — Психея начинает расхаживать, ее движения

короткие и сердитые, ее темные волосы, так похожие на волосы нашей матери, раскачиваются при каждом шаге.

— Каллисто убьёт ее. Она знала, что ты не хочешь в этом участвовать, и все равно заставила

тебя.

— Психея… — Мое горло горит и сжимается, грудь сжимается еще сильнее. Как будто меня

пронзили насквозь и я только сейчас это заметила.

— Он убил свою последнюю жену. Своих последних трех жен.

— Ты этого не знаешь, — автоматически отвечает она, но избегает встречаться со мной взглядом.

— Даже если я это не так… Мама знала, на что, по мнению всех, он способен, и ей было все

равно. — Я обхватываю себя руками. Это никак не помогает унять мою дрожь. — Она продала меня, чтобы укрепить свою власть. Она уже одна из Тринадцати. Почему этого недостаточно для нее?

Психея садится на скамейку рядом со мной.

— Мы найдем способ справиться с этим. Нам просто нужно время.

— Он не даст мне времени, — тупо говорю я. — Он собирается провести свадьбу так же, как он

сделал предложение. — Сколько у меня времени? Неделя? Месяц?

— Мы должны позвонить Каллисто.

— Нет. — Я почти кричу это слово и делаю усилие, чтобы понизить голос. — Если ты скажешь ей

сейчас, она придет прямо сюда и устроит сцену. — Когда дело доходит до Каллисто, это может означать, что мы будем кричать на нашу мать… или это может означать, что мы снимем один из каблуков-шипов, которые она предпочитает, и попытаемся вонзить Зевсу в горло. В любом случае будут последствия, и я не могу позволить своей старшей сестре нести бремя защиты меня.

Я должна найти свой собственный путь через это.

Как-то.

— Может быть, устроить сцену — это хорошая вещь в данный момент.

Благослови Психею Господь, но она все еще не понимает. Как дочерей Деметры, у нас есть два варианта — играть по правилам Олимпа или полностью оставить город позади. Это так. Невозможно сломать систему, не заплатив за это, и последствия будут слишком серьезными. Один из нас, выходящий за рамки, создаст волновой эффект, влияющий на всех, кто связан с нами. Даже Мать, будучи одной из Тринадцати, не спасет нас, если до этого дойдет.

Я должна выйти за него замуж. Это гарантировало бы, что мои сестры останутся под защитой, или как можно ближе

к ней, насколько это возможно в этой яме с гадюками. Это правильно, даже если от одной этой мысли мне становится плохо. Словно в ответ, мой желудок сжимается, и я едва успеваю добежать до ближайших кустов, чтобы меня вырвало. Я смутно осознаю, что Психея убирает мои волосы с лица и потирает мне спину успокаивающими кругами.

Я должна это сделать… но я не могу.

— Я не могу этого сделать.

Произнесение этого вслух делает это более реальным. Я вытираю рот и заставляю себя встать.

— Мы что-то упускаем. Мать ни за что не отправила бы тебя замуж за человека, который может

причинить тебе вред. Она амбициозна, но она любит нас. Она не подвергла бы нас опасности.

Было время, когда я соглашалась. После сегодняшнего вечера я не знаю, чему верить.

— Я не могу этого сделать, — повторяю я. — Я не буду этого делать.

Психея роется в своей крошечной сумочке и достает жвачку. Когда я корчу ей рожу, она пожимает плечами.

— Нет смысла отвлекаться на рвотное дыхание, когда ты делаешь заявления о намерениях,

которые изменят твою жизнь.

Я беру жвачку, и аромат мяты действительно помогает мне немного успокоиться.

— Я не могу этого сделать, — повторяю я снова.

— Да, ты упоминала об этом. — Она неговорит мне, насколько невозможным будет выход из этой

ситуации. Она также не перечисляет все причины, по которым борьба с никогда не пойдет по моймц. Я всего лишь одинокая женщина, противостоящая всей силе, которую Олимп может выдвинуть на первый план. Выходить за рамки — это не вариант. Они заставят меня встать на колени, прежде чем отпустят. Чтобы выбраться из этого города, мне уже требовались все ресурсы, которые у меня были. Выбираться отсюда теперь, когда Зевс заявил на меня свои права? Я даже не знаю, возможно ли это.

Психея берет меня за руки.

— Что ты собираешься делать?

Паника проносится в моей голове. У меня зарождается подозрение, что если я вернусь в это здание, то больше никогда не выйду оттуда. Это похоже на паранойю, но я чувствовала себя странно из-за того, как скрытно мать вела себя в течение нескольких дней, и посмотрите, чем это обернулось. Нет, я не могу позволить себе игнорировать свои инстинкты. Больше нет. Или, может быть, мой страх затуманивает мои мысли. Я не знаю, и мне все равно. Я просто знаю, что абсолютно не могу вернуться.

— Ты можешь сходить за моей сумочкой? — Я оставила ине, и свой телефон наверху. — И сказать

маме, что я плохо себя чувствую и что я иду домой?

Психея уже кивает.

— Конечно. Все, что тебе нужно.

После ее ухода требуется десять секунд, чтобы понять, что возвращение домой не решит ни одной из этих проблем. Мама просто приедет, заберет меня и отвезет обратно к моему новому жениху, связанной, если понадобится. Я вытираю лицо руками.

Я не могу пойти домой, я не могу остаться здесь, я не могу думать.

Я вскакиваю на ноги и поворачиваюсь ко входу во двор. Я должна дождаться возвращения Психеи, должна позволить ей уговорить меня на что-то похожее на спокойствие. Она такая же хитрая, как и мама; она найдет решение, если дать ей достаточно времени. Но позволить ей вмешаться означает рисковать тем, что Зевс накажет ее вместе со мной, как только поймет, что я отчаянно не хочу, чтобы его кольцо было у меня на пальце. Если есть шанс избавить моих сестер от последствий моих действий, я собираюсь это сделать. У матери и Зевса не будет причин наказывать их, если они не участвовали в том, чтобы помочь мне бросить вызов этому браку.

Я должна выбраться, и я должна сделать это в одиночку. Сейчас.

Я делаю один шаг, потом другой. Я почти останавливаюсь, когда подхожу к толстой каменной арке, ведущей на улицу, почти позволяю своему нарастающему безрассудному страху подвести меня и поворачиваюсь, чтобы подчиниться ошейнику, который Зевс и моя мать так хотят надеть мне на шею.

Нет.

Одно-единственное слово звучит как боевой клич. Я бросаюсь вперед, мимо входа и выхожу на тротуар. Я ускоряю шаг, двигаясь быстрым шагом и инстинктивно поворачивая на юг. Подальше от дома моей матери. Подальше от башни Додона и всех хищников, находящихся внутри. Если я только смогу отойти на некоторое расстояние, я смогу думать. Это то, что мне нужно. Если я смогу привести свои мысли в порядок, я смогу придумать план и найти выход из этого беспорядка.

Ветер усиливается, когда я иду, пронизывая мое тонкое платье, как будто его не

существует. Я двигаюсь быстрее, мои каблуки стучат по тротуару так, что это напоминает мне о моей матери, и о том, что она сделала.

Мне все равно, права ли Психея, что у матери, несомненно, есть какой-то план в рукаве, который не ставит мою голову буквально на плаху. Ее планы не имеют никакого значения. Она не разговаривала со мной, не давала мне повода сомневаться; она просто пожертвовала пешкой, чтобы получить доступ к королю. Меня от этого тошнит.

Высокие здания в центре Олимпа немного защищают от ветра, но каждый раз, когда я пересекаю улицу, он дует с севера и треплет мое платье вокруг ног. От воды залива исходит ещё больший холод, такой ледяной, что у меня болят носовые пазухи. Мне нужно выбраться из стихии, но мысль о том, чтобы развернуться и вернуться в башню Додона, слишком ужасна, чтобы ее вынести. Я лучше замерзну.

Я хрипло смеюсь над этой абсурдной мыслью. Да, это им докажет. Потеря нескольких пальцев на руках и ногах из-за обморожения определенно причинит моей матери и Зевсу больше боли, чем мне. Я не могу сказать, паника это или холод сводит меня с ума.

Центр Олимпа так же тщательно отполирован, как и башня Зевса. Все витрины магазинов создают единый стиль, элегантный и минималистичный. Металл, стекло и камень. Это красиво, но в конечном счете бездушно. Единственным показателем того, какие предприятия находятся за различными стеклянными дверями, являются изящные вертикальные таблички с названиями компаний. Чем дальше от центра города, тем больше индивидуального стиля и колорита просачивается в окрестности, но так близко к башне Додона, Зевс контролирует все.

Если мы поженимся, закажет ли он для меня одежду, чтобы я органично вписывалась в его эстетику? Контролировать мои визиты к парикмахеру, чтобы придать мне тот образ, который он хочет? Следить за тем, что я делаю, что я говорю, что я думаю? Эта мысль заставляет меня содрогнуться.

Мне требуется пройти три квартала, прежде чем я понимаю, что слышу не только свои шаги. Я оглядываюсь через плечо и нахожу двух мужчин в полуквартале позади. Я ускоряю свой темп, и они легко подстраиваются под него. Не пытаются сократить дистанцию, но я не могу избавиться от ощущения, что за мной охотятся.

В это позднее время все магазины и предприятия в центре города закрыты. В нескольких кварталах отсюда играет музыка, должно быть, какой-то бар еще открыт. Может быть, я смогу оторваться от них там — и согреться в процессе.

Я делаю следующий поворот налево, идя в направлении звука. Еще один взгляд через плечо показывает, что позади меня только один мужчина. Куда делся другой?

Я получаю ответ через несколько секунд, когда он появляется на следующем перекрестке слева от меня. Он не загораживает улицу, но все мои инстинкты подсказывают мне держаться от него как можно дальше. Я поворачиваю направо, снова направляясь на юг.

Чем дальше я удаляюсь от центра города, тем больше зданий начинают отличаться от изображения идеальности. Я начинаю видеть мусор на улице. У некоторых предприятий на окнах есть решетки. К грязным дверям даже приклеен один или два знака о лишении права выкупа. Зевса волнует только то, что он может видеть, и, по-видимому, его взгляд не распространяется на эту часть.

Может быть, это холод путает мои мысли, но мне требуется слишком много времени, чтобы понять, что они направляют меня к реке Стикс. Истинные страхи впиваются в меня зубами. Если они загонят меня в угол у берега, я окажусь в ловушке. Между верхним городом и нижним городом есть только три моста, но ими никто не пользуется — с тех пор, как умер последний Аид. Переправа через реку запрещена. Если верить легенде, на самом деле это невозможно, не заплатив какую-то ужасную цену.

И это в том случае, если мне вообще удастся добраться до моста.

Ужас дает мне крылья. Я перестаю беспокоиться о том, как сильно болят мои ноги на этих смехотворно неудобных каблуках. Холод едва ощущается. Должен быть способ обойти моих преследователей, найти людей, которые могут помочь.

У меня даже нет моего гребаного телефона.

Черт возьми, я не должна был позволять эмоциям брать верх надо мной. Если бы я просто подождала, пока Психея принесет мне мою сумочку, ничего бы этого не произошло… Так ли это?

Время перестает иметь значение. Секунды измеряются в каждом резком выдохе, вырывающемся из моей груди. Я не могу думать, не могу остановиться, я почти бегу. Боги, у меня болят ноги.

Поначалу я едва различаю шум несущейся реки. Его почти невозможно расслышать из-за моего собственного неровного дыхания. Но вот она передо мной, мокрая черная лента, слишком широкая, слишком быстрая, чтобы плыть безопасно, даже если бы было лето. Зимой это смертный приговор.

Я оборачиваюсь, чтобы найти мужчин ближе. Я не могу разглядеть их лица в тени, и это как раз в то время, когда я понимаю, насколько тихой стала ночь. Звук этого бара едва слышен на расстоянии.

Никто не придет, чтобы спасти меня.

Никто даже не знает, что я здесь.

Мужчина справа, тот, что повыше, смеется так, что мое тело борется с дрожью, которая не имеет ничего общего с холодом.

— Зевс хотел бы поговорить.

Зевс.

Неужели я думала, что эта ситуация не может стать хуже? Глупо с моей стороны. Это не случайные хищники. Их послали за мной, как собак за убегающим зайцем. Я ведь не думала, что он будет стоять сложа руки и позволит мне сбежать, не так ли? По-видимому, так, потому что шок крадет то немногое, что у меня осталось. Если я перестану убегать, они заберут меня и вернут моему жениху. Он посадит меня в клетку. У меня нет абсолютно никаких сомнений в том, что у меня не будет другой возможности сбежать.

Я не думаю. Я ничего не планирую.

Я сбрасываю каблуки и бегу, спасая свою жизнь.

Позади меня они ругаются, а затем раздаются их шаги. Слишком близко. Река

здесь изгибается, и я иду вдоль берега. Я даже не знаю, куда направляюсь.

Прочь. Мне нужно убежать. Мне все равно, как это выглядит. Я бы бросилась в саму ледяную реку, чтобы спастись от Зевса. Все что угодно лучше, чем монстр, который правит верхним городом.

Передо мной возвышается Кипарисовый мост, древний каменный мост с колоннами, которые по окружности больше меня и вдвое выше. Они создают арку, которая даёт впечатление, что этот мир остался позади.

— Остановись!

Я игнорирую крик и ныряю в арку. Больно. Черт, все болит. Мою кожу покалывает, как будто ее до крови царапает какой-то невидимый барьер, а мои ноги чувствуют себя так, словно я бегу по стеклу. Мне все равно. Я не могу остановиться сейчас, когда они так близко. Я едва замечаю туман, поднимающийся вокруг меня, волнами поднимающийся с реки.

Я уже на полпути через мост, когда замечаю мужчину, стоящего на другом берегу. Он закутан в черное пальто, руки в карманах, туман клубится вокруг его ног, как собака у хозяина. Причудливая мысль, которая является лишь еще одним подтверждением того, что я не в порядке. Я даже не нахожусь в том же царстве, что хорошо.

— Помогите! — Я не знаю, кто этот незнакомец, но он должен быть лучше того, кто преследует

меня. — Пожалуйста, помогите!

Он не двигается.

Мои шаги замедляются, мое тело, наконец, начинает отключаться от холода, страха и странной режущей боли при пересечении этого моста. Я спотыкаюсь, почти падая на колени, и встречаюсь взглядом с незнакомцем. Умоляюще.

Он смотрит на меня сверху вниз, неподвижный, как статуя, закутанная в черное, кажется, целую вечность. Затем он, кажется, делает выбор: поднимая руку, протягивая ко мне ладонь, он манит меня через то, что осталось от реки Стикс. Я, наконец, достаточно близко, чтобы увидеть его темные волосы и бороду, представить интенсивность его темного взгляда, когда странное гудящее напряжение в воздухе, кажется, расслабляется вокруг меня, позволяя мне пройти последние шаги на другую сторону без боли.

— Пойдем, — просто говорит он.

Где-то в глубине моей паники разум кричит, что это ужасная ошибка. Мне все равно. Я собираю последние силы и бегу к нему.

Я не знаю, кто этот незнакомец, но любой предпочтительнее Зевса. Независимо от цены.

Глава 3Аид

Этой женщине не место на моей стороне реки Стикс. Одного этого должно быть достаточно, чтобы заставить меня отвернуться, но я не могу не заметить ее прихрамывающий бег. Тот факт, что она босиком без гребаного пальто в середине января. Мольба в ее глазах.

Не говоря уже о двух мужчинах, которые преследовали ее, пытаясь добраться до нее до того, как она доберется до этой стороны. Они не хотят, чтобы она пересекала мост, и это говорит мне все, что мне нужно знать — они верны одному из Тринадцати. Обычные граждане Олимпа избегают пересекать реку, предпочитая держаться своих соответствующих берегов реки Стикс, не до конца понимая, что заставляет их поворачивать назад, когда они достигают одного из трех мостов, но эти двое ведут себя так, как будто понимают, что она будет вне их досягаемости, как только она коснется этого берега.

Я делаю движение рукой.

— Быстрее.

Она оглядывается, и паника исходит из ее тела так громко, как если бы она кричала. Она боится их больше, чем меня, что могло бы стать откровением, если бы я перестал думать об этом слишком усердно. Она почти рядом со мной, в нескольких метрах от меня.

Вот тогда я понимаю, что узнал ее. Я видел эти большие карие глаза и это милое личико на всех сайтах сплетен, которые любят следить за Тринадцатью и их кругом друзей и семьи. Эта женщина — вторая дочь Деметры, Персефона.

Что она здесь делает?

— Пожалуйста, — снова выдыхает она.

Ей некуда бежать. Они находятся на одной стороне моста. Я на другой стороне. Она, должно быть, действительно отчаянно хочет пересечь границу, преодолеть эти невидимые барьеры и доверить свою безопасность такому мужчине, как я.

— Беги, — говорю я. Договор запрещает мне идти к ней, но как только она доберется до меня…

Позади нее мужчины ускоряют шаг, полностью уверенные в попытке добраться до нее прежде, чем она доберется до меня. Она замедлила шаг, ее шаги приближаются к хроманию, что указывает на то, что она каким-то образом ранена. Или, может быть, это просто усталость. Тем не менее, она спотыкается, полная решимости.

Я считаю расстояние, которое она преодолевает. Двадцать футов. Пятнадцать. Десять. Пять.

Мужчины уже близко. Так чертовски близко. Но правила есть правила, и даже я не могу их нарушить. Она должна добраться до берега своей собственной воле. Я смотрю мимо нее на них, и во мне прокатывается неприятное узнавание. Я знаю этих людей; у меня есть на них досье, которые тянутся уже много лет. Это два силовика, которые работают за кулисами на Зевса, выполняя задачи, которые он предпочел бы, чтобы его поклоняющаяся публика не знала, чем он занимается.

Тот факт, что они здесь, преследуют ее, означает, что происходит что-то важное. Зевсу нравится играть со своей добычей, но, конечно же, он не стал бы играть в эту игру с одной из дочерей Деметры? Это не имеет значения. Она почти покинула его территорию… и перешла на мою.

И затем, чудесным образом, она делает это.

Я хватаю Персефону за талию в ту секунду, когда она оказывается на этой стороне моста, разворачиваю ее и прижимаю спиной к своей груди. Она ощущается еще меньше в моих объятиях, еще более хрупкой, и во мне медленно поднимается гнев от того, как она дрожит. Эти ублюдки преследовали ее в течение некоторого времени, терроризируя ее по его приказу. Без сомнения, это своего рода наказание; Зевсу всегда нравилось водить людей к реке Стикс, позволяя их страху нарастать с каждым пройденным кварталом, пока они не оказались в ловушке на берегах реки. Персефона — одна из немногих, кто действительно пыталась преодолеть один из мостов. Это говорит о внутренней силе, чтобы попытаться пересечь границу без приглашения, не говоря уже об успехе. Я уважаю это.

Но у всех нас есть свои роли, которые мы должны сыграть этим вечером, и даже если я не планирую причинять вред этой женщине, реальность такова, что она — козырная карта, которая попала прямо в мои руки. Это возможность, которую я не упущу.

— Стой спокойно, — бормочу я.

Она замирает, если не считать ее судорожных вдохов и выдохов.

— Кто…

— Не сейчас. — Я делаю все возможное, чтобы не обращать внимания на ее дрожь в данный

момент, и сжимаю ее горло рукой, ожидая, когда эти двое догонят меня. Я не причиняю ей вреда, но я оказываю малейшее давление, чтобы удержать ее на месте — чтобы это выглядело убедительно. Она все еще прижимается ко мне. Я не уверен, инстинктивное ли это доверие, страх или усталость, но это не имеет значения.

Мужчины, спотыкаясь, останавливаются, не желая и не в силах преодолеть оставшееся между нами расстояние. Я на берегу нижнего города. Я не нарушал никаких законов, и они это знают. Тот, что справа, свирепо смотрит.

— Это женщина Зевса, которая у тебя там.

Персефона застывает в моих объятиях, но я не обращаю на это внимания. Я черпаю свою ярость, вливая ее в свой голос ледяным тоном.

— Тогда он не должен был позволять своему маленькому питомцу бродить так далеко от

безопасности.

— Ты совершаешь ошибку. Большую ошибку.

Неправильно. Это не ошибка. Это возможность, которую я ждал тридцать гребаных лет, чтобы найти. Шанс нанести удар прямо в сердце Зевса в его сияющей империи. Взять кого-то важного для него так же, как он взял двух самых важных людей для меня, когда я был ребенком.

— Теперь она на моей территории. Вы можете попытаться забрать ее обратно, но последствия

нарушения договора будут на вашей совести.

Они достаточно умны, чтобы понять, что это значит. Неважно, как сильно Зевс хочет, чтобы эта женщина вернулась к нему, даже он не может нарушить этот договор, не обрушив на свою голову остальных Тринадцать. Они обмениваются взглядами.

— Он убьет тебя.

— Он может попробовать. — Я пристально смотрю на них. — Теперь она моя. Обязательно

скажите Зевсу, как сильно я намерен насладиться его неожиданным подарком. Затем я двигаюсь, перекидываю Персефону через плечо и шагаю вниз по улице, вглубь своей территории. То, что держало ее парализованной до этого момента, разрушается, и она борется, колотя меня по спине кулаками.

— Отпусти меня.

— Нет.

— Отпусти меня.

Я игнорирую ее и быстро заворачиваю за угол. Как только мы скрылись из виду с моста, я поставил ее на ноги. Женщина пытается замахнуться на меня, что при других обстоятельствах могло бы меня позабавить. В ней больше борьбы, чем я ожидал от одной из светских дочерей Деметры. Я планировал позволить ей идти самостоятельно, но задерживаться ночью после этой стычки — ошибка. Она не одета для этого, и всегда есть шанс, что у Зевса есть шпионы на моей территории, которые сообщат ему об этом взаимодействии.

В конце концов, у меня есть шпионы на его территории.

Я снимаю пальто и запихиваю ее в него, застегивая молнию, прежде чем у нее появится шанс сопротивляться мне, прижимая ее руки к бокам. Она ругается, но я уже снова двигаюсь, перекидывая ее через плечо.

— Помолчи.

— Черт возьми, я так сделаю.

Мое терпение, и без того тонкое, как шепот, почти лопается.

— Ты наполовину замёрзла и хромаешь. Заткнись и не двигайся, пока мы не войдем внутрь.

Она не перестает бормотать себе под нос, но перестает сопротивляться. Этого достаточно. Сейчас первоочередной задачей является убраться подальше от реки. Я сомневаюсь, что люди Зевса будут настолько глупы, чтобы попытаться закончить переправу, но сегодняшняя ночь уже принесла неожиданное. Я знаю лучше, чем принимать что-либо как должное.

Здания, расположенные так близко к реке, намеренно запущены и пусты. Тем лучше сохранить повествование, которое верхний город любит рассказывать себе о моей стороне реки. Если эти сверкающие придурки думают, что здесь внизу нет ничего ценного, они оставят меня и моих людей в покое. Договор действует только до тех пор, пока Тринадцать сторон согласны. Если они когда-нибудь решат объединиться, чтобы захватить нижний город, это будет означать худшие неприятности. Лучше вообще избегать этого.

Отличный план до сегодняшнего вечера. Я разворошил осиное гнездо, и его уже не выкинешь. Женщина за моим плечом либо станет инструментом, который я использую, чтобы окончательно свергнуть Зевса, либо она станет моей погибелью.

Радостные мысли.

Я едва успеваю дойти до конца квартала, как две тени отделяются от зданий по обе стороны улицы и идут в ногу в нескольких футах позади меня. Мента и Харон. Я уже давно привык к тому, чо мои ночные странствия никогда не бывают по-настоящему одиночными. Даже когда я был ребенком, никто никогда не пытался остановить меня. Они просто позаботились о том, чтобы я не попал в какие-нибудь неприятности, из которых я не смог бы снова выбраться. Когда я, наконец, захватил нижний город и мой опекун ушел в отставку, он передал контроль над всем, кроме этого.

Более мягкий человек предположил бы, что мои люди делают это из осторожности. Может быть, в этом и есть часть всего этого. Но в конце концов, если я умру сейчас без наследника, тщательно поддерживаемый баланс Олимпа пошатнется и рухнет. Дураки в верхнем городе даже не понимают, насколько я важен для их машины. Невысказанный, непризнанный… но мне так больше нравится.

Ничего хорошего не происходит, когда остальные Тринадцать обращают свои золотые глаза в эту сторону.

Я срезал путь по переулку, потом по другому. Есть части нижнего города, которые выглядят как остальная часть Олимпа, но это не одна из них. Переулки воняют до небес, и стекло хрустит под моими ботинками при каждом шаге. Тот, кто видел только поверхность, пропустил бы тщательно скрытые камеры, расположенные так, чтобы охватывать пространство со всех сторон.

Никто не приближается к моему дому без того, чтобы мои люди не знали об этом. Даже я, хотя я уже давно научился нескольким трюкам, когда мне нужно побыть одному. Я поворачиваю налево и шагаю к невзрачной двери, втиснутой в такую же невзрачную кирпичную стену. Быстрый взгляд на крошечную камеру, расположенную в верхней части двери, и замок со щелчком открывается под моей рукой. Я тихо закрыл за собой дверь. Мента и Харон прочешут местность и вернутся, чтобы убедиться, что у двух почти незваных гостей не возникнет никаких глупых идей.

— Теперь мы внутри. Отпусти меня. — Голос Персефоны такой же холодный, как у любой

принцессы при дворе.

Я начинаю спускаться по узкой лестнице.

— Нет. — Темно, единственный свет исходит от слабых бегунов на полу. Воздух становится

умопомрачительно холодным, когда я достигаю конца лестницы. Теперь мы полностью под землей, и мы не беспокоимся о климат-контроле в туннелях. Они здесь для легкого путешествия или для того, чтобы в последнюю минуту сбежать. Они здесь не для утешения. Она дрожит у меня на плече, и я рад, что нашел время накинуть на нее пальто. Я не смогу осмотреть ее травмы, пока мы не вернемся в мой дом, и чем быстрее это произойдет, тем лучше для всех.

— Поставь… Меня… На Землю.

— Нет, — повторяю я. Я не собираюсь тратить время на объяснения, что сейчас она работает на

чистом адреналине, а это значит, что она не чувствует никакой боли. Но она будет чувствовать боль, как только эти эндорфины выветрятся. Ее ноги изранены. Я не думаю, что у нее переохлаждение, но я понятия не имею, как долго она была на улице зимней ночью в этом печальном подобии платья.

— Ты часто похищаешь людей?

Я ускоряю шаг. Исчезла острая ярость, сменившаяся спокойствием, в котором нарастает беспокойство. Она может впасть в шок, что будет чертовски неудобно. У меня есть врач по вызову, но чем меньше людей, которые знают, что Персефона Деметроу сейчас у меня, тем лучше. По крайней мере, до тех пор, пока я не придумаю, как использовать этот неожиданный подарок.

— Ты меня слышал? — Она немного отодвигается. — Я спросила, часто ли ты похищаешь людей.

— Помолчи. Мы почти на месте.

— Это не совсем ответ. — Я получаюнесколько секунд благословенной тишины, прежде чем она

продолжает говорить.

— С другой стороны, меня никогда раньше не похищали, поэтому я полагаю, что ожидать ответа

о предыдущем опыте похитителя просто глупо.

Она звучит совершенно бодро. Она определенно в шоке. Продолжать эту линию разговора — ошибка, но я ловлю себя на том, что говорю:

— Ты побежал ко мне. Это вряд ли можно назвать похищением.

— Разве? Я просто бежала, чтобы убежать от двух мужчин, преследовавших меня. Был ты там

или нет не имеет значения.

Она может говорить все, что ей заблагорассудится, но я видел, как она нацелилась на меня. Ей нужна была моя помощь. Нуждалась в ней. И я не мог ей отказать.

— Ты практически бросилась в мои объятия.

— За мной гнались. Ты казался меньшим из двух зол. — Мельчайшая пауз. — Я начинаю

задаваться вопросом, не совершила ли я ужасную ошибку.

Я пробираюсь по лабиринту туннелей к другой лестнице. Она почти идентична тем, по которым я только что спустился, вплоть до бледных полозьев на каждой ступеньке. Я переступаю их по две за раз, игнорируя ее слабый стон в ответ на то, что мое плечо сотрясает ее живот. И снова дверь открывается со щелчком, как только я прикасаюсь к ней, ее открывает тот, кто дежурит в комнате охраны. Я замедляюсь достаточно, чтобы убедиться, что дверь за мной закрыта должным образом.

Персефона слегка поворачивается у меня на плече.

— Винный погреб. Я не думаю, что предвидела это.

— Есть ли какая-то часть сегодняшнего вечера, которую ты предвидела? — Я проклинаю себя за

то, что задал этот вопрос, но она ведет себя так странно невозмутимо, что мне искренне любопытно. Более того, если она действительно находится на грани переохлаждения, то поддерживать ее разговор прямо сейчас — разумный курс действий.

При этих словах ее странно веселый тон стихает почти до шепота.

— Нет. Я ничего из этого не предвидела.

Чувство вины укололо меня, но я игнорирую его с легкостью долгой практики. Последний лестничный пролет из винного погреба, и я останавливаюсь в заднем коридоре своего дома. После короткого внутреннего обсуждения я направляюсь на кухню. В нескольких комнатах по всему зданию есть принадлежности для оказания первой помощи, но два самых больших комплекта находятся на кухне и в моей спальне. Кухня ближе.

Я толкаю дверь и резко останавливаюсь.

— Что вы двое здесь делаете? — Гермес замирает, держа в своих маленьких руках две бутылки

моего лучшего вина. Она одаривает

меня обаятельной улыбкой, в которой нет ни капли трезвости.

— В башне Додона был праздник храпа на вечеринке. Мы ушли пораньше.

У Диониса голова в моем холодильнике, и этого достаточно, чтобы сказать мне, что он уже пьян или под кайфом — или какая-то комбинация того и другого.

— У тебя самые лучшие закуски, — говорит он, не останавливаясь в своем набеге на мою еду.

— Сейчас не самое подходящее время. Гермес моргает за своими огромными очками в желтой

оправе.

— Э-э, Аид. — Женщина на моем плечом вздрагивает, как будто ее ударили по проводу под

напряжением.

— Аид? — Гермес снова моргает и одной рукой откидывает назад облако своих черных кудрей

— Я правда, действительно пьяна, или это Персефона Деметроу, перекинутая через твое плечо,

как будто ты собираешься разыграть какую-то сексуальную ролевую игру?

— Это невозможно. — Дионис наконец появляется с пирогом, который моя экономка оставила в

холодильнике сегодня утром. Он ест его прямо из контейнера. По крайней мере, на этот раз он пользуется вилкой. У него также есть несколько крошек в бороде, и только одна сторона усов завита; другая лишь немного, как будто он недавно провел рукой по лицу. Он хмуро смотрит на меня.

— Ладно, может быть, и не невозможно. Либо это, либо травка, которую я курил с Хелен во

дворе перед отъездом, была чем-то приправлена.

Даже если бы они не сказали мне, что придут прямо с вечеринки, их одежда говорит сама за себя. Гермес одета в короткое платье, которое было бы похоже на дискотечный шар, отражающий маленькие искорки на ее темно-коричневой коже. Дионис, вероятно, начал вечер в костюме, но он разделся, а на моем кухонном островке лежит комок скомканной ткани, который, без сомнения, является его пиджаком и рубашкой.

За моим плечом Персефона застыла как вкопанная. Я даже не уверен, что она дышит. Возникает искушение развернуться и уйти, но я знаю по прошлому опыту, что эти двое просто последуют за мной и будут засыпать меня вопросами, пока я не поддамся разочарованию и не наброшусь на них.

Лучше сорвать пластырь сейчас.

Я сажаю Персефону на стойку и держу руку у нее на плече, чтобы

она не упала. Она моргает большими карими глазами, глядя на меня, легкая дрожь пробегает по ее телу.

— Она назвала тебя Аидом.

— Это мое имя. — Я делаю паузу. — Персефона.

Гермес смеется и со звоном ставит бутылки с вином на стойку. Она указывает на себя.

— Гермес. — Она указывает на другого пальцем. — Дионис. Еще один смешок. — Хотя ты уже

знала это. — Она прислоняется к моему плечу и шепчет-кричит: — Она собирается выйти замуж за Зевса.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Гермеса.

— Что?

Я знал, что она должна быть важна для Зевса, чтобы он послал за ней своих людей, но брак? Это означает, что мои руки лежат на плечах следующей Геры.

— Ага. — Гермес вытаскивает пробку из одной из бутылок и делает большой глоток прямо из нее.

— Они объявили об этом сегодня вечером. Ты только что украл невесту самого могущественного человека на Олимпе. Хорошо, что они еще не женаты, иначе ты бы похитил одного из Тринадцати. — Она хихикает. — Это определенно коварно, Аид. Я не думала, что в тебе это есть.

— Я знал, что у него это есть. — Дионис пытается съесть еще кусочек пирога, но ему немного

трудно найти свой рот, вместо этого вилка запутывается в его бороде. Он моргает, глядя на посуду, как будто это она виновата.

— В конце концов, он бугимен. Нельзя получите такую репутацию, не будучи немного хитрым.

— Этого, пожалуй, достаточно. — Я достаю свой телефон из кармана. Мне нужно осмотреть

Персефону, но я не могу этого сделать, отвечая на десятки вопросов этих двоих.

— Аид! — Гермес скулит. — Не выгоняй нас. Мы только что приехали.

— Я вас не приглашал. — Не то чтобы это мешало им пересекать реку, когда им захочется.

Отчасти это Гермес — она может идти, куда ей заблагорассудится, когда ей заблагорассудится в силу своего положения. Технически у Диониса есть постоянное приглашение, но оно предназначалось только для деловых целей.

— Ты никогда не приглашаешь нас. — Она надувает красные губы, которые ей каким-то образом

удалось не размазать. — Этого достаточно, чтобы заставить человека думать, что мы тебе не нравимся.

Я бросаю на нее взгляд, которого заслуживает это заявление, и набираю Харона. Он уже должен был вернуться. Конечно же, он быстро отвечает.

— Да.

— Гермес и Дионис здесь. Пошлите кого-нибудь, чтобы отвести их в их комнаты. — Я мог бы

бросить их в машину и отправить домой, но с этими двумя нет никакой гарантии, что они не взбесятся и не вернутся сразу — или не примут еще более сомнительных решений. В прошлый раз, когда я вот так отправил их домой, они бросили моего водителя и попытались в пьяном виде искупаться в реке Стикс. По крайней мере, если они под моей крышей, я могу присматривать за ними, пока они не протрезвеют.

Я знаю, что Персефона смотрит на меня так, словно у меня выросли рога, но позаботиться об этой паре идиотов — первоочередная задача. Двое моих людей приходят и провожают их, но только после напряженных переговоров, в ходе которых они забирают пирог и вино с собой.

Я вздыхаю, как только за ними закрывается дверь.

— Это бутылки вина за тысячу долларов.

Она достаточно пьяна, чтобы даже не попробовать его.

Персефона издает странный икающий звук, который является моим единственным предупреждением, прежде чем она сбрасывает мое пальто — расстегнув его, пока я отвлекся, — и убегает. Я настолько удивлен, что стою и смотрю, как она пытается доковылять до двери. И она хромает.

Одного взгляда на красные полосы на полу достаточно, чтобы вывести меня из этого состояния.

— Какого хрена, по-твоему, ты делаешь?

— Ты не можешь держать меня здесь!

Я обхватываю ее за талию и несу обратно на кухонный островок, чтобы бросить на него.

— Ты ведешь себя как дура.

Большие карие глаза пристально смотрят на меня.

— Ты похитил меня. Пытаться сбежать от тебя — это разумный поступок.

Я хватаю ее за лодыжку и поднимаю ногу, чтобы хорошенько рассмотреть ее. И тогда, когда Персефона пытается удержать свое платье на месте, я понимаю, что, вероятно, мог бы поступить по-другому. Ну что ж. Я осторожно прикасаюсь к ее стопам и показываю ей свой палец.

— У тебя идет кровь. — Есть несколько больших порезов, но я не могу сказать, достаточно ли они

глубоки, чтобы их нужно было зашивать.

— Тогда позволь мне поехать в больницу, и я позабочусь об этом.

Она не что иное, как настойчивая. Я крепче сжимаю ее лодыжку. Она все еще дрожит. Черт возьми, у меня нет времени на этот спор.

— Допустим, я так и сделаю.

— Тогда сделай.

— Как ты думаешь, ты пройдешь десять футов в больнице без того, чтобы персонал не

позвонил твоей матери? — Я выдерживаю ее пристальный взгляд. — Без того, чтобы они позвонили твоему… жениху?

Она вздрагивает.

— Я разберусь с этим.

— Как я уже сказал — ты ведешь себя глупо. — Я качаю головой. — Теперь стой спокойно, пока я

проверю, нет ли стекла.

Глава 4Персефона

Он настоящий.

Я знаю, что должна кричать, или драться, или пытаться добраться до ближайшего

телефона, но я все еще пытаюсь смириться с тем фактом, что Аид реален. Мои сестры никогда не услышат конца этому. Я знала, что была права.

Кроме того, теперь, когда моя паника проходит, я не могу винить его ни в чем. Он мог бы немного пригрозить мне в присутствии людей Зевса, но альтернативой было то, что меня потащили бы обратно в башню Додона. И да, на моем животе может остаться вечный отпечаток его плеча, но, поскольку он продолжает рычать на меня, мои ноги повреждены.

Не говоря уже о том, что то, как осторожно он промывает мои раны, не совсем подтверждает слух о том, что Аид — монстр. Монстр бросил бы меня на произвол судьбы.

Он… что-то другое.

Он хорошо сложен и силён, и на костяшках его пальцев есть шрамы. Густая борода и темные волосы до плеч просто подчеркивают внушительное присутствие, которое он создает. Его темные глаза холодны, но не совсем недобры. Он просто выглядит таким же раздраженным мной, как и Гермесом и Дионисом.

Аид вытаскивает крошечный осколок стекла и бросает его в чашу, которую принес. Он смотрит на стекло так, словно оно оскорбило его мать и пнуло его собаку.

— Сиди спокойно.

— Я сижу спокойно. — Или, по крайней мере, пытаюсь. Это больно, и я не могу перестать

дрожать, даже когда его пальто снова накинуто мне на плечи. Чем дольше я сижу здесь, тем больнее, как будто мое тело просто догоняет мой мозг, чтобы осознать, в какую беду мы попали. Я не могу поверить, что убежала, не могу поверить, что слишком долго шла в темноте и холоде, пока не оказалась здесь.

Думать об этом сейчас не может быть и речи. Впервые в моей жизни у меня нет плана или четкого списка, чтобы добраться из пункта А в пункт Б. Я в свободном падении. Моя мать может убить меня, когда выследит. Зевс… Я вздрагиваю. Моя мать будет угрожать выбросить меня из ближайшего окна или напьётся до смерти, но Зевс действительно может причинить мне боль. Кто бы его остановил? Кто достаточно силен, чтобы остановить его? Никто. Если бы был кто-то, кто мог остановить этого монстра, последняя Гера все еще была бы жива.

Аид останавливается, держа пинцет в руках с вопрос в глазах.

— Ты дрожишь.

— Нет, это не так.

— Ради всего святого, Персефона. Ты дрожишь, как осиновый лист. Ты не можешь просто

сказать, что это не так, и ожидать, что я поверю в это, когда смогу увидеть правду собственными глазами. — Его взгляд действительно впечатляет, но я слишком оцепенела, чтобы что-то чувствовать прямо сейчас. Я просто сижу и смотрю, как он крадется к двери, спрятанной в углу комнаты, и возвращается с двумя толстыми одеялами. Он кладёт одно на стойку рядом со мной.

— Сейчас я тебя подниму.

— Нет. — Я даже не знаю, почему спорю.

Мне холодно. Одеяла помогут. Но я, кажется, не могу остановиться.

Он бросает на меня долгий взгляд.

— Я не думаю, что у тебя переохлаждение, но если ты в ближайшее время не согреешься, то

это может оказаться так. Было бы жаль, если бы мне пришлось использовать тепло тела, чтобы вернуть тебя к безопасной температуре.

Требуется несколько долгих секунд, чтобы дошел смысл сказанного. Конечно, он не может иметь в виду, что разденет нас и укутает вместе, пока я не согреюсь. Я пристально смотрю.

— Ты бы не стал.

— Я чертовски уверен, что сделал бы это. — Он свирепо смотрит. — Ты мне не нужна, если сейчас

умрешь.

Я игнорирую возмутительный порыв уличить его в блефе и вместо этого поднимаю руку.

— Я могу двигаться сама. — Я с болью ощущаю его пристальное внимание, когда поднимаюсь и

переворачиваюсь, пока не оказываюсь на одеяле вместо холодной гранитной столешницы. Аид, не теряя времени, заворачивает меня во второе одеяло, прикрывая каждый дюйм обнаженной кожи выше лодыжек. Только после этого он возвращается к своей работе по извлечению стекла из моих подошв.

Черт бы его побрал, но одеяло действительно приятно на ощупь. Тепло начинает просачиваться в мое тело почти сразу, борясь с холодом, который поселился в моих костях. Моя дрожь становится все сильнее, но я достаточно осведомлена, чтобы понять, что это хороший знак.

Отчаянно пытаясь хоть как-то отвлечься, я сосредотачиваюсь на мужчине у моих ног.

— Последний Аид умер. Предполагается, что ты миф, но Гермес и Дионис знают тебя. — Они

были на вечеринке, с которой я сбежала…с моей… вечеринке по случаю помолвки — но на самом деле я знаю их не лучше, чем остальных из Тринадцати. То есть я их совсем не знаю.

— У тебя есть какой-то вопрос? — Он вытаскивает еще один осколок стекла и со звоном бросает

его в чашку.

— Почему ты считаешься мифом? В этом нет никакого смысла. Ты один из Тринадцати. Ты

должен быть…

— Я — миф. Ты спишь, — сухо говорит он, толкая меня в ногу. — Какая-нибудь острая боль?

Я моргаю.

— Нет. Просто болит.

Он кивает, как будто это именно то, чего он ожидал. Я тупо наблюдаю, как он раскладывает ряд бинтов и продолжает мыть и перевязывать мои ноги. Я не… Может быть, он прав, и я действительно сплю, потому что в этом нет ни малейшего смысла.

— Ты дружишь с Гермесом и Дионисом.

— Я ни с кем не дружу. Они просто периодически появляются, как бездомные кошки, от которых

я не могу избавиться. — Независимо от его слов, в его тоне есть нотка нежности.

— Ты дружишь с двумя из Тринадцати. — Потому что он был одним из Тринадцати. Совсем как

моя мать. Прямо как Зевс. О боги, Психея права, и Аид такой же плохой, как и все остальные.

События этой ночи обрушиваются на меня. Вспышки сцены за сценой. Комната скульптур. Скрытность моей матери. Рука Зевса поймала мою, когда он объявил о нашей помолвке. Охваченные ужасом бегут вдоль реки.

— Они устроили мне засаду, — шепчу я.

При этих словах Аид поднимает взгляд, нахмурив свои густые брови.

— Гермес и Дионис?

— Моя мать и Зевс. — Я не знаю, зачем говорю ему это, но, кажется, не могу остановиться. Я

крепче обхватываю плечи одеялом и дрожу. — Я не знала, что на сегодняшней вечеринке будет объявлено о нашей помолвке. Я не соглашалась на нашу помолвку.

Я достаточно устала, чтобы почти притвориться, что испытываю сожалению, прежде чем раздражение отразится на его лице.

— Посмотри на себя. Конечно, Зевс хочет добавить тебя в свой длинный список героинь.

Он бы так подумал. Тринадцать видят то, что им нужно, и берут это.

— Это моя вина, что они приняли это решение, даже не поговорив со мной, из-за того, как я

выгляжу? — Возможно ли, чтобы верхняя часть головы человека буквально взорвалась? У меня такое чувство, что я могла бы узнать, если мы продолжим этот разговор.

— Это Олимп. Ты играешь в силовые игры, ты расплачиваешься за последствия. Он

заканчивает обматывать мою вторую ногу и медленно поднимается на ноги.

— Иногда ты расплачиваешься за последствия, даже если в эти игры играют твои родители. Ты

можешь плакать и рыдать о том, как несправедлив мир, или ты можешь что-то с этим сделать.

— Я действительно что-то с этим сделала.

Он фыркает.

— Ты убежала, как испуганный олень, и думала, что он не погонится за тобой? Милая, это

практически прелюдия для Зевса. Он найдет тебя и утащит обратно в свой дворец. Ты выйдешь за него замуж, как послушная дочь, которой ты и являешься, и в течение года ты будешь рожать его придурковатых детей.

Я даю ему пощечину.

Я не хотела этого делать. Не думаю, что когда-либо поднимал руку на человека за

всю свою жизнь. Даже на моих раздражающих младших сестёр, когда мы были детьми. Я в ужасе смотрю на красную отметину, расцветающую на его скуле. Я должна извиниться. Должно быть… что-то. Но когда я открываю рот, это не то, что выходит.

— Я лучше умру.

Аид долго смотрит на меня. Обычно я довольно хорошо разбираюсь в людях, но я понятия не имею, что происходит за этими глубокими темными глазами. Наконец, он выдавливает:

— Ты останешься здесь на ночь. Мы поговорим утром.

— Но…

Он снова поднимает меня, заключает в объятия, как будто я принцесса, которой он меня назвал, и смотрит на меня таким холодным взглядом, что я проглатываю свой протест. Мне некуда пойти этим вечером, ни кошелька, ни денег, ни телефона. Я не могу позволить себе смотреть в зубы этому дареному коню, даже если он рычит и носит имя, которым родители запугивали своих детей на протяжении многих поколений. Ну, может быть, не этот Аид. Он выглядит так, как будто ему где-то от тридцати до тридцати пяти. Но роль Аида. Всегда в тени. Всегда потакающий темным делам, которые лучше всего совершать вне поля зрения нашего нормального, безопасного мира.

Это действительно так безопасно? Моя мать только что фактически продала меня замуж за Зевса. Человек, которого эмпирические факты рисуют не как золотого короля, любимого всеми, а как хулигана, оставившего после себя вереницу мертвых жен. И это всего лишь его жены. Кто знает, сколькие женщины стали жертвами за эти годы? Одной мысли об этом достаточно, чтобы меня затошнило. Независимо от того, в какую сторону это повернешь, Зевс опасен, и это факт.

И напротив, все, что окружает Аида, — чистый миф. Никто из моих знакомых даже не верит, что он существует. Все они согласны с тем, что в какой-то момент Аид действительно существовал, но семейная линия, носившая этот титул, давно вымерла. Это означает, что у меня почти нет информации об этом Аиде, которую я могла бы извлечь. Я не уверена, что он лучший выбор, но в данный момент я бы взяла человека в плаще с за руку против Зевса.

Аид ведет меня вверх по винтовой лестнице, которая выглядит прямо как из готического

фильма. Честно говоря, части этого дома, которые я видела, такие же. Голые полы из темного дерева, лепнина в виде короны, которая должна быть ошеломляющей, но каким-то образом просто создает иллюзию того, что время и реальность остались позади. Коридор второго этажа устлан толстым темно-красным ковром.

Чтобы лучше скрыть кровь.

Я истерически хихикаю и зажимаю рот руками. Это не смешно. Мне не следовало бы смеяться. Очевидно, что я в тридцати секундах от того, чтобы полностью потерять самообладание.

Аид, конечно, игнорирует меня.

Вторая дверь слева — наша цель, и только когда он проходит через нее, мое отсутствующее чувство самосохранения срабатывает. Я наедине с опасным незнакомцем в спальне.

— Отпусти меня.

— Не драматизируй. — Он не бросает меня на кровать, как я ожидаю. Он осторожно опускает

меня на землю и делает столь же осторожный шаг назад. «Если ты зальешь кровью все мои этажи, пытаясь сбежать, я буду вынужден выследить тебя и притащить сюда, чтобы вымыть их.

Я моргаю. Это так близко к тому, о чем я думала, что это почти жутко.

— Ты самый странный человек, которого я когда-либо встречала.

Теперь его очередь настороженно взглянуть на меня.

— Что?

— Вот именно. Что? Что это за угроза такая? Ты беспокоишься о своих этажах?

— Это хорошие полы.

Он что, шутит? Я могла бы поверить в это кому-нибудь другому, но Аид выглядит таким же серьезным, как и тогда, как я увидела его стоящим на улице, как какой-то мрачный жнец. Я хмуро смотрю на него.

— Я тебя не понимаю.

— Тебе и не нужно меня понимать.

Просто оставайся здесь до утра и постарайся подавить желание сделать что-нибудь, чтобы еще больше навредить себе. — Он кивает на дверь, спрятанную в углу. — Ванная комната там. Старайся ходить поменьше, насколько это возможно. — А затем он ушел, открывая дверь и тихо закрывая ее за собой.

Я медленно считаю до десяти, а затем делаю это еще три раза. Когда никто не врывается, чтобы проверить меня, я медленно пододвигаюсь к телефону, невинно стоящему на тумбочке. Слишком невинно? Конечно, нет никакого способа позвонить так, чтобы меня не подслушали. С этими секретными туннелями Аид, похоже, не из тех, кто оставляет здесь лазейки для нарушение безопасности. Вероятно, это ловушка, что-то, предназначенное для того, чтобы я выдала секреты или что-то в этом роде.

Это не имеет значения.

Я боюсь Зевса. Злюсь на мать. Но я больше не могу оставлять своих сестер в неистовстве из-за моего местонахождения. Психея уже наверняка позвонила Каллисто, и если в моей семье и есть кто-то, кто будет бесноваться на Олимпе, наступать на пятки и угрожать, пока меня не найдут, то это моя старшая сестра. Мое исчезновение уже подожжет осиное гнездо. Я не могу позволить своим сестрам сделать что-либо, чтобы усугубить ситуацию, которая и без того является полным беспорядком.

Сделав глубокий вдох, который нисколько не укрепляет меня, я беру трубку и набираю номер Эвридики. Она единственная из моих сестер, кто ответит на незнакомый номер с первой попытки. И действительно, через три гудка на другом конце линии раздается ее запыхавшийся голос.

— Алло?

— Это я.

— О, слава богам. — Ее голос становится немного отстраненным. — Это Персефона. Да, да, я

включу громкую связь. — Секунду спустя линия становится немного нечеткой, когда она делает именно то, что сказала. — У меня здесь Каллисто и Психея. Где ты?

Я оглядываю комнату.

— Вы бы мне не поверили, если бы я вам сказала.

— Попробуй. — Это от Каллисто, категоричное заявление, в котором говорится, что она в

полсекунде от того, чтобы попытаться понять, как проползти по телефонной линии, чтобы задушить меня.

— Если бы я поняла, что ты собираешься уйти в ту же секунду, как я пошла за твоей сумочкой, я

бы не оставил тебя одну. — Голос Психеи дрожит, как будто она на грани слез.

— Мать разрывает верхний город в поисках тебя, и Зевс…

Каллисто обрывает ее.

— К черту Зевса. И мать твою тоже к черту.

Эвридика ахает.

— Ты не можешь говорить такие вещи.

— Я только что сказала.

Вопреки всякой причине, их ссоры успокаивают меня.

— Я в порядке. — Я бросаю взгляд на свои забинтованные ноги. — В основном в порядке.

— Где ты?

У меня нет плана, но я знаю, что не могу вернуться домой. Вернуться в дом моей

матери — все равно что признать свое поражение и согласиться выйти замуж за Зевса. Я не могу этого сделать. Не буду.

— Это не имеет значения. Я не вернусь домой.

— Персефона, — медленно произносит Психея. — Я знаю, что тебе это не нравится, но мы должны

найти лучший выход, чем бежать в ночь. Ты женщина с планом, а сейчас у тебя его нет.

Нет, у меня нет плана. Я свободно падаю так, что чувствую себя в опасности, и ужас пробегает по моему позвоночнику.

— Планы будут адаптированы.

Все трое молчат, достаточно редкое явление, которое я хотела бы оценить по достоинству. Наконец Эвридика спрашивает: — Почему ты звонишь сейчас?

Вот в чем вопрос, не так ли? Я не знаю.

— Я просто хотела, чтобы вы знали, что я в порядке.

— Мы поверим, что с тобой все в порядке, когда узнаем, где ты. — Каллисто все еще звучит так,

будто готова сразить любого, кто встанет между ней и мной, и я выдавливаю улыбку.

— Персефона, ты просто исчезла. Все отчаянно ищут тебя.

Я перевариваю это утверждение, разбирая его на части. Все отчаянно ищут меня? Они уже упоминали маму раньше, но до сих пор я не мог связать все воедино. Не имеет никакого смысла, что она уже не знает моего местоположения, потому что…

— Зевс знает, где я.

— Что?

— Его люди следовали за мной всю дорогу до Кипарисового моста. — При мысли об этом меня

бросает в дрожь. Я не сомневаюсь, что у них были инструкции отвезти меня обратно, но они могли легко схватить меня в нескольких кварталах от башни Додона. Они решили преследовать меня, чтобы усилить мое отчаяние и страх. Ни один подчиненный Зевса не осмелился бы сделать что-то подобное со своей предполагаемой невестой… если только им не приказал сам Зевс.

— Он ведет себя так, будто не знает, где я?

— Да. — Гнев еще не совсем исчез из голоса Каллисто, но он поутих. — Он говорит об организации

поисковых отрядов, а мама трепещет у его локтя, как будто она еще не приказала сделать то же самое со своими людьми. Он также мобилизовал свои частные силы безопасности.

— Но зачем ему это делать, если он уже знает, где я нахожусь?

Психея прочищает горло.

— Ты переходил по Кипарисовому мосту?

Черт. Я не хотела, чтобы это ускользнуло. Я закрываю глаза.

— Я в нижнем городе.

Каллисто фыркает.

— Это не должно иметь значения для Зевса.

Она никогда не обращала особого внимания на слухи о том, что пересечь реку почти так же невозможно, как покинуть Олимп. Честно говоря, я тоже не совсем в это верила, пока не почувствовала это ужасное давление, когда сделала это.

— Если только… — Эвридика овладела своими эмоциями, и я практически вижу, как у нее

кружится голова. Она играет легкомысленную девицу, когда ей это удобно, но она, наверное, самая умная из нас четверых.

— Раньше город был разделен на три части. Зевс, Посейдон, Аид.

— Это было давно, — бормочет Психея. — Зевс и Посейдон теперь работают вместе. А Аид — это

миф. Мы с Персефоной как раз говорили об этом сегодня вечером.

— Если бы он не был мифом, Аидабыло бы достаточно, чтобы заставить Зевса задуматься.

Каллисто фыркает.

— За исключением того, что даже если бы он существовал, он ни за что не был бы таким же

плохим, как Зевс.

— Он не такой. — Слова вырываются наружу, несмотря на все мои усилия удержать их внутри.

Черт возьми, я хотела держать их подальше от этого, но, очевидно, это не сработает. Я должна была догадаться об этом в тот момент, когда набрал номер Эвридики. За пенни, за фунт. Я прочищаю горло.

— Неважно, кто он, он не так плох, как Зевс.

Голоса моих сестер сливаются, когда они выражают свое потрясение.

— Что?

— Ты ударился головой, когда убегал от этих придурков?

— Персефона, твоя одержимость выходит из-под контроля.

Я вздыхаю.

— У меня нет галлюцинаций, и я не ударился головой. — Лучше не говорить

им о моих ногах или о том факте, что я все еще немного дрожу, даже после того, как меня укутали. — Он настоящий, и он был здесь все это время.

Мои сестры снова молчат, переваривая это. Каллисто ругается.

— Люди бы знали.

Это должно было быть так. Тот факт, что мы все это время считали его мифом, говорит о большем влиянии, которое хотели стереть об Аида с лица Олимпа. Это говорит о вмешательстве Зевса, потому что у кого еще есть сила провернуть что-то подобное? Может быть, Посейдон, но если это не касается моря и доков, то его, похоже, это не волнует. Ни один из остальных Тринадцати не обладает такой властью, как унаследованные роли. Никто из них не посмел бы присвоить себе титул Аида, по крайней мере, в одиночку.

Но тогда никто на самом деле не говорит о том, как мало пересечений между верхним и нижним городом. Это просто воспринимается так, как есть. Даже я никогда не сомневалась в этом, а я сомневаюсь во многом другом, когда речь заходит об Олимпе и Тринадцати.

Наконец, Психея говорит:

— Что тебе от нас нужно?

Я напряженно думаю. Мне нужно продержаться только до своего дня рождения, а потом я свободна. Трастовый фонд, созданный нашей бабушкой, тогда переходит ко мне, и мне больше никогда не придется полагаться ни на свою мать, ни на кого-либо в Олимпе. Но не раньше, чем мне исполнится двадцать пять лет. Теперь у меня есть кое-какие собственные средства, но на самом деле они мне не принадлежат. Они принадлежат моей матери. Я могла бы попросить сестер принести мне сумочку, но мама уже заморозила мои счета. Ей нравится делать это, чтобы наказать нас, и она захочет убедиться, что я приползу обратно после такого унижения. Более того, я не хочу, чтобы мои сестры были в нижнем городе, даже если бы они могли перебраться через реку Стикс. Не тогда, когда опасность, кажется, подстерегает за каждым углом.

На самом деле, есть только один ответ.

— Я собираюсь что-нибудь придумать, но я не вернусь. Не сейчас.

— Персефона, это не план. — Каллисто тяжело вздыхает. — У тебя нет денег, нет телефона,

который вряд ли не прослушивается, и ты сожительствуешь с бугименом Олимпа, который также является одним из Тринадцати. Он — само определение опасности. Это прямо противоположно плану.

Я не могу с этим спорить.

— Я разберусь с этим.

— Ага, конечно. Попробуй еще раз.

Психея прочищает горло.

— Если Эвридика сможет отвлечь маму, мы с Каллисто Можем принести тебе одноразовый

телефон и те деньги, которые у нас есть. Это должно, по крайней мере, дать тебе время во всем разобраться.

Последнее, чего я хочу, это втягивать в это своих сестер, но теперь уже слишком поздно. Я откидываюсь на спинку кровати.

— Дайте мне подумать об этом. Я позвоню завтра и сообщу более подробную информацию.

— Это не…

— Я люблю вас всех. До свидания. — Я вешаю трубку, прежде чем они смогут найти другой

вопрос для спора. Это правильный выбор, но это не мешает мне чувствовать, что я оборвала последнюю связь со своим прошлым. Я очень долго разрабатывала способ покинуть Олимп, так что этот перерыв должен был произойти, но я думала, что буду более внимательна. Я думала, что все еще смогу общаться со своими сестрами, не подвергая их опасности. Я думала, что, если бы у меня было достаточно времени, мама даже пришла бы в себя и простила меня за то, что я не стала пешкой в одном из ее планов.

Похоже, я во многом ошибалась.

Чтобы дать себе еще о чем-нибудь подумать, я оглядываю комнату. Она такая же роскошная, как и те части дома, которые я видела до сих пор, большая кровать с темно-синим балдахином, которым могла бы гордиться любая принцесса. Деревянные полы, которые так любит Аид, покрыты толстым ковром, и повсюду еще больше лепнины. Здесь такая же атмосфера, как и в остальном доме, но на самом деле это не дает мне много подсказок о человеке, которому принадлежит это место. Очевидно, это спальня для гостей, и в ественно сомнительно, что она расскажет мне что-нибудь об Аиде.

Мое тело выбирает этот момент, чтобы напомнить мне, что я часами ходила по холоду на этих богом забытых каблуках, а потом бежала босиком по гравию и стеклу. У меня болят ноги. У меня болит спина. Мои ноги… Лучше не думать о них слишком много. Я так невероятно измучена, достаточно, чтобы действительно заснуть сегодня ночью.

Я снова оглядываю комнату. Аид, может быть, и не так плох, как Зевс, но я не могу рисковать. Я осторожно поднимаюсь на ноги и хромаю к двери. Там нет замка, из-за чего я тихо ругаюсь. Я ковыляю в ванную и чуть не всхлипываю от облегчения, когда обнаруживаю, что на этой двери действительно есть замок.

Мои мышцы, кажется, превращаются из плоти в камень с каждой проходящей секундой, придавливая меня, когда я стаскиваю массивное одеяло с кровати в ванную. Ванна более чем достаточно велика, чтобы в ней можно было спать, удобно это или нет. После короткого внутреннего размышления я возвращаюсь к двери спальни и подтаскиваю к ней приставной столик. По крайней мере, я услышу, как кто-то идет сюда. Удовлетворенная тем, что сделала все, что могла, я запираю дверь ванной и практически падаю в ванну.

Утром у меня будет план. Я найду способ двигаться дальше, и это не будет похоже на конец света.

Мне просто нужен план…

Глава 5Аид

После нескольких часов беспокойного сна я спускаюсь на кухню в поисках кофе и обнаруживаю Гермеса, сидящую на моем кухонном островке и поедающеую мороженое из коробки. Я резко останавливаюсь, слегка встревоженный тем фактом, что она одета в обрезанные шорты и футболку большого размера, которую она определенно не носила прошлой ночью.

— Ты хранишь одежду у меня дома.

— Да. Никто не хочет нести домой последствия своих пьяных приключений. — Она машет рукой

за спину, не глядя. — Я поставила кофе.

Благодарите богов за маленькие милости.

— Кофе и мороженое — один из способов справиться с похмельем.

— Ш-ш-ш. — Она делает гримасу. У меня болит голова.

— Представь себе, — бормочу я и подхожу, чтобы взять нам обе кружки. Я наливаю ее стакан на

две трети и передаю. Она быстро бросает огромную порцию мороженого в кофе, и я качаю головой.

— Знаешь, я, кажется, помню, как запирал дверь прошлой ночью. И все же ты здесь.

— Я здесь. — Она одаривает меня слегка помятой версией своей обычной злой усмешки. — Ну же,

Аид. Ты же знаешь, что в этом городе нет замка, который мог бы удержать меня снаружи.

— Я осознал это с годами. — В первый раз она появилась всего через месяц после того, как

получила титул Гермеса, примерно пять или шесть лет назад. Она напугала меня в моем кабинете и в результате чуть не получила пулю в голову. Каким-то образом это взаимодействие привело к тому, что она решила, что мы большие друзья. Мне потребовался год, чтобы понять, что не имеет значения, что я думаю о так называемой дружбе. Затем Дионис начал появляться с ней примерно через шесть месяцев после этого, и я перестал бороться с их присутствием.

Если они шпионы Зевса, то они совершенно неэффективны и не получают никакой информации, которую я не хочу, чтобы он имел. Если это не так…

Ну, это не моя проблема.

Она делает большой глоток своего кофе с мороженым и издает тревожно сексуальный звук.

— Ты уверен, что не хочешь немного?

— Уверен. — Я прислоняюсь к стойке и пытаюсь решить, как в это играть. Я не могу

по-настоящему доверять Гермесу. Неважно, что она, кажется, считает нас друзьями, она одна из Тринадцати, и я был бы десять раз дураком, если бы забыл об этом. Более того, она устраивает свой дом в тени башни Додона и подчиняется непосредственно Зевсу — по крайней мере, когда это ее устраивает. Сдавать карты до того, как у меня появится конкретный план, — это путь к катастрофе.

Но рыба заглотила наживку во всех отношениях, которые имеют значение. Люди Зевса уже сообщили ему о местонахождении Персефоны. Подтверждение Гермеса ничего не меняет.

Дионис, спотыкаясь, входит в дверь. Его усы в беспорядке, а бледная кожа почти зеленая. Он неопределенно машет в мою сторону и направляется прямиком к кофе.

— Доброе утро.

Гермес фыркает.

— Ты выглядишь как смерть.

— Это ты виновата. Кто пьет вино после виски? Злодеи, вот кто. — Он долго созерцает кофейник

и, наконец, наливает себе кружку.

— Просто выстрели мне в голову и избавь меня от страданий.

— Не искушай меня, — бормочу я.

— Да, да, ты очень задумчивый и пугающий. — Гермес поворачивается на островке лицом ко

мне. Ее темные глаза озорно загораются. — Все эти годы я думала, что это притворство, но потом ты появляешься, неся свою жертву похищения.

Я начинаю уточнять, что на самом деле я никого не похищал, но Дионис заливается смехом.

— Так что это не было галлюцинацией.

Персефона Деметроу всегда казалась немного солнечной занудой, но она только что стала интересной. Она ушла с той вечеринки менее чем через тридцать минут после того, как Зевс объявил об их помолвке, а затем она оказывается на другой стороне реки Стикс, куда хорошие девушки из верхнего города определенно не ходят? Очень, очень интересно.

Я хмурюсь, не в силах удержаться от того, чтобы сосредоточиться на наименее важной части того, что он только что сказал.

— Солнечный зануда? — По общему признанию, мы едва ли встретились при идеальных

обстоятельствах, но эта женщина совсем не скучна.

Гермес качает головой, отчего ее кудри подпрыгивают.

— Ты видел ее только в ее публичном образе, когда ее мама тащила ее на мероприятия,

Дионис. Она не так уж плоха, когда ее не запирают, особенно когда она тусуется со своими сестрами.

Дионис открывает один глаз.

— Дорогая, шпионаж очень не одобряется.

— Кто сказал, что я шпионю?

Он открывает другой глаз.

— О, так ты проводила время с сестрами Деметроу, не так ли? Четыре женщины, которые

ненавидят Тринадцать со страстью, поистине выдающейся, учитывая, кто их мать.

— Может быть. — Она даже не может сохранить серьезное выражение лица.

— Хорошо, нет, но мне было любопытно, потому что их мать так решительно настроена свести

их с как можно большим количеством влиятельных людей, которых она может заполучить в свои руки. Полезно знать такие вещи.

Я с восхищением наблюдаю за этой игрой. Гермес, будучи одной из Тринадцати, должна быть кем-то, кого я принципиально не люблю, но ее роль отодвигает ее в тень во многих отношениях. Частный курьер, хранительница секретов, о которых я могу только догадываться, воровка, когда ей это удобно. Она почти такая же покровительница тьмы, как и я. Это должно было бы сделать ее еще менее заслуживающей доверия, чем все остальные, но она так чертовски прозрачна, что иногда у меня от этого болит голова.

Затем проникают остальные их слова.

— Значит, это правда. Она выходит замуж за Зевса.

— Они объявили об этом вчера вечером.

Было бы печально, если бы в моем сердце нашлось место для жалости. Она так старалась удержать улыбку на месте, но бедняжка была в ужасе. — Дионис снова закрывает глаза и прислоняется спиной к стойке.

— Надеюсь, она продержится дольше, чем последняя Гера. Достаточно задаться вопросом, в

какую игру играет Деметра. Я думал, что она больше заботится о безопасности своих дочерей, чем об этом. — Я знаю, что Гермес пристально наблюдает за мной, но я отказываюсь показывать свой интерес. У провёл слишком много лет, закапываясь, пока между мной и остальным миром не встанет толстая стена. Терпимость к этим людям в моем доме не означает, что я доверяю им. Никто этого не получает. Не тогда, когда я видел, как эффектно это может обернуться неприятными последствиями и привести к гибели людей в процессе.

Гермес медленно приближается к краю острова и вытягивает ноги, изучая небрежность.

— Ты прав, Дионис. Она не согласилась на это. Маленькая птичка сказала мне, что она понятия

не имела, что происходит, пока они не вытащили ее в переднюю часть комнаты и не поставили в положение, когда ей пришлось согласиться или разозлить Зевса со всеми Тринадцатью присутствующими — ну, Тринадцать минус Аид и Гера. Мы все знаем, как хорошо это проходит.

— Ты работаешь на Зевса, — мягко говорю я, подавляя инстинктивный гнев, который

поднимается каждый раз, когда всплывает имя этого ублюдка.

— Нет. Я работаю на Тринадцать. Просто так случилось, что Зевс пользуется моими услугами

чаще, чем другие, включая тебя. Она наклоняется вперед и неловко подмигивает мне.

— Тебе следует подумать о том, чтобы

использовать мои навыки в полной мере. Я довольно выдающаяся в своей роли, если я сама так говорю.

С таким же успехом она могла бы размахивать приманкой прямо у меня перед носом и хорошенько встряхнуть ее. Я поднимаю брови.

— Я был бы дураком, если бы доверял тебе.

— Он прав. — Дионис рыгает и выглядит еще зеленее, если это возможно. — Ты хитрая.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я — образец невинности.

Гермес играет в более глубокую игру, чем кто-либо другой. Она должна это сделать, чтобы сохранить равновесие неопределенно нейтральной стороны посреди всех политических интриг, манипуляций и схем остальных Тринадцати. Доверять ей — все равно что сунуть руку в пасть тигру и надеяться, что он не в настроении перекусить.

И все же…

Любопытство вонзает в меня свои клыки и отказывается отпускать.

— Большинство людей на Олимпе с радостью отдали бы свою правую руку, чтобы стать одним

из Тринадцати, будь то брак с Зевсом или нет. — Таблоиды рисуют картину Персефоны как женщины, у которой больше денег, чем здравого смысла, — именно такой человек, который бы прыгал от счастья, выйдя замуж за такого богатого и могущественного человека, как Зевс. Эта Персефона совсем не похожа на того сильного, но напуганного человека, который бежал по мосту прошлой ночью. Какой из них настоящий? Только время покажет.

Улыбка Гермеса становится шире, как будто я только что сделал ей подарок.

— Можно было бы подумать, не так ли?

— Избавь его от страданий и поделись

сплетнями, — стонет Дионис. — Ты делаешь мою головную боль еще хуже.

Гермес подтягивает ноги, и мне приходится подавить желание сказать ей, чтобы она убрала свои чертовы ноги с моей чертового столешницы. Она обхватывает кружку обеими руками и подносит ее ко рту.

— Дочери Деметры не заинтересованы во власти.

— Верно. — Я фыркаю. — Все заинтересованы во власти. Если не власть, то деньги. — Я не могу

сосчитать, сколько раз дочерей Деметроу фотографировали, покупающих вещи, которые им определенно не нужны. По крайней мере, раз в неделю.

— Я тоже так подумала. Вот почему я чувствую, что меня можно простить за то, что я

вынюхивала. — Она бросает взгляд на Диониса, но он слишком погружен в свои мучения с похмелья, чтобы заметить это.

— Ни одну из них не волнуют амбиции их матери. Младшая даже позволила любимому сыну

Каллиопы соблазнить ее на отношения.

Это вызывает у меня интерес.

— Младший брат Аполлона?

— Тот самый. — Она смеется. — Самый настоящий придурок.

Я пропустил это мимо ушей, потому что на самом деле не имеет значения, что я думаю об Орфее Макосе. Его семья, возможно, и не является наследием Олимпа, но у них было много власти и богатства на протяжении многих поколений, еще до того, как старший брат Орфея стал Аполлоном. Судя по слухам, которые я слышал об этом парне, он музыкант, находящийся в постоянном поиске себя. Я слышал его музыку, и она хороша, но это не совсем оправдывает излишества, которым он предается, преследуя своих различных муз.

— В твоих словах есть смысл.

— А не должны? — Она шевелит бровями.

— Я просто говорю, что ты, возможно, захочешь усадить эту женщину и спросить, чего она хочет.

— Она пожимает плечами и спрыгнула со стойки, лишь слегка покачиваясь на ногах. — Или ты мог бы просто сыграть на ожидание и запереть ее в темнице. Я уверена, что Зевсу это понравилось бы.

— Гермес, ты прекрасно знаешь, что у меня нет подземелья.

— Не сырая и темная. — Снова шевеление бровями. — Хотя мы все видели игровую комнату.

Я отказываюсь признавать это. Вечеринки, которые я устраиваю время от времени, являются такой же частью моей роли, как и Аид, как и все остальное. Тщательно продуманный образ, созданный для того, чтобы вызывать мрачные эмоции и, как следствие, гарантировать, что те немногие люди, которые знают о моем существовании в верхнем городе, не будут со мной шутить. Если мне посчастливится насладиться именно этой частью упомянутой личности, кто может винить меня? Персефона бросила бы один взгляд на эту комнату и убежала бы, крича, спасая свою жизнь.

— Тебе пора идти домой. — Я киваю в сторону холла. — Я могу попросить Харона отвезти тебя.

— Не беспокойся. Мы поймаем собственную машину. — Она встает на цыпочки и быстро целуетменя в щеку. — Развлекайся со своим пленником.

— Она не моя пленница.

— Продолжай говорить себе это. — Затем она ушла, танцуя из комнаты босиком, как будто это

самая естественная вещь в мире. Эта женщина изматывает меня.

Дионис, похоже, не собирается оставлять мою кружку, но он останавливается в дверях.

— Ты и солнечная девочка могли бы помочь друг другу. — Он морщится от моего взгляда. — Что?

Это совершенно законная мысль. Она, наверное, одна из немногих людей на Олимпе, кто ненавидит Зевса так же сильно, как и ты. — Он щелкает пальцами. — О, и я доставлю тебе эту партию к концу недели. Я не забыл.

— Ты никогда этого не делаешь. — Как только он выходит за дверь, я хватаю брошенную

кофейную чашку Гермеса и ставлю ее в раковину. Женщина оставляет беспорядок, куда бы она ни пошла, но на данный момент я к этому привык. Прошлая ночь была относительно спокойной по шкале Гермеса-Диониса. В прошлый раз, когда они вломились сюда, они принесли курицу, которую нашли только боги знают где. После этого я несколько дней искал перья.

Я смотрю на кофейник, отгоняя мысли об этих двух нарушителях спокойствия. Они не те, о ком мне сейчас нужно беспокоиться. Но о Зевсе. Честно говоря, я удивлен, что он еще не связался со мной. Он не из тех, кто сидит сложа руки и ждет, когда кто-нибудь заберет одну из его игрушек.

Так чертовски заманчиво протянуть руку первым, ткнуть его носом в тот факт, что эта маленькая светская львица была готова бежать ко мне, а не выходить за него замуж. Это слишком импульсивно и мелочно. Если я намерен использовать Персефону, чтобы действительно отомстить…

Я буду таким же плохим, как и он.

Я пытаюсь отогнать эту мысль в сторону. Мой народ пострадал от козней Зевса. Я страдал, потерял столько же, сколько и все остальные. Я должен был бы ухватиться за этот шанс, чтобы хоть немного отомстить. И я действительно хочу отомстить. Но хочу ли я этого за счет этой женщины, которая уже сыграла пешку и для своей матери, и для Зевса? Достаточно ли я холоден, чтобы идти вперед, несмотря на ее протесты?

Полагаю, я мог бы спросить ее, чего она хочет. Какая оригинальная мысль.

Я морщусь и наливаю вторую чашку кофе. После минутного размышления я нахожу сливки и сахар и дозирую их. Персефона, похоже, не из тех, кто пьет черный кофе. С другой стороны, что я знаю? Единственная информация, которой я располагаю о ней, — это то, что написано в колонках сплетен, которые следуют за Тринадцатью и людьми в их сфере. Эти «журналисты» обожают женщин Деметроу и следуют за ними повсюду, как стая собак. На самом деле я в некотором роде впечатлен тем, что Персефона выбралась с той вечеринки, не обзаведясь свитой.

Сколько реального и сколько творчески собранного вымысла? Невозможно сказать. Я лучше многих знаю, что репутация часто имеет мало общего с реальностью.

Я тяну время.

В ту секунду, когда я осознаю это, я ругаюсь и выхожу из кухни и поднимаюсь по лестнице. Еще не поздно, но я почти ожидал, что она уже встала и терроризирует кого-нибудь в доме. И Гермесу, и Дионису удалось выйти из пьяной комы, которую они называют сном, и уйти до того, как Персефона проснулась.

Я ненавижу этот завиток беспокойства, который пронизывает меня насквозь. Психическое здоровье этой женщины — не мое дело. Это просто, черт, не так. Мы с Зевсом уже танцуем на острие меча каждый раз, когда нам приходится взаимодействовать. Одно неверное движение, и я буду расчленён надвое. Что еще более важно, одно неверное движение — и мои люди пострадают от последствий.

Я подвергаю себя и своих людей опасности из-за этой женщины, которая, вероятно, так же жаждет власти, как и ее мать, и, скорее всего, проснется, осознав, что ее лучший путь к этой власти — кольцо Зевса на пальце. Не имеет значения, что она сказала вчера вечером по телефону своим сестрам. Это не имеет значения.

Я стучу в дверь и жду, но не слышу ни звука. Я стучу снова.

— Персефона?

Тишина.

После короткого внутреннего обсуждения я открываю дверь. Возникает малейшее сопротивление, и я толкаю сильнее, заставляя что-то разбиться с другой стороны. С глубоким вздохом я вхожу в комнату. Мне достаточно одного взгляда по комнате — увидеть опрокинутый столик и пропавшее одеяло, — чтобы прийти к выводу, что она пряталась в ванной всю ночь.

Конечно, она понимала.

Она в большом, плохом доме Аида, поэтому она просто предполагает, что ей каким-то образом причинят вред, пока она беззащитна во сне. Она забаррикадировалась внутри. Это заставляет меня хотеть что-нибудь бросить, но я не позволял себе такой потери контроля с тех пор, как едва вышел из подросткового возраста.

Я ставлю кружку с кофе и беру приставной столик, улучив момент, чтобы поставить его на место. Удовлетворенный размещением, я подхожу к двери ванной и стучу.

Шарканье с другой стороны. Затем ее голос, такой близкий, что ей приходится прижиматься к двери.

— Ты часто вламываетесь в чужие комнаты без разрешения?

— Мне нужно разрешение, чтобы войти в комнату в моем собственном доме? — Я не знаю,

почему я ввязываюсь в это. Я должен просто открыть дверь, вытащить ее и отправить восвояси.

— Возможно, вам следует попросить людей подписать отказ от прав, прежде чем переступать

порог, если вы считаете, что домовладение работает именно так.

Она такая странная. Так… неожиданно. Я хмуро смотрю на побеленное дерево.

— Я подумаю об этом.

— Проследи, что так и сделал. Ты разбудили меня довольно резко.

Она звучит так чертовски чопорно, что мне хочется сорвать эту дверь с петель, просто чтобы хорошенько рассмотреть выражение ее лица прямо сейчас.

— Ты спал в ванне. Вряд ли это рецепт хорошего ночного отдыха.

— У тебя очень узкое мировоззрение.

Я свирепо смотрю на нее, хотя она никак не может этого видеть.

— Открой дверь, Персефона. Я устал от этого разговора.

— Похоже, с тобой это часто случается.

Если ты находишь меня такой утомительной, тебе не следует ломиться в мою дверь в безбрежные утренние часы.

— Персефона. Дверь. Сейчас же.

— О, если ты настаиваешь.

Я отступаю на щелчок замка, и вот она уже там, стоит в дверях и выглядит восхитительно помятой. Ее светлые волосы в беспорядке, на щеке осталась складка от подушки, и она завернулась в одеяло, как в доспехи. Очень пушистый, очень неэффективный доспех, который требует, чтобы она вошла в комнату крошечными шажками, чтобы не упасть лицом вниз.

Нелепое желание рассмеяться поднимается, но я подавляю его. Любая реакция только раззадорит ее, а эта женщина уже заставляет меня отступать на пятках. Разберись с ней. Либо используй ее, либо избавься. Это все, что имеет значение. Я машу кружкой.

— Кофе.

Карие глаза Персефоны чуть-чуть расширяются.

— Ты принес мне кофе.

— Большинство людей пьют кофе по утрам. Это действительно не имеет большого значения. — Я скорчил гримасу. — Хотя Гермес — единственная, кого я знаю, кто дозирует его с мороженым.

Во всяком случае, ее глаза становятся шире.

— Я не могу поверить, что Гермес и Дионис знали о тебе все это время. Сколько еще людей

знают, что ты не миф.

— Несколько. — Приятный, безопасный, уклончивый ответ.

Она все еще смотрит на мое лицо, как будто ищет доказательства того, что она кого-то знает, как будто я ей как-то знаком. Это приводит в крайнее замешательство. У меня есть иррациональное подозрение, что она так сильно сжимает одеяло, чтобы не протянуть руку и не прикоснуться ко мне.

Персефона наклоняет голову набок.

— Ты знал, что в башне Додона есть статуя Аида?

— Откуда мне знать? — Я был в башне всего один раз, и Зевс едва ли провел для меня полную

экскурсию. Я никогда не хочу повторять этот опыт, если только не для того, чтобы покончить с этим ублюдком раз и навсегда. Эта конкретная мстительная фантазия помогла мне пережить больше тяжелых дней, чем я хочу перечислить.

Она продолжает, как будто я не ответил, все еще слишком пристально изучая мои черты.

— Там есть эти статуи каждого из Тринадцати, но на твоей черный саван. Я думаю, чтобы

показать, что твоя линия закончилась. Ты не должен существовать.

— Да, ты продолжаешь это говорить. — Я рассматриваю ее. — Определенно кажется, что ты

потратила много времени на изучение этой статуи Аида. Вряд ли Деметра хотела бы, чтобы ты преследовала такого мужчину.

Просто так, что-то закрывается в ее глазах, и ее улыбка становится ослепительной.

— Что я могу сказать? Я — вечное разочарование как дочь. — Она делает шаг и морщится.

Она ранена. Черт, я и забыл. Я двигаюсь прежде, чем у меня появляется возможность обдумать мудрость этого поступка. Я подхватываю ее на руки, игнорируя ее крик, и сажаю на кровать.

— Твои ноги причиняют тебе боль.

— Если они причиняют мне боль, я с радостью сяду сама.

Я смотрю на нее сверху вниз, встречаюсь с ней взглядом и понимаю, насколько мы близки. Нежеланная дрожь осознания пульсирует во мне. Я говорю слишком резко, когда мне удается заговорить.

— Тогда сделай это.

— Вот и сделаю! А теперь отойди. Я не могу думать, когда ты так близко.

Я медленно делаю шаг назад, а затем еще один. Укладывать ее на кровать было ошибкой, потому что теперь она выглядит восхитительно помятой на кровати, и я слишком хорошо осведомлен о других действиях, связанных с кроватью, которые могли бы выглядеть так же. Черт, но она прекрасна. Это теплая красота, которая ощущается на моем лице, как летнее солнце, как будто, если я подойду слишком близко, я размажу ее. Я смотрю на эту красивую, сбивающую с толку женщину и не уверен, что смогу использовать ее, даже чтобы наказать Зевса за весь вред, который он причинил мне и моим близким.

Я засовываю руки в карманы и стараюсь говорить нейтральным тоном.

— Пришло время нам поговорить о том, что будет дальше.

— На самом деле, я думала о том же самом. — Персефона осторожно снимает свою броню из

одеяла и бросает на меня долгий взгляд. Это все предупреждение, которое я получаю, прежде чем она пробьет стену моих добрых намерений.

— Я верю, что мы можем помочь друг другу.

Глава 6Персефона

Ночь, проведенная в ванной незнакомого человека, помогает взглянуть на ситуацию с другой стороны. Мне некуда идти. Нет ресурсов. Нет друзей, которые не подчинились бы воле моей матери. Зима не казалась такой уж долгой, когда я все еще жила своей обычной жизнью. А теперь? Три месяца с таким же успехом могут быть вечностью для всего, что я могу нарушить.

Мои сестры помогли бы мне — Каллисто истощила бы свой трастовый фонд, чтобы я выбралась с Олимпа невредимой, — но я не могу позволить им вмешиваться в это. Я могла бы покинуть этот город, но они — нет, и было бы крайне трусливо принять их помощь, а затем уехать, оставив их разбираться с последствиями.

Нет, другого выхода действительно нет.

Я должна положиться на милость Аида и убедить его, что мы можем быть полезными друг другу.

Не помогает и то, что мягкий утренний свет не делает его менее отталкивающим. У меня такое чувство, что этот человек ходит с небольшим количеством полуночи в кармане. Он определенно одет для этой роли в чернее черного костюм. Дорого, со вкусом и очень, очень атмосферно в сочетании с идеально ухоженной бородой и длинными волосами. И эти глаза. Боги, этот человек похож на какого-то демона распутья, созданного специально для того, чтобы искушать меня. Учитывая сделку, которую я собираюсь предложить, может быть, это и неплохо.

— Персефона. — Одна бровь выгибается дугой. — Ты думаешь, что мы можем помочь друг другу. -

Напоминание о том, что я позволила своему голосу затихнуть сразу же после того, как бросила это в воздух между нами.

Я приглаживаю волосы, стараясь не позволять его присутствию волновать меня. Последние несколько лет я провела, общаясь с влиятельными людьми, но сейчас чувствую себя по-другому. Он ощущается по-другому.

— Ты ненавидишь Зевса.

— Я думаю, что это предельно ясно.

Я игнорирую это. — И по какой-то причине Зевс не решается выступить против тебя. Аид скрещивает руки на груди. — Зевс может притворяться, что для него не существует правил, но даже он не может противостоять всем Тринадцати. У нас очень тщательно составленный договор. Небольшая группа людей может беспрепятственно перемещаться из верхнего города в нижний и обратно, но он не может. И я тоже не могу.

Я моргаю. Все это для меня новость.

— Что произойдет, если ты это сделаешь?

— Война. — Он пожимает плечами, как будто это не имеет никакого значения. Может быть, не для

него. — Ты перешла границу по собственной воле, и он не может забрать тебя обратно, не рискуя конфликтом, который затронет весь Олимп. — Его губы кривятся.

— Твой жених никогда не делает ничего, что могло бы поставить под угрозу его власть и

положение, поэтому он позволит мне делать с тобой все, что я захочу, чтобы избежать этой стычки.

Он пытается напугать меня. Он и не подозревает, что на самом деле убеждает меня в том, что у этого бессистемного плана есть шанс сработать.

— Почему все верят, что ты миф?

— Я остаюсь в нижнем городе. Это не моя проблема, верхний город любит рассказывать

истории, которые не имеют ничего общего с реальностью.

Это даже близко не полный ответ, но я полагаю, что сейчас мне не нужна эта информация. Я достаточно хорошо вижу структуру без всех деталей. Договор или нет, Зевс кровно заинтересован в том, чтобы Аид оставался мифом. Без третьей унаследованной роли баланс сил будет твердо в пользу Зевса. Мне всегда было странно, что он фактически игнорировал половину Олимпа, но теперь, когда я знаю, что Аид реален, это имеет больше смысла.

Я выпрямляю спину, выдерживая его пристальный взгляд.

— Как бы то ни было, это не объясняет то, как ты разговаривал с его людьми прошлой ночью. Ты

ненавидишь его.

Аид не моргает.

— Он убил моих родителей, когда я был совсем маленьким. Ненависть — слишком мягкое слово.

От шока у меня почти перехватывает дыхание. Я не удивлена, услышав, что Зевса обвиняют в другой серии убийств, но Аид говорит о смерти своих родителей так нейтрально, как будто это случилось с кем-то другим. Я с трудом сглатываю.

— Мне жаль.

— Да. Люди всегда так говорят.

Я теряю его. Я вижу это по тому, как он обводит взглядом комнату, словно размышляя, как быстро он сможет меня укутать и отправить восвояси. Я делаю глубокий вдох и двигаюсь вперед. Независимо от того, что он сказал тем людям прошлой ночью, не может быть яснее, что он не намерен держать меня рядом. Я не могу этого допустить.

— Используй меня.

Аид снова фокусируется на мне.

— Что?

— Это не одно и то же, даже не на том же уровне, но он заявил на меня права, и теперь я у тебя.

Удивление окрашивает его черты.

— Я и не подозревал, что ты так полностью смирилась с тем, что играешь пешку в шахматном

матче между мужчинами.

От унижения у меня горят щеки, но я не обращаю на это внимания. Он пытается спровоцировать реакцию, и я не дам ему этого сделать.

— Пешка между вами или пешка, которую будет использовать моя мать — все это одно и то же.

Я широко улыбаюсь, наслаждаясь тем, как он вздрагивает, как будто я его ударила. — Видишь ли, я не могу вернуться.

— Я тебя не задерживаю.

Нет причин, чтобы это задевало. Я не знаю этого человека, и я не собираюсь оставаться здесь. Меня все еще раздражает, что он так легко отмахивается от меня. Я твердо держу свою улыбку на месте, а мой тон ясен.

— Не навсегда, конечно. Мне нужно кое-где быть через три месяца, но пока мне не исполнится

двадцать пять, я не смогу получить доступ к своему трастовому фонду, чтобы попасть туда.

— Тебе двадцать четыре. — Во всяком случае, он выглядит еще более сварливым, как будто мой

возраст — это личное оскорбление.

— Да, именно так работает математика. — Сбавь тон, Персефона. Тебе нужна его помощь.

Перестань его подкалывать. Кажется, я ничего не могу с собой поделать. Обычно я лучше умею успокаивать людей, что заставляет быть их более склонными делать то, что я хочу. Гадес заставляет меня хотеть упереться пятками и прижиматься к нему, пока он не начнет извиваться.

Он поворачивается, чтобы посмотреть в окно, и тогда я замечаю, что он поставил приставной столик точно так же, как это было до того, как я его передвинула. Как это чудесно с его стороны. Это ни в малейшей степени не совпадает с бугименом Олимпа. Этот человек вышиб бы дверь и вытащил меня за волосы. Он был бы только рад принять мое предложение, вместо того чтобы смотреть на открытую дверь ванной, как будто я оставила свои мысли в ванне.

К тому времени, как он поворачивается ко мне, у меня на лице прочно застыло безмятежное, счастливое выражение. Аид сердито смотрит.

— Ты хочешь остаться здесь на три месяца.

— На самом деле, да. Мой день рождения шестнадцатого апреля. После этого дня я перестану

тебе надоедать. Я никому не буду мешать.

— Что это значит?

— Как только мой трастовый фонд окажется в моих руках, я подкуплю кого-нибудь, чтобы

вытащить меня из Олимпа. Детали не важны; важен тот факт, что я ухожу.

Он прищуривает глаза.

— Покинуть город не так-то просто.

— Как и пересечение реки Стикс, но я справился с этим прошлой ночью.

Он, наконец, перестает пялиться и изучает меня.

— Какую нелепую месть ты описываешь. Почему меня должно волновать, что ты делаешь? Как

ты сказала, ты не вернешься к Зевсу и своей матери, и я тот, кто забрал тебя у него. Оставлю я тебя здесь или нет, уйдешь ты сейчас или через три месяца, для меня это не имеет значения.

Он прав, и я ненавижу, что он прав. Зевс уже знает, что я здесь, а это значит, что Аид фактически держит меня за пороховую бочку. Я осторожно встаю, подавляя дрожь от ноющей боли, которую вызывает переноска веса на ноги. Судя по его прищуренным глазам, он все это видит, и ему это не нравится. Неважно, насколько холодным притворяется этот человек, если бы он действительно был таким холодным, он бы не усадил меня на своей кухне и не перевязал мне ноги, не завернул бы в одеяла вокруг меня, чтобы убедиться, что я согрелась. Он не стал бы бороться с собой, чтобы не толкнуть меня обратно на кровать, чтобы я не причиняла себе боль.

Я сцепляю руки перед собой, чтобы не ерзать.

— Что, если бы ты, так сказать, повернул нож?

Он наблюдает за мной так пристально, что у меня возникает истерическая мысль, что так, должно быть, чувствует себя лиса перед тем, как спустят собак. Если я побегу, он будет преследовать меня? Я не могу быть уверена, и потому, что я не могу быть уверена, мое сердце ускоряет свой ритм в груди.

Наконец, Аид говорит:

— Я слушаю.

— Оставь меня у себя до конца зимы. И все, что это влечет за собой.

— Не будь сейчас такой расплывчатой,

Персефона. Объясните подробно, что ты предлагаешь.

Мое лицо, должно быть, покраснело, но я не позволяю своей улыбке дрогнуть.

— Если он подумает, что я предпочла тебя ему, это сведет его с ума. — Когда Аид продолжает

ждать, я с трудом сглатываю.

— Ты живешь в нижнем городе, но наверняка знаешь, как это работает за рекой. Моя

воспринимаемая ценность напрямую связана с моим имиджем. Помимо всего прочего, есть причина, по которой ты не видел, чтобы я публично встречалась с кем-либо с тех пор, как моя мать стала Деметрой. — Оглядываясь назад, я очень сожалею, что подчинился вмешательству моей матери в этот вопрос. Я подумала, что легче не поднимать волн, поскольку она создала определенную репутацию для меня и моих сестер; Я понятия не имела, что она использует ту же репутацию, чтобы продать меня Зевсу.

— Зевс печально известен тем, что не желает того, что он считает испорченным товаром. — Я

делаю глубокий вдох. — Так что… запятнай меня.

Аид наконец улыбается, и, боже милостивый, это похоже на попадание лазерного луча. Жар достаточно сильный, чтобы заставить мои кончики пальцев покалывать и согнуть пальцы ног. Я пристально смотрю на него, захваченная силой этих темных глаз. А потом он качает головой, подавляя прилив странности по моему телу.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Я знаю, что ты, вероятно, не часто слышал это слово в своей привилегированной жизни,

поэтому я объясню тебе его по буквам. Нет, Н. Е. Т. Абсолютно нет.

Нарастает раздражение. Это очень хороший план, особенно когда у меня было так мало времени, чтобы его придумать.

— Почему нет?

На мгновение мне кажется, что он мне не ответит. Наконец Аид качает головой.

— Зевс не глуп.

— Я полагаю, что это справедливое предположение. — Никто не может получить и удержать

власть на Олимпе без определенного уровня интеллекта, даже если он играет унаследованную роль

— К чему ты клонишь?

— Даже если исключить Гермеса из уравнения, у него есть шпионы на моей территории так же,

как у меня есть шпионы на его территории. Никакая поверхностная шарада его не обманет. Потребуется один отчет, чтобы доказать, что все это обман, что полностью опровергнет цель упомянутого обмана.

Если он прав, мой план не сработает. Как неприятно. Теперь моя очередь скрестить руки на груди, хотя я из принципа отказываюсь смотреть на него.

— Тогда мы сделаем это по-настоящему.

Медленное моргание Аида- это особая награда.

— Ты не в своем уме.

— Вряд ли. Я женщина, у которой есть план. Учись и приспосабливайся, Аид. — Мой бодрый

голос не противоречит тому, как сильно колотится мое сердце, отчего у меня немного кружится голова. Я не могу поверить, что предлагаю это, не могу поверить, что была такой импульсивной, но слова просто продолжают литься из моего рта.

— Ты достаточно привлекателен в задумчивом смысле. Даже если я не в твоем вкусе, я

уверена, что ты можешь закрыть глаза и подумать об Англии или о том, что делает бугимен, когда занимается плотскими утехами.

— Плотские утехи. — Я не думаю, что он сделал хоть один вдох за последние шестьдесят секунд.

— Ты девственница, Персефона?

Я морщу нос.

— На самом деле это не твое дело.

Почему ты спрашиваешь?

— Потому что только девственница назвала бы секс «плотскими утехами».

Ах, вот что его удерживает. Мне не должно доставлять такого удовольствия тыкать этого человека так сильно, но, несмотря на то, что я сказала ему ранее, я, честно говоря, не думаю, что он причинит мне боль. Моя кожа не пытается сползать с моего тела каждый раз, когда я нахожусь с ним в одной комнате, что является заметным улучшением по сравнению с Зевсом и некоторыми другими людьми, которые часто посещают этот круг общения. Более того, Аид может рычать, огрызаться и пытаться словесно ударить меня, но он продолжает украдкой поглядывать на мои ноги, как будто ему физически больно, что я стою на них. Он раздражает, но он не причинит мне вреда, если его так волнует мой нынешний уровень комфорта.

Я бросаю на него слегка жалостливый взгляд

— Аид, несмотря на то нелепое значение, которое верхний город придает девственности,

существует множество видов деятельности, которые можно назвать «плотскими», которые не включают секс с пенисом во влагалище. На самом деле, я думал, ты это уже знаешь.

Его губы дергаются, но ему удается взять себя в руки, прежде чем по-настоящему улыбнуться. Затем он снова сердито смотрит на меня.

— Ты так стремишься продать свою девственность ради своей безопасности.

Я закатываю глаза.

— Пожалуйста. Какую бы выдумку моя мать ни продала Зевсу, я не девственница, так что, если

из-за этого твоя голова может взорваться, ты можешь расслабиться. Все в порядке.

Во всяком случае, он смотрит еще пристальнее.

— Это не делает предложенную тобой сделку более привлекательной.

О, это просто смешно. Я вздыхаю, выпуская наружу свое раздражение.

— Глупо с моей стороны думать, что ты принадлежишь к тому проценту человеческого

населения, которое не поклоняется алтарю девственной плевы.

Он ругается, выглядя так, словно хочет провести руками по лицу.

— Это не то, что я имел в виду.

— Это то, что ты сказал.

— Ты искажаешь мои слова.

— Неужели? — Я уже давно преодолела свой предел разочарования этим разговором.

Обычно я лучше продаю людям свои идеи, чем это.

— В чем проблема, Аид? На данный момент у нас схожие интересы. Ты хочешь наказать Зевса

за тот вред, который он тебе причинил. Я хочу, чтобы его планы жениться на мне умерли быстрой и эффективной смертью. Убедившись, что он верит, что мы трахаемся на каждой доступной поверхности, пока ты не отпечатаешься на моей коже, мв достигнем обеих этих целей. Он не прикоснется ко мне и десятифутовым шестом, и он никогда не сможет смириться с тем фактом, что это ты «погубил меня».

Он по-прежнему ничего не говорит. Я снова вздыхаю.

— Это потому, что ты думаешь, что будешь принуждать меня? Это не так. Если бы я не хотела

заняться с тобой сексом, я бы не предлагала.

Его шок такой восхитительный, что я почти чувствую его на вкус. Как и весь Олимп, этот человек видел различные публикации в СМИ обо мне и моей семье и делал предположения. Я не могу сказать, что все они ошибаются, но я получаю особое удовольствие от этого взаимодействия. Я знаю роль, которую моя мать придумала для меня среди моих четырех сестер — милая, солнечная Персефона, которая всегда улыбается, когда делает то, что ей говорят.

Они мало что знают.

Я не совсем лгу. Да, сейчас у меня не так много вариантов, но мысль о том, чтобы переспать с Аидом, разрушит все шансы на то, что кольцо Зевса будет у меня на пальце… Это взывает к очень темной, очень тайной части меня. Я хочу повернуть нож, наказать Зевса за то, что он вел себя так, будто я выставленное на аукцион произведение искусства, а не человек с мыслями, чувствами и планами. Я хочу, чтобы он корчился от боли вокруг клинка моего ремесла, чтобы подорвать его авторитет, проскользнув сквозь его пальцы, чтобы сразиться со своим врагом. Возможно, это мелочь, но ничто не бывает по-настоящему мелким, когда речь заходит о репутации. Моя мать хорошо преподала мне этот урок.

Власть в такой же степени зависит от восприятия, как и от ресурсов, которыми человек располагает в своем распоряжении.

— Я не знаю, как ты выбираешь сексуальных партнеров, но я обычно не торгуюсь за эту

привилегию. — Его рука дергается вдоль бока. — Сядь на свою задницу, пока ты не залила кровью весь мой ковер.

— Сначала деревянные полы, теперь ковер. Аид, ты положительно помешан на своих полах.-

После короткого внутреннего рассуждения я присаживаюсь на край матраса. Он не сможет сосредоточиться ни на чем из того, что я говорю, если я останусь стоять. Я чопорно складываю руки на коленях.

— Лучше?

У Аида такое же выражение лица, какое бывает у моей матери перед тем, как она начнет угрожать выбрасывать людей из окон. Я не думаю, что она когда-либо бросала что-нибудь в приступе гнева, но угроза была хороша, когда мы были детьми. Он медленно качает головой.

— Вряд ли. Ты все еще здесь.

— Ой. — Я выдерживаю его пристальный взгляд. — Я все еще не понимаю, в чем проблема.

Прошлой ночью ты хватал Меня за горло и рычал, а сегодня ведешь себя так, будто тебе не терпится вышвырнуть меня на обочину. Я просто не в твоем вкусе? — Это возможно, хотя кажется странным подставлять ему подножку, если он действительно хочет отомстить. У меня есть доступ к зеркалу. Я знаю, как я выгляжу. Традиционная красота и все такое, и это было до того, как моя мать настояла, чтобы мы потратили поистине абсурдную сумму денег на уход за волосами, кожей и гардеробом, хотя я подвела черту под пластикой носа.

— Если только тебе больше не нравится беспомощная девица в беде? Полагаю, я могла бы

сыграть эту роль для тебя, если это поможет выполнить работу. — Я смотрю на Аида и не утруждаю себя тем, чтобы изобразить на лице какое-либо притворство или обольщение. На него это не подействует, я уверена в этом. Вместо этого я одариваю его насмешливой улыбкой, чуть-чуть придающей моей обычной натуре жизнерадостности.

— Ты хочешь меня, Аид? Хотя бы немного?

— Нет.

Я моргаю. Может быть, мне почудился жар в его взгляде? Если это так, то я просто была невероятной идиоткой.

— Ну что ж. Я полагаю, что этот план все-таки не сработает. Прошу прощения. — Я заворачиваю

свое разочарование в маленькую коробочку и засовываю ее поглубже.

Это был хороший план, и я достаточно осознаю себя, чтобы знать, что мне бы очень хотелось закрутить роман с этим задумчивым, красивым мужчиной в дополнение к достижению других моих целей. Ну что ж. Есть еще один путь вперед. Мне просто нужно продумать шаги, чтобы добраться туда. Как бы мне не хотелось еще больше втягивать в это своих сестер, между нами четырьмя мы должны придумать, как спрятать меня на следующие несколько месяцев.

Я вскакиваю на ноги, мысленно уже за тысячу миль отсюда. Возможно, мне придется взять ссуду у Каллисто, но я обязательно верну ее с процентами. Я не знаю, будет ли обещанный мне проход доступен раньше, но я полагаю, что если я брошу достаточно денег на эту проблему, я смогу найти способ. Мне просто нужно убедиться, что я не слишком задумываюсь о том, сколько из моего трастового фонда я съем в процессе, как только верну Каллисто.

— Персефона.

Я резко останавливаюсь, прежде чем врезаться в грудь Гадеса, и смотрю на него снизу вверх. Он не особенно крупный мужчина, но вблизи он кажется больше, как будто его тень вырисовывается больше, чем сам человек. Мы достаточно близко, чтобы неосторожное движение прижало мою грудь к его. Это ужасная идея. Он только что сказал мне, что не хочет меня, и я, возможно, упряма до крайности, но я знаю, как принять отказ.

Я начинаю отступать, но он ловит меня за локти, удерживая на месте. Прижимая меня почти так близко, что это можно было бы назвать объятием. Его темные глаза не дают мне абсолютно ничего, что не должно было бы быть захватывающим. Этого действительно не должно быть. Наблюдать за тем, как этот человек теряет контроль в реальном времени, — это желание, которое я не могу себе позволить.

Это не мешает мне сделать особенно глубокий вдох, и это, конечно, не подавляет волну победы, когда его внимание падает на то, как моя грудь прижимается к тонкой ткани моего платья. Его челюсть изгибается под идеально ухоженной бородой.

— У меня нет привычки торговаться за секс.

— Да, ты говорил. — Мой голос слишком хриплый, чтобы сойти за спокойный, но я ничего не могу

с собой поделать. Он такой ошеломляющий, в таком присутствии может потеряться неосторожный партнер. Возможно, они даже не будут возражать против этого. Но я не безрассудна. Я точно знаю, во что ввязываюсь. Я надеюсь.

— Я полагаю, что все когда-нибудь случается в первый раз, — бормочет он. Убеждает себя или

убеждает меня? Я могла бы сказать ему, что последнее совершенно излишне, но я держу рот на замке. Аид, наконец, сосредотачивается на мне.

— Если я соглашусь на это, ты будешь моей в течение следующих трех месяцев.

Да. Мне с трудом удается подавить свой энтузиазм.

— Это звучит как согласие на большее, чем секс.

— Так и есть. Я буду защищать тебя. Мы разыграем повествование, которое ты хочешь. Ты

будешь принадлежать мне. Ты будешь повиноваться. — Его пальцы на мгновение сжимаются на моих локтях, как будто он борется с тем, чтобы не притянуть меня к себе. — Мы разыгрываем все развратные вещи, которые я захочу сделать с тобой. На публике. — На мой растерянный взгляд он уточняет. — Зевс знает, что я иногда занимаюсь публичным сексом. Вот на что ты соглашаешься.

Умерь свою реакцию, Персефона. Пусть он сыграет большого, злого волка, которым он так решительно хочет себя изобразить. Я облизываю губы и смотрю на него широко раскрытыми глазами. Я никогда не занимался сексом на публике, по правде говоря, но не могу сказать, что я против этой идеи. Здесь поразительно жарко.

— Тогда мне просто придется улыбнуться и смириться с этим.

— Ты не должна.

О, он слишком восхитителен. Я не могу не наклониться немного вперед, притянутая чистой гравитационной силой, которую он излучает.

— Я согласна на твои условия, Аид. Быть под твоей защитой, принадлежать тебе и

занимающийся с тобой развратным публичным сексом, о боже. — Я должна была бы на этом остановиться, но я никогда не была настолько хороша в том, чтобы отказывать себе в том, чего я хочу. — Я полагаю, мы должны скрепить нашу сделку поцелуем. Таков традиционный порядок вещей.

— Это так. — Его интонация делает слова менее вопросительными и более насмешливыми. Он

такой холодный, что может заморозить меня до самой сердцевины. Это должно меня напугать. Каждый партнер, с которым я встречалась до сих пор, был полной противоположностью Аида — люди, готовые принять то, что я даю, и не задавать вопросов, не требуют от меня никаких дальнейших обязательств. Репутация моей матери гарантировала, что их желание ко мне не перевесит их страх перед ней, поэтому они все старались изо всех сил держать наши отношения в секрете. Поначалу скрываться было забавно. Позже это стало утомительным. Но это было безопасно, настолько безопасно, насколько это возможно для дочери Деметры, живущей на Олимпе.

Аид небезопасен. Он так далек от безопасности, что мне следовало бы пересмотреть эту сделку еще до того, как она началась. Я могу сказать себе, что у меня нет выбора, но это неправда. Я хочу этого каждой темной частичкой своей души, которую я так усердно стараюсь держать взаперти. В публичном повествовании о милой, солнечной, послушной женщине нет места тому, чего я жажду в темноте ночи. Вещи, в которых я внезапно убеждаюсь, что Аид способен мне дать.

А потом его рот оказывается на моем, и я вообще ни в чем не уверена.

Глава 7Аид

На вкус она как лето. Я не знаю, как это возможно, не тогда, когда она просто спала в ванне, не тогда, когда на улице глухая зима, но это правда. Я зарываюсь руками в ее копну волос и откидываю ее голову назад, наклоняясь для лучшего доступа. Скрепление сделки — самый не убедительный предлог поцеловать ее; у меня нет оправдания, чтобы поддерживать контакт, углублять его. Никакого оправдания, кроме желания ее. Персефона двигается, чтобы сократить расстояние между нами, а затем она полностью в моих объятиях, теплая и мягкая, и, черт возьми, она покусывает мою нижнюю губу, как будто она действительно этого хочет.

Как будто я не пользуюсь этим преимуществом.

Эта мысль выводит меня из тумана, и я заставляю себя сделать шаг назад, а затем еще один. Всегда были границы, которые я отказывался пересекать, очерченные границы, такие же непрочные, как те, что удерживают Зевса от нижнего города. Это не меняет того факта, что я никогда не пересекал их раньше.

Персефона моргает, глядя на меня, и впервые с тех пор, как я встретил ее прошлой ночью, она выглядит совершенно реальной. Не олицетворение солнечного луча. Не та пугающе спокойная женщина, которая была выше ее понимания. Даже не идеальная дочь Деметры, которую она играет для публики. Просто женщина, которая наслаждалась этим поцелуем так же сильно, как и я.

Или я проецирую, и это просто еще одна из ее многочисленных масок. Я не могу быть уверен, и потому, что я не могу быть уверен, я делаю третий шаг назад. Неважно, что думает обо мне остальная часть Олимпа — о бугимене — я не могу позволить себе доказать их правоту.

— Мы начинаем сегодня.

Она снова моргает, ее невероятно длинные ресницы опускаются на щеку в движении, которое я почти слышу.

— Мне нужно связаться с моими сестрами.

— Ты сделал это прошлой ночью. Интересно наблюдать, как она собирает вокруг себя свою

броню. Сначала происходит выпрямление ее позвоночника, совсем чуть-чуть. Затем улыбка, веселая и обманчиво искренняя. Наконец-то бесхитростный взгляд этих карих глаз. Персефона складывает руки перед собой.

— Твои телефоны прослушиваются. Я так и подозревала.

— Я параноик. — Это правда, но не вся правда. Мой отец не смог защитить своих людей,

защитить свою семью, потому что он принимал все за чистую монету. Или это то, что мне всегда говорили. Даже без того, чтобы Андреас окрашивал события своим собственным восприятием, факты остаются фактами. Мой отец доверял Зевсу, и в результате он и моя мать умерли. Я бы тоже умер, если бы не явная глупая удача.

Персефона отмахивается от этого, как будто это не больше, чем она ожидала.

— Тогда ты будешь знать, что мои сестры более чем способны появиться на твоем пороге, если

их должным образом мотивировать, пересекать реку Стикс или нет. Они такие трудные.

Последнее, что мне нужно, — это больше женщин, подобных Персефоне, в моем доме.

— Позвони им. Я попрошу кого-нибудь найти для тебя одежду и принести ее наверх. — Я

поворачиваюсь к двери.

— Подожди! — Крошечная трещина в ее совершенном спокойствии. — И это все?

Я оглядываюсь, ожидая увидеть страх или, может быть, гнев. Но нет, если я правильно понимаю выражение ее лица, в ее глазах таится разочарование. Я не могу этому доверять. Я хочу ее больше, чем имею на это право, и она здесь только потому, что ей больше некуда идти.

Если бы я был лучшим человеком, я бы сам вывез ее из города и дал ей достаточно денег, чтобы дожить до ее дня рождения. Она права; если у нее хватит сил пересечь реку, то, скорее всего, у нее хватит сил покинуть город с надлежащей помощью. Но я не лучший человек. Неважно, насколько противоречива эта сделка для меня, я хочу эту женщину. Теперь, когда она предложила мне себя в дьявольской сделке, я намерен заполучить ее.

Просто не сейчас.

Не раньше, чем это послужит нашей общей цели.

— Мы еще поговорим вечером. — Я наслаждаюсь ее раздраженным фырканьем, когда выхожу за

дверь и направляюсь в свой кабинет.

Есть последствия для моих действий прошлой ночью, последствия для

сделки, которую я только что заключил с Персефоной. Я должен подготовить своих людей к ним. Я нисколько не удивлен, обнаружив Андреаса, ожидающего в моем кабинете. Он держит в руках кружку, которая может быть кофе или виски — или и то, и другое — и одет в свои обычные брюки и шерстяной свитер, как самая странная помесь рыбака и генерального директора, которых кто-либо когда-либо встречал. Татуировки, покрывающие его обветренные руки и поднимающиеся по шее, только усиливают разрыв. То, что осталось от его волос, давно поседело, и он выглядит на каждую минуту

своих семидесяти лет.

Он поднимает взгляд, когда я вхожу и закрываю дверь.

— Я слышал, ты украл женщину Зевса.

— Она пересекла границу самостоятельно.

Он качает головой.

— Тридцать лет и перемены в избегании неприятностей, а потом ты бросаешь все это ради

хорошенькой штучки в короткой юбке.

Я бросаю на него взгляд, которого заслуживает это заявление.

— Я слишком сильно сгибаюсь, когда дело доходит до этого придурка. Раньше это было

необходимо, но я уже не ребенок. Пришло время поставить его на место. — Это то, чего я хотел с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы понять масштабы того, что он у меня отнял. Вот почему я потратил годы на сбор информации о нем. Возможность, которую я не могу упустить.

Андреас выдыхает, долго и медленно, в его водянисто-голубых глазах застыл какой-то памятный страх.

— Он раздавит тебя.

— Может быть, десять лет назад он был способен на это. Сейчас он не такой. — Я был слишком

осторожен, слишком намеренно создавал свою базу власти. Зевс убил моего отца, когда он был еще новичком в титуле, слишком неопытным, чтобы отличить друга от врага. У меня была вся моя жизнь, чтобы тренироваться, чтобы справиться с этим монстром. Хотя до того, как мне исполнилось семнадцать, я был всего лишь номинальным главой Аида, на самом деле у меня было шестнадцать лет у руля. Если когда-нибудь и было время сделать это, провести свою черту на песке и бросить Зевсу вызов пересечь ее, то это сейчас. Неизвестно, представится ли мне еще одна возможность, как у Персефоны, шанс унизить Зевса и выйти на свет раз и навсегда. Мысли о том, что все взгляды Олимпа устремлены на меня, достаточно, чтобы у меня в животе образовалась пустота, но прошло слишком много времени с тех пор, как Зевс смотрит на нижний город и притворяется, что он здесь правитель.

— Пришло время, Андреас. Прошло уже много времени.

Он снова качает головой, как будто я его разочаровал. Я ненавижу, как это важно для меня, но Андреас так долго был сильным путеводным светом в моей жизни. Его отставка несколько лет назад не уменьшает этого. Он дядя, которого у меня никогда не было, хотя он никогда не пытался играть роль отца. Он знает, что это не так. Наконец он наклоняется вперед.

— Каков твой план?

— Три месяца показывать ему средний палец. Если он переправится через реку и попытается

забрать ее обратно, даже остальные Тринадцать не поддержат его. Они заключили этот договор не просто так.

— Тринадцать не спасли твоего отца. Почему ты думаешь, что они спасут тебя?

Мы спорили об этом тысячу раз за эти годы. Я подавляю свое раздражение и уделяю ему все свое внимание. — Потому что договора не существовало, когда Зевс убил моего отца. Невероятно дерьмово, что моим родителям пришлось умереть, чтобы договор был заключен, но если все станет свободным для всех среди Тринадцати, это повредит их доходу, а это единственное, что их волнует. Это был один из немногих случаев в истории Олимпа, когда Тринадцать работали вместе достаточно долго, чтобы бросить вызов власти Зевса и заключить соглашение, которое никто не хочет нарушать.

Зевс не может прийти сюда, а я не могу пойти туда. Никто не может причинить вред другому

члену Тринадцати или их семьям, не будучи стерт с лица земли. Чертовски жаль, что это правило, похоже, не распространяется на Геру. Раньше эта роль была одной из самых могущественных, но последние несколько Зевсов сократили ее до тех пор, пока она не стала чуть больше, чем номинальной должностью для их супруги. Это позволяет Зевсу действовать так, как ему, черт возьми, заблагорассудится, без последствий, потому что Гера рассматривается как продолжение его позиции, а не как нечто самостоятельное.

Если Персефона выйдет за него замуж, договор не защитит ее.

— Вряд ли это надежный план.

Я позволяю себе усмехнуться, хотя на моем лице это выглядит изможденно.

— Тебе станет легче, если мы удвоим охрану на мостах на случай, если он попытается

переправить маленькую армию Ареса через реку? — Этого не произойдет, и мы оба это знаем, но я уже планировал усилить меры безопасности на тот маловероятный случай, если Зевс попытается атаковать. Я не буду застигнут врасплох, как мои родители.

— Нет, — ворчит он. — Но я полагаю, что это только начало. — Андреас ставит свою кружку на стол.

— Ты не можешь оставить девушку у себя. Покажи ему нос, если хочешь, но ты не можешь оставить ее себе. Он этого не допустит. Может быть, он не сможет выступить против тебя напрямую, но он заманит тебя в ловушку, чтобы ты нарушил договор, и тогда вся мощь этих милых дураков обрушится на тебя. Даже ты не сможешь этого пережить. И уж точно не твой народ.

Вот оно. Постоянное напоминание о том, что я не простой человек, что на моих плечах лежит тяжесть стольких жизней. В верхнем городе ответственность за жизнь его жителей ложится на двенадцать пар плеч. В нижнем городе есть только я.

— Это не будет проблемой.

— Ты говоришь это сейчас, но если бы это было правдой, ты бы никогда не привел ее сюда.

— Я не оставлю ее у себя. — Сама идея смехотворна. Я не могу винить Персефону за то, что она

не хочет носить кольцо Зевса, но она все еще красивая принцесса, которой всю жизнь давали все. Ей может нравиться гулять по дикой стороне в течение всей зимы, но мысль о чем-то постоянном заставит ее кричать в ночи. Все в порядке. У меня нет долгосрочной потребности в такой женщине, как эта.

Андреас наконец кивает.

— Я полагаю, что сейчас уже слишком поздно беспокоиться об этом. Ты доведешь это до конца.

— Я так и сделаю. — Так или иначе.

Что нужно сделать, чтобы побудить Зевса нарушить договор? Очень мало, я полагаю. О его ярости ходят легенды. Ему не понравится, что я «оскверняю» его хорошенькую невесту на всеобщее обозрение. Достаточно легко организовать небольшое шоу для нужных людей, которые гарантированно раскрутят мельницу слухов, и история распространится по Олимпу, как лесной пожар. Достаточно людей, которые говорят, и Зевс может почувствовать, что он должен сделать что-то опрометчивое. Что-то, что будет иметь реальные последствия.

Более того, люди Олимпа наконец-то встретятся лицом к лицу с правдой. Аид — это не миф, но я более чем счастлив сыграть бугимена в реальной жизни, если это достигнет моих целей.

У Андреаса задумчивое выражение лица.

— Держи меня в курсе?

— Конечно. — Я сажусь на край своего стола. — Так и будет, когда я напомню тебе, что ты на

пенсии.

— Ба! — Он отмахивается от этого. — Ты говоришь, как этот маленький засранец, Харон.

Учитывая, что Харон — его биологический внук и находится на пути к тому, чтобы стать моей правой рукой, «маленький засранец» вряд ли подходит в качестве описания. Ему двадцать семь, и он более способный, чем большинство людей под моим командованием.

— Он хочет как лучше.

— Он назойливый.

Раздается стук в дверь, и сам мужчина просовывает голову внутрь. Он точная копия своего деда, хотя у него широкие плечи и темные волосы покрывают всю голову. Но ярко-голубые глаза, квадратный подбородок и уверенность — все это есть. Он замечает Андреаса и ухмыляется.

— Привет, папаша. Ты выглядишь так, будто тебе нужно вздремнуть.

Андреас метает кинжалы.

— Не думай, что я не смогу надрать тебе задницу так же, как я это делал, когда тебе было пять.

— И не мечтал бы об этом. — Его тон говорит об обратном, но он всегда любит играть с огнем,

когда дело доходит до Андреаса. Харон входит в комнату и закрывает за собой дверь.

— Ты хотел меня видеть?

— Нам нужно обсудить изменения в расписании караула.

— Проблемы? — Его глаза загораются при мысли об этом. — Это как-то связано с той женщиной?

— Она собирается остаться на некоторое время. — Я мог бы быть откровенен в своих планах с

Андреасом, он заслужил это после всего, чем пожертвовал, чтобы сохранить мне жизнь и сохранить эту территорию вместе. Я не готов говорить об этом ни с кем другим, хотя мое окно для того, чтобы держать дерьмо при себе, быстро закрывается.

— Пусть Минта совершит набег на шкаф в поисках нескольких вещей, которые Персефона

может одолжить, пока у меня не появится возможность заказать больше. — Харон поднимает брови. — Менте это понравится

— Она это переживет. Я возмещу ей все, что она придумает. — Это не полностью смягчит

просьбу, не тогда, когда Минте такая чертовски собственница во всем, что она считает своим, но это лучшее, что я могу придумать прямо сейчас. Мне нужен весь сегодняшний день, чтобы создать оборону, чтобы защитить моих людей от того, что я собираюсь сделать.

А завтра?

Завтра мы должны сделать наше объявление с таким размахом, чтобы его услышали даже эти золотые придурки в башне Додона.

Мой телефон звонит, и я знаю, кто это, еще до того, как обхожу свой стол, чтобы ответить на звонок. Я бросаю взгляд на двух мужчин в моем кабинете, и Харон опускается в кресло рядом со своим дедушкой. Они будут вести себя тихо. Я не позволяю себе глубоко вздохнуть, чтобы собраться с духом. Я просто отвечаю.

— Да?

— У тебя какие-то бронзовые яйца, ты, маленький засранец.

Удовлетворение просачивается сквозь меня. За эти годы у нас с Зевсом несколько раз были причины иметь дело друг с другом, и он всегда был снисходителен и вспыльчив, как бы одаривая меня своим присутствием. Сейчас в его голосе нет ничего, кроме ярости.

— Зевс. Рад тебя слышать.

— Немедленно верни ее, и никто не должен знать об этом маленьком проступке. Ты бы не хотел

делать ничего, что могло бы поставить под угрозу хрупкий мир, который у нас есть.

Даже после всех этих лет меня поражает, что он считает меня таким близорукой. Было время, когда его блеф вызвал бы панику в моей груди, но с тех пор я прошел долгий путь. Я не ребенок, чтобы он меня запугивал. Я стараюсь говорить мягко, зная, что это еще больше разозлит его.

— Я не нарушал договор.

— Ты забрал мою жену.

— Она не твоя жена. — Это звучит слишком резко, и мне требуется полсекунды, чтобы убрать

любые эмоции из своего тона.

— Она пересекла мост самостоятельно.

Я должен был бы оставить все как есть, но меня охватывает холодная ярость. Он думает, что может портить людям жизнь просто потому, что он Зевс. Это может быть правдой в верхнем городе, но нижний город — это мое королевство, независимо от того, во что верит остальная часть Олимпа.

— На самом деле, она так отчаянно хотела убежать от тебя, что окровавила ноги и чуть не

довела себя до переохлаждения. Я не уверен, что в верхнем городе считается романтикой, но это ненормальная реакция на предложение здесь, внизу.

— Верни ее мне, или ты будешь страдать от последствий. Точно так же, как это делал твой отец.

Только годы, проведенные за тем, чтобы научиться скрывать свои эмоции, удерживают меня от содрогания. Этот гребаный ублюдок.

— Она пересекла реку Стикс. Теперь она моя, по праву и по условиям договора. — Я понижаю

голос. — Ты будешь более чем желанным гостем для нее, когда я закончу с ней, но мы оба знаем, в какие игры я люблю играть. Вряд ли она будет той безупречной принцессой, за которой ты так охотишься. Слова неприятны на вкус у меня во рту, но это не имеет значения. Персефона согласилась, что цель состоит в том, чтобы повернуть нож. Баловаться с этой словесной игрой в цыпленка с Зевсом — только часть этого.

— Если ты тронешь ее хоть одним грязным пальцем, я с тебя живьем шкуру спущу.

— Я собираюсь прикоснуться к ней не только одним пальцем. — Я заставляю себя добавить

нотку веселья в свой голос. — Это забавно, тебе не кажется? Что она скорее примет все развратные вещи, которые я хочу сделать с этим маленьким упругим телом, чем позволит тебе прикоснуться к ней. — Я усмехаюсь. — Ну, я думаю, это забавно.

— Аид, это последний раз, когда я делаю это предложение. Тебе не мешало бы подумать об

этом. — гнев исчезает из голоса Зевса, оставляя после себя только ледяное спокойствие. — Верни ее мне в течение следующих двадцати четырех часов, и я сделаю вид, что этого никогда не было. Оставишь ее себе, и я уничтожу все, что ты любишь.

— Слишком поздно, Зевс. Этот корабль отплыл тридцать лет назад. — Когда он устроил пожар,

который убил моих родителей и оставил меня покрытым шрамами. Я позволяю паузе растянуться на несколько ударов, прежде чем говорю: — Теперь моя очередь.

Глава 8Персефона

Небольшой выбор платьев доставила мне высокая брюнетка с угрюмым видом, которая выглядит так, будто может раздавить мне голову одной рукой. Я не успеваю расслышать ее имя, как она уходит, снова оставляя меня одну.

Разговор с моими сестрами прошел так хорошо, как можно было ожидать. Они в ярости, что я выгоняю их ради их же блага. Они думают, что мой план ужасен. Я уверена, что они продолжат пытаться найти другой вариант, но я не могу их остановить.

Этого почти достаточно, чтобы отвлечь меня от солнца, скользящего по небу и спускающегося к горизонту. От знания того, что будет дальше. Или, скорее, недостаток знаний. Аид — поклонник мрачных заявлений, подкрепленных скудной информацией. Он инструктирует меня быть готовой, но не дает мне никакой информации о том, к чему я должна быть готова. И еще этот поцелуй. Я провела большую часть дня, безуспешно пытаясь не думать о том, как хорошо было чувствовать его губы на своих. Если бы он не отступил, я не знаю, что бы я сделала, и это должно было напугать меня.

Все в этой ситуации должно пугать меня, но я не позволю Аиду запугать меня и заставить отступить. Что бы он ни запланировала на сегодняшний вечер, это не может быть хуже, чем Зевс. В этом я уверена.

Я не тороплюсь собираться. В этой комнате представлен удивительный выбор средств для волос, что заставляет меня задуматься, имеет ли Аид привычку держать здесь женщин. Не мое дело. Я могу выйти из этой комнаты и из этого дома в любое время, и это все, что мне нужно знать.

Все платья красивые, но на несколько размеров больше для меня. Я пожимаю плечами и надеваю самое простое, расшитое бисером платье-футляр, похожее по стилю на платье, которое было на мне прошлой ночью. Бусины придают ткани некоторый вес, и она действительно приятно раскачивается. Я разглядываю туфли, которые оставила женщина, и обдумываю свои варианты, когда раздается стук в мою дверь.

Время шоу.

Я делаю глубокий вдох и делаю шаг, чтобы открыть дверь. Аид стоит там, и, милостивые боги, я никогда не видел, чтобы мужчина снимал черный костюм так, как это может сделать Аид. Он как живая тень, сексуальная, сексуальная живая тень. Он опускает взгляд и смотрит на мои ноги. Я отступаю назад, внезапно смутившись.

— Я просто надеваю туфли.

— Не говори глупостей.

Я хватаюсь за свое раздражение обеими руками. Лучше вступить на поле словесной битвы, чем позволить страху и неуверенности взять верх над всем.

— Я не говорю глупостей.

— Ты права. Носить высокие каблуки после того, как твои ноги были искалечены

менее двадцати четырех часов назад, не абсурдно. Это глупо. — Теперь он по-настоящему сердито смотрит. — Точно так же, как пробежать по Олимпу в одном шелковом платье посреди ночи.

— Я не знаю, почему мы снова поднимаем этот вопрос.

— Мы поднимаем этот вопрос, потому что я начинаю замечать тенденцию к тому,

что ты не уделяешь приоритетного внимания своему здоровью и безопасности.

Я моргаю.

— Аид, это всего лишь туфли.

— Факт остается фактом. — Он входит в комнату, его намерения ясны.

Я танцую в ответ.

— Не смей поднимать меня. — Я хлопаю по воздуху между нами.

— С меня этого уже достаточно.

— Как Мило. — Он звучит так, будто это что угодно, только не то. Аид двигается так быстро, что,

даже предугадывая его, я едва успеваю издать недостойный вопль, прежде чем он поднимает меня на руки.

Я замираю.

— Отпусти меня. — Поцелуй Гадеса раньше — это одно. Согласиться переспать с ним — это совсем

другое. Это совершенно другое дело. Чтобы он крепко обнимал меня, когда идет по коридорам своего дома, чтобы я не причинила себе еще больше боли… Это ощущается очень, очень по-другому. Знание того, что он не хочет, чтобы я причинила себе вред, было полезным инструментом в переговорах этим утром. Теперь это просто похоже на препятствие, которое я не знаю, как преодолеть.

— Тебе не нужно заботиться обо мне.

— Да, ты ведь сама не устраиваешь комичное шоу стоя. — Похоже, он так расстроен всей этой

ситуацией, что это сразу же поднимает мне настроение.

Мое раздражительное желание разозлить его снова поднимается, и я не пытаюсь сопротивляться этому. Вместо этого я кладу голову ему на плечо и дергаю его за бороду.

— Может быть, я просто хочу, чтобы меня нес большой, сильный мужчина, который полон

решимости спасти меня.

Аид выгибает одну бровь, умудряясь одновременно выражать скептицизм и насмешку.

— Правда?

— О, да. — Я хлопаю ресницами, глядя на него. — Видите ли, я очень беспомощен. Что бы я

делала, если бы Прекрасный принц в помятых черных доспехах не появился, чтобы спасти меня от самой себя?

— Я не Прекрасный принц.

— В этом мы можем согласиться. — Я еще раз легонько дергаю его за бороду. Мне нравится, как

он крепче сжимает меня, когда я это делаю. Он старается держать руки на моем платье и подальше от моей кожи, но мысль о том, что его пальцы впиваются в меня, когда он это делает… другие вещи… достаточно, чтобы заставить меня поежиться.

— Не ерзай.

— Есть очень простое решение этой проблемы. Отпусти меня и дай мне идти. Проблема

решена.

Аид спускается по лестнице на первый этаж… а затем продолжает идти. Очевидно, он собирается игнорировать меня, что является одним из способов выиграть спор. Я использовал ту же тактику против Психеи, когда мы были детьми, и она постоянно воровала мои игрушки, чтобы отправиться с ними в фантастические приключения.

Спор не помогал ей остановиться. О том, чтобы пойти к нашей матери, не могло быть и речи. Рассказ Каллисто просто приведет к тому, что она «исправит» проблему, уничтожив соответствующие игрушки. Нет, единственное, что сработало, — это полное игнорирование Психеи. В конце концов, она всегда ломала и возвращала игрушки. Иногда она даже извинялась.

Я не сломаюсь.

Поскольку наш разговор, по-видимому, закончен, я устраиваюсь в объятиях Аида, как будто это именно то место, где я хочу быть. Из-за того, что мы так часто соприкасаемся, я чувствую, как он становится все напряженнее и напряженнее. Я прячу улыбку за его рубашкой. Выкуси..

Наконец он останавливается перед дверью. Черная дверь. Она идеально плоский, без каких-либо панелей, которые могли бы испортить ее поверхность, и она жутко сияет при слабом освещении. Я смотрю на наше слегка искаженное отражение в ней. Это почти то же самое, что смотреть в бассейн с водой в новолуние. У меня есть странное подозрение, что если я прикоснусь к нему, моя рука утонет прямо сквозь его поверхность.

— Мы ныряем прямо в воду?

Только теперь Аид заколебался.

— Это твой последний шанс передумать. Как только мы пройдем туда, ты будешь предана делу.

— Преданный развратным актам публичного секса. — Это действительно мило, как он

продолжает настаивать на том, чтобы дать мне выход. Я откидываюсь назад достаточно, чтобы видеть его лицо, чтобы он мог видеть мое. Я не чувствую никакого конфликта, который вижу в его темных глазах.

— Я уже сказал «да». Я не передумаю.

Он подjжал минуту. Две.

— В таком случае, тебе нужно выбрать стоп-слово.

Мои глаза расширяются, прежде чем я успеваю сдержать реакцию. Я много читаю и знаю, что очень специфический набор развлечений связан с использованием стоп-слова. Интересно, какой вкусы предпочитает Аид? Кнуты, или рабство, или раздача унижений? Может быть, все вышеперечисленное. Как дьявольски вкусно.

Он принимает мое удивление за замешательство.

— Считайте это предохранительным тормозом. Если ситуация становится слишком

напряженной или ты перегружена, ты произносишь свое стоп-слово, и все останавливается. Никаких вопросов, никаких объяснений не требуется.

— Так просто.

— Так просто. — подтверждает он. Аид бросает взгляд на дверь, а затем снова на меня.

— Когда я сказал, что не торговался за секс, это было не совсем так. В каждой встрече есть

элемент торга и переговоров. На самом деле я имел в виду, что ценю согласие. Согласие, потому что нет других вариантов, не является согласием.

— Аид, ты планируешь опустить меня, прежде чем войти в эту дверь? — Куда бы это ни привело.

— Нет.

— Значит, это согласие распространяется только на секс?

Он напрягается, как будто собирается развернуться и повести меня обратно в мою комнату.

— Ты права. Это было ошибкой.

— Подожди, подожди, подожди. — Он такой упрямый, что я могла бы его поцеловать. Вместо

этого я хмуро смотрю на него

— Мы уже говорили об этом раньше, независимо от того, как ты хочешь изобразить это сейчас.

У меня есть другие варианты. Я хочу этого. Я просто дразнила тебя за то, что ты нес меня.

Впервые с тех пор, как мы встретились, мне кажется, что он действительно смотрит на меня. Никаких запретов. Никаких рычащих масок. Аид смотрит на меня сверху вниз, как будто хочет съесть меня по одному декадентскому кусочку за раз. Как будто он уже придумал дюжину способов, которыми хочет заполучить меня, и спланировал их до мельчайших деталей. Как будто я уже принадлежу ему, и он полностью намерен заявить о своих правах, чтобы все видели.

Я облизываю губы.

— Если я скажу тебе, что мне нравится, когда ты несешь меня, ты собираешься делать это без

остановки в течение следующих трех месяцев? Или ты решишь наказать меня, заставив идти собственными усилиями? — Несколько минут назад я бы сказала, что играю с обратной психологией, но в этот момент даже я не знаю, каким должен быть его ответ.

Он наконец замечает, что я в основном шучу, и шокирует меня, закатывая глаза.

— Меня никогда не перестает удивлять, насколько трудной ты намерена быть. Выбери

стоп-слово, Персефона.

Дрожь предчувствия пробегает по мне. Все шутки в сторону, это реально. Мы действительно делаем это, и как только мы войдем в эту дверь, он может подчиниться моему стоп-слову, но в конце концов, я не могу знать. Два дня назад Аид был не более чем выцветшим мифом, который несколько поколений назад мог быть человеком. Теперь он слишком реален.

В конце концов, я должна доверять своим инстинктам, а это значит доверять Аиду.

— Гранат.

— Достаточно хорошо. — Он толкает дверь и попадает в другой мир.

Или, по крайней мере, так мне кажется. Свет здесь странно движется, и мнетребуется несколько мгновений, чтобы понять, что это хитроумный трюк ламп и воды, который посылает ленты света, танцующие по потолку. Это как полярная противоположность банкетному залу Зевса. Здесь нет окон, но толстые красные гобелены на стенах придают комнате декадентски греховный вид, а не вызывают клаустрофобию. Там даже есть трон, честное слово, хотя, как и вся остальная комната, он черный и на самом деле выглядит удобным.

Осознание накатывает на меня, и я смеюсь.

— Ого, ты действительно мелочный.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Да, ты знаешь. Все, чего здесь не хватает, — это твоего гигантского портрета. — Он, должно

быть, видел банкетный зал в какой-то момент, потому что он построил нечто, являющееся его противоположностью. Это комната поменьше и в ней больше мебели, но невозможно не заметить связи. Более того, это не похоже на остальную часть дома. Аид явно любит дорогие вещи, но те части дома, которые я видела до сих пор, кажутся уютными и обжитыми. Здесь так же холодно, как в башне Зевса.

— Мне не нужен гигантский портрет, — сухо говорит он. — Каждый, кто входит в эти двери, точно

знает, кто здесь правит.

— Такой мелочный, — повторяю я. Я смеюсь. — Мне это нравится

— Отмечено. — Я не могу быть уверена, но мне кажется, что он сдерживает улыбку.

Чтобы не пялиться в его красивое лицо, как влюбленная дурочка, я разглядываю удобные диваны и кресла — все кожаные — стратегически расставленные по всему пространству, а также ряд предметов мебели, которые я узнаю по описанию, если не по виду. Скамейка для порки. Крест святого Андрея. Рамка, которую можно было бы использовать для подвешивания человека, если бы кто-то проявил творческий подход к веревке.

Комната также совершенно пуста.

Я извиваюсь в объятиях Аида, чтобы посмотреть на неё.

— Что это такое?

Он сажает меня на ближайший диван, и я провожу пальцами по гладкой коже. Как и любой другой предмет мебели, который я вижу, он безупречен и нетронут. И холодный. Так невероятно холоден. Это именно то, чего я ожидала бы от Аида, основываясь на окружающем его мифе, и ничего похожего на самого человека. Я поднимаю глаза и вижу, что он пристально наблюдает за мной.

— Почему здесь никого нет?

Аид медленно качает головой.

— Ты думал, я брошу тебя волкам в первую же ночь? Окажи мне немного доверия, Персефона.

— Я не должен тебе ничего оказывает. — Это звучит слишком резко, но я набралась смелости

для этого, и от разочарования у меня кружится голова. От этого места у меня кружится голова. Все совсем не так, как я ожидала. Он совсем не такой, как я ожидала.

— Ты должен заявить о своих правах, и ты должен сделать это сейчас.

— А ты должна перестать указывать мне, что я должен делать. — Он оглядывает комнату с

задумчивым выражением лица. — Ты говоришь, что не девственница, но ты делала что-нибудь такое раньше?

Это выбивает ветер прямо из моих парусов. Нет смысла лгать, по крайней мере, на данном этапе.

— Нет.

— Так я и думал. — Он сбрасывает пиджак и медленно закатывает рукава. Он даже не смотрит

на меня, не обращает внимания на то, как я пожираю глазами каждый дюйм обнаженной кожи. У него красивые предплечья, мускулистые и татуированные, хотя я не могу разобрать рисунок. Это похоже на завитки, и мне требуется несколько долгих мгновений, чтобы понять, что татуировки располагаются вокруг шрамов.

Что случилось с этим человеком?

Он садится рядом со мной, держа между нами полную подушку.

— Есть несколько предварительных вопросов, на которые мне нужно получить ответы.

Это удивляет меня до смешного.

— Я не знала, что есть вступительное собеседование.

— Едва ли. — Он пожимает плечами, выглядя как король с тем, как он, не извиняясь, занимает

больше, чем его справедливая доля места. Дело даже не в его теле — он не особенно огромен. Это его присутствие. Он заполняет эту большую комнату, пока я едва могу дышать. Аид наблюдает за мной слишком пристально, и у меня возникает неприятное чувство, что он отслеживает каждое мое микро-выражение.

Наконец он обводит взглядом комнату.

— Это соглашение может иметь цель помимо удовольствия, но я не заинтересован в том, чтобы

травмировать тебя. Если ты собираешься трахнуть меня, то тоже можешь хорошо провести время.

Я моргаю.

— Это так заботливо с твоей стороны,

Аид.

Мой сарказм скатывается с него, как вода со спины утки. Хотя я уверена, что его губы подергиваются.

— Отвечай: да, нет, может быть.

— Я…

— Связывание.

Мое тело горит от этой мысли.

— Да.

— Трахаться на глазах у людей.

Нет. Но этот ответ не является правдой. Правда в том, что сама эта идея воспламеняет меня. Я смотрю на его лицо, но он ничего мне не предлагает. Никакого поощрения. Никакого осуждения. Может быть, именно поэтому я могу ответить честно.

— Мы уже говорили об этом. Да.

— Стоит быть уверенным. — Он продолжает в том же духе. Он называет вещи своими именами,

а я пытаюсь ответить как можно честнее. О большинстве из этих вещей я никогда не задумывался слишком усердно за пределами художественной литературы. Я знаю, что заставляет меня возбуждаться и извиваться в книгах, которые я читаю, но возможность разыграть это в реальности почти слишком велика, чтобы думать об этом.

Разговор, если его можно так назвать, вряд ли можно назвать приятным, но все равно он меня успокаивает. Он действительно делает правильную подготовительную работу вместо того, чтобы бросать меня в глубокий конец. Я не могу вспомнить, когда в последний раз я получала такой интенсивный курс; осознание того, что тепло проходит через меня медленными волнами, и мое дыхание учащается при мысли о том, чтобы разыграть все, что называет Аид.

Наконец он откидывается на спинку стула с задумчивым выражением лица.

— Этого достаточно.

Я жду, но его взгляд находится за тысячу миль отсюда. С таким же успехом меня могло бы и не быть в комнате. Я открываю рот, но решаю не прерывать его, куда бы ни ушли его мысли. Вместо этого я встаю и поворачиваюсь к ближайшей странной мебели. Это немного похоже на менее бездушную версию стола, за которым сидят у врача, и я хочу точно увидеть, как это работает.

— Персефона.

Резкость в его тоне имеет корни, прорастающие из моих подошв и замораживающие меня на месте. Я оглядываюсь через плечо.

— Да?

— Да, сэр — правильный ответ, когда мы

— находимся в этой комнате. — Он указывает на место, которое я только что освободила. — Сядь.

— Что произойдет, если я не буду так повиноваться? — Я щелкаю пальцами.

Он снова пристально наблюдает за мной, его тело уравновешено и напряжено, как будто он бросится на меня, если у него будет хотя бы половина шанса. Может быть, это должно напугать меня, но это не страх, бьющий в барабан в моей крови. Это волнение. Аид очень медленно, очень многозначительно наклоняется вперед.

— Тогда ты будешь наказана.

— Понятно, — медленно говорю я. Значит, есть выбор. Сейчас никто не смотрит, не для кого

разыгрывать комедию. Мне не нужно быть совершенной, или доброй, или яркой, или каким-либо из ярлыков, которые я приобрела за эти годы. Осознание этого заставляет меня чувствовать головокружение и почти опьянение.

Я снова оглядываю комнату.

— Что это за место для тебя? Свобода от ярлыков?

— Это место и есть ярлык. — Когда я хмурюсь, он вздыхает. — Существует не так много способов

удержания власти. Страх, любовь, верность. Последние два в лучшем случае непостоянны, первые трудно приобрести, если не хочешь пачкать руки.

— Как Зевс, — бормочу я.

— Как Зевс, — подтверждает он. — Хотя у этого ублюдка достаточно обаяния, чтобы ему не

приходилось пачкать руки, когда он этого не хочет.

— Ты пачкаешь руки? — Я снова оглядываю комнату, начиная понимать. — Но тогда тебе не

пришлось бы этого делать, если бы все тебя боялись, не так ли?

— Репутация — это все.

— Это не ответ.

Аид изучает меня.

— Тебе он нужен?

Так ли это? Это не требуется для нашей сделки; я уже согласилась и не

собираюсь отступать сейчас. Но я ничего не могу поделать с любопытством, которое вонзает в меня свои клыки и отказывается отпускать. Мое увлечение Аидом уходит корнями в далекие годы, но встреча с реальным человеком, стоящим за этим мифом, в тысячу раз более убедительна. Я уже догадалась о назначении этой комнаты, этой тщательно подготовленной сцены. Я хочу узнать о нем больше. Я выдерживаю его пристальный взгляд.

— Я хотела бы получить ответ, если ты готов его дать.

На мгновение мне кажется, что он не ответит, но в конце концов он кивает.

— Люди уже готовы бояться Аида. Как ты постоянно указываете, на название — бугимена

Олимпа. Я использую это, усиливаю это. — Он обводит рукой комнату. — У меня здесь эксклюзивные вечеринки для тщательно отобранных представителей верхнего города. Мои вкусы уже стали извращенными; я просто использую это пристрастие для достижения своих целей.

Я изучаю комнату, сосредоточившись на троне. Тем лучше создать более масштабный образ Аида, темного короля по сравнению с золотым Зевсом. Ни одно из изображений, которые они представляют своей аудитории, не является правдой, но я предпочитаю версию Аида.

— Итак, ты сидишь там и председательствуешь в этом логове беззакония и потакаешь своим

желаниям таким образом, что у всех, кто смотрит, дрожь страха и история, которую можно прошептать.

— Да. — Что-то странное в его голосе заставляет меня обернуться и посмотреть на него. Аид

смотрит на меня так, словно я головоломка, которую он до смерти хочет собрать. Он наклоняется вперед. — Они действительно не знают, какой ценностью ты являешься в верхнем городе, не так ли?

Я рисую свою обычную солнцеподобную улыбку на лице.

— Я уверена, что понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Ты зря тратишь время на этих дураков.

— Если ты так говоришь.

— Говорю. — Аид медленно поднимается.

Все, что ему нужно, — это накидка, которая будет обтекать его, чтобы завершить создаваемую им угрожающе-сексуальную картину.

— Хочешь, я покажу тебе, как пройдет наша первая ночь здесь?

Внезапно все это становится слишком реальным. Дрожь пробегает по мне, это отчасти нервы, отчасти предвкушение.

— Да, сэр.

Он смотрит на мои ноги.

— Они беспокоят тебя?

По правде говоря, они уже болят просто от того, что стоят здесь несколько минут.

— Ничего такого, с чем я не мог бы справиться.

— Ничего такого, с чем ты не могла бы справиться, — медленно повторяет он и качает головой.

— Ты воткнешь свое тело прямо в землю, если у тебя будет хоть пол шанса. Я задавался

вопросом, была ли та первая ночь исключением, но это не так, не так ли? Таково правило.

Я вздрагиваю, чувство вины пронзает меня, даже когда я говорю себе, что у меня нет причин чувствовать себя виноватой. Это мое тело. Я могу делать с ним то, что мне нужно, чтобы выжить. Если иногда моя плоть несет за это ответственность? Это цена жизни. Чтобы отвлечься от неприятного чувства, разворачивающегося во мне, я делаю еще один шаг назад.

— Я сказала, что все в порядке, и я это серьезно.

— Я поверю тебе на слово. На этот раз.

Он продолжает, прежде чем я успеваю что-либо сказать. — Но я проверю твои повязки в конце ночи, и если ты еще больше повредишь себя из упрямства, будут последствия.

— Ты невероятно высокомерен. Это мое тело.

— Неправильно. На время этой сцены это мое тело. — Он указывает на низкую сцену,

установленную в центре комнаты.

— Наверх.

Я все еще обдумываю это заявление, когда вкладываю свою руку в его и позволяю ему помочь мне подняться всего на двенадцать дюймов на возвышение. Она невысокая, но создается впечатление, что вы смотрите вниз на остальную часть комнаты. Быть выставленным напоказ.

Не имеет значения, что здесь больше никого нет, кроме нас. При мысли о том, что все стулья и диваны заполнены, мое сердцебиение ускоряется.

Аид отпускает мою руку.

— Останься там на минутку.

Я наблюдаю, как он пробирается между мебелью к неприметной двери, спрятанной за тщательно задрапированной занавеской. Через несколько секунд над помостом загорается свет. Он не особенно яркие, но в относительной темноте он сразу же закрывают мне обзор комнаты. Я с трудом сглатываю.

— Ты ведь не шутил насчет того, чтобы устроить сцену, не так ли?

— Нет. — Его голос доносится с неожиданной стороны — справа от меня и немного позади меня.

Я поворачиваюсь к нему лицом, но в ярком свете почти ничего не вижу.

— Что это такое?

— Скажи мне свое стоп-слово.

Не ответ, но действительно ли я его ожидала? Я не могу сказать, пытается ли он напугать

меня или это действительно предварительный просмотр того, что он намерен сделать перед аудиторией. Я облизываю губы.

— Гранат.

— Сними свое платье. — На этот раз он говорит откуда-то спереди меня.

Мои руки опускаются на подол платья, и я колеблюсь. Я не думаю, что я застенчива, но каждый отдаленный сексуальный контакт, который у меня был до сих пор, происходил за закрытыми дверями и в основном в темноте. Полная противоположность этому опыту. Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь в теле. Это то, чего я хочу, то, о чем я просила. Я хватаюсь за подол и начинаю поднимать.

Прохладный воздух дразнит мои бедра, нижнюю часть моей задницы.

— Персефона.

Его голос обманчиво мягок.

Я никак не могу отдышаться. Мы даже ничего не сделали, а я чувствую, что мое тело в огне.

— Да… сэр?

— У тебя под платьем ничего нет. — Он говорит это так, словно комментирует погоду.

Мне приходится бороться с желанием поежиться, сбросить платье, чтобы прикрыть свою наготу.

— В моем одолженном гардеробе не хватает нескольких вещей.

— Это правда? — Он выходит из темноты и присоединяется ко мне на возвышении, и это почти

так, как если бы свет шарахался от него. Аид медленно кружит вокруг меня, останавливаясь у меня за спиной. Он не прикасается ко мне, но я чувствую его там.

— Или ты думала, что сможешь соблазнить меня сделать то, что ты хочешь?

Эта мысль приходила мне в голову.

— Это сработает, если я попробую?

Он убирает мои волосы с затылка. Невинное прикосновение, как обычно бывает в таких случаях, но я чувствую себя так, словно он облил меня бензином и зажег спичку. Другая рука Аида скользит, чтобы коснуться обнаженной кожи на моем бедре.

— Платье, Персефона.

Я делаю медленный вдох и продолжаю расслаблять свое тело. Он совершенно неподвижен позади меня, но, клянусь, я чувствую, как его пристальный взгляд пожирает каждый только что обнаженный дюйм кожи, когда ткань поднимается. Это кажется ужасно интимным, а также невероятно сексуальным. Наконец я стягиваю платье через голову и, после недолгого колебания, бросаю его на пол.

Теперь ничто не скрывает от него мое тело.

Я подпрыгиваю от прикосновения его пальцев к моим плечам. Аид мрачно усмехается.

— Как ты себя чувствуешь?

— Обнаженной. — Необходимость отвечать на вопрос только усиливает это ощущение.

— Ты обнажена. — Он проводит пальцами по моим плечам. — В следующий раз, когда мы

сделаем это, все глаза в комнате будут прикованы к тебе. Они посмотрят на тебя и захотят тебя для себя. — И затем его тело прижато к моему, одна рука слегка сжимает мое горло. Не оказывая никакого давления. Это простое прикосновение собственности, которое заставляет меня бороться с тем, чтобы не поджать пальцы ног.

— Но ты ведь не их, не так ли?

Я с трудом сглатываю, это движение сильнее прижимает мое горло к его ладони.

— Нет. Я не принадлежу им.

— Они могут насмотреться вдоволь, но я единственный, кто может прикоснуться к тебе. — Его

дыхание окутывает раковину моего уха.

— Я собираюсь прикоснуться к тебе..

Я не могу перестать дрожать, и это не имеет никакого отношения к температуре в комнате.

— Ты прикасаешься ко мне прямо сейчас. — Это мой голос, такой хриплый, низкий и

наполненный приглашением? Я чувствую, что парю над своим телом, и все же разрушительно заземленная в своей плоти.

Его рука скользит вниз к моей груди, проводя линию между грудями.

Все еще не там, где я вдруг отчаянно нуждаюсь в ней. Он почти ничего не сделал, и я не могу перестать дрожать. Я сильно прикусываю нижнюю губу и пытаюсь не шевелиться, пока его пальцы скользят по моим ребрам и вниз по животу.

— Персефона.

Боги, как этот человек произносит мое имя. Как будто это секрет только между нами.

— Прикоснись ко мне.

— Как ты и сказала, я прикасаюсь к тебе.

Вот она, эта искорка восхитительного веселья. Он замирает, его рука лежит на моей нижней части живота. Тяжесть ощущается так, словно это единственное, что привязывает меня к этому миру. Он проводит пальцем по одной из моих тазовых костей.

— Вот как это будет происходить. Слушай внимательно.

Я пытаюсь, но каждая частичка моей концентрации сосредоточена на том, чтобы не раздвигать ноги и не пытаться изогнуться, чтобы достать его руку там, где она мне отчаянно нужна. Я соглашаюсь на неуверенный кивок.

— Да, сэр. — Забавно, но называть его так совсем не странно.

— Я дам тебе все фантазии, которые ты выдумал в своем амбициозном мозгу. В свою очередь,

ты выполняешь каждую мою команду.

Я хмурюсь, пытаясь забыть ощущение его тела на моей спине, его твердой длины, прижатой ко мне. Я отчаянно хочу подойти ближе к этому мужчине, раздеть его и прикоснуться к нему так же интимно, как он прикасается ко мне сейчас.

— У меня много фантазий.

— В этом я не сомневаюсь. — Его губы касаются моего виска. — Тебя трясет от нервов или

желания?

— И то, и другое. — Так заманчиво оставить все как есть, но мне нужно, чтобы он понял.

— Я не ненавижу это.

— А мысль о том, что люди действительно заполняют эту комнату и смотрят, как я прикасаюсь к

тебе вот так?

— Я не ненавижу это, — повторяю я.

— Я собираюсь заставить тебя кончить, маленькая Персефона. А потом я отведу тебя наверх и

поменяю повязки на твоих ногах. Если ты будешь хорошо себя вести и сумеешь удержаться от жалоб, я позволю тебе испытать оргазм во второй раз. — Он еще раз медленно поглаживает мой живот. — Завтра мы оденем тебя соответствующим образом.

Так трудно сосредоточиться, когда его пальцы скользят все ближе и ближе к моей киске, но я пытаюсь.

— Я думала, мы обсуждаем оргазмы.

— Речь идет не только об оргазмах.

Я понимаю эту игру только в общих чертах, но и я понимаю, что он просит разрешения по-своему, как будто я не давала ему зеленый свет полдюжины раз только сегодня. Он точно не бросает меня на глубину, чтобы подождать и посмотреть, утону я или поплыву. Он осторожно, неумолимо ведет меня к одной цели. Я не верю в судьбу, но в этот момент мне кажется, что мы оба потратили годы на то, чтобы пройти каждый свой путь до этого момента. Я не могу сейчас отвернуться. Я не хочу.

— Да. — Я говорю — Да.

Глава 9Аид

Я ошибался насчет Персефоны. Каждый раз, когда я подталкиваю ее, проверяю, не заставит ли это ее поспешить домой в верхний город, она подходит к черте. Но дело не только в этом. Я думаю, что общение друг с другом возбуждает ее так же сильно, как и меня. Каждый раз, когда ее губы изгибаются и она воплощает солнечный луч в форме человека, я знаю, что сейчас все станет интересным.

А теперь?

У меня нет слов, чтобы описать то, что я чувствую сейчас, не с ней обнаженной в моем доме, ее смуглая кожа пылает от желания моих прикосновений. Я провожу рукой по ее животу, ненавидя ее мать и весь верхний город за то, что они создали обстоятельства, в которых эта женщина настолько сосредоточена на выживании и выходе, что игнорирует потребности своего тела. Она слишком худая. Не совсем хрупкая, но она почти признала, что не заботится о себе так, как должна.

— Аид. — Персефона прижимается ко мне спиной, кладет голову мне на плечо, полностью

отдаваясь мне. — Пожалуйста.

Как будто я мог бы остановиться сейчас, даже если бы захотел. Мы вместе на этом пути в Подземный мир, далеко миновав точку невозврата. Я больше не трачу время впустую. Я обхватываю ее киску ладонями и не могу сдержать рычания, когда нахожу ее влажной от желания.

— Тебе нравятся эти игры. Наслаждайся тем, что ты на виду.

Она кивает.

— Я уже сказала, что да.

Я концентрируюсь на том, чтобы двигаться медленно, потому что альтернатива — упасть на нее, как голодающее существо, и разрушить все хрупкое доверие, которое я построил. Она мягкая, влажная и чертовски горячая. Я вхожу в нее двумя пальцами, и она издает самый восхитительный скулящий звук и сжимается вокруг меня. Я медленно исследую ее, ища то место, которое заставит ее расплавиться, но этого недостаточно. Мне нужно ее увидеть. Увидеть ее всю.

В ближайшее время.

Я опускаю свободную руку и хватаю ее за бедро, приподнимая его и широко раздвигая, чтобы дать мне лучший доступ. Выставлять ее на всеобщее обозрение для ничьей аудитории. Мне всегда нравилось играть публично, и я не могу отрицать, как сильно я предвкушаю, что вот так заявлю на нее свои права перед переполненным залом. Ее ответ сегодня вечером указывает на то, что она будет возбуждена так же сильно, как и я.

Я глажу ее клитор большим пальцем, экспериментируя, пока не нахожу правильное движение, от которого все ее тело напрягается. Я наклоняюсь, пока мои губы не касаются ее уха.

— Завтра вечером эта комната будет заполнена людьми. Все приходят, чтобы взглянуть на твою

хорошенькую киску, услышать, как сладко я могу заставить тебя кончить.

— О, боги.

— Ты устроишь для них хорошее шоу, Персефона? — Я не могу удержаться, чтобы не провести

губами по ее шее. Это похоже на осознание того, что я могу прикасаться к ней, как захочу, что она танцует на грани оргазма, что она хочет большего… Наконец-то до меня дошло. Эта женщина моя, даже если это всего на несколько месяцев. Это пьянящее знание.

— Аид, пожалуйста.

Я замираю, а она пытается двигать бедрами, чтобы продолжать трахать мои пальцы. За это она получает укус в плечо.

— Пожалуйста, что? Будь откровенна.

— Заставь меня кончить. — Ее вдох прерывистый. — Поцелуй меня. Трахни меня. Просто не

останавливайся.

— Я не остановлюсь. — Мои слова звучат как рычание, но мне наплевать. Я целую Персефону и

продолжаю вести ее к оргазму. Она все еще на вкус как лето. Я хочу завернуть ее и уберечь от опасности. Я хочу трахать ее до тех пор, пока все ее маски разбиваются вдребезги, и она заплачет, когда кончает вокруг моего члена. Я хочу.

Как бы сильно я ни хотел оттянуть этот момент, мы оба танцуем на грани контроля. Я прижимаю ладонь к ее клитору, придавая ей дополнительное трение. Она стонет, хрипло и низко, и я бы все отдал, чтобы услышать, как она снова издает этот звук. Знать, что это из-за меня.

— Отпусти. У меня есть ты. — Я возвращаюсь к ее шее, целуя ее, когда она извивается рядом со

мной. Ее дыхание вырывается резкими вздохами, а затем она доходит через пика, ее киска сжимается вокруг моих пальцев, когда она кончает.

Я нежно прикасаюсь к ней, возвращая ее на землю, даже когда поднимаю голову. Персефона дрожит в моих объятиях, прислоняясь ко мне и позволяя мне нести ее вес таким образом, что это указывает на доверие, которого я не заслуживаю. Я опускаю ее ногу обратно, но не могу удержаться, чтобы не поцеловать ее в шею в последний раз. У нас даже не было секса, а я уже жажду ощутить ее в своих объятиях, ее вкус на моем языке, с желанием, граничащим с безумием.

Мне приходится закрыть глаза на несколько долгих мгновений, чтобы подавить желание уложить ее на это возвышение и трахнуть прямо сейчас. Причины, по которым я не должен чувствовать себя хрупким, как паутина, которую достаточно легко разорвать, не задумываясь.

Ещё нет.

Требуется усилие, чтобы замкнуться в себе, спрятаться за холодной маской, которая обычно кажется более естественной, чем моя настоящая сущность. Я отодвигаюсь от Персефоны, держа руку на ее бедре на случай, если она пошатнется. Она этого не делает. Естественно.

Я игнорирую ее вопросительный взгляд, когда она поворачивается ко мне лицом. Я едва могу смотреть на нее из-за страха, что желание, проходящее через меня, возьмет верх, поэтому я хватаю брошенное платье и натягиваю его ей через голову. Она издает приглушенное проклятие, но умудряется поставить руки в нужное место и потянуть их вниз по своему телу. Это было дразнящее поддразнивание еще до того, как я узнал все, что скрывалось за ним. Теперь мне нужно успокоиться, чтобы сосредоточиться на задании. Было бы так легко влюбиться в эту женщину и провести остаток ночи, изучая, что я могу сделать, чтобы сорвать эти восхитительные всхлипы с ее губ. Чтобы запомнить ее вкус и ощущения, пока я не отпечатаюсь на ее коже.

Невозможно. Если я уступлю хоть дюйм, Персефона пробежит с ним милю. Возможно, я не очень хорошо ее знаю, но я знаю это без тени сомнения. Эта женщина не краснеющая принцесса в башне. Она чертова акула, и она попытается подняться со дна, если ей дадут хотя бы половину шанса.

Моя репутация, моя сила, моя способность защищать людей в нижнем городе, все они зависят от того, что я самый большой и самый крутой ублюдок по эту сторону реки Стикс. Эта репутация — причина, по которой мне не нужно пачкать руки в крови; все слишком напуганы, чтобы проверять меня.

Если симпатичная светская львица из верхнего города начнет водить меня за член, это поставит под угрозу все, за что я боролся всю свою жизнь.

Я не могу этого допустить.

Я подхватываю ее на руки. Для такой большой личности она ощущается такой маленькой, когда я держу ее вот так. Это заставляет защитные инстинкты, которые я считал несуществующими, всплывать на поверхность. С каждым шагом к двери мне все легче игнорировать потребность моего тела в ней. У меня есть план, и я его придерживаюсь. Конец истории.

Персефона кладет голову мне на плечо и смотрит на меня снизу вверх.

— Аид?

Я чувствую ловушку, но я не мог бы игнорировать эту женщину, даже если бы захотел.

— Да?

— Я знаю, что у тебя есть этот план на сегодняшний вечер и завтра.

— Мм-хмм. — Я открываю дверь и останавливаюсь, чтобы убедиться, что она плотно закрыта за

нами. Затем я начинаю спускаться по коридору в направлении лестницы. Пять минут, и мы вернемся в ее комнату, так что я смогу немного отойти от нее.

Она проводит рукой по моей груди, чтобы слегка обхватить меня за шею.

— Я не шутила, когда говорила, что хочу заняться с тобой сексом.

Я чуть не сбиваюсь с шага. Почти. Мне требуется все, что у меня есть, чтобы не смотреть на нее. Если я это сделаю, мы будем трахаться посреди этого коридора.

— Правда?

— Да. — Она гладит чувствительную кожу на моем затылке. — Оргазм был приятным,

действительно приятным, но тебе не кажется, что нам следует провести пробный прогон, прежде чем ты трахнешь меня перед комнатой, полной людей?

Маленькая лисичка. Она точно знает, что делает. Я добираюсь до лестницы и

концентрируюсь на том, чтобы двигаться быстро, но не так быстро, чтобы это можно было назвать бегом. Персефона продолжает это легкое поглаживание, от которого мне кажется, что я вот-вот вылезу из своей кожи.

— Я полагаю, что у тебя есть план, который нужно обдумать. Ты похож на человека, которому

нравится планировать, и я могу это уважать. — Она прижимается ближе и трется щекой о мою грудь.

— Как насчет компромисса? Почему бы тебе не убедить себя, что я на самом деле в полном

порядке, как я тебе и говорила, а потом я буду сосать твой член?

Я не отвечаю, пока не добираюсь до ее комнаты, и мы не оказываемся внутри. Затем я сажаю ее на кровать и запускаю пальцы в ее шелковистые волосы. То, как ее губы приоткрываются, когда я обхватываю их своим кулаком, заставляет меня бороться с тем, чтобы снова не зарычать.

— Персефона. — Я еще раз дергаю ее за волосы. — Меня поражает, что ты привыкла добиваться

своего.

Она смотрит на меня так, словно ждет, что я вытащу свой член и буду трахать ее в рот, пока мы оба не кончим. Она слегка выгибает спину.

— Только на некоторых аренах.

— Мммм. — Последний рывок, и я заставляю себя перестать прикасаться к ней. Я не могу

потерять контроль сейчас, иначе я никогда его не верну. Если бы я был просто другим мужчиной, я бы без колебаний принял все, что она предлагает. Но я не просто еще один мужчина. Я Аид.

— У меня есть слово, к которому тебе не мешало бы привыкнуть, — она хмурит брови. — Какое

слово?

— Нет. — Требуется больше усилий, чем я когда-либо признаю, чтобы отвернуться от помятой

Персефоны, сидящей на своей кровати, и пройти в ванную. Расстояние никак не помогает. Эта женщина у меня в крови. Я роюсь в шкафчике под раковиной в поисках аптечки первой помощи. Мы держим их в каждой ванной комнате в доме. Технически я ни с кем не воюю, но моя профессия означает, что иногда мои люди сталкиваются с неожиданными травмами. Как огнестрельные ранения например.

Я почти ожидаю найти Персефону готовой к следующему соблазнению, когда вернусь в комнату, но она чопорно сидит там, где я ее оставил. Ей даже удалось немного пригладить волосы, хотя румянец на коже выдает ее. Желание или гнев, или какая-то комбинация того и другого.

Я опускаюсь на одно колено рядом с кроватью и бросаю на нее взгляд.

— Веди себя прилично.

— Да, сэр. — Слова приторно-сладкие и достаточно ядовитые, чтобы сбить меня с ног, если бы

я этого не ожидал.

Я никогда не оставлял сабмиссива. Я предпочитаю ограничиваться игровой комнатой и отдельными сценами, даже если есть повторяющиеся партнеры. Единственное правило состоит в том, что все останавливается в ту же секунду, как заканчивается сцена. Это что-то другое, и я не готов к противоречивым чувствам, которые скручивают мою грудь, когда я разворачиваю ноги Персефоны и осматриваю их. Они хорошо заживают, но все еще в беспорядке. Этот спринт по верхнему городу действительно был близок к тому, чтобы искалечить ее. Не говоря уже о том, что к тому времени, как она добралась до меня, она была опасно близка к переохлаждению. Еще немного ночи, и она могла бы нанести себе непоправимый вред.

Она могла бы, черт, умереть.

Я бы надеялся, что люди Зевса вмешались бы в этот момент, но не верю в это, когда дело доходит до Зевса. Он с такой же вероятностью позволит ей загнать себя до смерти, чтобы наказать ее за то, что она сбежала от него, как и за то, что он ворвется и притянет ее обратно к себе.

— Почему ты не вызвал такси, когда уходил с мероприятия? — Я не собирался озвучивать этот

вопрос, но он все равно оказывается в пространстве между нами.

— Хотела подумать, и я делаю это лучше на ходу. — Она немного сдвигается, когда я намазываю

Неоспорин на худшую из ран.

— Мне было о чем подумать прошлой ночью.

— Глупо.

Она напрягается.

— Это не глупо. К тому времени, когда я поняла, что меня преследуют, меня загнали к реке, а

потом это просто… — Персефона поднимает руку и опускает ее. — Я не могла вернуться. Я не вернусь.

Я должен был бы оставить все как есть, но, похоже, я не могу держать рот на замке в присутствии этой женщины.

— Причинение себе вреда, когда они переходят тебе дорогу, ни черта им не делает. Во всяком

случае, это то, чего они хотят. Ты обращаешься со своим телом, как с врагом; это делает тебя слишком слабой, чтобы бороться с ними.

Персефона тяжело вздыхает.

— Ты ведешь себя так, будто я причиняю себе вред или что-то в этом роде. Да, иногда я

отодвигаю потребности своего тела на второй план из-за стресса или из-за всей той ерунды, которую влечет за собой то, что я одна из дочерей Деметры, но я делаю это не для того, чтобы навредить себе.

Как только я убедился, что мазь на каждом порезе, я снова начинаю обматывать ее ноги бинтами.

— У тебя только одно тело, и ты дерьмовый хозяин..

— Ты принимаешь крошечную травму действительно близко к сердцу.

Может быть, так оно и есть, но то, как она настаивает на преуменьшении опасности, в которой она находилась, раздражает меня до крайности. Это означает, что она делала это раньше, достаточно часто, чтобы об этом едва ли стоило упоминать. Это значит, что она сделает это снова, если ей представится хоть малейший шанс.

— Если тебе нельзя доверять заботу о своем теле, тогда я сделаю это за тебя.

Молчание тянется так долго, что я, наконец, поднимаю глаза и вижу, что она смотрит на меня, ее губы сложены в идеальную букву «О». Она наконец-то встряхивается.

— Я полагаю, это хорошая мысль, но вряд ли она необходима. Я могла бы согласиться на секс

— и с радостью, — но я не соглашалась на то, чтобы ты подписался в качестве самой капризной няни в мире. Ты наверное собираешься кормить меня с ложечки? Она весело смеется. — Не говори глупостей.

Ее отказ раздражает больше, чем имеет на это право. Не потому, что она пытается отказать мне. Нет, за ее притворным весельем скрывается что-то хрупкое. Кто-нибудь когда-нибудь по-настоящему заботился о Персефоне? Это не мое дело. Я должен встать, выйти из комнаты и оставить ее до тех пор, пока не начнутся необходимые публичные сцены.

Делать что-либо еще — значит навлечь на себя гибель, от которой такой человек, как я, может и не оправиться.

Глава 10Персефона

Когда Аид сказал, что намерен позаботиться обо мне, я ему не поверила. Зачем мне это? Я взрослая женщина и более чем способна позаботиться о себе, что бы он ни думал. Если бы он не был таким невероятно настойчивым, я, возможно, даже смогла бы признать, насколько опасной была ночь, когда мы встретились, для моего здоровья. Я не собиралась игнорировать холод и боль, но к тому времени, когда я поняла, что это проблема, у меня не было другого выбора, кроме как двигаться вперед. Я могла бы даже заверить его, что, хотя я иногда забываю поесть или другие подобные мелочи, у меня нет привычки ставить себя на пути реального вреда.

Но Аид ведет себя напористо, и хотя какая-то часть меня наслаждается этим в некотором роде озадаченно, остальная часть меня не может не оттолкнуться.

Он медленно поднимается на ноги, возвышаясь надо мной, и мое тело напрягается в ожидании. Даже несмотря на раздражающий разговор, мой предыдущий оргазм был… неописуемым. Он заявил, что ему причитается мое удовольствие, и ему потребовалось примерно тридцать секунд, чтобы понять, как завести меня и вывести из себя. Если он может сделать это одними пальцами, что он может сделать с остальной частью своего тела?

Более эгоистично, я хочу прикоснуться к нему и попробовать на вкус. Я хочу залезть под модный черный костюм и увидеть все, что может предложить этот мужчина. Я давно никого так сильно не желала… Я не могу вспомнить, когда. Может быть, Мария, та женщина, с которой я познакомилась в маленьком баре «Дыра в стене» недалеко от верхнего складского района несколько лет назад. Она перевернула мой мир с ног на голову наилучшим из возможных способов, и мы до сих пор иногда переписываемся, хотя наше совместное времяпрепровождение никогда не должно было быть чем-то большим, чем просто интрижка.

Суждено ли мне иметь связи с людьми, с которыми мне суждено быть только короткое время?

Эта мысль угнетает меня, поэтому я отбрасываю ее и тянусь к Аиду. Он ловит мои руки прежде, чем я успеваю прикоснуться к нему, и медленно качает головой.

— Похоже, у тебя сложилось ошибочное впечатление, что ты можешь просто протянуть руку и

взять все, что пожелаешь.

— Нет причин не брать, когда это то, чего мы оба хотим.

Он отпускает мои руки и делает шаг назад.

— Поспи немного. У нас завтра много работы.

Только когда он подходит к двери, я понимаю, что это не блеф.

— Аид, подожди.

Он не поворачивается, но останавливается.

— Да?

Если бы унижение могло убить, я была бы лужицей слизи на полу. Гордость требует, чтобы я позволила ему выйти из этой комнаты и проклинала его имя, пока я наконец не засну. Я не могу держать обиду почти так же хорошо, как Психея или Каллисто, но я не в это раз. Я инстинктивно точно знаю, чего он от меня хочет, и ненавижу это. Да, я определенно ненавижу это.

Я облизываю губы и пытаюсь говорить непринужденным тоном.

— Ты обещал мне второй оргазм, если я буду хорошо себя вести.

— Ты действительно думаешь, что хорошо себя вела, Персефона?

Каждый раз, когда он произносит мое имя, мне кажется, что он проводит грубыми руками по моей обнаженной коже. Я не должна, любить это так сильно, как люблю. Я, конечно, не должна хотеть, чтобы он делал это снова, и снова, и снова. Он все еще не смотрит на меня. Я вздергиваю подбородок.

— Знаешь, я просто достаточно бодра, чтобы испытать оргазм. Полагаю, я могу пообещать,

что завтра буду вести себя наилучшим образом, если ты сделаешь так, чтобы это стоило моего времени сегодня вечером.

Он смеется. Звук немного неровный, почти хриплый, но когда Аид смеется, он поворачивается, чтобы прислониться к двери. По крайней мере, он еще не уходит. Он засовывает руки в карманы, движение, которое должно быть совершенно обыденным, но заставляет меня бороться с тем, чтобы не сжать бедра вместе. Наконец, он говорит:

— Ты даешь обещания, которые не собираешься выполнять.

Я смотрю на него невинными глазами.

— Я уверена, что понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Ты, маленькая Персефона, просто негодница. — Он издает еще один хриплый смешок. — Эти

придурки в верхнем городе знают об этом?

Я хочу отпустить колкость в ответ, но по какой-то причине этот вопрос заставляет меня задуматься.

— Нет. — Я шокирую себя, честно отвечая. — Они видят то, что хотят видеть.

— Они видят то, что ты хочешь, чтобы они увидели.

Я пожимаю плечами.

— Я полагаю, что это справедливая оценка. — Я не знаю, что в этом человеке такого, что

соблазняет меня подавить солнечную личность — или превратить ее в оружие, — но Аид у меня под кожей. При других обстоятельствах я могла бы быть впечатлена. Он так полон решимости понять меня, в то время как я в равной степени полна решимости не быть понятой. Не в этом смысле. Уязвимость — это приглашение быть урезанным и разобранным по частям. Я узнала это на собственном горьком опыте в первый год, когда моя мать стала Деметрой. Единственные люди, которым я могу по-настоящему доверять, — это мои сестры. Все остальные либо хотят чего-то от меня, либо хотят использовать меня для достижения своих собственных целей. Это утомительно, и гораздо проще не давать им вообще ничего.

Очевидно, с Аидом это не вариант.

Он пристально наблюдает за мной, как будто может вытянуть мысли прямо из моей головы, как теплую ириску.

— Я не жду совершенства.

Это заставляет меня издать собственный скрипучий смешок.

— Мог бы одурачить меня. Ты хочешь совершенного послушания.

— Не совсем. — Теперь его очередь пожимать плечами. — В эту игру можно играть по-разному. В

одной сцене большинство вещей оговаривается заранее. Эта ситуация бесконечно сложнее. Поэтому я спрошу тебя еще раз — чего ты хочешь? Совершенство явно раздражает. Ты хочешь, чтобы я заставил тебя повиноваться? Позволить тебе свободу и наказать тебя, когда ты переступишь черту? — Его темные глаза — это ад, который только и ждет, чтобы сжечь меня. — Что тебе будет труднее всего, Персефона?

У меня перехватывает дыхание в груди.

— Я хочу плохо себя вести. — Я не хотела этого говорить. Я действительно не знаю. Но Аид

предлагает мне все, что мне нужно? Это опьяняет сильнее, чем любой алкоголь, который я пробовала. Он предлагает странное партнерство, о котором я и не подозревала, что хочу. Он мог бы доминировать. Я могла бы подчиниться. Но баланс сил поразительно равен.

Я не знала, что это может быть так.

— Вот оно что. — Он говорит это так, как будто я открыла что-то глубокое этими четырьмя

маленькими словами. Аид крадется обратно к кровати, и если раньше он был небрежно доминирующим, то теперь он чувствует себя подавляющим. Я медленно опускаюсь на матрас, не в силах отвести от него глаз. Он щелкает пальцами.

— Платье. Сними его.

Мои руки тянутся к подолу, прежде чем мой мозг догоняет.

— А что, если я не захочу?

— Тогда я уйду. — Он снова поднимает свою проклятую бровь. — Конечно, это твой выбор, но мы

оба знаем, чего ты на самом деле хочешь. Сними платье. Затем ляг на спину и раздвинь ноги.

Он загнал меня в угол, и я даже не могу притворяться, что это не так. Я свирепо смотрю, но в лучшем случае чувствую себя неуверенно, когда предвкушение лижет мою кожу. Я не трачу время на то, чтобы дразнить его; я просто срываю платье и отбрасываю его в сторону.

Аид следит за движением ткани, от него исходит неодобрение.

— В следующий раз ты сложишь его, или я заставлю тебя ползать по полу в наказание.

Шок. Гнев. Чистая похоть.

Я откидываюсь на локти и свирепо смотрю.

— Ты можешь попробовать.

— Маленькая Персефона. — Он медленно качает головой, когда я раздвигаю ноги. — Ты

даже не знаешь, чего ты жаждешь, не так ли? Все в порядке. Я тебе покажу.

Я должна отпустить это. Я действительно должна. Но по какой-то причине я не могу держать себя в руках в присутствии Аида.

— Пожалуйста. Я знаю, что мне нравится.

— Докажи.

Я моргаю.

— Прошу прощения?

Он небрежно машет рукой, как будто не пожирает мою киску взглядом.

— Покажи мне. Ты так отчаянно хочешь оргазма? Довели себя до него.

Теперь мой взгляд почти не играет.

— Это не то, чего я хочу.

— Да, верно. — Он забирается на кровать, чтобы встать на колени между моими раздвинутыми

бедрами.

Аид не прикасается ко мне, но мне кажется, что он вытатуировал свою собственность на каждой части моего тела. Его очевидное желание меня усиливает мою потребность.

Я собираюсь это сделать. Я собираюсь просунуть руку между бедер и погладить свой клитор, пока не развалюсь перед ним на части. С тем, как я сейчас возбуждена, это вообще не займет много времени. И я…Я действительно хочу это сделать, черт бы его побрал. Но я не могу просто сдаться. Это не заложено в моей генетике. Я облизываю губы.

— Я предлагаю сделку.

Его бровь снова поднимается, но он только говорит: — Я слушаю.

— Я бы очень хотела… — Я не знаю, как сказать это, не умирая от смущения, поэтому я просто

бросаюсь вперед.

— Я хочу, чтобы ты кончил, когда я кончу.

Когда он продолжает наблюдать за мной, ожидая, я заставляю себя продолжать. — Если я доведу себя до оргазма…Я бы очень, очень хотела, чтобы ты тоже довел себя до оргазма.

Он долго смотрит на меня, как будто ждет, что я передумаю. Я могла бы сказать ему, что в этом нет абсолютно никакой опасности, что он, кажется, осознает несколько секунд спустя.

Руки Аида двигаются так, словно он ничего не может с собой поделать, ложась на мои бедра и слегка поглаживая меня. — Возможно, сегодня вечером ты добьешься своего, но не привыкай этого ожидать.

Я одариваю его солнечной улыбкой, от которой у него дергается мышца на щеке.

— Будь моя воля, ты бы уже был во мне.

— Мммм. — Он качает головой. — Ты неисправима.

— Красивые слова. — Я больше не могу сопротивляться. Я провожу рукой по животу и раздвигаю

свою киску. Я растягиваю момент, потому что мне нравится, как его руки сжимаются на моих бедрах, как будто он борется с собой, чтобы не прикасаться ко мне больше. Этот человек обладает контролем, обернутым вокруг него, как цепи. Интересно, что нужно сделать, чтобы эти путы лопнули. Что произойдет, когда это случится?

Я использую средний палец, чтобы провести влагой вверх и вокруг клитора, и Аид фыркает.

— Дерзко.

— Я не знаю, о чем ты говоришь. — Даже когда я двигаюсь намеренно медленно, намеренно

легко, удовольствие пронизывает меня. У меня возникает граничащая с истерикой мысль, что я могла бы кончить просто от силы его взгляда на мое тело. Я снова обвожу свой клитор.

— Аид, пожалуйста.

— Мне нравится, как ты произносишь мое имя. — Он отпускает меня, убирая пальцы с моих

бедер так медленно, что становится очевидно, что он не хочет прекращать прикасаться ко мне. Я тоже не хочу, чтобы он останавливался, но конечный результат стоит временного отступления. Он тянется к своим брюкам спереди. Я задерживаю дыхание, когда он вытаскивает свой член. Он… Вау. Он идеален. Большой и толстый, и мое тело сжимается от потребности ощутить его внутри себя. Аид наносит себе грубое движение.

— Не останавливайся.

Я понимаю, что замедлила свои движения до полной остановки, и снова набираю темп. Я не могу оторвать глаз от его члена, когда он ласкает себя.

— Ты прекрасен.

Он издает один из тех отрывистых смешков, которых я уже начинаю жаждать.

— Ты опьянена похотью.

— Может быть. Это не делает это менее правдивым. — Я прикусываю нижнюю губу. -

Прикоснуться ко мне? Пожалуйста? — Когда он не отвечает сразу, я продолжаю. — Пожалуйста, Аид. Пожалуйста, сэр.

Аид ругается и отталкивает мою руку от клитора.

— Ты дерьмо для моего самоконтроля.

— Прости, — бормочу я, пытаясь выглядеть виноватой. — Нет, это не так. Не двигайся, или это

закончится.

— Не буду. Обещаю.

Я смотрю вниз на свое тело, когда Аид обхватывает свой член кулаком и наклоняет его вниз, чтобы провести тупой головкой по моему клитору. Это кажется грязным и немного неправильным, и я никогда не хочу, чтобы это прекращалось. Боги, как это может быть горячее, чем тот секс, который у меня был? Это только потому, что это он? У меня нет ответа. Не сейчас. Может быть, никогда.

Он немного подождал, а затем снова погладил меня, обводя мой клитор так же, как я делала это пальцами раньше. Я задерживаю дыхание, желая, чтобы он сделал больше. Как будто Аид вытягивает эту мысль прямо из моей головы, потому что он опускает свой член вниз, увлажняя себя моим желанием. Злобный. Это так за гранью зла.

У меня на кончике языка вертится мысль умолять его трахнуть меня сейчас, но я сдерживаюсь. Независимо от того, насколько безумной делает меня удовольствие, я все еще достаточно осознаю, чтобы знать, что сегодня вечером я довела его до предела. Если я попытаюсь добиться большего, есть все шансы, что он оттолкнет меня. Что он остановит декадентское движение своего члена по моим складкам. Вниз, а затем вверх, чтобы обвести мой клитор, а затем снова вниз.

Он напрягается, прижимаясь к моему входу, но у меня нет возможности отбросить осторожность, прежде чем он заговорит.

— Руки над головой.

Я не колеблюсь. Он не оставит меня в подвешенном состоянии сегодня вечером. Несмотря на то, что он, кажется, думает, я способна повиноваться, когда меня правильно мотивируют. Взгляд, который он бросает на меня, говорит о том, что он заметил, как быстро я перестаю спорить теперь, когда я получаю то, что хочу. Он двигается вперед, чтобы сильно прижать мое тело к матрасу, его тяжелый вес прижимает меня к месту. А затем он двигает бедрами, и вся длина его члена внезапно трется о мой клитор с каждым медленным толчком.

Так осторожен. Он так чертовски осторожен со мной, даже сейчас. Удерживая меня, но следя за тем, чтобы его вес не выбил воздух из моих легких. Я могла бы сказать ему, что это безнадежное дело — удовольствие уже сделало это со мной. Я выдыхаю с каждым выдохом, изо всех сил стараясь не двигаться, подчиняться, не делать ничего, что могло бы заставить его остановиться.

Его медленные движения заставляют его одежду скользить по моей обнаженной коже. В этот момент я бы отдала свое правое легкое, чтобы он был таким же голым, как я.

Я жду, что он поцелует меня, но он целует меня в челюсть, чтобы прикусить мочку уха.

— Видишь, как приятно повиноваться, маленькая Персефона? — Еще одно долгое

прикосновение его длины к моему клитору. — Сделай, как я прошу завтра, и я позволю тебе взять мой член.

Мои мысли разбегаются, разлетаясь в тысяче разных направлений.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Он чуть-чуть ускоряет ритм.

Мои пальцы на ногах поджимаются, и я не могу не выгнуться ему навстречу. Аид подхватывает меня одной рукой под бедро и растягивает вверх и дальше. Малейшее движение, и он будет внутри меня. Я так отчаянно хочу этого, что мне грозит опасность умолять.

Мое тело не дает мне такой возможности. Я испытываю сильный оргазм, каждая мышца сжимается, а пальцы ног скручиваются. Аид продолжает двигаться, вытягивая его, а затем он дергается назад и остановливается на моем животе. Я ошеломленно смотрю на жидкость, оставляющую следы на моей коже, и у меня возникает абсурдное желание провести по ней пальцами.

Пока я все еще прихожу в себя, Аид поправляет свою одежду и садится на пятки. То, как он смотрит на меня… У нас еще даже не было секса, а этот мужчина смотрит на меня так, словно хочет удержать. Этого должно быть достаточно, чтобы заставить меня бежать, но я не могу набраться сил, чтобы беспокоиться. У нас есть наша сделка. Я не знаю, почему я так уверена, но я знаю, что Аид не нарушит своего слова. В конце концов, он позаботится о том, чтобы я выбралась с Олимпа невредимой.

— Не двигайся. — Он встает с кровати и идет в ванную. Через несколько секунд он возвращается

с влажной салфеткой. Я протягиваю руку, чтобы взять ее, но он качает головой. — Лежи спокойно.

Я смотрю, как он вытирает меня. Это должно меня беспокоить… Не так ли? Я не уверена, не тогда, когда я все еще на седьмом небе от оргазма. Аид откладывает ткань в сторону и устраивается у моего изголовья. — Иди сюда.

И снова часть меня протестует, что я должна упереться пятками, но я уже двигаюсь к нему и позволяю ему усадить меня к себе на колени. И все же я не могу молчать.

— Я не большая любительница обниматься.

— Дело не в объятиях. — Он проводит рукой по моей спине и кладет мою голову себе на плечо.

Я жду, но он, кажется, не слишком мотивирован продолжать разговор. У меня вырывается легкий смешок.

— В любом случае, не думай, что тебе нужно вдаваться в подробности. Я просто посижу здесь в

приятном замешательстве все это время.

— Для человека с твоей репутацией у тебя довольно красноречивый язык. — Он не кажется

раздраженным этим фактом. Нет, если я не ошибаюсь, он определенно развеселился.

Я вздыхаю и расслабляюсь рядом с ним. Он, очевидно, не отпустит меня, пока не закончит с чем бы то ни было, что не является объятиями, и держать себя в напряжении на протяжении всего этого слишком утомительно. К тому же …это довольно приятно вот так лежать. Только на некоторое время.

— Я не знаю, почему ты так удивлен. Ты уже признал, что используешь свою репутацию в

качестве оружия. Неужели так странно думать, что я могла бы сделать то же самое?

— Почему ты остановилась на солнечности?

Ни одна из твоих других сестер не сделала такого же выбора.

При этих словах я немного откидываюсь назад, чтобы посмотреть на него, приподняв брови.

— Аид…похоже, ты много знаешь о нас. Ты должно быть следишь за сайтами сплетен.

Он не выглядит даже отдаленно сожалеющим.

— Ты была бы удивлена информацией, которую кто-то может извлечь из них, если они будут

читать между строк и иметь немного инсайдерской точки зрения

Я не могу с этим спорить. Я чувствую то же самое. С легким смешком я снова расслабляюсь рядом с ним.

— Эвридика не играет никакой роли, не совсем. Она действительно невинная мечтательница,

вот как она оказалась с этим придурком-парнем.

Смешок Аида грохочет в его груди.

— Ты не одобряешь Орфея.

— Ты бы одобрил, если бы у него были отношения с кем-то, кто тебе небезразличен? Он

принимает троп голодающего художника до абсурдной степени, особенно учитывая, что он ребенок из трастового фонда, как и все мы. Сейчас он может думать, что Эвридика — его муза, но что произойдет, когда она ему наскучит и он начнет искать вдохновения за пределами их отношений? — Я точно знаю, что произойдет. Эвридика будет раздавлена. Это действительно может сломать ее. Мы оберегали нашу младшую сестру настолько, насколько это возможно для человека, когда он находится на расстоянии одного места от Тринадцати. Мысль о том, что Эвридика потеряет свою невинность… Это больно. Я не хочу этого для нее.

— А другие твои сестры?

Я пожимаю плечами, насколько могу.

— Психея предпочитает «летать» незаметно. Она никогда не дает им знать, о чем она думает, и

иногда кажется, что весь Олимп любит ее за это. Она в некотором роде законодатель моды, но она заставляет это выглядеть легко, как будто она не утруждает себя попытками. — Хотя иногда я ловлю пустой взгляд в ее глазах, когда она думает, что никто не смотрит. У нее никогда не было такого взгляда до того, как мама стала Деметрой.

Я прочищаю горло.

— Каллисто не играет никакой роли. Она действительно такая свирепая, какой кажется. Она

ненавидит Тринадцать, ненавидит Олимп, ненавидит всех, кроме нас. — Я снова и снова задаюсь вопросом, почему она не ушла. Она единственная из нас, у кого есть доступ к ее трастовому фонду, и вместо того, чтобы использовать его для создания спасательного люка, она, похоже, только глубже погрузилась в свою ненависть.

Аид медленно накручивает прядь моих волос на палец.

— А ты?

— Кто-то должен поддерживать мир. Это была моя роль в нашей маленькой семейной ячейке

еще до того, как мы поднялись по социальной и политической лестнице на Олимпе, поэтому было естественно расширить ее. Я улаживаю дела, строю планы и приглашаю всех на борт. Это не должно было длиться вечно. Только до тех пор, пока я не смогу вывести отсюда свой корабль.

Я никогда не могла предвидеть, что ношение маски милой, послушной дочери может быть тем самым, что навсегда запрет меня здесь.

Глава 11Аид

Требуется больше решимости, чем я ожидаю, чтобы покинуть постель Персефоны после того, как она заснет. Мне так приятно держать ее в своих объятиях. Слишком хорошо. Это все равно что проснуться и обнаружить, что счастливый сон все это время был реальным, и эта фантазия — единственное, чего я не могу допустить. Это, в конечном счете, и толкает меня поцеловать ее в висок и уйти.

Усталость давит на меня, но я не смогу отдохнуть до того, как совершу свой ночной обход. Это принуждение, которому я поддавался слишком много раз, и сегодняшний вечер не исключение. Хотя я стал лучше, чем был раньше. В какой-то момент я не мог закрыть глаза, прежде чем не проверил каждую дверь и окно в этом доме. Теперь это только двери и окна первого этажа, заканчивающиеся остановкой в нашем центре безопасности. Мои люди никогда не комментируют, что я проверяю их работу, и я это ценю. Дело не столько в их возможностях, сколько в страхе, который лижет мне пятки, когда я теряю бдительность.

Я не ожидал, что присутствие Персефоны в доме ухудшит мое самочувствие. Я обещал ей свою защиту, дал слово, что здесь она будет в безопасности. Угрозы Тринадцати может быть достаточно, чтобы сдержать Зевса, но если он решит, что стоит рискнуть и предпринять атаку, которую, возможно, не отследят…

Неужели он действительно подожжет это место, зная, что Персефона внутри?

Я знаю ответ еще до того, как эта мысль появилась у меня в голове. Конечно, он бы так и сделал. Пока нет, нет, не тогда, когда он все еще думает, что у него есть шанс вернуть ее. Но безрассудство его людей, преследующих ее на таком расстоянии, доказывает, что если он когда-нибудь решит, что она вне его досягаемости, он без колебаний нанесет удар. Лучше бы она умерла, чем принадлежала кому-то другому, особенно мне.

Это то, что мне нужно сказать ей, но последнее, чего я хочу, — это возобновить страх, который я увидел в ее глазах в первую ночь. Она чувствует себя здесь в безопасности, и я хочу быть чертовски уверен, что не предам доверие, которое она мне оказала. Мое колебание рассказать ей все в подробностях говорит мне больше, чем ей, и мне нужно исправить это завтра, независимо от того, как мало мне нравится эта идея.

В тот момент, когда я вхожу в свою спальню, я знаю, что я не один. Я двигаюсь к пистолету, который держу в магнитном сейфе, спрятанном под боковым столиком, но делаю только один шаг, когда из темноты раздается женский голос.

— Удиви друга и чуть не получи пулю в придачу. Тц, тц.

Часть напряжения покидает меня, усталость поднимается вслед за ней. Я хмуро вглядываюсь в темноту.

— Что ты здесь делаешь, Гермес?

Она вальсирует из моего шкафа, один из моих самых дорогих галстуков обернут вокруг ее руки, и одаривает меня яркой улыбкой.

— Я хотела тебя увидеть.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Больше похоже, что ты вернулась за остатками моего винного погреба.

— Ну, конечно, и это тоже. — Она отходит в сторону, когда я захожу в свой шкаф и снимаю куртку.

Гермес прислоняется к дверному косяку. — Знаешь, когда ты запираешь все свои окна и двери, это посылает твоим друзьям особое послание. Как будто тебе не нужна компания.

— У меня нет друзей.

— Да, да, ты одинокая гора одиночества.

Она отмахивается.

Я вешаю куртку на место и сбрасываю туфли. — Это не значит, что это удерживает тебя.

— Это достаточно верно. — Она смеется, звук обманчиво громкий, учитывая, какая она маленькая. Этот смех — одна из причин, по которой я не пытался повысить свою безопасность.

Как бы ни раздражали меня выходки ее и Диониса, дом кажется менее большим и угрожающим, когда они рядом.

Она хмуро смотрит на меня и указывает на мою рубашку и брюки.

— Ты не продолжишь стриптиз-шоу?

Я мог бы терпеть ее присутствие здесь, но у нас и близко нет уровня доверия, необходимого для того, чтобы я полностью разделся перед ней. Я никому так сильно не доверяю, но вместо того, чтобы сказать об этом, я сохраняю осторожный легкий тон.

— Это стриптиз-шоу, если тебя не пригласили?

Она усмехается.

— Не знаю, но, тем не менее, мне бы это понравилось:

Я качаю головой.

— Почему ты здесь?

— Ой. Это. Долг зовет. — Она закатывает глаза. — У меня есть официальное сообщение от

Деметры.

Мать Персефоны. Есть один элемент этого дерьмового шоу, который Персефона

на самом деле не затронула, и это то, как ее мать решила подтолкнуть ее к браку с опасным мужчиной исключительно ради амбиций, не поговорив с ней об этом. У меня много мыслей по этому поводу, и ни одна из них не добрая.

Я засовываю руки в карманы.

— Хорошо, давай послушаем, что она хочет сказать.

Гермес выпрямляется и поднимает подбородок. Несмотря на целый ряд различий, у меня внезапно сложилось впечатление о Деметре. Когда Гермес говорит, появляется голос Деметры. Мимика Гермеса — часть того, как она стала Гермесом, и она, как всегда, совершенна.

— Я не знаю, какую обиду ты лелеешь против Зевса и остальных Тринадцати, и, честно говоря,

мне все равно. Освободи мою дочь. Если ты причинишь ей вред или откажетешься вернуть ее, я отключу все ресурсы, находящиеся под моим контролем, в нижнем городе.

Я вздыхаю.

— Это не больше, чем я ожидал. Однако жестокость почти за пределами понимания. Она хочет,

чтобы ее дочь подыграла, поэтому она твердо намерена затащить Персефону обратно в верхний город — и к алтарю. И она наступит на моих людей, чтобы убедиться, что это произойдет.

Гермес расслабляется и пожимает плечами. -

— Ты же знаешь, какие они, эти Тринадцать.

— Ты являешься членом Тринадцати.

— Как и ты. И, кроме того, я странная. Она морщит нос. — Также милая и привлекательный, и не

жаждущая определенного уровня безумия власти.

Я не могу с этим спорить. Гермес, похоже, никогда не играет в те игры, в которые играют другие. Даже Дионис сосредоточен на расширении своего маленького уголка карты власти Олимпа. Гермес просто… порхает вокруг.

— Тогда зачем занимать эту должность?

Она смеется и хлопает меня по плечу.

— Может быть, это просто потому, что мне нравится подшучивать над влиятельными людьми,

которые воспринимают себя слишком серьезно. Знаешь кого-нибудь, кто подходит по всем статьям?

— Очаровательно.

— Да, это так, — всхлипывает она. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Ты сейчас выводишь из

себя многих людей, и у меня такое чувство, что ты намерен вывести из себя еще больше, прежде чем все это закончится.

Она не ошибается, но мне все равно приходится сдерживать рычание.

— Все так быстро забывают, что Персефона убежала от них, потому что не хотела, чтобы Зевс и

Деметра заключили брак.

— О, я знаю. И, без лжи, это заставляет меня немного любить ее. — Она держит указательный и

большой пальцы на расстоянии доли дюйма друг от друга. — Но это ничего не изменит. Зевс размахивает своим гигантским членом, и все стараются дать ему все, что он хочет.

Я игнорирую это. — Для кого-то, кто так увлечен добрым образом матери-земли, Деметра быстро кладет своих дочерей на плаху.

— Она действительно любит своих девочек. — Гермес пожимает плечами. — Ты не знаешь, как

там, снаружи. На этой стороне реки ты король, и ты сделал действительно хорошее дело для своего народа. Они не тратят впустую усилия и ресурсы, воссоздавая блеск и гламур верхнего города, и они не вонзают друг другу в спину кинжалы, инкрустированные бриллиантами. — При моем взгляде она быстро кивает. — Это случилось. Ты должен помнить ту битву между Кратосом и Аресом. Этот ублюдок просто подошел к нему посреди вечеринки, выхватил кинжал и… — Она делает колющие движения. — Если бы Аполлон не вмешался, было бы прямое убийство, а не просто нападение со смертельным оружием.

— Я уверен, что, должно быть, пропустил ту часть отчета, где Арес был арестован по указанным

обвинениям.

Она пожимает плечами.

— Ты знаешь, как это бывает. Кратос не входит в число Тринадцати, и он скупился на прибыль

Ареса. Ссора была восхитительной драмой; суд не был бы таким.

Если когда-либо и был хороший пример того, как Тринадцать злоупотребляют своей властью, то вот он.

— Это ничего не меняет. Персефона пересекла мост. Она здесь. — И она моя. Я не говорю

последнего, но проницательный взгляд Гермеса прищуривается на моем лице. Я прочищаю горло.

— Она может уйти в любое время. Но предпочитает не делать этого. — Я должен оставить все

как есть, но мысль о том, что Деметра и Зевс тащат Персефону обратно в верхний город против ее воли, вызывает во мне гнев.

— Если они попытаются забрать ее, им придется пройти через меня, чтобы сделать это.

— Им придется пройти через меня, чтобы сделать это.

Я моргаю. Впечатление Гермеса обо мне было верным.

— Это не было сообщением.

— Разве нет? — Она разглядывает свои ногти.

— Для меня это прозвучало как послание.

— Гермес.

— Я не принимаю ничью сторону, пока все следуют правилам. Угрозы не нарушают их. — Она

внезапно усмехается. — Они просто добавляют немного остроты в жизнь каждого. Да!

— Гермес!

Но она ушла, выскочив за мою дверь. Преследование ее ни черта не изменит. Как только она что-то решит, она сделает это, что бы ни говорили окружающие. Для отстроты. Я провожу руками по лицу. Это чертов бардак.

Я не знаю, способна ли Деметра выполнить свою угрозу. Она работает в этой роли уже много лет, но ее репутация слишком тщательно контролируется, чтобы хорошо понять, что она будет делать в подобной ситуации. Неужели она

действительно готова причинить боль тысячам людей, чье единственное преступление состоит в том, что они живут не на той стороне реки Стикс?

Черт. Я не знаю. Я действительно не знаю.

Если бы я не был чертовым мифом для большинства жителей верхнего города, я мог бы бороться с этим более эффективно. Она никогда бы не попыталась блефовать с кем-то из остальных Тринадцати из-за потенциального удара по ее репутации. Я нахожусь в тени, поэтому она думает, что она в безопасности, что у меня нет выхода. Она поймет, насколько она неправа, если пройдет через это.

На данный момент я склонен назвать блеф Деметры блефом. Остальным Тринадцати не слишком наплевать на нижний город, но даже они должны понимать, насколько опасно позволять Деметре сходить с ума. Кроме того, я всю жизнь не доверял Тринадцати, поэтому мои люди готовы выдержать любую бурю, которую они попытаются обрушить на нас.

Если Деметра думает, что может играть со мной, не видя последствий, то она подумает еще раз.

***

После почти бессонной ноч я собираюсь и спускаюсь на кухню в поисках кофе. Звук смеха эхом разносится по пустым коридорам, когда я спускаюсь на первый этаж. Я узнаю голос Персефоны, даже если она никогда так свободно не смеялась рядом со мной. Глупо ревновать к этому факту, зная ее всего несколько дней, но, по-видимому, разум вышел за рамки того, что касается этой женщины.

Я не торопясь иду на кухню, наслаждаясь тем, насколько более живым кажется дом этим утром. До сих пор я действительно не замечал этого недостатка, и осознание этого мне не нравится. Неважно, какую жизнь Персефона принесет в мой дом, потому что она уезжает через несколько недель. Привыкать к мысли о том, что я проснусь от ее смеха на моей кухне, — это ошибка.

Я толкаю дверь и вижу, что она стоит у плиты с Джорджи. Технически Джорджи — моя экономка, но у нее есть небольшая армия сотрудников, которые занимаются уборкой этого места, поэтому она в основном руководит кухней и приготовлением пищи. Есть причина, по которой большинство моих людей проходят через эти двери, по крайней мере, один раз в день, чтобы поесть; она счастливая белая женщина средних лет, которой может быть пятьдесят или восемьдесят. Все, что я знаю, это то, что она не постарела за двадцать лет с тех пор, как заняла эту должность. Ее волосы всегда были гладкими серебристыми, а вокруг глаз и рта всегда были морщинки от смеха. Сегодня на ней один из ее обычных передников с оборками по краям.

Она указывает на мое обычное кресло, не глядя.

— Я только что поставила новый кофейник с кофе. Сэндвичи с завтраком на подходе.

Я смотрю на пару женщин, когда сажусь. Персефона находится на другой стороне острова, и у нее немного муки на платье. Очевидно, она принимала активное участие в завтраке. Осознание этого заставляет меня чувствовать себя странно.

— С каких это пор ты позволяешь нам помогать?

— Нет никаких «нам». Персефона предложила выполнить несколько небольших заданий, пока я

все улажу. Все просто.

Просто. Как будто она не отвергала ни одного предложения о помощи, которое я делал в течение последних двух десятилетий. Я принимаю свой кофе и стараюсь не смотреть на него. Самое близкое, что Джорджи позволила мне «помочь», - это наблюдать за кастрюлей с водой в течение пятнадцати секунд, пока она рылась в кладовке в поисках нескольких ингредиентов. Конечно, ничего такого, что могло бы испачкать мою одежду мукой.

— Может быть, именно из-за этого выражения Джорджи не хочет, чтобы ты играл роль

человеческого грозового облака на ее кухне.

Я бросаю взгляд на Персефону и вижу, что она сдерживает улыбку, в ее карих глазах пляшут веселые огоньки. Я поднимаю брови.

— Кто-то сегодня утром в хорошем настроении.

— Мне снились хорошие сны. — Она подмигивает мне и поворачивается обратно к плите.

У меня уже не было планов возвращать ее Деметре и Зевсу, но даже если бы мне пришла в голову эта идея, сегодня утром я бы ее взорвал. Она пробыла в моем доме меньше сорока восьми часов, и что-то в ней уже раскрылось. Если бы я был более самонадеянным, я бы списал это на вчерашние оргазмы, но я знаю лучше. Она чувствует себя в безопасности, поэтому ослабила один или два слоя своей защиты. Может, я и ублюдок, но я не могу отплатить за это неоперившееся доверие, бросив ее на съедение волкам.

Я сдержу свое слово. К лучшему или к худшему.

Глава 12Персефона

Я ожидала, что Аид позовет людей, чтобы они одели меня, а не позволили мне выйти из дома. Все во имя безопасности, конечно. Поэтому я удивляюсь, когда он ведет меня к входной двери. Там стоит пара сапог из овчины. Он указывает на скамейку, спрятанную в нише фойе.

— Садись.

— Ты купил мне ботинки. — Они отвратительны, но не это заставляет меня поднимать брови. -

Это и есть твоя идея компромисса?

— Да, я действительно думаю, что

слышал это слово раньше. — Он ждет, пока я их надену, внимательно наблюдая, как будто он собирается прыгнуть и сделать это за меня. Когда я поднимаю брови, он засовывает руки в карманы, почти успешно притворяясь, что он не слишком заботливая медведица-мать. — Я прекрасно понимаю, что ты не согласишься, чтобы тебя несли по улице.

— Очень проницательно с твоей стороны.

— Как ты и сказала: компромисс. — Затем идет большой плащ типа тренча, который прикрывает

мое одолженное платье. Я выгляжу совершенно нелепо, но это не мешает моему сердцу согреваться.

Аид, король нижнего города, бугимен Олимпа, кто-то, кто больше похож на миф, чем на реальность, заботится обо мне.

Я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, когда Аид открывает входную дверь, и мы выходим на улицу. Это совсем не похоже на переулок, который вел к подземному переходу, который он использовал, чтобы привести меня в свой дом. Никакого мусора. Никакой тесноты и грязи.

Верхний город — это сплошные небоскребы, здания почти закрывают небо;

они могут приобретать больший характер по мере удаления от центра города, но они не теряют высоты. Все здания на этой улице заканчиваются тремя или четырьмя этажами, и, оглядываясь по сторонам, я нахожу прачечную, два ресторана, несколько мест с предприятиями, которые я не могу определить, и небольшой продуктовый магазин на углу. У всех зданий есть ощущение возраста, как будто они простояли здесь сто лет, и они все еще будут здесь через сто лет. Улица чистая, и на тротуарах много пешеходов. Люди здесь самые разные, одетые во все, от делового повседневного до джинсов, до одного парня в пижамных штанах и с изголовьем кровати, который ныряет в магазин на углу. Все это так нормально. Эти люди, очевидно, не беспокоятся о том, что папарацци могут выскочить из-за угла или что одно неверное движение приведет к катастрофическим социальным последствиям. Здесь есть легкость, которую я не знаю, как объяснить.

Я оборачиваюсь и смотрю на дом Аида. Это выглядит именно так, как я ожидала бы от тех частей интерьера, которые я видела. Почти викторианский с его крутыми крышами и всеми стилистическими дополнениями. Это такой дом, который говорит о долгой и сложной истории, такое место, где дети бросают друг другу вызов, чтобы подбежать и прикоснуться к воротам после наступления темноты. Держу пари, об этом доме столько же легенд, сколько и о человеке, который в нем живет.

Он не должен сочетаться с остальной частью района, но эклектичное столкновение стилей — это вовсе не столкновение. Он кажется странно цельным, но с характером, которого не хватает центру города в верхнем городе.

Я люблю это.

Я оглядываюсь назад, только чтобы обнаружить, что Гадес наблюдает за мной.

— Что?

— Ты пялишься.

Полагаю, так оно и есть. Я еще раз осматриваю улицу, задерживаясь на столбах, которые поддерживают прачечную. Я не могу быть уверена на таком расстоянии, но похоже, что на них вырезаны сцены.

— Я никогда не был за рекой. — Раньше мне никогда не казалось странным, что Олимп разделен

надвое рекой Стикс. Явное отсутствие пересечения между двумя сторонами. Наверняка в других городах все не так? Но с другой стороны, Олимп не похож ни на один другой город.

— Зачем тебе это? — Он берет мою руку и кладет ее на сгиб своего локтя, как джентльмен

старого света. — Только самые упрямые — или отчаявшиеся — переходят реку без приглашения.

Я иду в ногу рядом с ним. — Не мог бы ты… — Я делаю глубокий вдох. — Не мог бы ты показать мне окрестности?

Аид резко останавливается.

— Зачем тебе это нужно?

Резкость вопроса шокирует меня, но только на мгновение. Конечно, он будет защищать это место, этих людей. Я осторожно касаюсь его руки.

— Я просто хочу понять, Аид. Не пялиться на них, как турист.

Он смотрит на мою руку, а затем на мое лицо, выражение его лица непроницаемо. За исключением того, что это не совсем нечитабельно, не так ли? Он становится ледяным только тогда, когда хочет дистанцироваться или не знает, как реагировать.

— Мы можем немного прогуляться после того, как купим тебе одежду, подходящую для погоды.

Часть меня хочет поспорить о короткой части прогулки, но правда в том, что мои ноги действительно болят, и после событий последних нескольких дней разумно воздержаться от перенапряжения.

— Спасибо.

Он кивает, и мы снова начинаем идти. Пройдя квартал, я больше не могу сдерживать свои вопросы.

— Ты говоришь, что людей сюда не пускают без приглашения, но Гермес и Дионис были здесь

не более двух дней назад. Ты их пригласил?

— Нет. — Он корчит рожу. — Нет такой границы, которая могла бы удержать этих двоих. Это

чертовски раздражает. — Его слова говорят об одном, но в его тоне есть определенная нежность, которая заставляет меня подавить улыбку.

— Как ты с ними познакомился?

— Это была не столько встреча, сколько засада, — громыхает он. Он смотрит на улицу, как будто

ожидает нападения, но его поза расслаблена и спокойна. — Вскоре после того, как Гермес заняла эту должность, я нашел ее у себя на кухне, она ела мою еду. Я все еще не уверен, как она прошла мимо охраны. Как она продолжает проходить мимо охраны. Аид качает головой. — Мы с Дионисом знакомы, потому что дистрибьюция — это то, чем мы оба занимаемся в разных областях, но только после того, как Гермес начала появляться и вне деловых встреч. Этот человек может пить как рыба, и он всегда в моем чертовом холодильнике, ест мои десерты.-

Я, конечно, встречалась с ними обоими раньше, но, в отличие от многих других Тринадцати, они, похоже, не заботятся о политике. На последней вечеринке они сидели в углу и довольно громко комментировали, критикуя выбор одежды каждого, как будто они были на красной ковровой дорожке. Афродиту, в частности, не позабавило, когда они назвали ее платье «пухлой вагиной».

Гермес — неоднозначная роль. Она технический гений, который занимается всеми функциями безопасности в верхнем городе. Мне всегда казалось странным, что Тринадцать позволяют ей быть так близко, когда они охраняют свои секреты, как ревнивые любовники, но я на одну позицию отстранена. Может быть, они понимают что-то, чего не понимаю я. Или, может быть, они становятся жертвами этой вопиющей слабости в своей защите, потому что так всегда делалось. Трудно сказать.

Дионис? Он мастер на все руки в сфере развлечений. Вечеринки, мероприятия и социальное позиционирование — его сильная сторона. А также наркотики, алкоголь и другие запрещенные развлечения. Или, по крайней мере, так говорят. Моя мать всегда старалась изо всех сил, чтобы мы никогда не были рядом с ним, что немного иронично, учитывая, как она пытается эффективно продать меня Зевсу.

Я вздрагиваю.

— Холодно?

— Нет, просто слишком много думаю. — Я встряхиваю себя. — Мы живем в странноммире.

— Это еще мягко сказано. — Он ведет меня за угол, и мы в легкой тишине проходим несколько

кварталов. И снова меня поражает, насколько комфортно здесь чувствуют себя люди. Они не пялятся на нас с Аидом, когда мы проходим мимо, чего я не осознавала, пропустила. В верхнем городе единственное, что люди любят больше, чем политиканство и амбиции, — это сплетни, и в результате сайты сплетен платят немалые деньги за фотографии и новости о Тринадцати и тех, кто находится в их соответствующих кругах. Нас с сестрами постоянно фотографируют, как знаменитостей средней величины.

Здесь я могла бы быть кем угодно. Это невероятно освежает.

Я так занята размышлениями о различиях между верхним и нижним городом, что мне требуется добрых десять минут, чтобы понять, что Аид движется гораздо медленнее, чем он мог бы сделать естественным образом. Я все время ловлю его на том, что он замедляет шаг.

— Я в порядке.

— Я ничего не говорил.

— Нет, но я почти уверена, что эта старушка только что обошла нас вокруг квартала. — Я

указываю на седовласую латиноамериканку, о которой идет речь. — Честно говоря, Аид. Мои ноги чувствуют себя намного лучше. Сегодня они почти не болят. Это даже правда, хотя я и не думаю, что он мне поверит.

Как и ожидалось, он игнорирует мою попытку быть разумной.

— Мы почти на месте.

Я борюсь с желанием закатить глаза и позволить ему отвести меня еще на один квартал в то, что кажется складским районом. У нас есть несколько таких районов в верхнем городе, большое здание за большим зданием, все в разных оттенках серого и белого. Моя мать отвечает за то, что связано с поставками продовольствия.

Аид подходит к узкой двери без таблички и открывает ее для меня.

— Сюда.

Я делаю один шаг внутрь и резко останавливаюсь.

— Вау. — Товарный склад — это одно огромное помещение, которое должно занимать большую

часть городского квартала, божественное пространство, заполненное тканями и одеждой всех мыслимых цветов и фактур.

— Вау, — снова говорю я. Мои сестры бы умерли, чтобы получить возможность осмотреть это

пространство.

Аид говорит тихо, слова, предназначенные не для того, чтобы вынести.

— Джульетта была главным дизайнером для Геры — той, что была два года назад, — но когда

она умерла, Джульетта слишком громко высказала свои подозрения в отношении Зевса, поэтому он решил уничтожить ее бизнес. Она пересекла реку в поисках убежища.

Я подхожу ближе к ближайшему манекену одежды, одетого в великолепное красное платье.

— Я видела старшую дочь Зевса, Хелен, одетую во что-то похожее две недели назад.

— Ага, — фыркает Гадес. — То, что Джульетта фактически изгнана, не означает, что она потеряла

свою клиентуру. Вот как работают Тринадцать. Они делают одно публично, а что-то другое за закрытыми дверями.

— Еще раз, просто напоминаю тебе, что ты один из Тринадцати.

— Формальность.

Женский голос доносится откуда-то из глубины склада.

— Это что Аид, я слышу?

Он испускает почти беззвучный вздох.

— Привет, Джульетта.

Чернокожая женщина, появляющаяся между стеллажами с одеждой, обладает той

вечной красотой, которая начинается на взлетно-посадочных полосах и с возрастом становится только лучше. Ее короткие черные волосы полностью открывают ее лицо, и я на самом деле слегка вздыхаю от того, насколько она великолепна. Как картина или произведение искусства. Безупречная. Она идет к нам, каждое движение грациозно… Джульетта окидывает меня одним взглядом.

— Ты принес мне подарок. Как заботливо.

Он слегка подталкивает меня в ее сторону.

— Нам нужны работы.

— Хммм. — Она кружит вокруг меня, как акула, изящными хищными движениями. — Я знаю эту

девушку. Она средняя дочь Деметры.

— Да.

Она останавливается передо мной и наклоняет голову набок. — Ты далеко забралась от дома.

Я не уверена, что мне следует на это ответить. Я не могу как следует разглядеть эту женщину. Обычно я бы смешала ее с другими красивыми, могущественными людьми, с которыми я сталкивалась, но Аид доверяет ей достаточно, чтобы привести меня сюда, и это кое-что значит. Наконец, я пожимаю плечами.

— Верхний город может быть чрезвычайно жестоким.

— Разве это не правда? — Она бросает взгляд на Аида. — Ты остаешься или уходишь?

— Я останусь здесь.

— Поступай как знаешь. — Она машет мне рукой вперед. — Сюда. Давайт снимем мерки и

посмотрим, на чем мы остановимся.

Следующие несколько часов проходят как в тумане. Джульетта снимает с меня мерки, а затем приносит вешалку за вешалкой с одеждой, чтобы я ее примерила. Я жду платья. Я не ожидаю, что это будет одежда для отдыха или повседневная одежда. К тому времени, как она достает нижнее белье, я уже плетусь на своих ноющих ногах.

Она, конечно, замечает.

— Почти закончили.

— Я здесь не так долго. Я не знаю, нужно ли все это. — Не говоря уже о том, что предполагаемый

счет заставляет меня съеживаться. Я очень сомневаюсь, что Джульетта работает по долговым распискам.

Она качает головой.

— Тебе лучше знать. Возможно, в нижнем городе выпиндрежество не будет таким вопиющим, но

если Аид использует тебя, чтобы сделать заявление, тогда ты должна сделать заявление.

— Кто сказал, что Аид использует меня,

чтобы сделать заявление? — Я не знаю, почему я спорю. Именно поэтому мы с Аидом заключили нашу сделку.

Она бросает на меня долгий взгляд.

— Я собираюсь притвориться, что ты просто не оскорбила мой интеллект. Я знаю Аида уже

много лет. Этот человек ничего не делает без причины, и он, конечно, не стал бы красть невесту Зевса у него из-под носа, если бы не хотел заварить кашу.

Я не спрашиваю, откуда она знает, что я обещана Зевсу. Нижний город имеет доступ к тем же сайтам сплетен, что и верхний город; то, что я не смотрела заголовки, не означает, что их не существует. Они сообщат и о моей помолвке, и о моем исчезновении. Может быть, если бы Зевс и моя мать не были так уверены во мне, до этого бы не дошло. Теперь мы оба загнаны в угол, и я твердо решила не быть тем, кто моргнет первым.

Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к последней стойке.

— Это нижнее белье.

Проходит еще час, прежде чем я пробираюсь между стеллажами и нахожу Аида, разбившего лагерь в углу склада, который, похоже, предназначен исключительно для этой цели. Там есть несколько стульев, телевизор, который в настоящее время отключен, и стопка книг на кофейном столике. Я мельком вижу ту, что в руках Аида, когда он закрывает ее и бросает поверх стопки.

— Я не думала, что ты настоящий фанат криминала.

— Не фанат. — Он встает на ноги. — Ты выглядишь комфортно.

— Я собираюсь принять это как фактическое утверждение, а не как оскорбление. — Я опускаю

взгляд на свои леггинсы и свитер на флисовой подкладке. Джульетта также дала мне невероятно теплое пальто, чтобы бороться с температурой снаружи.

— Ты обещал показать мне окрестности.

— Так и есть. — Он берет пальто из моих рук, осматривая его, как будто пытаясь определить его

способность согревать меня. Мне следовало бы рассердиться на его чрезмерную заботу, но все, что я чувствую, — это странное тепло в груди. Чувство разгорается сильнее, когда он накидывает пальто мне на плечи и смотрит на меня сверху вниз. Он гладит лацканы, и мне почти кажется, что он прикасается ко мне, а не к ткани.

— Ты хорошо выглядишь, Персефона.

Я облизываю губы. — Спасибо.

Он оглядывается через мое плечо, когда Джульетта приближается, но не отступает, не опускает руки.

— Харон заедет за заказом позже сегодня.

— Конечно. Развлекайтесь, вы двое. потом она ушла, сдвинув несколько стеллажей вглубь

склада.

Я смотрю ей вслед, не в силах удержаться, чтобы не нахмуриться.

— Я не заплатила.

— Персефона. — Он ждет, когда я посмотрю на него. — У тебя нет денег. — Стыд обжигает мою

кожу.

— Но…

— Я позаботился об этом.

— Я не могу позволить тебе поступить так.

— Ты не позволяешь мне ничего делать.

Аид берет меня за руку и тянет к входной двери. Я почти не замечаю, как небрежно он прикасается ко мне сейчас. Это кажется таким естественным, как будто мы занимаемся этим гораздо дольше, чем несколько дней.

Аид не отпускает мою руку, когда мы выходим на улицу. Он просто поворачивается и направляется в ту сторону, откуда мы пришли. Сапоги или нет, у меня болят ноги, и усталость волной накатывает на кожу. Я игнорирую оба чувства. Когда у меня будет еще один шанс увидеть нижний город, не говоря уже о том, чтобы идти впереди Аида? Это слишком прекрасная возможность, чтобы упустить ее только потому, что мое тело еще не на сто процентов здорово.

И, может быть, я тоже просто хочу провести еще немного времени с Аидом.

На полпути к дому он сворачивает направо и ведет меня к дверному проему с массой весело нарисованных цветов на ней. Как и некоторые другие предприятия, которые я видела на нашей прогулке, у него белые колонны по обе стороны от входа. Я не смога рассмотреть поближе остальные, но на них изображена группа женщин у водопада, окруженных цветами.

— Почему у некоторых компаний есть колонки, а у других нет?

— Это знак того, что это место было здесь с момента основания города.

Ощущение истории поражает меня. У нас в верхнем городе такого нет. А если и есть, то я этого никогда не видела. История менее важна для людей, находящихся у власти, чем представление отшлифованного образа, каким бы ложным он ни был.

— Они такие подробные. Все это сделал один художник. Или, по крайней мере, так гласит

история. У меня есть команда, единственная задача которой — обслуживать и ремонтировать их по мере необходимости.

Конечно, он знал. Конечно, он увидел бы в этом знак истории, а не что-то, что нужно стереть и стереть в пользу нового и блестящего.

— Они прекрасны. Я хочу увидеть их всех.

У него странное выражение лица.

— Я не знаю, сможем ли мы добраться до всех них до весны. Но мы можем попытаться.

Странное теплое чувство расцветает в моей груди.

— Спасибо тебе, Аид.

— Давай зайдем и уберемся с холода. — Он наклоняется мимо меня, чтобы открыть дверь.

Я не знаю, что я ожидаю найти внутри, но это небольшой цветочный магазин, с горшками, расположенными в симпатичных жестяных ведерках вокруг прилавков. Белый мужчина с бритой головой и действительно впечатляющими черными усами видит нас и отрывается от стены, на которую он только что опирался. — Аид!

— Мэтью, — кивает Аид. — Теплица открыта?

— Для тебя? Всегда. — Он лезет под прилавок и бросает нам связку ключей. Если бы я не

присматривался внимательно, я могла бы принять его рвение за страх, но это рвение. Он рад, что Аид здесь, и едва скрывает это.

Аид снова кивает.

— Спасибо. — Не говоря больше ни слова, он тянет меня через комнату к маленькой двери,

спрятанной в дальнем углу. Она ведет в узкий коридор и вверх по крутой лестнице к другой двери. Я поднимаюсь в тишине, стараясь не морщиться, когда каждый шаг вызывает тупую боль, эхом отдающуюся в моих ногах.

Зрелище, которое встречает нас за этой последней дверью, делает дискомфорт более чем стоящим. Я прижимаю руку ко рту и пристально смотрю.

— О, Аид. Это прекрасно. — Теплица покрывает, как я ожидаю, всю крышу здания, в которой ряд

за рядом растут цветы всех видов и цветов. Там висят горшки с виноградными лозами и ниспадающими вниз розовыми и белыми цветами. Розы, лилии и цветы, для которых у меня нет названия, аккуратно выстроились под искусно скрытыми линиями воды. Воздух теплый и слегка влажный, и он согревает меня насквозь.

Он отступает и смотрит, как я иду по проходу. Я останавливаюсь перед гроздью гигантских фиолетовых шарообразных цветов. Боги, они такие красивые. Я ловлю себя на том, что говорю, сам того не желая.

— Когда я была маленькой девочкой, еще до того, как моя мать стала Деметрой, мы жили на

периферии, которая окружает Олимп. Там было поле полевых цветов, на котором мы с сестрами играли. — Я подхожу к массе белых роз и наклоняюсь, чтобы вдохнуть, наслаждаясь их ароматом.

— Мы притворялись феями, пока не выросли из таких игр. Это место напоминает мне об этом. -

Несмотря на то, что здесь выращивают цветы, а не оставляют их расти дикими, в этом месте есть аура волшебства. Может быть, это немного весны посреди города, окутанного зимой. Стекло слегка запотело, скрывая внешнюю сторону и создавая впечатление, что мы стоим посреди другого мира.

Аид, похоже, решил провести меня через портал за порталом. Сначала комната за черной дверью. А теперь этот маленький кусочек цветочного рая. Какие еще сокровища хранятся в нижнем городе? Я хочу испытать их все.

Я чувствую Аида у себя за спиной, хотя он тщательно соблюдает дистанцию между нами.

— Легко забыть, что ты на Олимпе, когда ты здесь.

Преимущество, когда кто-то несет бремя, которое несет Аид. Даже если он не является публично активным членом Тринадцати, становится ясно, что он несет большую ответственность за кулисами. С учетом того, что весь нижний город лежит на его плечах, неудивительно, что время от времени он жаждет побега.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Он так неуместен здесь в своем черном костюме и задумчиво выглядит, как адская гончая, забредшая на вечеринку в саду.

— Почему здесь?

— Мне нравятся цветы. — Его губы слегка изгибаются. — И вид потрясающий.

На секунду, затаив дыхание, я думаю, что он говорит обо мне. Это видно по тому, как он смотрит на меня, как будто комната перестает существовать вокруг нас. Я не могу сдержать дыхание, ожидая, что он сделает дальше, но Аид просто снова берет меня за руку и тянет по проходу через стеклянные двери, которых я раньше не замечала. Они ведут во вторую, меньшую комнату, которая была обставлена почти как гостиная. По стенам все еще растут цветы, но в центре комнаты стоит несколько стульев и диван, все они примостились на толстом ковре. Там есть низкий журнальный столик со стопкой книг, и вся сцена просто приглашает человека свернуться калачиком и забыться на несколько часов.

Аид обходит мебель и останавливается перед стеклянной стеной, которая доходит до периметра крыши. — Смотри.

— О, — выдыхаю я.

Он прав. Вид потрясающий. Из оранжереи открывается вид на извилистое русло реки Стикс, прорезающее полосу между верхним и нижним городом. Этот участок реки изгибается в глубокую перевернутую форму буквы С, создавая небольшой полуостров на стороне верхнего города, приближая воду к нам. С этой позиции разница между двумя частями города едва заметна. Мы далеко от центра города; здания в верхней части города старше и разнообразнее, чем я привыкла видеть. Интересно, есть ли у них такие же колонны, которые я видела в нижнем городе, если художник, создавший их, пересек реку, чтобы оставить свой отпечаток.

— Магазин принадлежит старому другу семьи. В какой-то момент я попал в некоторые

неприятности в детстве, и моим наказанием было ухаживать за теплицей в течение нескольких недель.

Мне удается оторвать взгляд от вида, чтобы бросить на него взгляд.

— Какого рода неприятности?

Он морщится.

— Это не имеет значения.

О, теперь я должна знать. Я придвигаюсь к нему ближе и ухмыляюсь. — Давай, Аид. Скажи мне. В какие неприятности ты мог вляпаться?

Он колеблется, и разочарование грозит испортить настроение, но, наконец, он неохотно выдавливает:

— Я взял машину владельца для увеселительной прогулки. Мне было четырнадцать. В то время

это казалось хорошей идеей.

— Как это возмутительно с твоей стороны.

Он смотрит на реку.

— Я хотел убраться к черту с Олимпа и никогда не оглядываться назад. Иногда это просто

слишком, понимаешь?

— Понимаю, — шепчу я. — Желание прикоснуться к нему растет, но я не уверена, что он примет

утешение от меня. — Тебя поймали?

— Нет. — Он смотрит на стакан. — Я добрался до границы города и не смог этого сделать. Я даже

не пытался пересечь границу за пределами города. Я просто сидел там в этой машине на холостом ходу пару часов, проклиная себя, своих родителей, Андреаса. — На мой вопросительный взгляд он уточняет. — Он был правой рукой моего отца. После смерти моих родителей он заботился обо мне. — Он проводит рукой по волосам. — Я поехал обратно, вернул машину и рассказал Андреасу, что я пытался сделать. Я все еще не уверен, была ли теплица наказанием или его способом дать мне немного передохнуть.

Мое сердце болит за четырнадцатилетнюю версию этого человека, которому, должно быть, было так больно.

— Похоже, работа здесь помогла

— Да. — Он пожимает плечами, как будто это ничего не значит, когда не может быть более

очевидным, что это значит все. — Я все еще иногда прихожу и помогаю, хотя с тех пор, как Мэтью занял место своего отца, он нервничает, как кошка, в комнате, полной кресел-качалок, каждый раз, когда я появляюсь.

Я слегка смеюсь.

— У него происходит какое-то серьезное поклонение герою.

— Дело не в этом. Он боится меня.

Я моргаю.

— Аид, если бы у него был хвост, он бы завилял им в ту же секунду, как ты вошел в дверь. Это

не то, на что похож страх. Поверь мне, я знаю. — Он не выглядит убежденным. Но затем становится поразительно ясно, что Аид держится особняком от всех остальных. Неудивительно, что он не признает правды о том, как люди смотрят на него, когда он только ищет страх в их глазах.

Я протягиваю руку и касаюсь его руки.

— Спасибо, что показали мне это.

— Если ты захочешь вернуться сюда в любой момент, а я буду недоступен, я пошлю кого-нибудь

с тобой. — Он ерзает, как будто ему неудобно. — Я знаю, что в доме может быть душно, и хотя здесь достаточно безопасно, я не верю, что Зевс не предпримет что-нибудь, если его люди обнаружат, что ты идешь одна.

— На самом деле я с нетерпением жду возможности осмотреть дом. — Я оглядываю комнату. — Но

я, несомненно, воспользуюсь твоим приглашением. Это место действительно успокаивает. — Зевок удивляет меня, и я прижимаю руку ко рту. «прости».

— Давай вернемся.

— Хорошо. — Я не знаю, то ли это стресс, то ли моя поздняя ночь, то ли Аид прав, и я слишком

хорошо умею игнорировать сигналы своего тела. Конечно, не последнее. Я делаю шаг, затем еще один, продвигаясь вперед из чистого упрямства. Но на третьей ступеньке комната становится тошнотворно волнистой, и мои колени превращаются в желе. Я падаю, и я уже знаю, что не успею поднять руки вовремя, чтобы спасти себя.

— Ты упрямая маленькая дурочка. — Аид чертыхается и подхватывает меня на руки, прежде чем

я успеваю упасть на пол. — Почему ты не сказала, что у тебя кружится голова?

Мне требуется мгновение, чтобы смириться с тем фактом, что я снова в объятиях Аида, что резкого контакта с полом так и не произошло. — Я в порядке.

— Ты, черт, не в порядке. Ты чуть не упала. — Он крадется через оранжерею и спускается по

лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, с грозным выражением лица.

— Ты и все остальные в твоей жизни,

возможно, и хотели бы играть быстро и свободно со своим здоровьем, но я — нет.

Я мельком вижу испуганного Мэтью, когда Аид бросает ключи обратно, а затем мы выходим на улицу. Я ерзаю в его объятиях.

— Я могу идти.

— Ты, безусловно, не можешь. — Он преодолевает кварталы между цветочным магазином и

своим домом с поразительной скоростью. Он действительно проверял свой шаг, когда мы небрежно прогуливались раньше. Часть меня хочет продолжать спорить, но правда в том, что я все еще чувствую легкое головокружение.

Он практически вышибает входную дверь. Вместо того, чтобы опустить меня, как я ожидаю, он марширует вверх по лестнице, минуя вторую площадку. Как бы мне ни было неприятно, что со мной обращаются как с ребенком — даже если, возможно, мне следовало сказать что — то по дороге в оранжерею о плохом самочувствии, — он разжег мое любопытство. Джорджи поймала меня сегодня утром, прежде чем у меня появилась возможность по-настоящему исследовать, так что единственное, что я видел, — это секс-подземелье, моя комната и кухня. Третий этаж для меня совершенно новый.

Это меня немного приободряет.

— Куда мы направляемся?

— Тебе, очевидно, нельзя доверять, чтобы ты сама о себе заботилась, поэтому я должен лучше

присматривать за тобой.

Я сдаюсь и прижимаюсь щекой к его плечу. Мне действительно не должно нравиться, что этот мужчина носит меня так сильно.

— Наверное, у меня просто низкий уровень сахара в крови, — бормочу я. — В этом нет ничего

особенного. Мне просто нужно что-нибудь съесть.

— Ничего страшного, — повторяет он, как будто не понимает слов. — Ты позавтракала всего несколько часов назад.

Моя кожа горит, и я не могу встретиться с ним взглядом. — Я перекусила.

— Персефона. — Он издает звук, впечатляюще похожий на рычание. — Когда ты в последний раз

ела полноценно?

Я не хочу быть честной, но я знаю, что лучше не лгать ему, когда он в таком состоянии. Я рассматриваю свои ногти. — Может быть, позавтракала в день вечеринки.

— Это было три дня назад.

— С тех пор я, конечно, поела. Просто не то, что, как я подозреваю, ты имеешь в виду. Он не

сразу отвечает, и я, наконец, смотрю на него. Аид стал таким холодным, удивительно, что мое дыхание не ощущается в воздухе между нами. Я хмурюсь.

— Я не ем, когда у меня стресс.

— Теперь это меняется.

— Ты не можешь просто объявить, что что-то изменится, и сделать так.

— Смотри на меня, — рычит он.

Аид открывает дверь в то, что кажется кабинетом, хотя я вижу кровать

через дверной проем на другой стороне комнаты. Он подходит к дивану и опускает меня на него.

— Не двигайся.

— Аид.

— Персефона, клянусь богами, если ты не подчинишься мне на этот раз, я свяжу тебя и

накормлю с руки. — Аид указывает на меня тупым пальцем. — Не вставай, черт, с этого дивана. — Затем он уходит, стремительно выходя из комнаты.

Я показываю язык в закрытую дверь.

— Король драмы.

Искушение подглядывать почти непреодолимо, но я не думаю, что он блефует со своей угрозой связать меня, поэтому мне удается подавить свое любопытство и сидеть спокойно. Аид не заставляет меня долго ждать. Менее чем через десять минут дверь открывается, и он входит, сопровождаемый пол дюжиной людей.

Я чувствую, как мои глаза становятся все шире и шире, когда один из них ставит передо мной маленький столик, а остальные пять ставят на него еду на вынос из пяти разных ресторанов.

— Что это, Аид? Ты украл чью-то еду,

чтобы доставить ее сюда так быстро? — Затем обрисовывает полное количество. — Я не могу съесть все это.

Он ждет, пока его люди выйдут, а затем закрывает дверь.

— Ты съешь немного этого.

— Это так расточительно.

— Пожалуйста. Мой народ любит объедки до поистине нечестивой степени. Оставшейся еды не

хватит на весь день, как только ты закончишь. — Он переставляет коробки на столе и придвигает все это ближе ко мне.

— Ешь.

Немалая часть меня хочет сопротивляться просто ради сопротивления. Но это недальновидно. Если у меня кружится голова, это значит, что мне нужны калории, и прямо передо мной их пир. Это простая логика. Я все еще пристально смотрю на

него.

— Перестань пялиться на меня, пока я пытаюсь есть.

— Боже упаси. — Он шагает к столу на другой стороне комнаты. Он меньше, чем я ожидала, хотя

темное дерево и фигурки, вырезанные на его ножках, придают ему драматический колорит. При первой же возможности я окажусь на полу, пытаясь понять, что изображено на этих резных рисунках. Чтобы посмотреть, соответствуют ли они стилю колонн на зданиях.

Это не то место, где он проводит настоящую работу. Нет никакого способа. Аид, кажется, достаточно банален, чтобы предпочитать свое рабочее место чистым и организованным, но оно слишком нетронуто, чтобы им можно было пользоваться изо дня в день. Более того, его комната находится прямо за дверью в углу. Никто не проводит собрания так близко от того места, где они спят. Это было бы в высшей степени глупо.

Что не совсем объясняет, почему он привел меня сюда, а не в одну из многих других комнат в доме.

Я отбрасываю эту мысль, и, когда я рассматриваю все предложенные варианты еды, мои мысли возвращаются к теплице. Раздражение от того, насколько властен Аид, или нет, я не могу игнорировать тот факт, что он дал мне мельком взглянуть за занавеску. Это место для него особенное, и он разрешил мне доступ к нему, планирует и впредь разрешать мне доступ к нему. Для кого-то столь явно замкнутого, как Аид, это дар высшего порядка.

Я не уверена, что это что-то значит, но мне кажется, что это так. Если он может настолько доверять мне, я полагаю, что могу попытаться перестать быть такой занозой в его заднице, по крайней мере, когда дело доходит до заботы о себе. Даже если мне вроде как нравится, как Аид становится чрезмерно заботливым и рычащим.

Я уверена, что смогу найти другой способ подколоть его. На самом деле, у меня уже есть несколько идей.

Глава 13Аид

Персефона поставила меня в незавидное положение. Она права — нам нужно дать понять, что мы вместе раньше, чем позже, — но она также снова и снова доказывает, что поставит свое здоровье и безопасность на последнее место в своем длинном списке приоритетов. Эти ублюдки в верхнем городе могли бы аплодировать ей за это, но здесь, внизу, это означает, что я не могу доверять ей, что она честна со мной. А это значит, что я могу причинить ей вред, если не буду осторожен.

Я не хочу быть осторожным. Черт, но я никогда раньше не был так близок к тому, чтобы потерять контроль над другим человеком. Каждый умный комментарий из этих красивых розовых губ и признак лукавого веселья в этих карих глазах заставляет меня хотеть утащить ее за собой в темноту. Угадать все ее самые темные, самые грязные фантазии, в которых она едва могла признаться самой себе, что хочет… а затем отдать их ей.

Хотя это не объясняет, почему я повел ее в оранжерею. Это место не имеет ничего общего с репутацией или сексом. Это одно из моих немногих убежищ. Я отвез ее туда только потому, что, похоже, ей тоже сейчас не помешало бы немного укрыться. Это оно. На самом деле все просто. Нет причин углубляться в это.

Я переворачиваю страницу в книге, которую держу в руках, и краем глаза наблюдаю, как она ест. Ее движения короткие и раздраженные, но она перестала пялиться на меня так, словно хочет вонзить в меня вилку.

Проходит больше времени, чем я ожидаю, прежде чем она со вздохом откидывается на спинку стула.

— Я не могу съесть больше ни кусочка.

Я игнорирую ее и переворачиваю другую страницу. Будет занозой в задницевернуться и выяснить, где я на самом деле был в этой книге, потому что я чертовски уверен, что не читаю ее прямо сейчас. Персефона тихо выругалась, что почти, почти заставило меня улыбнуться, и откинулась на спинку дивана.

Через пять минут она уже тихо похрапывает.

Я качаю головой и встаю. Как, во имя богов, ей удалось зайти так далеко, игнорируя свои самые основные потребности? Ее мать была Деметрой в течение многих лет. Человек может только слепо бросаться вперед так долго, прежде чем все рухнет вокруг него. Очевидно, никто не преподал Персефоне этот урок.

Я отправляю сообщение Харону, и через несколько минут он и еще двое появляются, чтобы молча забрать еду. Я достаю одеяло из маленького сундука, стоящего у стены, и накрываю им Персефону. Во сне она выглядит меньше. У этого есть инстинкты, которые я считал несуществующими, выходящими на первый план. С другой стороны, все в этой женщине противоречит моим инстинктам.

Несколько мгновений я наблюдаю за тем, как она спит, измеряя ее дыхание. С ней все в порядке. Я знаю, что с ней все в порядке. Я не знаю, почему я так уверен, что в тот момент, когда я обернусь, она спустится вниз по стене моего дома или создаст хаос.

Мои первоначальные планы на сегодняшний вечер нуждаются в обновлении, а это значит, что мне нужно сделать несколько звонков.

К тому времени, когда Персефона просыпается через несколько часов, я уже все делаю к своему удовлетворению. Она садится так, словно кто-то выстрелил из пистолета рядом с ее головой, и моргает, глядя на меня.

— Я заснула

— Да.

— Почему ты позволил мне заснуть?

Ее голос звучит так обвиняюще, что я почти улыбаюсь. Снова.

— Тебе это было нужно. У тебя есть час, чтобы собраться. Джульетта уже прислала несколько

вещей на сегодняшний вечер. Они на моей кровати. — Когда она просто смотрит на меня, я делаю прогоняющее движение. — Ты так решительно настроена убедить меня, что с тобой все в порядке. Если только ты действительно не чувствуешь себя готовой к этому…

— Я в порядке. — Она почти запутывается в одеяле, когда встает, но успевает выпрямиться,

прежде чем упасть. Персефона бросает на меня острый взгляд.

— У меня есть своя комната, ты же знаешь.

Чем дольше она здесь, тем труднее помнить, что на самом деле она не моя, чтобы ее защищать. Я обещал ей безопасность, да, но повседневные обычные дела не подпадают под этот зонтик. Если только я этого не захочу. Я не имею права говорить ей, что она останется в моей комнате в будущем, независимо от того, насколько привлекательной я нахожу эту идею.

— Будь готова.

Она хмурится, но, наконец, входит в мою спальню. Персефона останавливается в дверях.

— Если я задержусь слишком долго, ты собираешься вышибить дверь, потому что уверен, что я

потеряла сознание?

Хорошо, что я не чувствую вины, иначе я мог бы покраснеть.

— У тебя есть привычка игнорирования потребностей своего тела. И это только за последние

сорок восемь часов.

— Так я и думала. — Она одаривает меня положительно ангельской улыбкой; если бы у меня были шерсть, она бы вздыбилась, увидев это. Персефона прикусывает нижнюю губу.

— Почему бы нам не сохранить

драматический вход? Ты можешь одновременно играть в сторожевую собаку и наблюдать за происходящим. — Она прижимает пальцы к виску. — Мне не грозит потеря сознания, но никогда нельзя быть слишком уверенным, верно?

Жар проходит через меня, и мне приходится сдерживаться, чтобы не сделать шаг к ней.

— Ты же не пытаешься соблазнить меня

потерять контроль, не так ли?

— Конечно, нет. — Она поворачивается, и в ее походке определенно немного больше размаха,

чем было раньше. Пока я смотрю, Персефона стягивает свитер через голову и бросает его на пол. Под ним на ней ничего нет.

Даже когда я говорю себе держаться твердо, я следую за ней в свою спальню. Она останавливается в дверях ванной и снимает леггинсы, сгибаясь в талии. Черт. Я наслаждаюсь видом ее круглой задницы, а затем она исчезает в ванной.

Следовать за ней туда — ошибка. Она снова пытается подняться с самого низа, и если я позволю ей руководить этим…

Мне трудно вспомнить, почему мне нужно сохранять контроль. Она может зажечь искру, которая превратит нас в ад, но я слишком властен, чтобы позволить ей долго управлять делами. Я также достаточно самосознателен, чтобы понимать, когда я оправдываюсь. Этого знания недостаточно, чтобы удержать меня от того, чтобы последовать за ней в ванную.

Персефона заходит в душевую кабину, как будто она не олицетворение искушения. Мне нравится, что она ни капельки не стесняется быть обнаженной передо мной. Что она достаточно бесстрашна, чтобы схватить тигра за хвост. Черт, она мне вроде как нравится.

— Персефона.

Она останавливается и оглядывается на меня через плечо.

— Да, сэр?

Она точно знает, что делает со мной, и эта маленькая дрянь наслаждается

каждым мгновением. По правде говоря, я тоже. Я занимаю позицию на скамейке у входа в душ, подальше от брызг воды.

— Иди сюда.

Ее улыбка не что иное, как сияющая. Она вальсирует обратно ко мне и останавливается прямо перед тем, как ее колени касаются моих. Она — золотая богиня с длинными светлыми волосами, ее тело — искушение, которое я не намерен игнорировать.

— Да, сэр?

— Твой рот послушен, но твои действия — нет.

Она снова делает эту очаровательную штуку с прикусыванием губ, ее глаза танцуют.

— Я полагаю, это означает, что ты хочешь вознаградить мой рот.

Это удивляет меня до смешного. Это кажется таким же грубым, как и звучит, но мне нравится, как ее губы изгибаются в ответ. Это не ее сияющая солнечная улыбка. Нет, это выражение искреннего веселья. Я фыркаю.

— Я даже отдаленно не удивлен, что ты пришла к такому выводу.

Она немного наклоняется вперед, выставляя свои розовые соски прямо на уровне глаз.

— Могу ли я назвать свою награду?

Я медленно качаю головой.

— Ты напрасно тратишь время. Прими душ, Персефона.

Она немного колеблется, как будто я ее удивил, а затем делает шаг, чтобы подчиниться.

Через несколько секунд вокруг меня клубится горячий пар. Она встает под брызги и медленно проводит руками по своему телу. Дразнит меня. Дразнит саму себя. Я не знаю, какова ее главная цель, но это не имеет значения. Мой член такой твердый, что я едва могу мыслить достаточно ясно, чтобы вспомнить, почему я не могу прикоснуться к ней. Пока нет.

Если я начну, то не смогу остановиться. Прошлая ночь была моим пределом. Если бы она практически не умоляла меня о члене, у меня было бы больше шансов сопротивляться, но Персефона хочет этого даже больше, чем я, а это то, что я не считал возможным двадцать четыре часа назад. А теперь? Я не доверяю нам обоим. Если я затащу эту женщину в свою постель, мы не всплывем на поверхность в течение нескольких дней, даже недель. Это может привести к чертовски большому удовольствию, но это ни черта не сделает, чтобы поразить сердце Зевса. То, чего не знает остальная часть Олимпа, не причинит ему вреда.

В этом-то и проблема.

Персефона щиплет себя за соски и проводит руками по животу. Я уже качаю головой.

— Нет.

— Нет?

— Ты слышала, что я сказал.

Она упирает руки в бока.

— Ты хочешь меня.

— Да.

— Тогда возьми меня.

Да, официально. Она мне нравится. Я сдерживаю усмешку.

— Я так и сделаю. Когда буду готов. — Я медленно поднимаюсь на ноги. — Похоже, у тебя все

хорошо под контролем. Не задерживайся слишком долго. Готова ты или нет, мы уходим через… — Я смотрю на часы. — Сорок минут. Так что тебе лучше поторопиться.

Ее проклятия следуют за мной в спальню. Только тогда я позволяю себе усмехнуться. Я не ожидал танцевать с ней танго, не говоря уже о том, чтобы так сильно наслаждаться этим. Я возвращаюсь в кабинет и сажусь ждать.

Тридцать восемь минут спустя Персефона врывается в комнату.

— Скажи мне правду, Аид. У тебя фетиш принцессы Леи, не так ли?

Я пристально смотрю на нее. Безмолвно. Я,черт, потерял дар речи. Она закрутила волосы в прическу, которая выглядит почти как корона, и на ней одежда, которую я для нее приготовил. Это комплект бюстгальтера и трусиков, который был бы обычным, если бы не шелковые бретельки, которые перекрещиваются вокруг ее груди, талии и бедер. Я могу признать, что нижняя часть поразительно похожа на костюм бикини Леи, с длинной прозрачной вставкой сзади и узкой спереди.

Она выглядит как подарок, который я не могу дождаться, чтобы развернуть.

Я делаю вращательное движение пальцем. Персефона фыркает, но подчиняется, медленно поворачиваясь. И бюстгальтер, и трусики технически полностью покрыты, но они кружевные и придают соблазнительный вид как соскам, так и киске. Я хочу, чтобы она была у меня на губах, и я хочу этого сейчас.

К тому времени, когда она снова поворачивается ко мне лицом, я уже держу себя в руках. В основном. Я встаю и протягиваю руку.

— У меня сегодня вечером запланировано кое-что особенное.

— Я должна на это надеяться. Мне потребовалось целых двадцать минут, чтобы разобраться в этой штуке. — Она дергает за один из ремней и морщится. Каждый шаг, который она делает ко

мне, выставляет напоказ ее ноги. Она великолепна. Я бросаю взгляд на ее ноги, и она быстро вмешивается, прежде чем я успеваю что-либо сказать.

— На мне небольшие повязки. Мне не нужны были большие.

Заманчиво проверить, но пламенный взгляд ее глаз говорит о том, что она просто ждет, когда я попробую, чтобы она могла разорвать меня на части. Я не хочу сказать, что был слишком осторожен с ней, не тогда, когда, очевидно, я должен быть осторожен за нас обоих, но я планирую внимательно следить за ней сегодня вечером. Эта мысль заставляет меня улыбнуться.

— Пойдем.

Мы вместе выходим из комнаты и видим, что нас ждет Харон. Он бросает взгляд на Персефону, но не сводит глаз с меня.

— Мы готовы.

Я не развлекаюсь так часто, как раньше. В нижнем городе есть и другие места, которые обслуживают богатых и извращенных, которые хотят получить удовольствие, играя на темной стороне. Мой дом открыт не для всех, он только для приглашенных. Было время, когда мне было чуть за двадцать, когда мне было наплевать, кто придет, мое безрассудство придавало моим вечеринкам почти легендарный статус, что только добавляло мифа об Аиде. Это было очень давно. Теперь я выбираю, кто войдет в эти двери.

Сегодня вечером я немного ослабил поводья, выбрал несколько избранных имен из

длинного списка ожидания. Харон и другие мои люди позаботятся о том, чтобы новые приглашенные оставались в соответствующих местах и не получали никаких забавных идей о слежке.

— Два человека у двери?

— Да, Аид.

— Больше у других входов.

Он не закатывает глаза, но выглядит так, будто хочет этого.

— Мы уже обсудили весь план ранее. Я выполнил его в соответствии с твоими требованиями. У

нас все хорошо. Никто не окажется там, где ты этого не хочешь.

Мне кажется, этого мало, но этого будет достаточно.

— Хорошо.

Мы спускаемся к двери, которую я вчера показал Персефоне. Она такая глянцевый, что при нашем приближении кажется почти зеркалом, и в нем отражаюсь я в своем костюме, а она в этом наряде… Персефона — прелестный подарок, прелестная пленница, а я страшный ублюдок, который убьет любого, кто попытается забрать ее у меня.

Я мысленно встряхиваю себя. Нет смысла так думать. Она может быть моей на какое-то время, но на самом деле она не моя. Она не для того, чтобы ее оставить. Я не могу позволить себе забыть об этом, даже на секунду.

Харон занимает позицию рядом с дверью. Я поправляю руку Персефоны на сгибе своей руки.

— У нас скоро будет аудитория. На этот раз все будет по-настоящему.

Она делает глубокий вдох.

— Я готова.

Это не так, но это часть того, о чем идет речь сегодня вечером. Облегчая ей это. Отстаивая свои права, да, но делаю это так, чтобы не бросить ее на дно, чтобы она утонула.

— Я твой якорь. Запомни это.

Ее губы кривятся, как будто она хочет сделать умный ответ, но она, наконец, кивает.

— Я могу быть послушной.

Я смеюсь. Черт, это уже четыре раза за двадцать четыре часа. Я игнорирую удивленный взгляд, который бросает на меня Харон, и киваю на дверь.

— Пойдем.

Вход в комнату всегда немного похож на вход в другой мир, но сегодня вечером эффект более выражен. Весь свет приглушен, отчего комната кажется больше, чем есть на самом деле. Персефона вчера прибила его к голове; это действительно полная противоположность банкетному залу Зевса. Серебристый свет, отбрасываемый водой на потолок, создает впечатление, что мы находимся где-то под поверхностью мира. Настоящая фантазия о Преступном мире.

Огни еще не полностью освещают помост. Это будет сигналом к тому, что шоу вот-вот начнется. Прямо сейчас люди толпятся на диванах и стульях. Некоторые болтают, некоторые уже устраивают свои собственные маленькие вечеринки. Правила верхнего города здесь неприменимы, и люди, приглашенные пересечь реку, склонны безрассудно предаваться удовольствиям.

Я замедляю шаг, давая Персефоне время привыкнуть к более слабому освещению. Давая нашим гостям время увидеть нас, понять, что все наконец-то начинается. Взгляды поворачиваются в нашу сторону, и тихий шепот проносится по комнате, когда они понимают, кто идет у меня под рукой.

Я провожу Персефону к темному трону, стоящему у стены в центре комнаты. Это чертовски драматично и абсолютно нелепо, но это служит своей цели. Король является королем только в том случае, если все вокруг признают это. Возможно, я никогда больше не ступлю в верхний город, но в моих интересах напомнить каждому человеку в этой комнате, кто здесь правит.

В конце концов, мне нужно поддерживать репутацию.

Я опускаюсь в кресло и сажаю Персефону себе на колени. Она такая напряжённая, что я с таким же успехом мог бы поставить статую себе на бедра. Я поднимаю бровь.

— Тебе будет больно, если ты не расслабишься.

— Все пялятся, — говорит она уголком рта.

— В том-то и дело.

Она смотрит на свои сцепленные руки, стиснув зубы.

— Я знаю, в этом весь смысл, но знать это и испытывать это — две совершенно разные вещи.

Вот почему я изменил свои первоначальные планы на ночь. Она чертовски бесстрашна — она мчится вперед, даже когда ее разум и тело кричат ей, чтобы она притормозила. Я глубже погружаюсь в кресло, увлекая ее за собой. Сначала она сопротивляется, но когда я бросаю на нее многозначительный взгляд, она позволяет мне расположить ее так, чтобы она прислонилась к моей груди.

— Шоу скоро начнется. — И тогда она будет слишком отвлечена, чтобы беспокоиться обо всех

остальных в комнате.

— Какое шоу?

Я позволяю себе улыбнуться и свободно обнимаю ее за талию. По всей комнате свет чуть приглушен, а те, что направлены на центральное возвышение, немного ярче.

— Ты помнишь, как была на виду?

— Конечно. Это случилось вчера.

Я крепче сажаю ее к себе на колени. В другой вечер в моих интересах было бы отвлечь ее от центра внимания, но я хочу, чтобы она чувствовала себя непринужденно.

— Тебя сегодня там не будет.

Я не упускаю того, как ее мышцы слегка расслабляются. Я знаю, что мысль о том, что за ней наблюдают, возбуждает ее, но она также новичок в этом. Оказаться в центре внимания было бы слишком, слишком рано, и я не могу отрицать, что очень хочу, чтобы она наслаждалась этим временем со мной.

— Я не буду?

— Нет. А теперь расслабься и наслаждайся шоу, — шепчу я ей на ухо. — Это только для тебя.

Глава 14Персефона

Как я должна сосредоточиться на «шоу», когда Аид прикасается ко мне повсюду? Его бедра твердые под моими, его грудь твердая у меня за спиной, его рука железной полосой обхватывает мои бедра, и я нисколько не возражаю. Я немного сдвигаюсь, просто чтобы почувствовать напряжение от того, что он держит меня, не удерживая.

— Успакойся.

Я снова перекатываюсь, просто чтобы противоречить, а затем сожалею о своем решении, когда чувствую его твердый член у своей задницы. Искушение, которому мне не позволено поддаваться, по крайней мере, пока. Я думала, что смогу убедить его передумать в душе, но мне следовало знать лучше. Аид не дрогнул. Если я не смогла убедить его взять меня голой и мокрой, то сейчас у меня точно нет шансов, в замысловатом белье или нет.

Меня временно отвлекают два человека, поднимающиеся на помост. Белый мужчина и крупная белая женщина, которых я не узнаю. На нем пара кожаных брюк с низкой посадкой, а на ней вообще ничего нет. В комнате должно быть около пятидесяти человек, но он смотрит только на нее. Я не могу слышать, что они говорят друг другу отсюда, но она грациозно опускается на колени, как будто это движение — чистая мышечная память.

Ответный импульс проходит через меня, глубокое узнавание. Я расслабляюсь, прислоняясь спиной к Гадесу, и слегка поворачиваю голову.

— Кто они такие?

— Разве это имеет значение? Смотри вперед. Будь внимательна.

Я выдыхаю и поворачиваюсь обратно к возвышению. Мужчина прижимает палец к подбородку женщины и приподнимает ее голову. Что бы он ни говорил, на ее губах появляется блаженная улыбка. Он еще ничего не сделал, но я, несмотря ни на что, в восторге. Он отходит на несколько шагов, и тогда я замечаю сумку на краю возвышения. Мужчина хватает кусок веревки и начинает связывать свою партнершу.

Этого почти достаточно, чтобы не заметить тот факт, что головы все еще поворачиваются в нашу сторону. Я не могу ясно разглядеть большую часть аудитории из-за теней, но невозможно ошибиться в низком ропоте, который начался, когда мы прибыли, и не утих. Я слышу, как произносят мое имя, и мне приходится бороться, чтобы не напрячься.

Теперь пути назад нет.

Никогда не было.

Я надолго закрываю глаза, борясь с трепещущим чувством в груди. Я выбрала это. Я буду продолжать выбирать это. И маленькая, запретная часть меня наслаждается вниманием, наслаждается шоком, который, я знаю, испытывают некоторые из этих людей. Я хочу продолжать шокировать их.

Я делаю медленный вдох и снова сосредотачиваюсь на паре на возвышении. Он уже наполовину связал свою партнершу. Каждый поворот, каждая линия, которую он визуально прорезает на ее соблазнительном теле, заставляет напряжение все сильнее и сильнее пронизывать меня. Это похоже на наблюдение за художником, создающим шедевр, за исключением того, что шедевр — это другой человек, и очевидное желание между ними пульсирует с каждой минутой, которая проходит. Мое дыхание становится прерывистым, и мне приходится бороться с желанием моего тела перекинуться против Аида.

Его губы касаются изгиба моего уха.

— Это из-за рабства или из-за выставки ты вся такая горячая и похотливая?

— Все смотрят, — шепчу я в ответ. — Мы можем видеть ее всю. — По крайней мере, мы можем

теперь, когда он широко связал ее ноги и работает над серией узлов между ее бедрами. Румянец, распространяющийся по ее коже, говорит о том, что ей нравится испытывать это даже больше, чем мне нравится наблюдать.

Аид сдвигается, двигаясь, чтобы слегка провести кончиками пальцев по моему животу. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что он обводит ремни, пересекающие мое тело, и еще несколько секунд, чтобы установить связь между тем, во что я одета, и сценой, разыгрывающейся перед нами. Его дыхание скользит по моей шее.

— Я собираюсь прикоснуться к тебе сейчас.

— Ты уже прикасаешься ко мне. — Я не знаю, почему я спорю, ведя себя так, как будто я не

задерживаю дыхание, чтобы не умолять его прикасаться ко мне больше.

— Персефона.

Немного осуждения, смешанного с весельем.

— Скажи мне, что ты не кончишь сильнее, чем прошлой ночью, если я помогу тебе пальцем

прямо здесь, на глазах у всех… Скажи мне, и я остановлюсь.

Я не могу сказать это, не солгав. Мне вдруг захотелось, чтобы он вывел меня на сцену, перегнул через стул или просто бросил на пол и трахнул прямо там, когда на нас смотрит так много глаз. На нас уже смотрят, даже если они видят нас не яснее, чем я вижу их. Заметят ли они, что Аид запустил руку мне в трусики? Хочу ли я, чтобы они это сделали?

Да.

Я осторожно отодвигаюсь назад и опускаю руки, чтобы прижаться к его бедрам. Новая поза оставляет мое тело полностью открытым для него. Я сглатываю и стараюсь говорить приятным, раскаивающимся тоном вместо требования.

— Пожалуйста, прикоснись ко мне, Аид..

— Ты исключительно мотивирована своим удовольствием. — Он усмехается мне в плечо.

Несмотря на мои проклятые мольбы, он не ускоряет темп. Он проводит средним пальцем по ремешку, охватывающему мою талию. — Половина глаз в этом месте устремлена на тебя, Персефона.

Я дрожу, сильнее прижимая руки к его бедрам в попытке устоять на месте.

— Ну, мы посылаем сообщение, не так ли?

— Да. Оглянись вокруг. — Если бы он был буквально демоном на моем плече, он не мог бы быть

более соблазнительным. Аид опускает руку еще на дюйм, пока его мизинец не касается верхней части моих трусиков через переднюю часть юбки.

Конечно же, он прав. Несмотря на слабый свет, я отчетливо вижу, что половина людей в комнате наблюдает за нами, а не за парой на возвышении. Такое ощущение, что они здесь почти для того, чтобы усилить мое удовольствие. Разве я не представляла себе взгляды, устремленные на меня, когда Аид заставил меня раздеться вчера? Когда мы стояли на том же самом возвышении, и он заставил меня кончить так сильно, что у меня задрожали ноги? Оказывается, реальная вещь экспоненциально горячее.

Борода Аида щекочет мое обнаженное плечо.

— Прозрачная юбка. Кружевные трусики. Они смогут увидеть все, что я делаю с твоей

хорошенькой киской. Ты готова к этому?

Готов ли я к этому?

Я почти уверена, что могу умереть на месте, если он не выполнит то похотливое заклинание, которое он плетет вокруг меня. Я облизываю губы и борюсь с собой, чтобы не приподнять бедра, чтобы направить его руку ниже.

— Да, сэр.

Он целует меня в плечо.

— Скажи только слово, и все прекратится. Никакого вреда, никакой скверны.

Для кого-то, кто так решительно настроен быть названным монстром, он невероятно заинтересован в моем удовольствии и согласии. Трепет власти пронизывает меня насквозь. Я здесь не главная. Ни при каком напряжении воображения. Но знание того, что независимо от того, что Гадес делает со мной, я выбираю это? Это за гранью сексуальности. — я знаю. Я доверяю тебе. -

Малейшее колебание, как будто я удивила его.

— Хорошо. — Тем не менее, он двигается медленно, скользя рукой вниз, чтобы обхватить мою

киску через юбку. Ткань настолько тонкая, что ее вообще не существует, и я не могу удержаться от небольшого подскока от тепла его ладони. Он тихо выругался.

— Я чувствую, какая ты мокрая.

— Сделай что-нибудь с этим.

Он усиливает свою хватку, удерживая меня в этом интимном месте, как будто я принадлежу ему.

— Однажды ты научишься не пытаться подняться с самого низа. — Он кладет свободную руку на

мою правую грудь и дергает шнуровку вниз, обнажая меня комнате. Я дергаюсь назад, но его грудь не дает мне возможности двигаться, и его рука между моих ног следует за мной, сильнее прижимая мое тело к его. Затем Аид повторяет процедуру с моей левой грудью. Я все еще прикрыта шелковыми бретельками, но мои соски обнажены и выставлены напоказ. Он издает низкий цокающий звук.

— Только за это неповиновение я заставлю тебя кончить, громко и грязно, прямо здесь, перед

ними.

Мне даже в голову не приходит прикрыть грудь. Вместо этого я раздвинула ноги

немного шире.

— Делай свое худшее.

— Мое худшее, Персефона? — Его голос становится ниже, почти рычит. — Ты опускаешь

один палец ноги в воду и думаешь, что готов проплыть всю длину реки Стикс. Ты не можешь даже начать справляться с тем, что может предложить мое худшее. — Он, наконец, поднимает руку, только чтобы засунуть ее мне в трусики и пронзить меня двумя пальцами. Контакт наклоняет мою спину, но его другая рука там, обхватывает мое горло и удерживает меня на месте.

— Ты чувствуешь на себе их взгляды?

Я хочу продолжать бросать ему вызов, но мой мозг затуманился от удовольствия. Он даже не трахает меня пальцами. Он удерживает меня, овладевает мной так, как я никогда раньше не испытывала. Как будто он заявляет о своих правах перед целой комнатой свидетелей самым примитивным из возможных способов. Нет, самым примитивным способом было бы перегнуть меня через этот стул и трахать, пока я не закричу. Я дрожу.

— Да, — выдыхаю я. — Я чувствую, как они наблюдают.

— Ты знаешь, что они видят? — Он не двигается, просто прижимает меня к себе. — Они видят

монстра, готового сожрать хорошенькую принцессу. Они видят, как я беру одну из них и тащу ее за собой в темноту. Я гублю тебя у них на глазах.

— Хорошо, — яростно шепчу я. — Погуби меня, Аид. Я хочу, чтобы ты это сделал.

— Ты сжимаешься вокруг меня. — Его голос стал еще глубже. — Тебе это нравится.

— Конечно, я знаю. — Аид сдвигает руку, его ладонь трется о мой клитор, и внезапно слова

слетают с моих губ.

— Мне нравится, что ты делаешь ставку на меня.

— Это то, что я делаю? — Наконец он начинает двигать рукой, его ищущие пальцы находят мою

точку G и слегка поглаживают ее.

— Не так ли? — Мне приходится бороться, чтобы не приподнять бедра, бороться, чтобы не

застонать. — Ставлю на кон твое заявление. Бросающее тень на меня. Предупреждая всех остальных.

— Персефона. — Он произносит мое имя так, словно это песня, которую он недавно выучил

наизусть. — Кто сказал что-нибудь о предупреждении всех остальных? — Он слегка покусывает мочку моего уха. — Что, если я захочу поделиться? Что, если я отодвину твои трусики в сторону и позволю тому, кто заинтересуется, подойти сюда и трахнуть тебя у моей груди?

Все мое тело сжимается, но я слишком ошеломлена, чтобы решить, протест это или желание.

— Ты бы сделал это?

Он замирает на одно бесконечное мгновение. Затем Аид ругается и тянет меня вверх, так что я сажусь крест-накрест у него на коленях. Одной рукой он хватает меня за волосы, а другой локтем широко раздвигает мои ноги. Потом он перестает валять дурака. Каждое движение его пальцев приближает меня к краю. — Нет, маленькая Персефона. Делиться — это не моя слабость. Я буду единственным, кто прикоснется к тебе. Твоя киска принадлежит мне до тех пор, пока это не произойдет, и я не собираюсь терять ни минуты, подарив ее кому-то другому.

Грубые слова.

Сексуальные слова.

Я протягиваю дрожащую руку, чтобы обхватить его за шею.

— Аид?

— Да? — Он замедляет свои движения, добавляет большой палец, рисуя разрушительные круги

вокруг моего клитора. — Ты чего-то хочешь.

Я забываю быть застенчивой. Я забыла правила. Я забываю обо всем, кроме экстаза

удовольствия, надвигающегося на меня, волны, которая, я внезапно уверена, поглотит меня, если я не буду осторожна. Не осталось ничего, кроме совершенной честности.

— Я хочу тебя.

— Ты так любишь свои слова. Используй их.

— Трахни меня, — выдыхаю я. — Трахни меня у них на глазах. Покажи каждому из них, кому я

принадлежу. — Мне нужно остановиться, чтобы сдержать слова, но я не могу, когда он так прикасается ко мне.

— Твоя, Аид. Не Зевса. Никогда его. Что-то похожее на конфликт танцует на его лице,

появляется и исчезает так же быстро, как лунный свет, мерцающий на неспокойной воде.

— Я еще не решил, заслужила ли ты это.

Я могла бы рассмеяться, если бы у меня был воздух. Я провожу рукой вниз по его груди, чтобы прижаться к его члену.

— Накажи меня позже, если захочешь.

Просто дай нам то, что нам обоим нужно сейчас. — Я смутно слышу звуки секса, доносящиеся с возвышения, шлепки плоти о плоть, но я смотрю только на Аида. — Пожалуйста. — я целую его. У него вкус виски и греха, искушение, которое я хочу полностью принять. Причины, по которым я согласилась на эту сделку, в этот момент начинают казаться далекими, а по моему телу пробегает похоть. Он мне нужен. Он нужен мне больше, чем еда, больше, чем вода, больше, чем воздух. Я слегка провожу зубами по его нижней губе.

— Пожалуйста, Аид.

— Ты меня убиваешь, — бормочет он.

Прежде чем я успеваю придумать ответ на это, он убирает пальцы. Рывок, и передняя часть моей юбки исчезла. Еще один яростный рывок, и мои трусики следуют за ним. Я моргаю, глядя на него, и он злобно ухмыляется.

— Сомневаешься в себе?

— Ни в малейшей степени. — Мне не нужны его уговоры двигаться, чтобы оседлать его. Я в

опасности, что буду тереться о его член через брюки, как одурманенный сексом монстр. Мне с трудом, с трудом удается удержаться от него.

— Презервативы?

— Мммм. — Он наклоняется к краю стула и достает пакет из фольги. Я ожидаю… Я не уверена.

Мне следовало бы знать лучше, чем пытаться предвидеть Аида в этот момент. Он вкладывает презерватив мне в руку и отталкивает меня достаточно, чтобы расстегнуть брюки.

Я разрываю презерватив, когда он вытаскивает свой член. Я облизываю губы.

— Обещай мне, что скоро я смогу раздеть тебя догола.

— Нет.

Я свирепо смотрю, но в лучшем случае чувствую себя нерешительно. Я слишком стремлюсь к нему. На то, чтобы натянуть презерватив на его твердую длину, уходит меньше времени. Он хватает меня за бедро одной рукой, удерживая на месте, пока я не посмотрю на него.

— Что?

— Нет пути назад, если ты сделаешь это. Если ты оседлаешь мой член, пока они будут

смотреть, они действительно поверят, что ты моя.

Слова кажутся серьезными, полными слоев, в которые я не могу вникнуть, когда мое тело практически плачет от потребности в нем. Завтра. Я все выясню завтра.

— Да, ты говорил. — Я вдруг испугалась, что он передумает. Я подозреваю, что в любом случае у

меня будет оргазм, но я слишком сильно хочу, чтобы его член был внутри меня, чтобы играть честно. Я наклоняюсь, пока мои губы не касаются раковины его уха.

— Возьми то, что принадлежит тебе, Аид. Я хочу, чтобы ты это сделал.

— Ты не принцесса. Ты чертова сирена. — Он дергает меня вперед, а затем оказывается внутри

меня. Я едва могу дышать, когда он тащит меня вниз по своему члену, наполняя меня почти неприятно полностью.

— О, боги.

— Они не имеют к этому никакого отношения. — Он выглядит разъяренным и возбужденным, и

все же он все еще далеко не так груб, как мне вдруг понадобилось. — Это то, чего ты хотела, маленькая сирена. Мой член внутри тебя. — Вот так просто он отпускает меня и кладет руки на спинку стула, выглядя при этом снисходительным королем. — Оседлай меня, Персефона. Используй меня, чтобы заставить себя кончить.

Шок успокаивает меня. Заниматься сексом перед комнатой, полной людей, — это одно, когда он рядом со мной, но он насильно увеличивает расстояние между нами, даже если он не сдвинулась ни на дюйм. Внезапно я оказываюсь на виду, а не мы на виду.

Мне… это нравится.

Ни один человек не может смотреть на эту сцену и думать, что я не являюсь кем-то иным, кроме восторженного участника. Аид должен это знать, должен знать, насколько это будет важно. Трахаться с ним здесь, вот так, все равно что кричать на весь Олимп, что я действительно принадлежу ему.

Я провожу руками по его груди, желая почувствовать кожу вместо его рубашки. В другой раз. И будут другие времена. Я хватаю его за плечи и начинаю двигаться. Неважно, как бешено бьется мой пульс, я хочу, чтобы это продолжалось.

Потому что это шоу, да, но что более важно, потому что это наш первый раз. Я не хочу, чтобы это закончилось слишком быстро.

Я медленно двигаюсь на нем, перемещаясь вверх и вниз по его члену, поднимая свое удовольствие все выше и выше. Этого недостаточно и в то же время слишком много. Больше. Мне нужно больше. Бесконечно больше.

Как бы мне ни хотелось сократить дистанцию и снова поцеловать Аида, то, как он смотрит на меня, слишком опьяняет. Его пристальный взгляд скользит по моему телу, я почти чувствую его на своей коже. Упиваясь видом того, как я трахаю его, даже когда его руки сжимают подлокотники кресла. Может, у него и есть холодная маска на месте, но он изо всех сил старается не прикасаться ко мне.

Я выдерживаю его пристальный взгляд и откидываюсь назад, упираясь руками в его бедра и выгибая спину, выставляя напоказ свою грудь. Отдаленная часть меня осознает, что я устраиваю шоу не только для него, но прямо сейчас он единственный, о ком я забочусь.

— Видишь что-то, что тебе нравится?

— Болтливый сопляк.

Мой оргазм приближается. Я чувствую себя так, словно мы с Аидом играем в цыпленка, несемся навстречу друг другу, чтобы посмотреть, кто согнется первым. Я всегда, всегда пригибалась в прошлом. С моей семьей, с Тринадцатью, со всем. Наклоняюсь, чтобы они не сломали меня, не сводя глаз с горизонта.

Я не буду делать этого сейчас. Я отказываюсь.

Я прикусываю нижнюю губу и замедляюсь еще больше, вращая бедрами крошечными, мучительно хорошими вращениями.

— Аид.

— Мммм?

Мое дыхание прерывается, и он наблюдает, как моя грудь поднимается и опускается в такт движению. Мне требуется две попытки, чтобы подобрать слова.

— У тебя есть угроза, которую ты должен выполнить.

— А я должен? — Он выгибает эту чертову бровь. — Не стесняйтесь напоминать мне. — Ты сказал,

что заставишь меня кончить, громко и грязно, прямо перед всеми. — Я не могу полностью восстановить свою обычную солнечную улыбку. — Что ты возьмешь меня так, чтобы показать всем здесь, что я твоя. -

Его тело напрягается подо мной.

— Я сделал это, не так ли? — Он поднимает меня и снимает со своего члена, прежде чем я

замечаю его движение. У меня нет возможности возразить, прежде чем Аид разворачивает меня и снова направляет на него. Мои ноги по обе стороны от его бедер, я стою лицом к комнате и широко раскрыта. Его рука снова на моем горле, большой палец поглаживает чувствительную кожу, когда его голос рычит мне в ухо.

— Не хотелось бы, чтобы они пропустили остальную часть шоу.

На возвышении мужчина держит женщину лицом вниз на полу, связанную и беспомощную, когда он трахает ее сзади. Блаженное выражение на ее хорошеньком личике может сравниться только с выражением полной сосредоточенности на его лице. Это чертовски сексуально.

Но большинство людей, которых я могу разглядеть, повернуты в нашу сторону. Они наблюдают, как я трахаю Аида, наблюдают, как он прикасается ко мне, когда он доводит мое удовольствие до предела.

Аид скользит рукой вниз по моему животу и слегка обводит мой клитор.

— Не останавливайся. Возьми то, что тебе нужно.

Мой выдох выходит почти как всхлип. Двигаться на нем так немного сложнее, но я справляюсь. При каждом движении его пальцы скользят по моему клитору, но он заставляет меня делать всю работу. В таком положении невозможно игнорировать, сколько людей наблюдает за нами. Внимание только делает меня более горячей, более отчаянной.

— Аид, пожалуйста.

— Не умоляй меня об этом. Возьми.

Помимо эмоциональных переживаний, все же я внезапно уверена, что могу чувствовать каждое нервное окончание по отдельности. Его сила за моей спиной, его руки, удерживающие меня на месте, когда я трахаю его, внимание стольких людей… Все это создает впечатления, не похожие ни на какие, которые у меня были раньше. Я упираюсь руками в кресло и перекатываюсь всем телом, оседлав его член, потирая клитор о его пальцы. Удовольствие пронизывает меня все туже и туже, настолько сильное, что мне приходится закрыть глаза. Задержанное дыхание, ощущение, что я перехожу грань, а затем я кончаю сильнее, чем когда-либо прежде. Слова льются из моего рта, но я слишком ошеломлена, чтобы понимать, что говорю. Все, что я знаю, это то, что я никогда не хочу, чтобы это прекращалось.

Ничто не длится вечно.

Вздымающиеся волны медленно отступают, нежное прикосновение Аида возвращает меня на землю. Он выскальзывает из меня и сдвигает меня достаточно, чтобы убрать свой член, но я не в состоянии сделать больше, чем позволить ему двигать мной по своей воле. Когда он, наконец, сажает меня к себе на колени, я кладу голову ему на грудь и медленно выдыхаю.

— Эм.

Его смех щекочет мне щеку.

— Да?

Я не уверена, что должен сказать. Поблагодарить его? Спроси его, не накачал ли он меня каким-нибудь волшебным афродизиаком, потому что я никогда раньше так не кончала? Обвинять его в грязной игре? Я прижимаюсь ближе.

— Ты не кончил.

— Нет.

Что-то вроде неуверенности пронизывает меня, приглушая восхитительное ощущение невесомости в моих костях.

— Почему нет?

Он проводит рукой по моему позвоночнику.

— Потому что я еще далеко не закончил с тобой.

Глава 15Аид

Больше всего на свете я хочу отнести Персефону в свою комнату и закончить то, что мы начали. Хотя мне уже следовало бы знать лучше, она снова удивила меня. Я хочу продолжать изучать ее, находить каждую ее фантазию, чтобы я мог заставлять ее кончать снова и снова.

К сожалению, ночь еще далека от завершения. Мы уже повеселились. Теперь пришло время для политики.

Я не могу удержаться, чтобы не поцеловать ее в висок.

— Шоу почти закончилось.

— По крайней мере, одно из них уже есть. — Она утыкается носом мне в грудь, как кошка,

ищущая домашних животных. Это заставляет мое сердце неприятно стучать. Она закрыла глаза и прижалась ко мне, как будто я ее любимое одеяло. Это… мило.

— Персефона. — Я вложил в свой тон ровно столько язвительности, чтобы заставить ее

посмотреть на меня.

— Мы должны играть, по крайней мере, некоторое время. Вот в чем суть сегодняшнего вечера. -

За исключением того, что было слишком легко забыть об этом, как только я вошел в нее. Комната исчезла, пока все, что я мог видеть, была она.

Ее брови сходятся вместе, и она вздыхает.

— Я знала, что попросить просто продолжать трахаться до рассвета, будет слишком много.

Мне приходится подавлять улыбку.

— Я думаю, мы можем потратить время, которое это займет.

— Ага. — Она теребит одну из пуговиц моей рубашки и бросает на меня лукавый взгляд. — Не

думаю, что ты загладишь свою вину передо мной позже?

— Ты невозможна.

— Ты единственный, кто, кажется, раскрывает эту мою сторону.

Мне это нравится, в каком-то извращенном смысле. Персефона может действовать мне на нервы, как никто из тех, кого я когда-либо встречал, но мне нравится наше подшучивание больше, чем я имею на это право. Мне многое нравится в Персефоне. Я избавлен от необходимости придумывать ответ, когда немного загорается свет и приближается белый мужчина. Он потрясающе красив, его черты настолько совершенны, что на него почти больно смотреть. Квадратная челюсть, чувственные губы, буйная копна вьющихся светлых волос на голове. Он выглядит слишком красивым, чтобы воспринимать его всерьез, но он сын Афродиты. Я точно знаю, что он выполняет для нее неприятные поручения, чтобы она могла держать свои руки в чистоте. Он чрезвычайно опасен.

Я постукиваю пальцем по бедру Персефоны и откидываюсь назад.

— Эрос.

Он ухмыляется, обнажая белые и ровные зубы.

— Спасибо за шоу. — Его взгляд скользит к Персефоне. — Ты разозлила многих людей в верхнем

городе.

Она ерзает у меня на коленях. Я жду, что она покраснеет, запнется, сделает что-нибудь, чтобы выразить свое сожаление о том, что позволила всему зайти так далеко на глазах у других. Она никогда не делала ничего подобного тому, что мы только что сделали; заниматься сексом перед аудиторией — это чертовски большое дело для такой защищенной принцессы, как Персефона. Я начинаю устно вмешиваться, чтобы спасти ее.

Она снова удивляет меня. Ее голос становится приторно-сладким и пропитанным ядом.

— Забавно, но многие люди в верхнем городе выводят меня из себя.

Его улыбка не дрогнула, хотя голубые глаза были холодными.

— Зевс в ярости, и в интересах всех, чтобы он был счастлив.

— Я не заинтересован в том, чтобы Зевс был счастлив. — Она одаривает меня своей солнечной

улыбкой. — Будь добр, передай Афродите мои наилучшие пожелания. Она так долго управляла Зевсом. Я уверена, что она более чем способна управлять им немного дольше.

Это убивает улыбку Эроса. Он смотрит на нее сверху вниз, как будто никогда раньше ее не видел. Я могу понять это чувство. Он тихо насвистывает.

— Похоже, кто-то недооценил идеальную дочь Деметры.

Голос Персефоны становится жестким.

— Будь уверен, и скажите им это тоже, когда будете представлять свой отчет за сегодняшний

вечер.

Эрос поднимает руки, его легкая улыбка возвращается. Это маска, но далеко не такая хорошая, как у Персефоны.

— Сегодня вечером я здесь просто для того, чтобы повеселиться.

Сегодня вечером. Это самое слабое утешение. Я выдерживаю его пристальный взгляд.

— Тогда развлекайся… этим вечером. Но помни, чьим гостеприимством ты сейчас пользуешься.

Он приподнимает воображаемую шляпу передо мной и уходит. Пара на диване по другую сторону помоста машет ему, и он присоединяется к ним. Через несколько секунд они раздевают его, чтобы принять участие в веселье. Я смотрю вниз и вижу, что Персефона наблюдает за мной, нахмурившись. Она покусывает нижнюю губу. — Ты знаешь, что он здесь как шпион.

— Лучше, чем его присутствие здесь, чтобы разыграть месть Афродиты. — Что-то, что он, по

слухам, делает регулярно.

Она оглядывает комнату, и я практически вижу, как у нее кружится голова, когда она наконец-то может разглядеть лица толпы.

— Здесь гораздо больше людей из верхнего города, чем я ожидала. Люди, которые посещают те

же вечеринки, что и я.

— Да. — Я наматываю прядь ее светлых волос на пальцы, ожидая, пока она справится с тем, что

пережевывает.

— Они знали, что ты здесь. Почему ты всего лишь миф, если все эти люди знают о твоем

существовании?

Я провожу большим пальцем по ее волосам.

— Это простой вопрос и сложный ответ.

Упрощенная версия состоит в том, что Зевс кровно заинтересован в том, чтобы я оставался мифом.

Она смотрит на меня.

— Потому что это дает ему больше власти. Посейдон в основном держится своей территории

вокруг доков и не имеет терпения для политиканства. Ты — единственный другой унаследованный титул. Без тебя никто не встанет на пути Зевса, играющего короля всего Олимпа.

Умная маленькая сирена.

— Да. — Все остальные Тринадцать отвечают Зевсу по-своему. Ни один из них не может проявить

ту силу, на которую способен один из унаследованных титулов. Даже Деметра, с ее контролем над снабжением города продовольствием, или Арес со своей небольшой армией частных солдат-контрактников.

Когда Персефона продолжает хмуриться, я легонько дергаю ее за волосы.

— Что еще?

— Это просто так… лицемерно. В верхнем городе все это культура чистоты и притворство, что

они выше таких низменных человеческих потребностей, придавая значение самоотречению. Затем они приезжают сюда и пользуются твоим гостеприимством, чтобы поиграть в такие сексуальные игры, из-за которых их изгнали бы из их социальных кругов и публично опозорили. — Она оглядывает комнату. — Хотя это не только сексуальные игры, не так ли? Они приезжают в нижний город за множеством вещей, о которых не хотят, чтобы другие знали.

На самом деле меня не удивляет, что Персефона так быстро соединяет точки, не тогда, когда она уже доказала, что за этой личиной симпатичного пуха скрывается хитрый ум. — Если их грехи случаются в темноте, они вообще считаются?

Выражение ее лица совершенно свирепое. — Они используют тебя, а потом прячут обратно в тень и притворяются, что ты бугимен. Это неправильно.

Этот странный пульс в моей груди усиливается. Кажется, я потеряла дар речи. Это единственное объяснение тому, что я смотрю на нее так, будто никогда раньше ее не видел. Но дело не только в этом. Я видел ее чертовски свирепой, но она никогда не делала этого в мою защиту. Это странно и ново, и я не знаю, что с этим делать.

К счастью, меня избавили от необходимости придумывать ответ Гермес и Дионис, подошедшие поближе. Поскольку шоу — официальные и неофициальные — закончены, все вокруг нас находятся в разных состояниях раздевания и начинают сцены. Только не эти двое. Они всегда появляются, но Гермес — единственный, кто когда-либо участвует, хотя и редко. Что касается Диониса, то его пороки не включают секс любого вкуса.

Дионис указывает на стул, занятый двумя женщинами.

— Подвиньтесь.

Они отодвигаются на несколько футов, и он подтаскивает стул к нашему. — Хорошая вечеринка».

— Рад, что тебе понравилось, — сухо говорю я. Он опускается в кресло, и Гермес садится на

подлокотник. Она рассеянно проводит пальцами по волосам Диониса, но ее темные глаза проницательны. Я вздыхаю. — Да, Гермес?

— Ты же знаешь, я не люблю указывать тебе, как жить твоей жизнью.

— Когда это тебя останавливало? — Я чувствую, как Персефона напрягается, как свернувшаяся

змея, и я провожу руками по ее телу, крепче прижимая ее к себе — и обнимаю за талию. Я не думаю, что моя маленькая сирена физически нападет на кого-то, не говоря уже об одном из Тринадцати, но я также не ожидал, что она так эффективно уничтожит Эроса. Она полна сюрпризов, которые не должны радовать меня так сильно, как это происходит.

Дионис обнимает Гермес за талию и наклоняет его голову, чтобы у нее был лучший доступ, чтобы продолжать свои отсутствующие поглаживания. Каким бы расслабленным он ни казался, он такой же трезвый и проницательный, как и она сейчас.

— Ты дразнишь медведя, мой друг. Вы готовы к тому, что произойдет дальше?

Не может быть, чтобы и Гермес, и Дионис были более драматичны, когда они трезвы, чем когда они пьяны. И все же мы здесь.

— Не все из нас принимают решения на лету.

— Знаешь, когда мы сказали, что тебе следует расслабиться, мы не совсем имели в виду, что ты

должен трахнуть невесту Зевса на глазах у пятидесяти человек, у которых изо рта идет пена, чтобы бежать обратно в верхний город и рассказать ему, что они видели в подробностях. — Гермес поправляет очки. — Не мы, конечно. Мы не позволяем себе распространять подобные истории.

Я фыркаю. — Если в этой комнате есть кто-нибудь, кто верит в эту линию, у меня есть хорошая недвижимость на берегу океана в Огайо, чтобы продать их

— Аид. — Она перестает гладить Диониса и выпрямляется. — Это была шутка? — Она указывает на

Персефону. — Что ты с ним сделала? Три дня, и он отпускает шуточки. Это странно и неестественно, и вам обоим нужно немедленно прекратить это.

Персефона тяжело вздыхает. — Может быть, ты бы поняла, что у него сухое чувство юмора, если бы ты перестал говорить достаточно долго, чтобы дать ему вставить слово.

Гермес медленно моргает. — Эм.

— И еще одно, если вы такие хорошие друзья, может быть, подумаешь о том, чтобы не бежать

прямо к Зевсу и не болтать обо всем, что ты видела здесь каждый раз, когда поиходишь. Такие вещи делают тебя ужасным другом, а не хорошим, независимо от того, сколько ночей ты проведешь пьяным в доме Аида.

Гермес снова медленно моргает. — Аид, я влюблена.

— Полегче, девочка.

— Это еще одна шутка. — Она вскрикивает и делает покачивание всем телом, которое

заставляет Дионису нужно двигаться быстро, чтобы она не свалилась с подлокотника кресла. — О мои боги, я люблю ее. — Она выпрямляется и улыбается Персефоне. — Ты действительно восхитительна.

Персефона поворачивается ко мне. — Я только что накричал на нее, и теперь она говорит о том, как сильно она меня любит. Что с ней не так?

— Она просто Гермес. — Я пожимаю плечами. — Переправлять сказки туда и обратно через реку

Стикс — часть ее работы. Вот почему все эти люди здесь.

На щеках Персефоны появляются два ярких пятна цвета. — Верно. Я на секунду забыла.

Она забыла, потому что так быстро бросилась на мою защиту. Я этого не понимаю. Она ничего не выиграет, защищая меня. Она пришла ко мне за защитой, а не наоборот. И снова Дионис избавляет меня от необходимости придумывать подходящий ответ.

Он смеется.

— Ты бы видел, как Зевс взбешен. Он ведет себя спокойно на публике, но ходят слухи, что он

уничтожил целую комнату, когда узнал, куда ты ушла. Когда он поймет, что ты катаешься на члене Аида на всеобщее обозрение? — Он качает головой. — Ядерный взрыв не передаст этого.

Персефона напрягается, и мне не нужно видеть ее лицо, чтобы знать, что она думает о своих сестрах. Возможно, у нее были противоречивые чувства к своей матери, но из всего, что она сказала, и из всего, что я видел, этого нельзя сказать о других сестрах Деметроу. Если и есть какая-то точка давления, доступная Зевсу, то это они. Черт. Мне следовало подумать об этом раньше. Я не могу послать своих людей охранять их, не нарушая договора, и Зевс ни за что не останется в стороне, если я впущу их в свой дом. Это проблема, для которой у меня нет готового решения, но я с ней разберусь.

Я прижимаюсь поцелуем к ее виску.

— Устал?

— Это эвфемизм для того, чтобы спросить, хочу ли я уйти отсюда и подняться в твою комнату? -

Она изогнула ровно настолько, чтобы ее губы коснулись моих. — Если так, то да. Если нет, то будь готов к тому, что я буду убеждать тебя в обратном

— Я люблю. Ее. — Гермес хлопает в ладоши. — Аид, ты должен оставить ее себе. Она делает

тебя человеком, а ты делаешь ее интересной, и прошло меньше недели. Представьте, какими интересными вы оба будете через год или пять.

— Гермес. — Я вкладываю в свой тон достаточно предостережения, чтобы шокировать любого до

глубины души.

Естественно, она игнорирует меня. — Хотя я полагаю, что если ты соблазнишь Зевса нанести удар, то мы столкнемся с войной, и это все испортит.

Персефона поворачивается к ней.

— Подожди, война? Если он нарушит договор, Тринадцать придут за ним. Вот как это работает.

— Поправка, именно так это и должно работать. — Гермес пожимает плечами. — Правда в том, что

по меньшей мере треть из них являются маленькими приспешниками Зевса и вкладывают значительные средства в сохранение статус-кво. Они присоединятся к нему, чтобы затоптать Аида в небытие, если решат, что он собирается раскачать лодку.

— А остальные две трети?

Еще одно пожатие плечами. — Могут пойти в любую сторону.

Эта информация не совсем неожиданна, хотя и чертовски разочаровывает. Если я переступлю черту, все они объединятся, чтобы без колебаний свергнуть меня. Гермес и Дионис могут чувствовать себя плохо из-за этого, но они присоединятся к остальным, когда дело дойдет до драки. Конечно, то же самое не относится к этому куску дерьма Зевсу.

Я беру Персефону на руки и встаю, игнорируя ее протесты, что она может идти. Нести ее прямо сейчас — это не то, что она может и не может сделать. Речь идет о том, чего я хочу, о том небольшом комфорте, который я себе позволю. Мне нужно подумать, а здесь я не могу этого сделать. Хотя я не знаю, чего я надеюсь достичь. Мы уже изложили наш план и прыгнули в свободное падение. Теперь пути назад нет. Независимо от того, каковы будут последствия, мы должны довести это до конца.

Мне просто нужно придумать, как сделать так, чтобы в процессе не погибли все, за кого я несу ответственность.

Глава 16Персефона

Я все еще перевариваю новую информацию, когда Аид выносит меня из комнаты. Я протестую против того, чтобы меня так тащили, но маленькой, тайной части меня это действительно нравится. По правде говоря, мне многое нравится в Аиде. Он колючий и властный, но даже спустя всего несколько дней я вижу в нем правду.

— Аид. — Я кладу голову ему на плечо и позволяю ровному биению его сердца успокоить меня. -

Я знаю твой секрет.

Он поднимается по лестнице.

— Какой?

— Ты рычишь, огрызаешься и грубишь, но под коркой у тебя оооочень «липкий» центр. — Я

обвожу его верхнюю пуговицу указательным пальцем. — Тебе не все равно. Я думаю, что на самом деле тебе не все равно больше, чем любому из остальных Тринадцати, что иронично, учитывая роль, которую ты получил на Олимпе.

— Что заставляет тебя так говорить? — Он все еще не смотрит на меня, но это нормально. На

самом деле проще разговаривать с ним таким образом, не чувствуя, что он может прочитать мои мысли одним напряженным взглядом.

— Ты хочешь, чтобы Зевс заплатил, но не за счет твоего народа. И они — твой народ. Я

наблюдала, как ты ведешь себя с Джорджи, и снова с Джульеттой и Мэтью. Так бывает со всеми, не так ли? Они все прошли бы сквозь огонь ради тебя, а ты защищаешь их своим большим, задумчивым присутствием.

— Не думаю.

— Ты — само определение задумчивости.

Он фыркает.

— Конечно, меня это волнует не больше, чем твою мать. Она та, кто обеспечивает весь город

питанием и всем необходимым.

— Да, она такая. — Невозможно скрыть горечь в моем тоне. — Она очень хороша в своей работе,

но делает это не из милосердия своей души. Она гонится за властью и престижем. Чувство достаточности всегда находится за следующим горизонтом. Она собиралась продать меня Зевсу. Она не будет смотреть на это таким образом, но это то, чем была та помолвка — сделка. Она любит меня, но это второстепенно по сравнению со всем остальным.

Аид не сразу отвечает, и я поднимаю глаза, чтобы найти его со странным выражением на лице. Он выглядит почти… противоречивым. Я напрягаюсь.

— Что ты знаешь такого, чего не знаю я?

— Целый ряд вещей.

Я отказываюсь отвлекаться на эту дурацкую шутку.

— Аид, пожалуйста. Мы в этом вместе, так или иначе, до конца зимы. Скажи мне.

Чем дольше он колеблется, тем больше беспокойства начинает закрадываться. Он ждет, пока мы не дойдем до его спальни и дверь не закроется между нами и остальной частью дома, чтобы, наконец, ответить.

— Твоя мать выдвинула своего рода ультиматум.

Я не знаю, почему я удивлена. Конечно, она знала. Она не больше рада моему бегству, чем Зевс. Все ее тщательные планы пошли прахом из-за непослушной дочери. Она не смогла бы оставить это без внимания, если бы знала, где я нахожусь. Я извиваюсь, пока Аид осторожно не ставит меня на ноги. Это не делает меня более уравновешенной.

— Скажи мне, повторяю я.

— Если я не верну тебя, она прекратит поставки в нижний город.

Я моргаю, ожидая, когда слова выстроятся в порядке, который имеет смысл.

— Но это так… В нижнем городе живут тысячи и тысячи людей. Люди, которые не имеют ничего

общего ни с тобой, ни со мной, ни с Тринадцатью.

— Да, — просто говорит он.

— Она угрожает уморить их голодом.

— Да. — Он не отводит взгляд, ничего не делает, но дает мне честность, которую я требую.

Я жду, но он не продолжает. Конечно, это конец всему. Конечно, мы не можем продвигаться вперед с этим планом, когда пострадает так много людей. Барьер, отделяющий Олимп от остального мира, слишком силен, чтобы люди могли отправиться за продуктами, не говоря уже о том, что часть роли Деметры заключается в том, чтобы договориться о выгодных ценах, чтобы обеспечить каждому доступ к ресурсам для сбалансированного питания, независимо от их доходов. Без этих поставок люди останутся голодными.

Я не могу поверить, что она сделала это, но моя мать не блефует.

Я делаю медленный вдох.

— Я должна вернуться.

— Ты хочешь вернуться?

Я издаю слабый беспомощный смешок. — Ирония, если это можно так назвать, заключается в том, что единственное, что у нас с мамой есть общего, — это взгляд на горизонт. Все, чего я хочу, это освободиться от этого места и понять, кто я такая, если я не средняя дочь Деметры. Если мне не придется играть определенную роль, чтобы выжить, в какого человека я могу превратиться?

— Персефона…

Но я не слушаю.

— Я думаю, это делает меня такой же эгоистом, как и она, не так ли? Мы обе хотим того, чего

хотим, и нам все равно, кто еще должен нести убытки. — Я качаю головой. — Нет. Я не буду этого делать. Я не позволю, чтобы твои люди пострадали из-за моей свободы.

— Персефона. — Аид восстанавливает пространство между нами и мягко, но твердо берет меня

за плечи. — Ты хочешь вернуться?

Я не могу лгать ему.

— Нет, но я не понимаю, как это…

Он кивает, как будто я ответила не только на этот единственный вопрос.

— Тогда ты этого не сделаешь.

— Что? Ты только что сказал…

— Неужели ты думаешь, что я настолько наивен, чтобы доверять Тринадцати людям здоровье и

благополучие моего народа? Мы всегда были в одном шаге от того, чтобы разозлить одного из них и вызвать такой беспорядок. — Его губы кривятся, хотя глаза остаются холодными. — Мой народ не будет голодать. У нас достаточно ресурсов в нижнем городе. На некоторое время все может стать неудобно, но никто не пострадает непоправимо.

Что?

— Откуда ты берешь продовольствие?

— У нас с Тритоном есть тайная договоренность. — Он не удивлен, не зол или какие-либо другие

эмоции, которые сейчас пронизывают меня. Он даже не волнуется.

Потрясения просто продолжаются.

— Ты… ты вел переговоры с правой рукой

Посейдона, чтобы обойти Тринадцать. Как долго это продолжается?

— С тех пор, как я вступил во владение в семнадцать. — Он выдерживает мой пристальный

взгляд. — Я знаю лучше, чем большинство, что ты не можешь позволить себе доверять доброй воле Тринадцати. Это был только вопрос времени, когда один из них попытается использовать моих людей, чтобы причинить мне боль.

Я смотрю на него новыми глазами. Этот человек… Боги, он еще сложнее, чем я подозревала. Настоящий лидер. — Ты знал, что это может произойти, когда согласился помочь мне.

— Я знал, что это вполне возможно. — Он поднимает руки, чтобы обхватить мое лицо, и

проводит большими пальцами по моим скулам. — Давным-давно я пообещал себе, что никогда больше не позволю этим придуркам в верхнем городе причинить вред чему-либо моему. Они мало что могут сделать, кроме войны, которая чрезмерно повлияет на здешние события.

Как бы это было, если бы Аид правил Олимпом вместо Зевса? Я с трудом могу осознать саму эту концепцию. Аиду действительно не все равно.

Я целую его, прежде чем осознаю, что собираюсь это сделать. Нет никакого плана, никакой уловки, ничего, кроме необходимости показать ему… Я даже не уверена. Что-то. Что-то, что я не могу выразить словами. Он замирает на полувздохе, а затем кладет руки мне на бедра и притягивает меня к себе. Он целует меня в ответ с такой же яростью, которая бурлит у меня в груди. Чувство, граничащее с отчаянием, с чем-то еще более сложным.

Я отстраняюсь достаточно, чтобы сказать:

— Ты мне нужен.

Он уже двигается, подталкивая меня к кровати. Аид смотрит вниз на мое почти обнаженное тело и рычит.

— Я хочу тебя обнаженной.

— Я надеюсь, ты готов подождать.

— Я не такой.

— Он лезет в карман пиджака и достает

маленький нож. — Не двигайся.

Я стою неподвижно. Я задерживаю дыхание, когда он просовывает лезвие между моей кожей и первым ремнем. Она на удивление теплая, вероятно, оттого, что находится так близко к его телу. Ремешок легко поддается под острым краем. А потом еще, и еще, и еще, пока я не стою перед ним совершенно голая. Он защелкивает лезвие и делает шаг назад, окидывая меня взглядом с головы до ног и обратно.

— Так лучше.

Он подходит к выключателю и щелкает им, игнорируя мой бессловесный протест. Я хочу видеть. Аид проходит мимо меня к окнам и раздвигает тяжелые шторы. Мои глаза достаточно быстро привыкают, и я понимаю, что могу видеть, по крайней мере немного. Огни города заливают комнату слабым неоновым сиянием.

Аид раздевается, направляясь ко мне. Пиджак и рубашка. Туфли и брюки. Он останавливается в нескольких футах от меня, и я не могу не потянуться к нему. Возможно, он и дает мне вид, которого я жажду, но мне нужно что — то еще более важное — его кожа на моей.

За исключением того, что он ловит мою руку до того, как я касаюсь его груди, и направляет ее вверх к шее. Он заканчивает сокращать расстояние между нами, прижимая нас грудь к груди. Я получаю слабое впечатление грубых шрамов на своей коже, но Аид снова целует меня, и я забываю обо всем, кроме того, чтобы как он можно быстрее оказался внутри.

Он поднимает меня, и я обхватываю его ногами за талию. В новой позе его член почти идеально выровнен там, где мне нужно, но он двигается прежде, чем я успеваю потерять рассудок настолько, чтобы воспользоваться преимуществом. Моя потребность — это всепоглощающая вещь, которая росла с того момента, как я положила на него глаз. Заниматься сексом на глазах у толпы — это одно, но это едва ли снимало напряжение. Это было связано с репутацией. Это касается только нас.

Аид подводит нас к кровати и забирается на нее. Он берет мои руки и

подводит их к изголовью кровати.

— Держите их здесь.

— Аид. — Я задыхаюсь, как будто пробежала огромное расстояние. — Пожалуйста. Я хочу

прикоснуться к тебе.

— Держи руки здесь, — повторяет он и сжимает мои запястья.

Ему не нужно повторять это снова. Я уже киваю. Все, что угодно, лишь бы это продолжалось, чтобы этот момент не закончился.

— Хорошо.

Аид отодвигается, чтобы встать на колени между моих раздвинутых бедер. Его передняя часть находится в тени, но у меня такое чувство, что он может видеть меня в деталях из-за света через окна. Он обхватывает мою грудь, но не задерживается надолго, прежде чем скользит вниз по моему телу и целует открытым ртом чувствительное место чуть ниже моего пупка. А потом он оказывается у моей киски. Его дыхание дрожит на моем клиторе, как будто он так же поражен этим моментом, как и я. Может быть, даже больше.

— Я собираюсь заполучить тебя, маленькая сирена. В любом положении, во всех отношениях.

Я не знаю, говорит ли он со мной или сам с собой, но мне все равно. Я крепко хватаюсь за спинку кровати и изо всех сил стараюсь не шевелиться.

— Тогда возьми меня. — Эхо того, что я сказал ему на троне, но теперь это означает что-то

другое. Я не могу притворяться, что хочу этого исключительно ради нашей общей репутации.

Нет, я просто хочу его.

Мое желание услышать сухой, хриплый смех Аида становится серьезной зависимостью. Это в тысячу раз лучше, когда он издает звук напротив моей киски. Он проводит по мне языком. Его рычание — единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем он хватает меня за бедра и прижимает их вверх и наружу, держа меня полностью открытой. Нет никакого наслаждения, никакого поддразнивания, никакого искушения для меня. Он гоняется за моей киской, как будто у него больше никогда не будет такого шанса. Как будто ему нужен мой оргазм больше, чем его следующий вдох.

Каждый выдох вырывается рыданиями. Я не могу думать, не могу двигаться, не могу ничего сделать, кроме как подчиниться его приказу держаться и получать удовольствие, которое он получает, поднимаясь с каждым движением его языка. Я начинаю дрожать и не могу остановиться.

— Аид!

Он не отвечает, просто продолжает те же движения, от которых желание все сильнее и сильнее пронизывает меня. Это слишком хорошо. Я хочу, чтобы это продолжалось, и хочу обещанного финала, и просто хочу этого. Аид жестко засасывает мой клитор в рот и засовывает в меня два пальца. Я кончаю так сильно, что кажется, будто все системы отключаются.

Как будто этот оргазм снял его напряжение, потому что теперь он не торопится, проводя губами по моему животу, целуя изгибы моей груди. Я все еще кружусь, но каждое прикосновение в сочетании с весом его тела на моем медленно возвращает меня на землю. Я облизываю губы.

— Аид.

Он делает паузу.

— Да?

— Могу я прикоснуться к тебе теперь? Пожалуйста?

Его дыхание сотрясает мою шею.

— Ты прикасаешься ко мне.

— Это не то, что я имею в виду, и ты это знаешь. — Я не отпускаю спинку кровати, не нарушу его

команду без разрешения. Это кажется важным моментом, как будто мы стоим на пороге чего-то большого. В этом нет никакого смысла. Это всего лишь секс, акт, который можно свести к его основным компонентам. Я желаю его, поэтому, естественно, я хочу прикоснуться к нему. Я не хочу, чтобы это прекращалось, поэтому, конечно, я не ослушаюсь его приказа.

За исключением того, что это не кажется таким простым.

Аид очень намеренно прячется от меня. Взглядом, на ощупь, всем. Я не должна обижаться на это последнее расстояние между нами, не тогда, когда он так заинтересован в моем удовольствии. Но я знаю. Я хочу всего, точно так же, как он требует от меня. У меня сжимается грудь.

— Аид, пожалуйста.

Он так долго колеблется, что я думаю, он снова откажет мне. Наконец, он ругается и тянется через мою голову, чтобы взять одну из моих рук и опустить ее, чтобы прижать к своей груди, а затем повторяет движение другой рукой. Кожа испорчена, в некоторых местах слишком гладкая, а в других — приподнятая. Шрамы. Я чувствую шрамы.

Я ничего не говорю, пока медленно провожу руками вниз по его груди и снова поднимаюсь. Аид держится совершенно неподвижно. Я даже не уверена, что он дышит. Что-то — кто-то — причинил ему боль, и сильную. Даже не видя степени повреждения, я могу сказать, что ему повезло, что он остался жив.

Может быть, однажды он будет доверять мне достаточно, чтобы позволить мне увидеть его полностью.

Я выгибаюсь и целую его. Сейчас нам не нужно больше слов. Он мгновенно расслабляется рядом со мной, и у меня мелькает отдаленная мысль, что он ожидал, что я отвергну его. Глупый человек. Каждая частичка его, которую я открываю, каждый маленький нюанс и тайна, просто заставляет меня хотеть его еще больше. Аид- это загадка, которую я могла бы исследовать всю жизнь и никогда не получить полной картины.

Жаль, что у меня всего три месяца.

Он прерывает поцелуй достаточно надолго, чтобы дотянуться до тумбочки и достать презерватив. Я выхватываю ее у него и толкаю его назад, положив руку ему на грудь. — Позволь мне.

— Ты ужасна в подчинении, — бормочет он, но в его голосе слышится хриплый смех.

— Неправильно. — Я разрываю презерватив. — Я действительно превосходен в подчинении. Я

одинаково хорошо умею сообщать, чего я хочу, когда я этого хочу. Это называется способностью приспосабливаться.

— Правда? — Его дыхание с шипением вырывается, когда я глажу его член, поэтому я делаю это

снова. — Аид?

Он натянуто смеется. — Да?

— Обещай мне, что я скоро смогу сделать тебе минет. Очень скоро. Я слишком сильно

нуждаюсь в тебе внутри себя прямо сейчас, но я хочу этого.

Он протягивает руку и проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Всякий раз, когда ты решишь, что тебе нужен мой член во рту, встань на колени и вежливо

попроси. Если я буду чувствовать себя хорошо, я даже отдам его тебе.

Я кусаю его за большой палец.

— Ладно, я это заслужила

— Надень презерватив, Персефона. Сейчас же.

Оказывается, я тоже не в настроении дразнить его дальше. Я раскатываю

презерватив по всей его длине. Я едва успеваю убрать руки, когда Аид толкает меня обратно на кровать. Прежде чем быть с ним, я бы сказала, что мне не нравится, когда со мной обращаются грубо, осторожно или как-то иначе. Оказывается, мне просто нужен был правильный мужчина, который управлял бы мной. Он толкает меня на бок и поднимает одну ногу, чтобы перекинуть ее через свою руку, когда опускается на колени между моими бедрами. Это странная позиция, но у меня нет времени комментировать, потому что через мгновение он внутри меня. Он вкладывает себя в ножны по самую рукоять, и мы одновременно выдыхаем.

Аид едва дает мне секунду, чтобы привыкнуть, прежде чем он начнет трахать меня. Длинные, тщательные поглаживания, которые полностью приковывают меня к кровати. — Потрогай себя, — рычит он. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь вокруг моего члена. Свидетелей нет. Никакой аудитории. На этот раз это только для меня.

Я делаю, как он приказывает, скользя рукой вниз, чтобы погладить свой клитор. Это так, так хорошо. Кажется, что все, что мы делаем вместе, доставляет удовольствие. Быть с Аидом — это как быть в лихорадочном сне, от которого я никогда не хочу просыпаться. Я никогда, никогда не хочу, чтобы это прекращалось.

Аид меняет угол наклона и ускоряет темп, посылая волну удовольствия, которую я не могу сдержать.

— О боги.

— Не останавливайся. Не смей останавливаться. — Как будто он вытаскивает слова прямо из

моей груди и произносит их мне в ответ.

Я не смогла бы, даже если бы захотела. Слова срываются с моих губ, складываясь в его имя, снова и снова. Он наклоняется, подчиняя мое тело своей воле, и завладевает моим ртом, когда я кончаю. Его удары становятся грубее, менее ровными, а затем он следует за мной через край.

Мои кости становятся жидкими, даже когда я борюсь, чтобы не прервать поцелуй. Он превратилось из свирепого во что-то нежное, почти любящее. Как будто он без слов говорит мне, как он доволен мной. Это не то, что я думала, что мне нужно раньше, но это поселяет зазубренный осколок в моей груди.

Аид наконец отстраняется.

— Не двигайся.

— Не смогла бы, даже если бы захотела.

Его грубый смешок тянется за ним, когда он входит в ванную. Через несколько секунд он возвращается. Я смотрю, как он крадется к кровати, желая лучшего освещения. В таком виде он едва ли похож на человека. Это почти как если бы он был инкубом, посланным исполнить мои темные желания, и он исчезнет с утренним светом.

— Останься.

Аид резко останавливается.

— Что?

— Останься. — Я сажусь, что-то похожее на панику трепещет у меня в горле. — Не уходи.

— Персефона. — Он подходит к кровати и забирается наверх, чтобы притянуть меня в свои

объятия. — Маленькая сирена, я не уйду. Требуется некоторое маневрирование, чтобы мы оба оказались под одеялами, но Аид не прекращает прикасаться ко мне все это время. Мы оказываемся на боку, он обнимает меня сзади.

Только когда я полностью погружаюсь в него, я снова могу дышать.

— Спасибо.

— Куда бы я пошел? Ты в моей постели.

Мне хочется рассмеяться, но я не могу. Вместо этого я провожу ладонями по его рукам.

— Но в конце концов ты уйдешь. Или, скорее, я. — В конце концов, как бы хорошо это ни было,

это закончится.

— Да.

Я закрываю глаза, ненавидя то, какой разочарованной его ответ оставляет меня. Чего я ожидала? На данный момент мы знаем друг друга меньше недели. Вся причина, по которой я так сильно настаивала на этой сделке, заключалась в том, что я могла быть по-настоящему свободной. Перепрыгнув с помолвки с Зевсом на эту сделку с Аидом… Это не свобода. Я знаю это, и все же в моих глазах все еще странное жжение при мысли о том, что все это закончилось.

Пока нет.

У меня есть еще немного времени, и я планирую наслаждаться каждым моментом в полной мере.

Глава 17Аид

Я встаю вместе с солнцем. Открываю глаза и нахожу Персефону в своей постели, это что-то делает со мной, что я боюсь рассматривать слишком пристально. Мне нравится, что она здесь. Это успокаивает меня, а это чушь собачья. Я не могу позволить себе смотреть в ее глаза, наполовину умоляющие меня остаться на ночь. Она приходила в себя от прилива адреналина, вызванного шоу и сексом. Даже если бы мы не были в моей постели, я бы не оставил ее одну в тот момент.

Это не меняет того факта, что мне нравится видеть ее золотистые волосы, разметавшиеся по подушке рядом с моей. И свидетельство того, что она спала беспокойно, простыня запуталась вокруг ее талии, оставляя ее грудь обнаженной, чтобы встретить утренний свет, льющийся через окна. Этого почти достаточно, чтобы я забылся и разбудил ее своим ртом.

Почти.

Я смотрю на свою грудь, на беспорядочные шрамы, оставшиеся от пожара, в котором погибли мои родители. Воспоминание, от которого я никогда не смогу избавиться, потому что оно написано на моей коже. Со вздохом я вылезаю из кровати, осторожно подоткнув одеяло вокруг Персефоны, чтобы она не замерзла, и иду, чтобы задернуть шторы. Потом быстро приму душ и оденусь. Я почти спускаюсь в свой кабинет на первом этаже, но медлю. Воспримет ли Персефона это как отказ, мой уход от нее? Я не могу быть уверен. Черт, мне должно быть все равно, так или иначе. Независимо от того, насколько хорош секс, мы не встречаемся. Забвение этой истины, забвение срока годности — это путь к катастрофе.

Я продолжаю повторять себе это, даже когда падаю в кресло за своим почти не используемым столом в кабинете рядом со спальней. Быстрая проверка моего телефона показывает полдюжины текстовых сообщений. Я прокручиваю их, останавливаясь на одном из Гермеса.

Гермес: Обязательная встреча @9. Не пропусти, Аид. Я говорю нехарактерно серьезно.

Я знал, что это произойдет, хотя и ожидал этого несколько дней назад. Я делаю глубокий вдох и открываю ноутбук. Требуется несколько минут, чтобы все загрузилось, но я все еще на десять минут раньше перед встречей. Неудивительно, что все остальные здесь.

Экран разделяется на четыре части. Одно изображение — это я сам, отраженный в зеркале. Один из них — Гермес и Дионис, которые, похоже, сидят на гостиничной кровати и едят Читос, все еще одетые в свою одежду со вчерашнего вечера. На третьем изображен Посейдон, его большие, крепкие плечи поглощают кадр. У него злое выражение лица под рыжими волосами и бородой, как будто он хочет быть здесь не больше, чем я. В оставшемся квадрате находятся остальные восемь человек, которые представляют остальных из Тринадцати, сидящих за столом в зале заседаний. Поскольку Зевс не женат после смерти последней Геры, нам не хватает одного.

Мысль о Персефоне, сидящей за этим столом, вызывает у меня тошноту.

Зевс сидит в центре, и я не упускаю из виду тот факт, что его кресло немного выше, чем у остальных. Хотя технически власть принадлежит самой группе, он всегда воображал себя современным королем. Справа от него — Афродита, ее безупречная кожа и светлые волосы, ниспадающие на плечи тщательно подобранными волнами. Слева от него — Деметра.

Я изучаю мать Персефоны. Конечно, я видел ее раньше. Невозможно избежать ее изображения в колонках сплетен и новостных лентах. Я вижу немного Персефоны в пронзительных карих глазах и в линии ее подбородка, хотя Деметра немного смягчилась с возрастом. Она царственна, как королева в своем брючном костюме, и, похоже, готова потребовать мою голову. Прекрасно.

Долгое мгновение никто не произносит ни слова. Откидываюсь на спинку стула. Я, конечно, не собираюсь быть тем, кто нарушит молчание. Я не созывал эту встречу. Зевс хочет, чтобы я был здесь, так что ему, черт возьми, лучше покончить с этим.

Как будто он может прочитать мои мысли, Зевс наклоняется вперед.

— Верни мою невесту.

— Договор был соблюден, и вы это знаете. Она бежала от тебя, бежала, пока не окровавила

ноги и, черт возьми, чуть не замерзла до смерти, потому что не смогла убежать от тебя достаточно быстро. Она пересекла реку Стикс своей собственной волей. Она вольна возвращаться, когда захочет. — Я демонстративно смотрю на всех собравшихся, прежде чем ответить. — Она не хочет этого. Ты тратишь время всех.

— Ты оскверняешь моего ребенка, чудовище.

Я поднимаю брови, глядя на Деметру.

— Ты была готова продать своего ребенка мужчине с репутацией убийцы своих жен. Давай не

будем бросать камни.

Деметра ахает, но это все театрально. Я не знаю ее достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, вижу ли я вину или просто ярость на ее лице. Для меня это не имеет значения. Персефона сделает все, чтобы убежать от этих людей, и я в буквальном смысле брошусь на меч, прежде чем отдам ее обратно против ее воли.

Зевс медленно качает головой.

— Не испытывай меня. Последний Аид…

— Ты имеешь в виду моего отца. Тот, кого ты убил. Причина, по которой этот договор был создан

в первую очередь. — Я наклоняюсь вперед. — Если ты собираешься угрожать мне, выбери оружие получше. — Я по очереди встречаюсь взглядами с остальными членами Тринадцати. — Я соблюдал договор. Персефона вольна приходить и уходить, когда ей заблагорассудится. Мы закончили?

— Докажи, — рычит Деметра.

Я чувствую ее позади себя за мгновение до того, как Персефона слегка касается моего плеча. На мониторе я вижу ее у своего плеча, завернутую в мою простыню. Ее волосы спутаны, на шее следы от заносов, и то немногое, что видно на ее груди. Она наклоняется и пристально смотрит на экран.

— Я там, где хочу быть, мама. Я очень счастлива с Аидом. — Она заглядывает мне через плечо и

закрывает ноутбук.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

— Ты только что повесила трубку с Тринадцатью.

— К черту их.

Я не знаю, смеяться мне или укутать ее и отвести куда-нибудь, где она будет защищена от неизбежной мести Зевса.

— Персефона.

— Аид. — Она соответствует моему осуждающему тону. — Они не поверили бы тебе, если бы не

увидели сами, и половина из них все еще верит. Позволяя Зевсу разглагольствовать, мы просто тратим время каждого. Ты должен благодарить меня.

— Я должен благодарить тебя?

— Да. — Она забирается ко мне на колени и садится на меня верхом. — Всегда пожалуйста.

Я положил руки ей на бедра.

— Они понятия не имеют, кто ты на самом деле, не так ли?

— Нет. — Она проводит руками по моей груди, выражение ее лица задумчивое. — Но

тогда я тоже не знаю, кто я на самом деле. Я надеялся, что побег с Олимпа поможет мне разобраться в этом.

Я накрываю ее руки своими.

— Ты все еще выберешься из Олимпа.

Мне больно это говорить, но ничего из этого не просачивается в мой тон. Я дал обещание, и как бы мне ни нравилось ходить с ней последние несколько дней, я сдержу его. У нас есть время до апреля. Этого будет достаточно.

Этого должно быть достаточно.

Она одаривает меня грустной легкой улыбкой. — Мне скоро придется позвонить своим сестрам, чтобы снова проверить, если ты не хочешь, чтобы они штурмовали это место.

— Я дам тебе телефон сегодня. — Я делаю паузу. — Тот, который не прослушивается.

— Спасибо. — Она одаривает меня прекрасной улыбкой. Я смотрю на нее с чем-то похожим на

шок. Я видел Персефону хитрой, сияющей и злой. Я никогда не видел ее такой. Разве это не счастье? Я боюсь спрашивать, только чтобы обнаружить, что это просто еще одна версия ее обычной маски.

Персефона быстро целует меня в губы, а затем соскальзывает с моих колен и опускается на пол, чтобы встать на колени между моих бедер. Она выжидающе смотрит на меня, и я отбрасываю свои запутанные чувства, чтобы сосредоточиться на здесь и сейчас.

— Хочешь чего-нибудь, маленькая сирена?

Она проводит руками по моим бедрам и прикусывает нижнюю губу.

— Ты обещал, что если я встану на колени и вежливо попрошу, то смогу взять твой член. — Она

тянется к моим брюкам спереди. — Я бы очень, очень хотела твой член, Аид. Пожалуйста.

Я ловлю ее руки.

— Ты знаешь, что тебе не нужно этого делать.

— Да, я в курсе. — Она бросает на меня властный взгляд, как будто потакает мне. — Говорить мне,

что я не должна делать ничего, чего я не хочу делать, смешно, потому что я хочу все делать с тобой. Абсолютно все.

Она просто говорит о сексе, но мое сердце все еще глухо стучит в ответ, словно пробуждаясь от долгого сна. Грубое и неиспользованное, но все еще живое. Я отпускаю ее и прижимаю дрожащие руки к подлокотникам кресла.

— Тогда не позволяй мне останавливать тебя.

— Я так рада, что ты смотришь на вещи по-моему. — Она расстегивает мои брюки и вытаскивает

член. Персефона облизывает губы. — О, Аид. Я бы хотела, чтобы у меня были какие-то художественные способности, потому что я бы с удовольствием нарисовала тебя.

Я все еще обдумываю это странное заявление, когда она наклоняется и берет мой член в рот. Я ожидаю… Я не знаю, чего я ожидаю. Мне уже следовало бы понять, что Персефона никогда не бывает такой, какой я ее себе представляю. Она сосет меня так, как будто хочет попробовать и насладиться каждым дюймом. Теплое, влажное скольжение, от которого напрягается каждый мускул моего тела. Я изо всех сил стараюсь не шевелиться, чтобы позволить ей насладиться этим моментом, когда она закончит свое исследование и поднимет глаза.

Ее глаза потемнели, а на щеках появился румянец.

— Аид?

— Да?

Она разминает мои бедра кончиками пальцев. — Перестань быть таким чертовски милым со мной и скажи мне, чего ты хочешь.

Шок заставляет меня отвечать честно.

— Я хочу трахать твой рот, пока ты не заплачешь.

Она одаривает меня прекрасной улыбкой. — Вот так. Это было так трудно? — Персефона

отступает на несколько дюймов. — Ты играешь большого, злого волка, но ты был так осторожен со мной с тех пор, как мы встретились. Тебе и не нужно быть таким. Я обещаю, что смогу принять все, что ты мне дашь. — Она позволяет простыне упасть на пол вокруг нее. Женщина говорит, что хочет нарисовать меня, но она — произведение искусства, то самое изображение сирены, которым я назвал ее.

Я начинаю думать, что с радостью утонул бы ради этой женщины.

Я медленно поднимаюсь на ноги и приглаживаю ее волосы. Черт, она такая красивая, что у меня перехватывает дыхание. Я хочу ее больше, чем чего-либо еще в своей жизни, и на этот факт я не готов смотреть слишком пристально. Я накручиваю ее волосы на кулак и дергаю за них.

— Если это слишком много, хлопни меня по бедру.

— Это не будет слишком много.

Я постукиваю большим пальцем по ее нижней губе.

— Открой.

Персефона — сплошное порочное удовольствие, когда я погружаю свой член в ее рот. Я начинаю медленно, позволяя ей приспособиться к углу, но темное желание сделать именно так, как я описал, слишком сильно. Я ускоряю темп, проникая глубже в ее рот. В ее горло. Она закрывает глаза.

— Нет, не делай так. Смотри на меня, пока я трахаю твой рот. Посмотри, что ты со мной

делаешь.

Мгновенно она открывает глаза. Персефона расслабляется, полностью подчиняясь мне в этот момент. Я знаю, что это ненадолго, и от этого все становится еще слаще. Удовольствие нарастает с каждым толчком, угрожая разорвать меня на куски. Это становится только сильнее, когда слезы скатываются из уголков ее глаз. Я обхватываю ее лицо ладонями и вытираю их большими пальцами, нежный даже в этот момент сдержанной жестокости.

Это слишком много. Этого никогда не будет достаточно.

— Я собираюсь кончить, — выдавливаю я.

Она проводит руками по моим бедрам и сжимает меня. Согласие. Это все разрешение, которое мне нужно, чтобы отпустить свой поводок. Я стараюсь держать глаза открытыми, пытаюсь насладиться каждым мгновением этого подарка, который она мне дарит, когда я вхожу в ее жаждущий рот и испытываю оргазм. Персефона пьет меня, удерживая мой пристальный взгляд. Она смотрит на меня так, словно видит меня. Как будто ей это нравится так же сильно, как и мне.

Я никогда в жизни не чувствовал себя таким гребаным собственником.

Я не знаю, что с этим делать, как это обработать. Я заставляю себя отпустить ее, и она в последний раз лениво сосет мой член, прежде чем откинуться назад и облизать губы. На ее щеках видны следы слез, и она улыбается, выглядя особенно довольной собой. Это контраст, с которым я не знаю, что делать, поэтому я рывком поднимаю ее на ноги и целую, крепко и основательно.

— Ты — подарок.

Она смеется мне в губы.

— Я знаю.

Я подталкиваю ее к двери в свою спальню.

— У меня есть дела на сегодня.

— Правда? — Персефона закидывает руки мне за шею и лучезарно улыбается,

совершенно не раскаиваясь. — Я думаю, тебе следует ими заняться.

— Ммм. — Я хватаю ее за бедра и поднимаю, чтобы опрокинуть обратно на кровать. — Позже. — Я

опускаюсь на колени у кровати и раздвигаю ее ноги. Ее киска красивая, розовая и такая влажная. Я раздвигаю ее губы большими пальцами и выдыхаю в ее клитор.

— Тебе понравилось, когда я трахал твой рот.

— Мне правда очень понравилось. — Она приподнимает голову достаточно, чтобы посмотреть на

меня сверху вниз. — Я сказала тебе, что могу справиться со всем, что ты можешь дать. Я должна уточнить. Я жажду всего и вся, что ты делаешь со мной.

Сладкое черт, доверие, которое она мне оказывает. Я все еще не уверен, что заслуживаю этого.

Я удерживаю пристальный взгляд и обвожу ее клитор кончиком языка.

— Я полагаю, что дела могут подождать еще немного. — Ее ответная улыбка — достаточная

награда, но я заставляю ее практически вибрировать от желания оседлать мое лицо…

На самом деле, это чертовски фантастическая идея.

Я подталкиваю ее к кровати и заползаю на матрас. — Иди сюда. — Персефона уже повинуется, следуя моему примеру, чтобы подняться и оседлать мою грудь. Я соскальзываю вниз, и вот она здесь, прямо там, где я ее хочу. — Не сдерживайся, маленькая сирена. Ты знаешь, что хочешь быть злой.

Она делает пробное движение, и я вознаграждаю его долгим облизыванием. Не проходит много времени, прежде чем Персефона начинает раскачиваться у моего рта, преследуя свой собственный оргазм, даже когда я теряюсь в ее вкусе. Она кончает с криком, который звучит очень похоже на мое имя, ее тело содрогается надо мной, когда она прижимается к моему языку.

Этого недостаточно. Сколько гребаных раз я буду думать об этом, прежде чем признаю, что этого никогда не будет достаточно? Это не имеет значения. По крайней мере, еще раз.

Я опрокидываю ее обратно на кровать и продолжаю есть ее, движимый необходимостью сделать это… Я не знаю. Я хочу быть уверенным, что независимо от того, куда она пойдет и сколько пройдет времени, она всегда будет помнить об этом.

Что она всегда будет помнить меня.

Глава 18Персефона

Мы с Аидом не вылезаем из постели почти до обеда, и только потому что мой урчащий желудок, кажется, оскорблен ена личном уровне. Вот так я и сижу на кухонном островке с тремя тарелками еды передо мной. Я все еще ковыряюсь в картошке фри, когда в комнату заходит Гермес.

Я поднимаю брови.

— Ты когда-нибудь бываешь дома?

— Дом — это такая изменчивая концепция. — Она кивает на новенький телефон, лежащий на

стойке у моего локтя. — Значит, у тебя все-таки есть телефон. Твои бедные сестры прибегли к использованию меня в качестве посыльного, потому что они не могут связаться с тобой.

Я смотрю на него, а затем на нее.

— Мои сестры послали тебя сюда?

— Очевидно, ты должна была связаться с ними несколько дней назад, а когда ты этого не

сделала, они предположили худшее. Кроме того, Психея прислала сообщение. — Она прочищает горло, а затем с ее губ срывается голос моей сестры. — Я могу задержать Каллисто только еще на день или два. Позвони, как только получишь это, чтобы мы могли ее успокоить. Они с мамой поссорились, и ты знаешь, как это бывает. — Гермес ухмыляется и крадет жареную картошку с моей тарелки. — Конец сообщения.

— Эм, спасибо. — Я слышала, что она умеет такое делать, но все равно чертовски жутко быть

свидетелем этого.

— Это моя работа. — Она хватает еще одну картошку. — Итак, вы с Аидом создаете зверя с двумя

головами в реальной жизни, а не просто притворяетесь. Я не то чтобы удивлена, но и очень, очень удивлена.

Я не собираюсь делиться секретами с женщиной, чья основная задача -

их собирать. Я поднимаю брови.

— Вы с Дионисом кажетесь ужасно близкими для простых друзей. Это правда, что он не особо

интересуется сексом?

— Замечание принято. — Она смеется.

— Лучше позвони своим сестрам. Я бы не хотела, чтобы Каллисто сделала что-то, что

разозлило Зевса.

От этой мысли мне становится холодно. Психея знает достаточно хорошо, чтобы играть в эту игру. Эвридика во всех смыслах отвлекается на своего парня. Каллисто? Если Каллисто и наша мать столкнутся лицом к лицу, я не уверен, что город переживет это. Если она пойдет за Зевсом…

— Я позвоню им.

— Хорошая девочка. — Она похлопывает меня по плечу и выходит из комнаты, по-видимому,

чтобы помучить какую-то другую ничего не подозревающую душу. Несмотря на это, она мне нравится. Гермес может играть в более глубокие игры, чем я могу предположить, но она, по крайней мере, интересна. И я думаю, что она и Дионис действительно заботятся об Аиде. Я не уверена, что этого достаточно, чтобы помешать им присоединиться к остальным Тринадцати, если до этого дойдет, но это беспокойство на другой день.

Я откусываю последний кусочек, беру телефон, который Аид дал мне ранее, выхожу из кухни и иду по коридору в комнату, которую я нашла во время беглого осмотра первого этажа. Я предполагаю, что это гостиная, но она похожа на уютный маленький уголок для чтения с двумя удобными креслами, гигантским камином и несколькими книжными полками, заполненными всем, от научной литературы до фэнтези.

Я опускаюсь в темно-фиолетовое кресло и включаю телефон. В нем уже есть контактная информация моих сестер и установлено приложение для видеочата. Я делаю глубокий вдох и звоню Психее.

Она отвечает немедленно.

— О, слава богам. — Она откидывается назад. — Она здесь!

Каллисто и Эвридика появляются позади нее. Любой, кто посмотрит на нас четверых, не подумает, что мы сестры. Технически, мы все сводные сестры. Моя мать пережила четыре брака, прежде чем достигла своей цели стать одной из Тринадцати и перестала нуждаться в мужчинах для реализации своих амбиций. У всех нас карие глаза нашей матери, но на этом сходство заканчивается.

Эвридика выглядит готовой заплакать, ее светло-коричневая кожа уже покрылась пятнами.

— Ты жива.

— Да, я жива. — Чувство вины пронизывает меня насквозь. Я слишком беспокоилась о том,

чтобы подобраться

как можно ближе к Аиду, чтобы не забыть связаться со своими сестрами. Эгоистично. Так эгоистично с моей стороны. Но тогда как еще назвать мой план навсегда покинуть Олимп? Я отгоняю эту мысль. Каллисто наклоняется вперед и окидывает меня критическим взглядом.

— Ты выглядишь… хорошо.

— Я в порядке. — Как бы ни было заманчиво преуменьшать ситуацию, быть абсолютно честной с

ними — единственный выход. — Мы с Аидом заключили сделку. Он будет охранять меня, пока я не смогу выбраться с Олимпа.

Каллисто прищуривается.

— Какой ценой?

Вот в чем суть всего этого. Я выдерживаю ее пристальный взгляд.

— Если Зевс сочтет меня менее желанной, потому что я спала Аидом, он не будет пытаться

преследовать меня, когда я уйду. — Когда мои сестры просто смотрят на меня, я вздыхаю. — И да, я в ярости на мать и в ярости на Зевса, и я хотела доказать свою точку зрения.

Психея хмурится.

— Сегодня утром распространился слух, что вы с Аидом, ну, занимались сексом на глазах у

половины нижнего города. Я думала, что это просто люди сплетничают чепуху, но…

— Это правда. — Я чувствую, как мое лицо краснеет. — Наш план не сработает, если это просто притворство. Это должно быть по-настоящему.

Следующей говорит Эвридика, моя милая и невинная сестра, ее голос низкий и яростный.

— Мы приедем за тобой прямо сейчас. Если он думает, что может заставить тебя…

— Никто меня ни к чему не принуждает.

Я поднимаю руку. Я должна опередить это. Я должна была знать, что попытка быть скрытной и неточной только разожжет каждый из их защитных инстинктов.

— Я скажу вам всю правду, но вы должны перестать реагировать и слушать.

Психея кладет руку на плечо Эвридики.

— Скажи нам, и тогда мы решим, как реагировать.

Это примерно самое хорошее предложение, которое я собираюсь получить. Я вздыхаю, а затем рассказываю им все. Как я настаивала на сделке. Постоянная материнская забота Аида. Как хорош с ним секс.

Я опускаю историю Аида с Зевсом, шрамы, покрывающие его тело, которые, без сомнения, произошли от пожара, убившего его родителей. Пожар, вызванный Зевсом. Я безоговорочно доверяю своим сестрам, но что-то во мне восстает против того, чтобы поделиться этой историей. Это не совсем секрет, но мне кажется, что это один из них, как часть знания, которым мы с Аидом делимся, которое еще больше связывает нас вместе.

И…

Я колеблюсь, но, в конце концов, с кем еще я могу поговорить об этом?

— Я чувствую, что могу дышать здесь.

Мне не нужно притворяться с Аидом, не нужно все время быть совершенной и яркой. Я чувствую себя так… Как будто я наконец начинаю понимать, кто я за маской.

В глазах Эвридики светятся сердечки.

— Только ты могла убежать и упасть в постель с сексуальным мужчиной, решившим сделать

все, чтобы защитить тебя. Ты действительно благословлена богами, Персефона.

— Это было не похоже на то, когда они объявили о помолвке.

Счастье Эвридики тускнеет.

— Нет, я полагаю, что это не так.

Психея смотрит на меня так, словно никогда раньше меня не видела.

— Ты уверена, что все это не хитроумная ловушка? Вы разработали эту защиту не просто так.

Я подавляю свое инстинктивное отрицание и заставляю себя подумать об этом.

— Нет, это не хитроумная ловушка. Он ненавидит Зевса так же сильно, как и я; у него нет причин

думать, что, сломав меня, он причинит вред кому-то, кроме меня. В любом случае, он не такой. Он совсем не похож на остальных из Тринадцати. — Это, я знаю, правда. Я выжила, двигаясь по кругу власти и влияния Олимпа так долго, доверяя своим инстинктам и лжи сквозь зубы. Мне не нужно ложиться с Аидом. Более того, мои инстинкты отмечают, что я в безопасности.

— Ты уверена? Потому что мы все знаем, что ты была очарован титулом Аид…

— Аид — не проблема. — Я не хочу рассказывать им то, что знаю о маме, но им нужно знать. — Мать

угрожала перекрыть всю линию снабжения нижнего города, пока Аид не вернет меня.

— Мы знаем. — Каллисто проводит рукой по своим длинным темным волосам. — Она

разглагольствовала об этом с тех пор, как ты ушла, доводя себя до исступления.

— Она волнуется, — говорит Эвридика. Каллисто фыркает. — Она злится. Ты бросила ей вызов и

оставила ее с пирогом на лице перед остальными Тринадцатью. Она сходит с ума, пытаясь сохранить лицо.

— И она беспокоится. — Эвридика бросает взгляд на нашу старшую сестру. — Она убиралась.

Я вздыхаю. Легко изобразить мою мать злодейкой рядом с Зевсом, но она действительно любит нас. Она просто не позволяет этой любви встать на пути ее амбиций. Моя мать может быть с каменным лицом, отдавая приказы, как генерал, собирающийся идти в бой, но когда она волнуется, она убирается. Это ее единственная подсказка.

В конечном счете, это ничего не меняет.

— Она не должна была обрушивать это на меня.

— Никто с этим не спорит. — Психея поднимает руки. — Никто ни с чем не спорит. Мы просто

беспокоимся. Спасибо, что уточнила.

— Будьте в осторожнее. Я скучаю по вам.

— Мы тоже скучаем по тебе. — Психея улыбается. — Не беспокойся о нас. У нас здесь все под

контролем, насколько это возможно. Она вешает трубку до того, как я успеваю уточнить заявление.

Не беспокоиться о них.

Я не беспокоилась о них, на самом деле. До сих пор.

Я перезваниваю им. Звоню долго, прежде чем Психея берет трубку. На этот раз Каллисто и Эвридики нигде не видно, а Психея выглядит не такой бодрой, как несколько минут назад. Я хмурюсь.

— Что происходит? Что ты мне не договариваешь?

— Мы в порядке.

— Да, ты продолжаешь это говорить, но это звучит так, как будто ты пытаешься успокоить меня,

а я не успокоена. Говори прямо. Что происходит?

Она оглядывается через плечо, и свет в комнате становится немного тусклее, как будто она закрыла дверь или окно или что-то в этом роде.

— Я думаю, что кто-то следит за Эвридикой. На самом деле, не только она. Каллисто ничего не

сказала, но она на взводе даже больше, чем того требует ситуация. И я думаю, что видел одну и ту же леди последние три раза, когда покидал пентхаус.

Холодок пробегает у меня по спине.

— Они знают, где я нахожусь. Зачем им пытаться выследить тебя до меня?

Психея сжимает губы и, наконец, говорит:

— Я думаю, они следят за тем, чтобы никто из нас не попытался сбежать.

— Зачем маме… — я резко останавливаюсь. — Не Маме. Зевсу.

— Это моя мысль. — Психея проводит пальцами по волосам и крутит их — нервный жест, который

у нее был с тех пор, как мы были детьми. Она напугана.

Это из-за меня. Зевс не преследовал никого из нас до того, как я сбежала. Я закрываю глаза, пытаясь воспроизвести возможные сценарии, возможные причины, по которым он сделал это, помимо обеспечения их присутствия в верхнем городе. Мне не нравится то, к чему я все время возвращаюсь.

— Ты же не думаешь, что она подменит одну из вас в браке вместо меня, не так ли? Если это

так, то я должна вернуться. Я не могу быть причиной, по которой одна из моих сестер выходит замуж за этого монстра, даже если мне придется принять удар на себя, чтобы этого не случилось.

— Нет. — Она качает головой и снова трясет ею сильнее. — Абсолютно нет. Они загнали себя в

угол, объявив об этом публично. Они не могут заставить одного из нас занять твое место, не выглядя при этом дураками, и это единственное, чего не сделают Зевс и мать.

Это облегчение, но не такое большое, как мне бы хотелось.

— Тогда почему?

— Я думаю, он может попытаться обманом заставить тебя вернуться через реку Стикс. — Психея

выдерживает мой пристальный взгляд, такой серьезный, какой я ее никогда не видел. — Ты не можешь этого сделать, Персефона. Что бы ни случилось, ты должна держишься того же курса, что и Аид, и убираешься с Олимпа. У нас здесь все схвачено.

Холод пронизывает все мое тело. На что пойдет Зевс, чтобы вернуть меня? Я была так сосредоточена на том, как он может попытаться овладеть мной, что не смотрела под другими углами. Мать никогда не причинила бы вреда своим дочерям, даже если бы передвигала нас, как шахматные фигуры. Она может позволить нам испытать определенный уровень опасности, но она не законченный монстр. У меня такое чувство, что если бы я действительно пошла на этот брак, у нее был какой-то второстепенный план, чтобы убедиться, что я не закончу так, как другие Геры. Это не имеет значения, потому что она меня не спрашивала.

Но Зевс?

Его репутация не сфабрикована. Даже если то, что он убил жену, — всего лишь слухи, то то, как он расправляется с врагами, — нет. Он не поддерживает свою железную хватку на Олимпе, будучи добрым и внимательным и уклоняясь от грубых звонков. Люди повинуются ему, потому что боятся его. Потому что он дал им повод бояться его.

Психея, должно быть, видит страх на моем лице, потому что она наклоняется и понижает голос.

— Я серьезно, Персефона. У нас все в порядке, и здесь все под контролем. Не смей

возвращаться за нами.

Чувство вины, о котором я очень старательно не думала в течение нескольких дней, грозит вцепиться мне в горло. Я была так сосредоточена на своем плане, на своей конечной цели, что на самом деле не задумывалась о том, что мои сестры, возможно, расплачиваются за это.

— Я самая плохая сестра.

— Нет. — Она качает головой. — Ни капельки. Ты хочешь уйти, и тебе следует уйти. Мы все трое

могли бы уйти, если бы захотели.

Это не заставляет меня чувствовать себя лучше. Это может на самом деле заставить меня чувствовать себя хуже.

— Быть в этом пентхаусе, быть рядом с этими людьми… Это заставляет меня чувствовать, что я

тону.

— Я знаю. — Ее темные глаза полны сочувствия. — Тебе не нужно оправдываться передо мной.

— Но мой эгоизм…

— Прекрати. — В голосе моей сестры проскальзывает резкая нотка. — Если ты хочешь кого-то

обвинить, вини мать. Вини во всем Зевса. Боги, вини всех Тринадцать, если хочешь. Мы не выбирали эту жизнь. Мы просто пытаемся пережить это. Это выглядит по-разному на всех нас четверых. Не извиняйся передо мной и, конечно, не называй себя эгоисткой.

У меня горло горит, но я отказываюсь предаваться жалости к себе настолько, чтобы плакать. Я борюсь за улыбку.

— Ты довольно умна для младшей сестры.

— У меня есть две замечательные старшие сестры, у которых я могу учиться, — она отводит

взгляд. — Мне нужно идти. Звони, если тебе что-нибудь понадобится, но не смей менять свои планы ради нас.

Ярость в ее голосе гарантирует, что я этого не сделаю. Я заставляю себя кивнуть.

— Не буду. Обещаю.

— Хорошо. Береги себя. Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Затем она ушла, оставив меня пялиться в пустой камин и гадать, не совершила ли я ужасную ошибку.

Глава 19Аид

Сумерки крадутся по небу к тому времени, как я заканчиваю с различными делами, которые нужно было сделать сегодня, и отправляюсь на поиски Персефоны. Наша территория настолько подготовлена, насколько это возможно, к тому, что грядет. Я приказал своим людям сообщить, что могут быть перебои с поставками, и планировать соответствующим образом. Шпионы в верхнем городе находятся в состоянии повышенной готовности и готовы переправиться через реку в безопасное место. Все смотрят и ждут, что будут делать Зевс и Деметра.

Я устал. Действительно чертовски устал. Такого рода истощение, которое подкрадывается и тянет человека вниз между одним шагом и следующим.

Я не совсем понимаю, с каким нетерпением жду встречи с Персефоной, пока не вхожу в мини-библиотеку и не нахожу ее свернувшейся калачиком на диване. На ней одно из платьев, доставленных Джульеттой, насыщенного ярко-синего цвета, и она читает книгу. В камине потрескивает небольшой огонь, и сама нормальность этой сцены чуть не сбивает меня с ног. На долю мгновения я позволяю себе представить, что это зрелище будет встречать меня в конце каждого дня. Вместо того чтобы тащиться в свою спальню и рухнуть на матрас в одиночестве, я бы обнаружил, что эта женщина ждет меня.

Я отбросил эту фантазию. Я не могу позволить себе хотеть таких вещей. Не в общем, и не с ней. Временно. Все это временно.

Я беру себя в руки и шагаю дальше в комнату, позволяя двери тихо закрыться за мной. Персефона поднимает глаза, и затравленное выражение ее лица заставляет меня немедленно подойти к ней.

— Что не так?

— Кроме очевидного?

Я сажусь на диван рядом с ней, достаточно близко, чтобы быть приглашением, если она этого хочет, но достаточно далеко, чтобы дать ей пространство, если ей это нужно. Я едва успеваю устроиться, как Персефона забирается ко мне на колени и подтягивает ноги, пока не оказывается на моих бедрах. Я обнимаю ее и кладу подбородок ей на голову.

— Что случилось?

— Гермес доставила сообщение от моих сестер.

Я, конечно, знал об этом. Гермес, возможно, обладает сверхъестественной способностью проскальзывать мимо моих охранников, но даже она не в состоянии полностью увернуться от камер.

— Ты позвонила им, и разговор с твоими сестрами расстроил тебя.

— Я думаю, можно сказать и так. — Она расслабляется в нескольких дюймах от меня. — Я просто

сижу здесь, терзаясь жалостью к себе. Я эгоистичная дура, который запустил весь этот беспорядок в движение, потому что хотела быть свободной.

Я никогда не слышал, чтобы в ее голосе звучала такая горечь. Я осторожно поглаживаю ее в ответ, и она вздыхает, поэтому я делаю это снова.

— Твою мать не заставляли занимать позицию Деметры. Она хотела этого.

— Я в курсе. — Она проводит по моим пуговицам одним пальцем. — Как я уже сказала, это

жалость к себе, что почти непростительно, но я беспокоюсь о своих сестрах и боюсь, что я усугубила ситуацию, сбежав вместо того, чтобы просто следовать планам моей матери.

Я не уверен, что должен сказать, чтобы она почувствовала себя лучше. Одним из побочных эффектов того, что я единственный ребенок и сирота, является то, что у меня не так много социальных навыков. Я могу запугивать, угрожать и править, но комфорт — это за пределами моей компетенции. Я притягиваю ее ближе, как будто этого достаточно, чтобы снова собрать все ее разрозненные кусочки воедино.

— Если твои сестры хотя бы наполовину так же способны, как ты, с ними все будет более чем в

порядке.

Она издает дрожащий смешок.

— Я думаю, что они могут быть более способными, чем я. По крайней мере, Каллисто и Психея.

Эвридика еще молода. Мы защищали ее все эти годы, и теперь я задаюсь вопросом, не было ли это ошибкой.

— Из-за Орфея.

— Я думаю, он неплохой парень. Но он любит себя и свою музыку больше, чеммою сестру. Я

никогда не смирюсь с этим. Говоря это, она расслабляется, последние остатки напряжения уходят. Все, что требовалось, — это отвлечься. Может быть, я не так плох в утешении, как думал. Я откладываю информацию на потом, даже когда говорю себе, что она бесполезна. Время у нас уже на исходе, несмотря на то, что оно у нас есть до конца зимы. После этого не будет иметь значения, что я знаю, как утешить Персефону, когда она расстроена. Она уйдет.

Заманчиво использовать секс, чтобы отвлечь ее, но я знаю, что это не то, что ей сейчас нужно.

— Не хочешь выйти отсюда ненадолго?

То, как она оживляется, подтверждает, что это был правильный выбор. Персефона обращает на меня свои большие карие глаза.

— Правда?

— Да, правда. — Я подавляю желание сказать ей, чтобы она оделась потеплее. Мы не уйдем

далеко, и последнее, чего я сейчас хочу, это слишком сильно давить на нее, не тогда, когда она уже чувствует себя такой хрупкой. Я снимаю ее с колен и держу за руку, пока она стоит. — Пойдем.

Персефона лучезарно улыбается мне.

— Это еще один секрет, такой же, как теплица?

Я до сих пор не могу поверить, насколько интимно это было — поделиться этим с ней. Как будто она увидела часть меня, до которой больше никто не доберется. Вместо того чтобы отвернуться, она, кажется, понимает, что это место значит для меня. Я медленно качаю головой.

— Нет, это что-то другое. Небольшой взгляд за занавес нижнего города.

Во всяком случае, ее глаза загораются еще больше.

— Пойдем.

Пятнадцать минут спустя мы, держась за руки, идем по улице. Часть меня задается вопросом, не стоит ли мне убрать руку, но я, черт, не хочу этого. Мне нравится чувствовать ее ладонь на своей, наши пальцы переплетены. Я веду ее на восток от дома, задавая темп, который не будет слишком обременять ее. Неважно, что еще правда, Персефона еще не полностью оправилась от той ночи, которая привела ее ко мне. Или, может быть, я просто ищу предлог, чтобы позаботиться о ней.

Мы идем в легкой тишине, но я могу сказать, что ее мысли все еще заняты ее сестрами. Мне нечего сказать, что на самом деле успокоило бы ее на этой ноте, поэтому я решил предоставить ей опыт, который немного выведет ее из себя.

— Мы почти на месте.

Она наконец смотрит на меня.

— Ты собираешься сказать мне, где это?

— Нет.

— Какой дразнилка.

Я сжимаю ее руку.

— Может быть, мне просто нравится выражение твоего лица, когда ты впервые что-то

испытываешь.

Трудно сказать в сгущающихся сумерках, но я думаю, что она краснеет.

— Знаешь, если бы ты хотел отвлечь меня, секс всегда был бы хорошим вариантом.

— Я буду иметь это в виду. — Я сворачиваю в узкий переулок. Персефона без колебаний следует

за мной к большой металлической двери в конце. Я бросаю на нее взгляд.

— Нервничаешь?

— Нет, — немедленно отвечает она. — Я с тобой, и мы оба знаем, что ты не позволишь, чтобы со

мной что-нибудь случилось.

Я моргаю.

— Ты так уверен во мне?

Она улыбается, часть беспокойства в ее глазах рассеивается.

— Конечно, это так. Ты — страшный Аид.

Никто не трахается с тобой, а это значит, что никто не будет трахаться со мной, пока я с тобой. — Она наклоняется, ее грудь прижимается к моей руке. — Правильно?

— Верно, — слабо говорю я. Я даже не могу наслаждаться ее поддразниванием, потому что

слишком занят, потрясенный ее небрежным заявлением. Я с тобой, и мы оба знаем, что ты не позволишь, чтобы со мной что-нибудь случилось. Как будто это так просто. Как будто это правда.

Вот оно. Я бы совершил непростительные поступки, чтобы обезопасить Персефону. Но почему-то, когда она произносит это вслух, это становится намного более реальным.

Она доверяет мне.

Я указываю на дверь просто для того, чтобы чем-то заняться.

— Здесь достаточно света, чтобы изучить колонны, если хочешь.

— Хочу. — Она держит меня за руку, вглядываясь в белые колонны по обе стороны двери. Я

смотрю на нее вместо них, уже зная, что она видит. Пир в волшебном лесу с сатирами и нимфами, которые едят, пьют и развлекаются. Персефона наконец откидывается назад и улыбается мне.

— Ещё один порта

— Портал?

— Покажи мне, что за дверью, Аид.

Я толкаю дверь, и вздох Персефоны почти теряется в суматохе с другой стороны. Она начинает протискиваться мимо меня, но я продолжаю сжимать ее руку.

— Не нужно спешить.

— Говори за себя. — Ее глаза еще шире,

чем обычно, когда она рассматривает сцену перед нами.

Зимой крытый рынок работает большую часть ночей в неделю. Потолок теряется в темноте над нами, склад — это гулкое пространство — или было бы таким, если бы оно было пустым. В это время года здесь полно оживленных покупателей и продавцов. Полупостоянные киоски расположены узкими рядами. Все они одинакового размера, но владельцы сделали каждое помещение по своему уникальным яркими навесами и вывесками, рекламирующими все — от продуктов до мыла, десертов и безделушек. У всех них есть магазины, разбросанные по нижнему городу, но они хранят образцы своей продукции здесь.

У некоторых из этих людей были магазины с тех пор, как я был маленьким ребенком. Некоторые из них уходят в прошлое на несколько поколений. Весь склад наполнен шумом людей, покупающих и продающих, и запутанной смесью вкусных запахов еды.

Я использую шум как предлог, чтобы обнять Персефону за талию и притянуть ее ближе, чтобы сказать прямо ей на ухо.

— Проголодалась?

— Да? — Она все еще не сводит глаз с рынка. Сегодня вечером здесь не так многолюдно, как

будет по выходным, но все равно в рядах между киосками толпится большое количество людей. — Аид, что это такое?

— Зимний рынок. — Я вдыхаю ее летний аромат. — В теплое время года вся эта установка

перемещается в городской квартал, специально предназначенный для этой цели. Он открыт каждый вечер недели, хотя некоторые продавцы проходят через него.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Это похоже на тайный мир. Можем ли мы… Мы можем осмотреть его? — Ее любопытство и

радость — бальзам для моей души, которого я никогда не желал.

— Вот для чего мы здесь. — Я снова тяну

ее назад, когда она ныряет в толпу. — Сначала еда. Это мое единственное условие.

Персефона усмехается.

— Да, сэр. — Она приподнимается на цыпочки и целует меня в щеку. — Отведи меня туда, в твое

любимое место, где можно поесть.

Вот оно снова, ощущение того, что я делюсь с этой женщиной частицами себя, которые больше никто не видит. О том, как она ценит и наслаждается частицами меня, которые не являются частью строго Аида, правителем нижнего города, теневым членом Тринадцати. В такие моменты, как этот, она как будто действительно видит меня, и это опьяняет до крайности.

Мы заканчиваем у киоска с шаурмой, и я киваю Дэмиену за прилавком. Он улыбается мне.

— Давно не виделись.

— Привет. — Я подталкиваю Персефону ближе к кабинке. — Дэмиен, это Персефона. Персефона,

это Дэмиен. Его семья продавала шаурму на Олимпе, как долго? Три поколения?

— Пять. — Он смеется. — Хотя, если ты спросишь моего дядю, сейчас ближе к десяти, и, кроме

того, мы можем проследить наши линии до Греции до какого-то главного повара, который обслуживал самого Цезаря.

— Я верю в это. — смеюсь так, как он этого хочет. Мы обменивались подобными репликами

десятки раз, но ему это нравится, так что я более чем счастлив побаловать его.

— Нам два как обычно.

— Сейчас подойду. — Ему требуется несколько минут, чтобы собрать шаурму, и я позволяю себе

наслаждаться тем, как его плавные движения говорят о годах практики. Я до сих пор помню, как приходил сюда подростком и наблюдал, как отец Дэмиена проводит его через процесс принятия заказа и изготовления шаурмы, наблюдая за своим сыном с терпением и любовью, которым я завидовал. У них хорошие отношения, и это было то, что я хотел понежиться на периферии, особенно в те тревожные подростковые годы.

Дэмиен поднимает гироскопы.

— Бесплатно.

— Тебе лучше знать. — Я вытаскиваю наличные из кармана и кладу их на прилавок, игнорируя

его нерешительные протесты. Это тоже мы делаем почти каждый раз, когда я приезжаю. Я принимаю гироскопы и передаю один Персефоне.

— Сюда. — Я веду ее за угол склада туда, где несколько столов и стульев были расставлены и

прислонены к стене. Есть несколько похожих зон отдыха, разбросанных по всему району, так что независимо от того, где ты покупаешь еду, не нужно далеко ходить, чтобы найти место, где можно посидеть и поесть.

Я оглядываюсь и вижу, что Персефона смотрит на меня со странным выражением на лице. Я хмурюсь.

— Что?

— Как часто ты сюда спускаешься?

Мою кожу покалывает, и у меня возникает неприятное подозрение, что я краснею.

— Обычно, по крайней мере, раз в неделю. — Когда она просто продолжает пялиться, мне

приходится бороться с собой, чтобы не переступить с ноги на ногу. — Я нахожу хаос успокаивающим.

— Это не настоящая причина.

И снова она слишком проницательна. Как ни странно, я не возражаю против подробностей.

— Это всего лишь небольшая часть населения нижнего города, но мне нравится видеть, как

люди здесь занимаются своими делами. Так обычно и нормально.

Она разворачивает свою шаурму.

— Потому что они в безопасности.

— Да.

— Потому что ты заставляешь их чувствствовать себя в безопасными. — Она откусывает кусочек,

прежде чем я успеваю ответить, и издает откровенный сексуальный стон.

— Боги, Аид. Это потрясающе.

Мы едим в тишине, и абсолютная нормальность этого момента ударяет меня прямо в грудь. На какое-то время мы с Персефоной могли бы стать двумя нормальными людьми, путешествующими по миру без того, чтобы весь Олимп угрожал рухнуть, если мы сделаем неверный шаг. Это может быть первое свидание, или третье, или одно через десять лет. Я закрываю глаза и отгоняю эту мысль. Мы ненормальные, и это не свидание, и в конце нашего совместного времени Персефона покинет Олимп. Через десять лет я, возможно, буду в этом самом месте, наслаждаясь шаурмой в одиночестве, как и бесчисленное количество раз в прошлом, но она будет где-то далеко, живя той жизнью, для которой всегда предназначалась.

Ее пустая обертка шуршит, когда она комкает ее. Она наклоняется вперед с напряженным выражением лица.

— Покажи мне все.

— Мы никак не сможем увидеть все это сегодня вечером. — Прежде чем она успеет поникнуть, я

продолжаю. — Но ты можешь немного побродить сегодня вечером и возвращаться каждые несколько дней, пока не увидишь все, что захочешь.

Улыбка, которую она мне дарит, такая чистая, что кажется, будто она вскрыла мою грудину и обхватила кулаком мое сердце.

— Обещаешь?

Как будто я мог отказать ей в этом простом удовольствии. Как будто я мог отказать ей в каком-либо удовольствии.

— Обещаю.

Мы проводим час, бродя по стойлам, прежде чем я веду Персефону обратно ко выходу. За это время ей удалось очаровать каждого встречного, и в итоге мы получили охапку пакетов, наполненных конфетами, платье, которое привлекло ее внимание, и три стеклянные фигурки для ее сестер. Я почти чувствую себя виноватым за то, что сократил ее время, но мудрость этого становится очевидной, когда мы возвращаемся домой. К тому времени, как мы добираемся до нашего квартала, Персефона опирается на меня.

— Я не устала

Я борюсь с улыбкой.

— Конечно.

— Я не устала. Я просто экономлю энергию.

— Мм-хмм. — Я закрываю за нами дверь и рассматриваю ее. — Тогда я полагаю, что

должен сопротивляться желанию отнести тебя наверх и уложить в постель.

Персефона покусывает нижнюю губу.

— Я имею в виду, если ты хочешь нести меня, я полагаю, что могу свести свои протесты к

минимуму.

Это чувство, когда она сжимает мое сердце, становится только сильнее.

— В таком случае…

Я подхватываю ее, сумки и все остальное, наслаждаясь ее тихим визгом. Наслаждаюсь тем, как она так доверчиво кладет голову мне на грудь. Просто откровенно наслаждаюсь ею.

Я колеблюсь на площадке второго этажа, но она наклоняется и целует меня в шею.

— Отведи меня в постель, Аид.

Не в ее. Мою.

Я коротко киваю и продолжаю подниматься по лестнице в свою комнату. Я кладу Персефону на кровать и отступаю назад.

— Ты хочешь, чтобы я принес сюда твои вещи?

Она снова делает это очаровательное покусывание губ.

— Разве это не самонадеянно? Я знаю, что прошлая ночь — это одно, но я слишком настойчива в

этом, не так ли?

Может быть, но мне нравится, как она выделяет для себя место в моем доме, в моей жизни.

— Я бы не стал предлагать, если бы не хотел, чтобы ты была здесь.

— Тогда да, пожалуйста. — Она тянется ко мне. — Иди в кровать.

Я ловлю ее руки, прежде чем она начинает расстегивать мою рубашку.

— Собери свои вещи. Мне нужно сделать обход, прежде чем что-нибудь еще случится.

— Твои обходы. — Она пристально смотрит на меня, видя слишком много, как, кажется, всегда. Я

напрягаюсь, ожидая, что она задаст вопрос, спросит, почему я чувствую необходимость проверять замки, когда у меня есть одна из лучших систем безопасности, которые можно купить за деньги, и штат сотрудников службы безопасности. Вместо этого она просто кивает.

— Делай то, что тебе нужно. Я буду ждать.

Несмотря на то, что я хочу поторопиться, я знаю, что не смогу заснуть, пока не проверю все входы и выходы на первом этаже должным образом. Особенно теперь, когда Персефона здесь, доверяя мне свою безопасность. По всем правилам, это знание должно было бы добавить веса моим плечам, но я просто чувствую себя странно комфортно. Как будто так и должно было быть. Для меня это не имеет никакого смысла, поэтому я выбросил это из головы.

Я останавливаюсь в комнате охраны, чтобы пообщаться со своими людьми, но, как и ожидалось, ничего нового сообщить не могут. Какой бы ход ни сделал Зевс, его еще предстоит увидеть, но вряд ли он сделает это сегодня вечером.

У меня будет время сделать еще один шаг, но я не решаюсь это сделать. Еще нет, не сейчас, когда все так хорошо складывается с Персефоной. Лучше дать всему немного закипеть и посмотреть, что сделает Зевс, прежде чем мы сделаем что-нибудь еще.

Оправдание кажется чертовски неубедительным, вероятно, потому, что так оно и есть. Мне все равно. Я отгоняю эти мысли и возвращаюсь в свою комнату. Я не уверен, чего ожидаю, но это не значит, что я найду Персефону в своей постели, крепко спящей.

Я стою и смотрю, позволяя сцене накатывать на меня волнами. То, как она свернулась калачиком на боку, одеяла прижаты к груди свободным кулаком. Ее волосы уже спутанной массой рассыпались по подушке. Как она находится спиной к тому, что было на моей стороне кровати прошлой ночью, как будто она просто ждет, когда я присоединюсь к ней и обниму ее своим телом.

Я потираю большим пальцем грудину, как будто это облегчит боль там. Заманчиво присоединиться к ней в постели прямо сейчас, но я заставляю себя подойти к шкафу, раздеться и направиться в ванную, чтобы выполнить свой ночной ритуал.

Она точно там, где я ее оставил, когда я возвращаюсь, и выключаю свет, устраиваясь под одеялом. Может быть, я придаю этому слишком большое значение. Она заснула, но уже сказала, что не очень любит обниматься. То, что она здесь, еще не значит, что это приглашение…

Персефона тянется назад и хватает меня за руку. Она отползает назад ко мне, притягивая меня ближе, останавливаясь только тогда, когда мы соединяемся от туловища до бедра. Она тянет мою руку вверх, чтобы завернуться в одеяло у себя на груди, и сонно вздыхает.

— Спокойной ночи, Аид.

Я моргаю в темноте, больше не в силах отрицать тот факт, что эта женщина необратимо изменила мою жизнь.

— Спокойной ночи, Персефона.

Глава 20Персефона

Проходит день, потом другой, неделя перетекает в следующую. Я провожу свои дни, попеременно зацикливаясь на том, когда Мать и Зевс сделают свой ход, и погружаясь в отвлечение, которое предлагает жизнь с Аидом. Каждая комната — это новое исследование, содержащее тайну, которую я храню близко к сердцу. В каждом укромном уголке и щели есть полки, заполненные книгами с корешками, выцветшими от многих перечитываний. Я завоевываю по одной комнате в день, растягивая это путешествие, чувствуя, что становлюсь все ближе и ближе к тому, чтобы узнать человека, которому принадлежит это место.

Несколько раз в неделю мы посещаем зимний рынок, и Аид позволяет мне тащить его за собой, как любимую мягкую игрушку, пока я исследую его. Он также начал показывать мне другие скрытые сокровища, которые может предложить нижний город. Я вижу десятки колон, каждая из которых изображает уникальную сцену, связанную с бизнесом, который они поддерживают. Я никогда не устаю от того, как выражение его лица меняется от настороженного до немного благоговейного, когда он понимает, как сильно я ценю эти переживания. Я чувствую, что это позволяет мне лучше узнать эту часть города, да, но также и человека, который им управляет.

А ночи? Мои ночи наполнены тем, что я узнаю его совершенно по-другому.

Я закрываю книгу, которую читала, и смотрю на него. Он сидит по другую сторону дивана со стопкой документов и ноутбуком. Если я немного присмотрюсь, то почти смогу притвориться, что мы нормальные люди. Что он взял свою работу на дом с собой. Что я вполне довольна тем, что являюсь домохозяйкой или каким-то другим ярлыком, соответствующим моему нынешнему статусу.

— Ты там довольно напряженно думаешь, — говорит он, не поднимая глаз.

Я верчу в руках книгу.

— Это очень хорошая книга. Настоящая загадка. — Мой голос звучит совсем неубедительно.

— Персефона. — Серьезность в его тоне требует ответа. Правдивого ответа.

Слова всплывают прежде, чем я успеваю их обдумать.

— Ты не отвел меня снова в свою сексуальную темницу.

— Это не секс-темница.

— Аид, это само определение сексуальной темницы.

На этом он, наконец, откладывает свой ноутбук в сторону и уделяет мне все свое внимание. Его. брови сходятся на переносице.

— Мы хорошо проводили время.

— «Хорошее время» едва ли охватывать все это. Мне нравится исследовать твой дом и нижний

город. Мне нравится исследовать тебя. Мои щеки пылают, но я включаюсь. — Но ты сказал, что хочешь, чтобы люди относились к нам серьезно, и как они могут относиться к нам серьезно, если ты не относишься ко мне так, как они ожидают от тебя?

— Я не хотел делить тебя с вуайеристами из верхнего города. — Он говорит это так просто, как

будто не сбрасывает бомбу. Аид стягивает с меня одеяло, под которым я свернулась калачиком, и бросает его на пол.

— Хотя ты права. Возможно, они еще не шевеляться, потому что мы их не заставляли.

Я немного таю от ощущения его руки, сжимающейся вокруг моей лодыжки. С ним всегда так. Я продолжаю ждать, когда интенсивность спадет, когда свободный доступ друг к другу стирает блеск секса друг с другом. Этого еще не произошло. Во всяком случае, последние пару недель заставили меня хотеть его еще больше. Я, как собака Павлова. Он прикасается ко мне, и я мгновенно начинаю желать его.

О чем мы говорили?

Я мысленно встряхиваюсь и пытаюсь сосредоточиться.

— Мы пытаемся заставить их действовать?

— Мы пытаемся причинить им вред. Или ему, по крайней мере. — Аид скользит рукой по моей икре, чтобы зацепить сзади за колено и притянуть меня к себе на диван. Мы поднялись прямо

в его комнату после ужина в очаровательном маленьком ресторанчике дальше по улице, так что я все еще одета в одно из кокетливых платьев, которые Джульетта собрала для меня. Судя по тому, как Аид с жаром окидывает меня взглядом, ему еще больше нравится, когда он обхватывает мою верхнюю часть бедер.

— Покажи мне.

Я трясущимися руками опускаю руку и приподнимаю платье, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы он мог заглянуть под него.

Аид поднимает брови.

— Посмотри на себя, ты носишь трусики, как хорошая девочка.

— Да, ну, иногда мне нравится дразнить.

Я поднимаю юбку до талии и оттягиваю трусики в сторону. Не имеет значения, что Аид видел и целовал каждый дюйм моего тела. Это кажется порочным — делать такое, и ходить на грани этого чувства — зависимость, от которой я не уверена, что когда-нибудь избавлюсь. Я не могу думать об этом сейчас, не могу думать об этом после.

После того, как закончится зима. После того, как я обрету свободу. После того, как я навсегда уйду из жизни Аида.

Он притягивает меня еще на несколько дюймов ближе и наклоняется, чтобы устроиться между моих раздвинутых бедер. Один взгляд, и я снимаю трусики и приподнимаюсь на локтях. Аид прижимается открытым ртом к шелку поцелуем. Я хнычу.

— Боги, это так приятно.

Похоже, он не заинтересован в том, чтобы убрать мои трусики с дороги, медленно прорабатывая меня через ткань, делая меня мокрой и скользкой. Только когда я тяжело дышу и борюсь с собой, чтобы не приподнять бедра, он поднимает взгляд.

— Завтра у нас будет вечеринка

— …вечеринка.

— Мм-хм. — Он, наконец, наконец-то прижимается носом к трусикам, отодвигая их в сторону и

медленно, тщательно целует мою киску.

— Скажи мне, чего ты хочешь. Опиши подробно.

Мне приходится сдержать стон.

— Что?

— Сейчас.

Я смотрю на него сверху вниз. Он хочет, чтобы я описала, чего я хочу прямо сейчас, пока

он трахает меня языком? По-видимому, так. Я прикусываю нижнюю губу и пытаюсь сосредоточиться сквозь волны удовольствия, которые он посылает по моему телу. У меня было много времени, чтобы узнать свои вкусы и вкусы Аида, но это похоже на совершенно другой уровень.

— Я, э-э, я хочу…

Я не хочу ему говорить.

Я зарываюсь пальцами в его волосы и приподнимаю бедра, чтобы дать ему лучший доступ. Несмотря на мою хватку, Аид легко отрывается от меня. Его брови сходятся, когда он изучает мое лицо.

— Учитывая все, что мы сделали за последние несколько недель, чего ты можешь хотеть, что

заставляет тебя колебаться сейчас?

— Мне нравится быть с тобой. Мне нравится то, что мы делаем вместе.

Он хмурится еще сильнее.

— Персефона, если бы я не был готов дать тебе все, что тебе нужно, я бы не спрашивал.

Я не хочу. Я действительно, действительно не хочу этого. Это слишком неправильно, слишком грязно, даже для нас. Я знаю, что это в высшей степени лицемерно — вызывать Аида за то, что он сдерживается со мной, а затем поворачиваться и делать то же самое с ним, но это кажется другим. Это совсем другое.

Он двигается, пока я все еще борюсь с собой, садится и сажает меня к себе на колени. Моя спина прижата к его груди, мои ноги раздвинуты до внешней стороны его бедер. Точно так же, как я была в ту ночь, когда он заставил меня кончить, а потом я оседлала его член на глазах у всех.

В ту же ночь, которая посеяла фантазию, которую я боюсь озвучить.

Аид скользит рукой в мои трусики, чтобы обхватить мою киску ладонью и ввести в меня два пальца. Затем он замирает, удерживая меня на месте самым интимным из возможных способов.

— Ты напряжена, маленькая сирена. Это возвращает воспоминания?

— Конечно, нет. Почему ты так говоришь? — Я говорю слишком быстро, мой голос слишком

хриплый, чтобы моя бравада была хоть немного убедительной.

Он целует меня в шею и движется к моему уху.

— Скажи мне.

— Я не хочу.

— Ты думаешь, я буду судить тебя?

Дело не в этом. Я всхлипываю, когда он проводит пальцами по моей внутренней стенке. Просто так, правда срывается с моих губ.

— Я не хочу делать ничего такого, чего ты не хочешь делать.

Он замирает на одно долгое мгновение, а затем хихикает у моей кожи.

— Я задел тебя за живое той ночью, не так ли? — еще один восхитительный изгиб его пальцев.

Его голос грохочет у меня в ухе. — Скажи это. Расскажи мне, какие фантазии крутились у тебя в голове после той вечеринки.

Мое сопротивление рушится. Я закрываю глаза.

— Я хочу быть той, кто стоит на возвышении. Не в темном углу с тобой. Прямо там, в центре

внимания, пока ты трахаешь меня на глазах у всех. Где ты заявляешь на меня права и делаешь меня своей, где все могут видеть.

Он продолжает поглаживать мою точку G. — Это было так сложно?

— Да. — Я хватаю его за предплечье, но даже я не могу сказать, пытаюсь ли я оттолкнуть его или

заставить его прикасаться ко мне. — Я знаю, тебе не нравится, когда тебя так выставляют напоказ.

— Мммм. — Он покусывает мочку моего

уха. Он прижимает тыльную сторону ладони к моему клитору. — Ты думаешь, есть что-то, чего я не дал бы тебе, пока ты моя? Чертовски что угодно, маленькая сирена.

У меня нет слов, но это нормально, потому что у него, по-видимому, достаточно слов для нас обоих. Он продолжает эти медленные движения, непрерывный поток удовольствия проходит через меня, все туже и туже, как будто у нас есть все время в мире.

Время — это то, чего у нас нет.

Его свободная рука поднимается, чтобы сдернуть бретельки моего платья с моих плеч и позволить ему упасть до талии. Почему-то быть полуодетой, пока он трахает меня пальцами, кажется еще сексуальнее, чем если бы я была голой. Аид всегда знает, что выводит меня из себя сильнее всего, и он никогда не стесняется воплощать это в реальность.

— Я перегну тебя через стул и задеру твою юбку, чтобы все могли увидеть твою маленькую

нуждающуюся киску. Широко раздвинул тебя пальцами.

— Да, — выдыхаю я.

— Я отдам это тебе, любимая. Я отдам тебе все. — Он мрачно усмехается. — Ты хотела бы знать

правду?

— Да.

— Я тоже получу удовольствие, разыгрывая эту фантазию. — Он вводит в меня третий палец. -

Если я захочу раздеть тебя и трахать, пока ты не начнешь молить о пощаде, это именно то, что я сделаю. Потому что это доставляет мне удовольствие. Потому что это избавит тебя от этого. Потому что нет ничего, о чем ты могла бы меня попросить, чего бы я тебе не дал. Ты понимаешь?

— Да.

Вот оно, то, что я не могла до конца осмыслить, причина, по которой эта темная угроза была для меня такой многообещающей. Я должна была знать, что он поймет, не должна была сомневаться в нем.

Аид поднимает меня и перегибает через подлокотник дивана. Он задирает мою юбку и стягивает трусики до бедер.

— Не двигайся. — Он уходит на несколько секунд, и вот уже шуршит обертка от презерватива. А

потом он проникает в меня, дюйм за дюймом.

Эта поза создает более плотную посадку, и мои трусики мешают мне раздвинуть бедра. Это самое легкое рабство, какое только можно себе представить, но оно делает это в тысячу раз горячее. Аид цепляет пальцами мои бедра, а затем трахает меня. Я пытаюсь ухватиться за подушку, но мои пальцы скользят по коже, не в силах найти опору. Аид не колеблется. Он притягивает меня вверх и обратно к своей груди, одной рукой обхватывая мое горло, а другой опускаясь вниз, чтобы надавить на мой клитор. Каждое движение создает восхитительное трение, которое заставляет меня взлетать на новые высоты.

Его голос такой низкий, что я скорее чувствую его, чем слышу.

— Твоя киска принадлежит мне, и я могу делать с ней все, что мне заблагорассудится. На

публике. наедине. Там, куда я захочу. Так же маленькая сирена — моя.

— Если я твоя… — А я таковая и есть.

Несомненно, так оно и есть. Я не могу отдышаться, едва могу произнести следующие слова. — Тогда ты тоже мой.

— Да, — Его грубый голос в моем ухе. — Черт возьми, да, я твой.

Я кончаю жестко, извиваясь под его рукой и вокруг его члена. Аид наклоняет меня назад над диваном и кончает серией жестоких толчков. Он вырывается, и я едва успеваю упустить возможность почувствовать его у себя за спиной, прежде чем он возвращается и поднимает меня на руки. После того первого ночного посещения зимнего рынка я перестала притворно жаловаться на то, что он таскает меня на руках. Мы оба знаем, что было бы ложью, если бы я продолжала в том же духе, потому что я наслаждаюсь этими моментами так же сильно, как и он, кажется.

Он ведет нас в то, что стало нашей спальней, и опускает меня на пол. Я ловлю его за запястье, прежде чем он успевает подойти к выключателю, как обычно.

— Аид?

— Да?

Желание опустить взгляд, отпустить это, почти непреодолимо, но после того, как он потребовал, чтобы я была честна и уязвима с ним, я не могу требовать ничего, кроме того же взамен. Я встречаюсь с ним взглядом. — Оставь свет включенным? Пожалуйста.

Он замирает так неподвижно, что мне кажется, он перестает дышать.

— Ты этого не хочешь.

— Я бы не просила об этом, если бы не хотела. — Я знаю, что должна перестать давить, но,

похоже, ничего не могу с собой поделать. — Ты не веришь, что я не отвернусь?

Его дыхание прерывается.

— Дело не в этом.

Вот на что это похоже. Но высказывание этого ставит его в ужасное положение. Я хочу его доверия так же, как он, кажется, жаждет моего; навязывание проблемы — это не способ его получить. Неохотно я отпускаю его запястье.

— Хорошо.

— Персефона… — Он колеблется. — Ты уверена?

Что-то трепещет в моей груди, такое же легкое и текучее, как надежда, но почему-то более сильное.

— Если тебе это удобно, то да.

— Хорошо. — Его руки тянутся к пуговицам рубашки и останавливаются. — Хорошо, — повторяет он.

Медленно, о, так медленно, он начинает снимать свою одежду.

Даже когда я говорю себе не пялиться, я не могу не упиваться его видом. Я чувствовала его шрамы, но они на грани ужаса, когда видишь их на свету. Явная опасность, в которой он, должно быть, находился, боль, которую он пережил, заставляет меня затаить дыхание. Ожоги покрывают большую часть его туловища и спускаются по правому бедру. На его ногах есть несколько шрамов поменьше, но ничего на том же уровне, что на груди и спине.

Зевс сделал это с ним.

Этот ублюдок убил бы маленького ребенка так же, как убил родителей Аида.

Желание завернуть этого человека и защитить его делает мой тон свирепым.

— Ты прекрасен.

— Не начинай лгать мне сейчас.

— Я серьезно. — Я поднимаю руки и осторожно прижимаю их к его груди. Я прикасался к нему

там уже десятки раз, но это первый раз, когда я вижу его полностью. Часть меня задается вопросом, что случилось с ним за годы после пожара, который заставил его так эффективно прятаться, даже во время секса, и защитное желание, кружащееся во мне, становится сильнее. Я не могу залечить шрамы этого человека, ни внутренние, ни внешние, но, конечно, я могу хоть чем-то помочь?

— Ты прекрасен для меня. Шрамы — это часть этого, часть тебя. Они — знак всего, что ты

пережил, того, насколько ты силен. Этот ублюдок пытался убить тебя в детстве, и ты пережил его. Ты победишь его, Аид. Победишь.

Он одаривает меня подобием улыбки.

— Я хочу его бить. Хочу, чтобы он умер.

Глава 21Аид

Я просыпаюсь с Персефоной в своих объятиях. Это стало моей любимой частью дня, этот первый проблеск осознания и ее тепла. Несмотря на то, что она сказала в тот первый раз, она любит обниматься, и не имеет значения, с чего мы начнем, когда заснем, потому что она находит дорогу ко мне в темноте. Снова и снова, каждую ночь, которую мы проводим вместе в моей постели.

Если бы я был человеком, полным надежд, я бы увидел в этом признак чего-то большего. Я знаю лучше. Ей нравится то, что мы делаем вместе. Я ей даже нравлюсь, по крайней мере, в достаточной степени. Но единственная причина, по которой мы сейчас вместе, это то, что мы идем параллельными путями, чтобы заставить Зевса заплатить. В ту секунду, когда это будет сделано, все закончится.

Никто из нас глуп не настолько, чтобы не поверить, что последние несколько недель — это не что иное, как затишье перед бурей. Все думают, что Зевс громкий и дерзкий, но он всего лишь способ отвлечься от того, что он делает за кулисами. В течение трех недель он посещал вечеринки и вел себя так, как будто ничего не случилось. Деметра публично не выполнила свою угрозу, но поставки в нижний город значительно сократились. Если бы мы не потратили годы на подготовку к тому, чтобы быть отрезанными, мой народ страдал бы прямо сейчас.

Все ради гордости.

Я убираю золотистые волосы Персефоны с ее лица. Если бы я был лучшим человеком… Но это не так. Я встал на этот путь и доведу его до конца. Я должен быть рад, что она хочет разыграть фантазию, которую я описал ей в ту ночь. Может быть, ее траханья со мной недостаточно, чтобы заставить Зевса действовать, но каждый раз, когда она скачет на моем члене публично, мы приближаемся к этой точке. Каждый раз, когда мельница слухов вращается вокруг того, что люди видели во время посещения моей игровой комнаты, ее воспринимаемая ценность уменьшается в глазах Зевса. Блестящий ход, даже если я делаю его не по блестящим причинам.

Она хочет этого. Я хочу отдать это ей. Для меня это достаточная причина.

Персефона шевелится рядом со мной и открывает свои карие глаза. Она улыбается.

— Доброе утро.

Глухой удар в моей груди, который все чаще и чаще возникает рядом с ней, усиливается зубами и когтями. Я не могу удержаться от улыбки в ответ, даже когда часть меня хочет вылезти к чертовой матери из этой кровати и начать идти и не останавливаться, пока я не возьму себя под контроль. Просто потому, что я никогда не чувствовал ничего подобного раньше, это не значит, что я не осознаю, что происходит.

Я влюбляюсь в Персефону.

Может быть, у меня было бы время спасти себя, если бы я отступил сейчас, но я не так уверен. В любом случае, это не имеет значения. Я не остановлюсь, пока не придется, независимо от того, сколько боли это причинит в конце концов. Я снова приглаживаю ее волосы назад.

— Доброе утро.

Она прижимается ближе и кладет голову на мою покрытую шрамами грудь, как будто это зрелище не вызывает у нее отвращения. Кто знает? Может быть, это и не так. Хотя она была бы единственной. У меня были одни отношения очень давно, когда я был обнажен со своим партнером, и его реакция была достаточно сильной, чтобы гарантировать, что я никогда больше этого не сделаю. Может быть, другие были бы более приветливы, но я никогда не давал им такой возможности.

Не то чтобы я давал ей такой шанс сейчас.

— Все идет хорошо? — Ее рука дрожит, как будто она хочет прикоснуться ко мне, но затем она,

кажется, насильно удерживает ее на моей талии. Уважая, как мне все еще тяжело лежать здесь в утреннем свете с обнаженными шрамами.

— Ты мало говорил на этой неделе о линиях снабжения и тому подобном.

Я медленно выдыхаю и пытаюсь расслабиться. Я не знаю, хочу ли я, чтобы она прикасалась ко мне или не прикасалась. По-видимому, я ни хрена не понимаю, когда дело касается этой женщины. Это почти облегчение — сосредоточиться на более серьезной проблеме за пределами этой спальни.

— Мы находимся в режиме ожидания. Запасы продолжают сокращаться, но мы были готовы к

этому. Зевс даже не приблизился к нашим границам.

Она напрягается.

— Я не могу поверить, что моя мать могла быть такой жестокой. Мне так жаль. Я, честно говоря,

думала… — Она невесело смеется. — Я не знаю, о чем я думала в ту первую ночь. Что никто не будет искать меня, если я исчезну? Сейчас, когда я оглядываюсь назад, это кажется очень недальновидным.

— Это было не столько недальновидно, сколько ты была напугана и просто отреагировала. — Но

теперь я знаю Персефону достаточно хорошо, чтобы понимать, что действовать без плана равносильно непростительному греху. — Это просто означает, что ты человек. Люди иногда пугаются и убегают. Это не то, из-за чего тебе нужно корить себя.

Она тяжело вздыхает, но все еще смотрит на вещи за пределами этой комнаты.

— Я не могу быть просто человеком. Не тогда, когда все мое будущее висит на волоске. И даже

тогда я должна была думать о ком-то другом, а не о себе.

Итак, мы возвращаемся к тому же.

Я заключаю ее в объятия и крепко прижимаю к себе.

— Ты доверяешь мне, Персефона?

— Что? — Она вытягивает шею, чтобы увидеть мое лицо, ее темные брови сведены вместе. — Что

это за вопрос такой?

— Законный. — Я стараюсь не задерживать дыхание, пока жду ответа.

Слава богам, она не заставляет меня долго ждать. Персефона кивает, внезапно став серьезной.

— Да, Аид, я доверяю тебе.

Царапающее чувство в моей груди становится только сильнее. Такое чувство, что мое сердце пытается пробиться сквозь окаменевшую ткань, чтобы добраться до нее. Я быстро подхожу к тому моменту, когда я бы вскрыл себе грудь и вынул свое сердце только для того, чтобы подарить его ей. Что, черт возьми, со мной не так? Она уйдет. Она всегда уходила.

Я никогда не думал, что она заберет мое разбитое сердце с собой, когда уйдет.

— Аид?

Я моргаю и отталкиваю новое откровение.

— Если ты мне доверяешь, то поверь мне, когда я говорю, что у тебя все получается лучше, чем

у кого-либо другого в твоей ситуации.

Она снова хмуро смотрит на меня.

— Это не так просто.

— Все именно так просто.

— Ты не можешь просто приказать, чтобы это было так, и стереть все сомнения из моей головы.

Я хихикаю.

— Я бы не стал, даже если бы мог. Ты мне нравишься, когда с тобой трудно. Персефона

сдвигается, перекидывая ногу через мои бедра и поднимаясь, чтобы оседлать меня.

С растрепанными волосами и телом, освещенным слабым утренним солнцем, пробивающимся сквозь занавески, она выглядит как какая-то весенняя богиня, вся теплая и землистая.

Она выдерживает мой пристальный взгляд.

— Раз уж мы заговорили о доверии, я хочу поговорить о защите. — Она держится совершенно

неподвижно, как будто не замечает, что мой член тверже прижимается к ней. — Например, я бы хотела перестать ею пользоваться.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты не обязана этого делать.

— Я знаю, Аид. Мне не нужно делать с тобой ничего такого, чего я не хочу делать.

То, как легко она это говорит, заставляет меня чувствовать… Она просто заставляет меня чувствовать. Много. Я осторожно положил руки ей на бедра.

— Я регулярно сдаю анализы.

Она кивает, как будто не ожидает меньшего, ловя меня на слове. Абсолютное доверие, которое она мне оказывает, немного ошеломляет. Персефона накрывает мои руки своими.

— Я ни с кем не был после моей бывшей девушки, и после этого меня проверяли. Я также

принимаю противозачаточные средства — внутриматочная спираль.

— Ты не обязана этого делать, — повторяю я. Я хочу быть внутри нее без преград больше, чем я

хочу почти ничего прямо сейчас, но я также не хочу, чтобы она соглашалась на то, к чему она не готова на сто процентов. Мне действительно следовало бы уже получше узнать Персефону.

— Аид. — Она не двигается. — А ты не хочешь? Потому что ничего страшного, если ты этого не

хочешь. Я знаю, что во всей теме контроля над рождаемостью есть некоторое доверие, и если тебя это не устраивает, это тоже нормально. Я обещаю, что так оно и есть.

Мгновение я просто смотрю на нее в шоке. Когда в последний раз кто-то принимал во внимание мой уровень комфорта? Я не знаю. Я действительно понятия не имею, черт возьми. Когда я был с партнерами в прошлом, я был доминирующим, ответственной стороной, которая разрабатывала сцены и управляла ими. Мне нравится эта роль, нравится, когда другие подчиняются мне, но я не понимал, насколько я устал, пока Персефона не предложила мне мельчайшие соображения.

Она снова хмурится.

— О боги, я переступил черту, не так ли?

Мне жаль. Забудь, что я что-то сказала.

Я крепче сжимаю ее бедра, прежде чем она успевает пошевелиться.

— Подожди. Дай мне секунду.

— Потрать столько времени, сколько тебе нужно. — Она говорит это так кротко, что я чуть не

смеюсь.

Я наконец-то взял себя в руки.

— Я думаю, мы на одной странице. Я говорю медленно, нащупывая свой путь. — Если ты в

какой-то момент передумаешь, мы вернемся к презервативам.

— Если ты тоже передумаешь. — Она одаривает меня счастливой улыбкой и сжимает мои

запястья, медленно поднимая мои руки, чтобы обхватить ладонями ее груди. — Никогда не было лучшего времени для начала, чем сейчас.

— Не могу с этим поспорить.

Она приподнимает брови.

— В самом деле? Ты не собираешься даже немного поспорить? Какое разочарование.

Я хватаю ее сзади за шею и тяну вниз, навстречу своему рту. Как бы мне ни нравилось перекидываться с ней репликами, сейчас я не в настроении. Степень доверия, которое она мне оказывает, поражает меня до такого уровня, с которым я не готов иметь дело. Это не так обманчиво просто, как говорить друг другу правду. Она верит мне на слово, что в этот момент со мной она в безопасности.

Персефона тает у меня на груди, жадно встречая мой поцелуй. Я провожу руками вокруг, чтобы схватить ее за задницу и приподнять ее настолько, чтобы мой член зазубрился у ее входа. Я стою совершенно неподвижно, давая ей достаточно времени, чтобы передумать. Мне действительно уже следовало бы знать лучше. Она встала на этот путь и готова с нетерпением мчаться вперед точно так же, как, кажется, делает со всем остальным.

Она медленно кружит бедрами, двигая головкой моего члена внутри себя. Персефона переходит на шепот мне на ухо. -

— Это кажется таким порочным, не так ли? Ты такой твердый, это сводит меня с ума. — Она еще

раз поворачивает бедра. — Поговори со мной, Аид. Скажи мне, как хорошо я себя чувствую. Мне нравится, когда ты льешь сексуальную грязь мне в уши, пока ты внутри меня.

Мне это тоже нравится. Я позволяю своим рукам скользнуть вниз по ее заднице, чтобы погладить точку, где изгиб встречается с задней частью и верхней части бедер.

— Ты такая тугая и влажная, маленькая сирена. Я думаю, тебе нравится быть плохой.

— Да. — Она опускается на меня еще на

один медленный дюйм.

— Не прикидывайся скромницей. Ты хотела мой член. Теперь возьми его. -

Она стонет и опускается до упора, вкладывая меня в ножны по самую рукоятку. Я запускаю

пальцы в ее волосы и притягиваю ее ближе для еще одного поцелуя. Это грязно и чертовски идеально. Это становится еще лучше, когда она начинает двигаться, покачивая бедрами, даже когда она борется с тем, чтобы не прервать поцелуй. Я уже могу сказать, что этого будет недостаточно.

Я отпускаю ее и толкаю в спину, чтобы прижать руку к центру ее спины, призывая ее сесть.

— Оседлай меня.

Она повинуется, выгибая спину и оседлав меня медленными, декадентскими движениями. Я смотрю, как мой член исчезает в ее киске, и мне приходится бороться, чтобы не кончить от одного этого зрелища. Ощущение того, что между нами нет преграды, то огромное доверие, которое она мне оказывает, — все это слишком опьяняюще. Я не могу думать. Я чувствую, что испытываю больше, чем телесные ощущения, потому что единственное, что я могу сделать, это держаться за нее, пока она трахает меня медленно и тщательно.

Она золотая богиня, а я всего лишь смертный, который никогда не будет достоин ее.

Персефона снова хватает меня за запястья, перемещая одну руку на вершину своих бедер.

— Прикоснись ко мне. Пожалуйста, Аид. Заставь меня кончить. — Она перемещает другую руку,

чтобы обхватить горло, и наклоняется к контакту. — Не останавливайся.

Сладкий трах.

Я напрягаю руку, позволяя ей сильнее прижать горло к моей ладони, позволяя ей контролировать давление, и обводя большим пальцем медленные круги вокруг ее клитора. Ее глаза закрываются от удовольствия, а затем она кончает, ее киска сжимается вокруг моего члена. Это слишком. В другой раз я буду двигаться медленнее, продержусь дольше, но сейчас все, чего я хочу, — это последовать за ней в оргазме. Я вхожу в нее и удовольствие переполняет меня.

Персефона ловит мой рот, ловит меня в поцелуе, который замедляет все и возвращает меня в мое тело, клетка за клеткой. Я обнимаю ее и прижимаю к себе. Мое сердце кровоточит и болит, и это должно пугать меня, но это как-то чертовски успокаивает. Я этого не понимаю, но мне и не нужно.

Я целую ее в лоб.

— Давай примем душ и займемся делами.

— Правда? — Она прижимается ко мне, опьяняющее ощущение ее кожи на моей. — Я подумала,

может быть, мы могли бы просто прогулять и остаться в постели.

— Если мы это сделаем, то сегодня больше не сможем посетить оранжерею.

Она так резко поднимает голову, что чуть не врезается мне в подбородок. — Оранжерея?

Если бы у меня были какие-то сомнения относительно моих планов на этот день, счастье, написанное на ее лице, развеяло бы их.

— Да.

Она встает и слезает с меня, прежде чем я успеваю подготовиться к этому.

— Ну, тогда чего же ты ждешь? Время двигаться дальше.

Я смотрю на ее задницу, когда она пересекает комнату и исчезает за дверью в ванную. Через несколько секунд включается вода, и оттуда доносится ее голос.

— Идешь? Я думаю, мы сэкономим время, если будем принимать душ вместе. — Злая

мелодичность ее тона выдает ложь в словах.

Я ловлю себя на том, что ухмыляюсь, когда вылезаю из кровати и направляюсь в ванную.

— Экономить время и воду. Звучит как план.

Глава 22Персефона

Мы с Аидом проводим блаженный час в оранжерее, а затем делаем несколько остановок, возвращаясь к дому, чтобы он мог видеть и быть замеченным. Он прямо не говорит, что именно поэтому мы бродим по проходам хозяйственного магазина после того, как сделали то же самое в маленьком магазинчике на рынке, но я вижу, как люди смотрят на него. Судя по тому, как тщательно он отмечает пустые полки, я не сомневаюсь, что он составляет мысленный список пробелов в цепочке поставок и ищет способы заткнуть эти дыры, чтобы его люди не страдали.

Он резок и прямолинеен до грубости, но не может быть яснее, что его люди поклоняются земле, по которой он ходит. Я сбиваюсь со счета, сколько раз владельцы магазинов благодарили его за то, что он заботился о них, пока дела шли туго.

Более того, люди работают вместе, чтобы обеспечить заботу обо всех. Это менталитет, который я смутно помню со времен, предшествовавших переезду на Олимп, но годы, проведенные в верхнем городе, заставили его почувствовать себя новым и непривычным. Дело не в том, что все в верхнем городе эгоистичны или злы. Едва лишь. Более того, они берут пример с остальных Тринадцати и очень, очень хорошо понимают, что они никогда не бывают по-настоящему в безопасности.

Еще одно отличие в легионе, отделяющее Аида от Зевса.

Мы выходим из скобяной лавки и идем по улице. Мне кажется самой естественной вещью в мире вложить свою руку в руку Аида, как я всегда делаю, когда мы совершаем эти прогулки. Он переплетает свои пальцы с моими, и это кажется таким правильным, что я не могу дышать в течение нескольких шагов. Я открываю рот, чтобы сказать… Я даже не уверена.

Я вижу вывеску еще до того, как у меня появляется такая возможность. Я резко останавливаюсь.

— Что это? — спросила я.

Аид прослеживает за моим взглядом.

— Это зоомагазин. Семейный, принадлежащий уже трем или четырем поколениям, если я

правильно помню. Не считая троих, которые в настоящее время им управляют. — Он рассказывает историю точно так же, как рассказывал о семье, которая управляет киоском с шаурмой на зимнем рынке, не осознавая, насколько ново то, что у него есть эта информация, легко доступная по памяти.

— Мы можем зайти? — Я не пытаюсь скрыть волнение в своем голосе. Когда он приподнимает

одну бровь, я не могу удержаться от попытки объяснить. — Когда я была совсем маленькой, у нас было две собаки. Конечно, они были рабочими собаками — на ферме, промышленной или нет, ничто не пропадает даром, — но я любила их. Разумеется, держать домашних животных в высотке строго запрещено. — Мне приходится бороться с желанием подпрыгнуть на цыпочках, как ребенок. — Пожалуйста, Аид. Я просто хочу посмотреть.

Во всяком случае, его бровь поднимается еще выше.

— Почему-то я тебе не верю. — Но он одаривает меня одной из своих медленных улыбок.

Конечно, мы можем зайти, Персефона. Показывай дорогу.

Колокольчик звенит над нашими головами, когда мы входим в дверь. Я вдыхаю смешанный запах животных и древесной стружки, и во мне зарождается чувство, которое отчасти является ностальгией, а отчасти чем-то, что я не могу определить. Я не трачу много времени на размышления о своей жизни до того, как моя мать стала Деметрой и мы переехали в город. Она ни за что не оставила бы нас, и тоска по жизни, которая больше не была моей, казалась исследованием в безумии. Лучше, проще сосредоточиться на будущем и моем пути к свободе.

Я даже не знаю, почему зоомагазин возвращает все это обратно, но мое сердце сжимается в горле, когда я брожу по первому проходу, разглядывая морских свинок и ярко раскрашенных птиц. Мы доходим до конца возле прилавка и видим двух симпатичных чернокожих женщин, стоящих там, склонив головы над компьютером. Они поднимают глаза и замечают нас. Одна из них, женщина в выцветших джинсах и оранжевом вязаном свитере, улыбается в знак признания.

— Наконец-то решил последовать моему совету?

— Привет, Гейл. — Он проходит мимо меня, и она заключает его в объятия. — Мы просто делаем

обход.

— А, это. — Она отмахивается от этого. — Мы в порядке. Ты более чем убедился в этом. — Она

сжимает его плечи и смотрит на него снизу вверх. — Мы поддерживаем тебя. Несмотря ни на что.

Вот оно снова, абсолютная преданность, которой повелевает Аид. Он делает это без угроз и щедрых обещаний. Его люди последуют за ним на край света просто потому, что он уважает их и делает все возможное, чтобы о них заботиться. Это очень мощное зрелище.

Он кивает.

— Ценю это.

Она опускает руки и снова улыбается.

— Не думаю, что сегодня, наконец, тот день, когда я убедила тебя завести собаку или двух, чтобы ты не бродил по этому гигантскому дому в одиночку?

Я оживаю.

— Собаки?

Она наконец смотрит на меня, и ее отношение немного остывает.

— Обычно мы не держим в магазине собак, кроме Старика Джо. — Она указывает себе за спину

на собачью подстилку, в которой, как я думала, лежала куча полотенец. Голова поднимается, и я понимаю, что это вовсе не полотенца. Это Венгерская овчарка. Он откидывает волосы с глаз и широко зевает.

— О, мои боги. — шепчу я. — Аид, посмотри на это великолепное создание.

— Понятно, — сухо говорит он.

Гейл пожимает плечами.

— Как я уже говорила, мы обычно не держим здесь собак, но Джесси нашла коробку с ними у

Кипарисового моста. Я не знаю, решил ли кто-то из верхнего города бросить их там или это был один из наших, но… — Она вздыхает. — Иногда люди могут быть настоящими придурками.

На этом мне удается отвлечь свое внимание от собаки.

— Они просто бросили их там? — У меня нет абсолютно никакого права испытывать влечения к

этим щенкам, которых я никогда не видела, но я не могу отрицать, что это похоже на странный поворот судьбы. — Мы можем их увидеть?

— Да. — Она тычет большим пальцем через плечо. — Они у нас здесь, сзади.

Они выглядят так, как будто были достаточно взрослыми, чтобы их отняли от груди, так что нет худа без добра. — Я уже двигаюсь, проскальзывая мимо Аида и Гейл в указанном ею направлении. Конечно же, в задней части магазина установлена большая коробка. Я

наклоняюсь, заглядываю внутрь и ахаю.

— О, мои боги.

Их там три, все совершенно черные. Я не совсем уверена в породе — подозреваю, что это дворняги, — но они милые, когда спят в куче щенков в одном углу. Я протягиваю руку, затем останавливаюсь, чтобы посмотреть на Гейл.

— Можно?

— Во что бы то ни стало. — Большая часть холодности исчезает с нее, когда она смотрит на

меня, и я уверена, что вижу веселье, затаившееся в ее темных глазах. — Я так понимаю, ты собачница.

— Я сторонник равных возможностей для домашних животных. — Я опускаюсь на колени рядом с

коробкой и наклоняюсь, чтобы нежно провести рукой по спине щенка, лежащего поверх кучи. — Я и кошек люблю. Рыбок.

— Принято к сведению. — Теперь Гейл определенно борется со смехом, но это нормально. Я не

возражаю, чтобы она находила меня забавной.

— Аид, смотри.

Он опускается на колени рядом со мной.

— Я смотрю. — В его тоне есть что-то странное, и этого достаточно, чтобы заставить меня

отвлечься от щенков. О мои боги, они такие мягкие.

Я изучаю его лицо. Он выглядит почти огорченным.

— Что не так?

— Ничего.

Я морщу нос.

— Твои слова говорят «ничего», но выражение твоего лица говорит о чем-то совершенно другом.

Он вздыхает, но не так, как будто он раздражен. Больше похоже на то, что он сдается.

— Они очень милые. — Он наклоняется и осторожно берет одного из них на руки. Теперь он

действительно выглядит огорченным. — Их не следовало так оставлять.

Я осознаю, что Гейл возвращается к компьютеру вместе с женщиной, которая, должно быть, ее мать, давая нам пространство и, по крайней мере, иллюзию уединения.

— Такое часто случается, особенно если они не чистокровные. Они, по сути, бесполезны для

заводчиков и просто требуют большего количества ртов для кормления. Это дерьмово.

— Дерьмово, — вторит Аид. Щенок утыкается носом ему в грудь и со вздохом устраивается у него

на руках. Он гладит его по голове одним пальцем, как будто боится причинить ему боль. — Это ужасно, когда тебя не хотят.

Мое сердце болезненно сжимается. Я говорю, прежде чем даю себе возможность подумать.

— Тебе следует забрать одного из них.

Она права насчет этого большого пустого дома, и никто не любит тебя так, как собака. Он или она завоюет тебя прежде, чем ты успеешь оглянуться.

Он созерцает щенка, все еще методично поглаживая его.

— Это не очень хорошая идея.

— Почему?

— Легче не беспокоиться.

Я могла бы рассмеяться, если бы в комнате осталось хоть немного воздуха. Аид может притворяться, что ему все равно, но этот человек беспокоится больше, чем кто-либо другой, кого я когда-либо встречала. Он слишком старается держать людей на расстоянии, но, очевидно, не заметил, как эпически потерпел неудачу. Я не уверена, что должна быть тем, кто скажет ему, что мое дело отодвинуть занавес и показать ему правду о его обстоятельствах. Я не являюсь постоянным элементом его жизни. Эта мысль оставляет во мне чувство пустоты.

Внезапно я преисполнилась решимости убедить его купить этого щенка. Мысль об Аиде, одиноко бродящем по коридорам своего дома после того, как я уйду, повелителе пустоты и печали… Я этого не вынесу. Я не могу позволить этому случиться.

— Аид, ты должен взять щенка.

Он наконец смотрит на меня.

— Это важно для тебя.

— Да. — Когда он просто ждет, я даю ему кусочек правды. — У каждого должно быть домашнее

животное хотя бы раз в жизни. Это такое благословение, и я думаю, что это сделало бы тебя счастливым. Мне нравится думать, что ты счастлив, Аид. — Последнее звучит почти как признание. Как секрет, только между нами.

Он долго смотрит на меня, и я не могу понять, что происходит в его темных глазах. Он тоже думает о надвигающемся на нас крайнем сроке? Невозможно сказать. Наконец он медленно кивает.

— Может быть, собака не была бы плохой идеей.

Я не могу удержаться, чтобы не затаить дыхание.

— Правда?

— Да. — Его внимание переключается на оставшихся двух щенков. — Ему будет ужасно одиноко

без своих однопометников.

— Эм. — Я почти уверена, что мои глаза вот-вот выскочат из орбит. — Что?

Вместо того чтобы ответить прямо, он повышает голос.

— Гейл? — Когда она появляется снова, он кивает на щенков. — Мы возьмем их всех.

Она поджимает губы.

— Я не из тех, кто говорит тебе, как вести дела.

Он выгибает бровь.

— Когда это тебя останавливало?

— Три собаки — это много, Аид. Три щенка? Ты откусываешь больше, чем можешь прожевать. -

Она указывает на щенков. — И они изжуют в дерьмо твои дорогие туфли.

Его это не смущает. Он сам встал на этот путь, и его не переубедишь.

— Я выплачу персоналу надбавку за вредные привычки. Все будет хорошо.

На мгновение мне кажется, что она продолжит спорить, но в конце концов она пожимает плечами.

— Не приходи ко мне плакаться через неделю или две, когда у них действительно начнут

резаться зубы.

— Не буду.

Один последний взгляд, и она качает головой.

— Лучше позови кого-нибудь из своих людей, чтобы они помогли принести и унести. Ты не

приспособлен для щенков, так что нам нужно будет тебя загрузить.

— Считай, что это сделано. Мы достанем все, что ты сочтешь нужным.

Она уходит, все еще качая головой и бормоча что-то об упрямых мужчинах. Я поворачиваюсь обратно к Аиду и не могу удержаться от широкой ухмылки.

— Ты покупаешь трех собак.

— Мы покупаем трех собак. — Он легко поднимается на ноги, щенок все еще укачивается у него

на руках. — Ты должна была бы уже знать, что я не могу сказать тебе «нет», Персефона. Ты обращаешь на меня свои большие карие глаза, и я словно пластилин в твоих руках.

Я фыркаю. Я ничего не могу с этим поделать. — Ты полон дерьма.

— Следи за языком, — бормочет он, веселье освещает его глаза.

Я расхохоталась. Головокружение, пронизывающее меня, — это чистое, неразбавленное счастье. Чувство, на которое я не имею права, не сейчас, когда все нависло над нашими головами, но почему-то это делает его более ценным. Я хочу цепляться за этот момент, отбросить реальность и позволить нам провести это время без перерыва.

Потому что, что бы он ни говорил, эти собаки на самом деле не мои. Они принадлежат ему, так и должно быть. Я здесь до конца зимы, но это все. Потом я уйду, и они станут маленькой стаей Аида. Дружеское общение, которое он, надеюсь, позволит, даже если будет держать людей вокруг себя на расстоянии.

Мой маленький пузырек счастья мгновенно сдувается. Он заслуживает гораздо большего, чем та рука, которую ему протянула жизнь. Он заслуживает того, чтобы быть счастливым. Он заслуживает того, чтобы его окружали друзья и близкие, которые наполнят его гигантский дом смехом и впечатлениями. Он такой хороший человек, даже если он злодей в том, что касается Олимпа — по крайней мере, той части Олимпа, которая в него верит.

Требуется целых тридцать минут, чтобы достать все, что нам нужно, и чтобы появился человек Аида Харон с двумя парнями, чтобы помочь отвезти все это домой. Только когда я переступаю порог, я понимаю, что до сегодняшнего дня думала об этом месте как о доме. Что это больше похоже на дом, чем когда-либо был высотный пентхаус, принадлежащий моей матери, в присутствии моих сестер или без них.

Вспышка паники пронзает меня насквозь. Неважно, насколько мне нравится проводить время с Аидом, это не может быть домом. Я слишком многим пожертвовала, попросила своих сестер пожертвовать слишком многим, чтобы не доводить дело до конца сейчас. Я должна уйти после того, как мне исполнится двадцать пять, должна забрать свой трастовый фонд и уйти с Олимпа. Если я этого не сделаю… В чем вообще был смысл?

Я бы поменяла одну красивую клетку на другую. И это единственное, чего я не могу допустить.

Глава 23Аид

— Аид, мы опаздываем.

Я сижу на полу, пока три черных щенка играют у меня на коленях. Им потребовалась большая часть дня, чтобы привыкнуть к этому пространству, и мы решили освободить комнату рядом с внутренним двором, чтобы у нас был легкий доступ на улицу для перерывов на горшок. Так много всего нужно обдумать, что это почти отвлекло меня от того, что грядет.

Почти.

Я поднимаю глаза, и у меня перехватывает дыхание. Персефона прекрасна во всем, что на ней надето, но в черном она сногсшибательна. Этот цвет оттеняет ее золотистую кожу и светлые волосы. Это не совсем скрывает ее яркость, но создает ощущение случайного солнечного луча, который каким-то образом попал в Подземный мир. Платье прилипает к ее коже, как масло, стекая по груди и вниз по бедрам, чтобы упасть на пол у ее ног.

Она выглядит как гребаная королева.

— Аид?

Я мысленно встряхиваюсь, но не могу отвести от нее глаз.

— Ты прекрасно выглядишь.

Она смотрит на себя сверху вниз и проводит руками по бедрам.

— Джульетта превзошла саму себя в

этом. Оно обманчиво просто, но крой и ткань просто мастерские.

Я осторожно убираю щенков с колен и поднимаюсь на ноги.

— Это не выглядело бы так мастерски ни на ком другом.

— Теперь ты просто дразнишь меня. — Но она улыбается, как будто мои комплименты делают ее

счастливой. Мне приходится сдерживать порыв пообещать делать ей комплименты каждый день, если это вызовет такое выражение у нее на лице. Заметила ли она, как медленно расслабляется и раскрывается в последние несколько недель? Я заметил. Она перестала так тщательно следить за своими словами, перестала рассматривать каждый разговор как поле битвы, с которого она может не выйти с другой стороны. Еще одно явное свидетельство того доверия, которое она мне оказывает.

В том, как она чувствует себя в безопасности.

Она кивает щенкам, выражение ее лица становится снисходительным.

— Ты подумал об именах?

— Собака. — Я не это имел в виду. Я говорю это только для того, чтобы увидеть, как она

закатывает на меня глаза.

Она не разочаровывает.

— Гадес, у тебя три собаки. Ты не можешь называть их всех «собаками». Им нужны имена.

— Цербер. — Я указываю на самого крупного из троих, того, кто является явным лидером, даже в

этом возрасте. — Этот — Цербер.

— Мне нравится, — улыбается она. — Теперь, двое других.

— Я хочу, чтобы ты назвала их.

Ее брови сходятся вместе, и впервые с тех пор, как она вошла в комнату, она выглядит неуверенной. — Я не думаю, что это хорошая идея. — Потому что она уйдет.

Инстинкт подсказывает мне отступить, защитить себя, но крайний срок делает меня безрассудным.

— Персефона.

— Да? — Есть ли надежда в ее тоне? Я боюсь предполагать.

Есть тысяча вещей, которые я мог бы сказать прямо сейчас, тысяча вещей, которые я хочу сказать. Проведя с ней последние несколько недель, я стал самым счастливым человеком на моей памяти. Она бросает мне вызов и, в свою очередь, восхищает меня, и у меня такое чувство, что я мог бы знать эту женщину десятилетиями, и она все равно нашла бы способы удивить меня. Я вдруг отчаянно хочу, чтобы эта зима никогда не кончалась, хочу, чтобы весна никогда не наступала, хочу остаться с ней здесь навсегда.

Но вечности не существует. Не для нас.

Я подхожу к ней и обхватываю ее лицо руками.

— Если бы мы были другими людьми в других обстоятельствах, я бы встал на колени и умолял

бы тебя остаться в конце зимы. Я бы перевернул небо, землю и саму Преисподнюю, чтобы ты была со мной.

Она моргает на меня своими большими карими глазами и облизывает губы.

— Если… — Ее голос звучит так нерешительно, что я одновременно хочу заключить ее в объятия

и не хочу двигаться на случай, если она никогда не закончит это предложение. Она не оставляет меня в подвешенном состоянии надолго. — Если бы мы были другими людьми, тебе не пришлось бы умолять. Я бы пустила свои корни прямо здесь, в этом доме, и потребовалось бы катастрофическое событие, чтобы заставить меня уйти.

Если бы. Ключевое слово, жизненно важное слово, которое с таким же успехом могло бы стать стофутовой стеной между нами и тем будущим, которого я слишком глуп, чтобы не хотеть.

— Мы не другие люди.

Ее глаза немного блестят.

— Нет. Мы не другие люди.

Все мое тело тяжелеет, когда правда оседает в моих костях. Я люблю эту женщину. Я должен взять себя в руки, чтобы не сделать в точности то, что я сказал, не упасть на колени и не умолять ее остаться. Это нечестно по отношению к ней — выкидывать такой трюк. Я не хочу быть еще одним тюремщиком, на которого она будет обижаться. Персефона хочет свободы, и единственный способ, которым она может ее получить, — покинуть Олимп. Я не могу быть причиной, по которой она не выполняет свой план. Я отказываюсь быть ей.

Мой голос хриплый, когда я наконец выдавливаю слова. Не те, которые удержат ее со мной. Я мог бы любить ее — черт, от одной этой мысли у меня кружится голова, — но если я скажу ей, это все изменит. Это ловушка, в которую я не попадусь.

— Оставь мне частичку себя, маленькая сирена. Назови щенков.

Она поджимает губы и наконец кивает.

— Хорошо. — Персефона отступает назад, и я отпускаю ее. Я смотрю, как она наклоняется,

чтобы погладить щенков, которые теперь пытаются взобраться к ней на ноги. — Это будет Харибда.

— Харибда?

Она игнорирует меня. — А эта малышка будет Сциллой.

Я моргаю. — Эти имена — это… что-то.

— Так и есть, не так ли? — Она одаривает меня озорной улыбкой. — Они вырастут в них, я

уверена.

Джорджи врывается в комнату, бросает на нас один взгляд и упирает руки в бедра.

— Что вы все еще здесь делаете?

— Давать имена щенкам, — легко говорит Персефона. — Познакомьтесь с Цербером, Харибдой и

Сциллой.

Джорджи кивает, как будто эти имена совершенно нормальные и ожидаемые.

— Хорошие сильные имена для хороших сильных собак. А теперь убирайся отсюда и дай мне

поиграть с ними. — Она бросила один взгляд на нас, входивших в дверь раньше, и объявила щенков внуками, которых у нее никогда не будет. У меня такое чувство, что мне придется бороться с ней на руках, чтобы выиграть время с ними в будущем, но мы что-нибудь придумаем.

Я предлагаю Персефоне руку, и она кладет свою ладонь мне на предплечье, такая же грациозная и царственная, как королева, которой я назвал ее ранее. Пока мы идем по коридорам к подвальной комнате, я позволяю себе представить, на что это могло бы быть похоже, если бы у этого не было срока годности. Если бы она правила на моей стороне, темная королева для короля нижнего города.

Я бы не позволил ей бесконечно оставаться в тени. Я бы боролся за то, чтобы дать ей каждый кусочек солнечного света и счастья, которые смог бы найти.

Это не входит в наши планы.

Я заставляю свое внимание двигаться вперед и останавливаю нас прямо перед дверью.

— Ты же знаешь, как это бывает. Если ты передумаешь или захочешь, чтобы все прекратилось,

скажи мне, и все это прекратится.

Она одаривает меня подобием улыбки.

— Я знаю. — На секунду она выглядит взволнованной, но почти сразу же убирает его. — Я готова.

— Ничего страшного, если это не так.

Персефона открывает рот, кажется, передумывая.

— Я нервничаю больше, чем ожидала. В прошлый раз мы занимались сексом в тени, и даже

если бы люди смотрели, это было бы по-другому. Фантазия кажется такой горячей и настоящей, когда я думаю об этом, но знать, что это произойдет на самом деле, немного… пугающе.

Я изучаю выражение ее лица. Я не могу сказать, то ли у нее сильная нервозность, то ли она начинает жалеть, что попросила об этом.

— Ты не обязана этого делать.

— Я знаю. — Уверенность снова просачивается в ее тон. — Я знаю, что мне не нужно делать

ничего, чего я не хочу, когда я с тобой. — Персефона делает глубокий вдох и расправляет плечи. — Может быть, мы можем сыграть это на слух?

— Это звучит как план. — Я не знаю, что я сейчас чувствую. Я не против публичного секса в

центре внимания. При правильном участии заинтересованных сторон и четком наборе ожиданий это может быть чертовски жарко. Когда Персефона наконец призналась, что это то, чего она хочет, я был так же возбужден, как и она.

В ту ночь я не чувствовал себя таким разбитым. Я знал, что она мне небезразлична, но любовь? Я тридцать три года не испытывал этого чувства, так что наполовину убедил себя, что не способен на такие эмоции. Доверяю этой женщине, чтобы она сделала из меня лжеца.

Я заставляю нас снова двигаться, а затем мы проходим через дверь и входим в комнату. Несмотря на то, что я разослал приглашения сегодня утром, зал переполнен. Может, они и пришли сюда поиграть, но на самом деле пришли посмотреть еще одно представление со мной и светской львицей, которую я украл из-под носа у Зевса. Если бы только это было правдой. Тогда я мог бы оставить ее себе.

Я беру ее за руку и начинаю кружить по комнате. Единственный путь к трону ведет нас через несколько рядов стульев и диванов. Так было задумано, чтобы они смотрели на меня, как на тигра в зоопарке. Достаточно близко, чтобы прикоснуться, но они знают, что лучше не пытаться. Я вижу знакомые лица, когда мы проходим через комнату. Эрос снова здесь, мужчина под одной рукой, а женщина под другой. Он одаривает меня высокомерной улыбкой, когда мы проходим мимо. На этот раз, похоже, никто не начал вечеринку без нас.

Они все ждут шоу.

С каждым шагом походка Персефоны становится все более неестественной. Я оглядываюсь назад и вижу, что ее карие глаза остекленели, хотя ее солнечная улыбка на месте. Ее маска. Черт.

Мой трон пуст, как всегда. Я погружаюсь в него и сажаю Персефону к себе на колени. Она так напряжена, ее трясет, и это только еще больше подтверждает мои подозрения. Я подтягиваю ее ноги вверх и закидываю их себе на бедра, охватывая ее своим телом настолько, насколько это возможно.

— Сделай медленный вдох, Персефона.

— Я пытаюсь. — Она звучит так, словно тонет. Не в желании. Не в ожидании. В страхе.

Я беру ее за подбородок и поднимаю ее лицо вверх, пока она не встречается со мной взглядом.

— Я передумал.

— Что?

Я должен играть в эту игру осторожно. Она не поблагодарит меня за то, что я управляю ею, но я также не собираюсь позволять ей продолжать просто ради того, чтобы сделать это. Будут и другие вечера, другие возможности. Я не участвую в том, что может причинить ей вред. Я бросаю на нее долгий взгляд.

— Я не в настроении трахать твою хорошенькую киску на помосте этим вечером.

Облегчение вспыхивает в ее глазах, и она застенчиво улыбается.

— Я настолько прозрачна?

— Я научился читать тебя лучше, чем большинство. — Я наклоняюсь ближе. — Хотя я говорю

правду. Я еще не готов выставить тебя на всеобщее обозрение на этом уровне. Мне нравится, что мы остаемся в тени, что то, что у нас есть, предназначено только для нас. Простишь меня?

— Всегда. — Она расслабляется рядом со мной и быстро целует меня в уголок рта. — Это звучит

так горячо в теории, но теперь, когда я здесь…

— Если ты решишь, что не готова воплотить это вне фантазии, все в порядке.

Она откидывается назад.

— Но это то, чего ты хочешь. В конце концов.

Я беру ее за руку и провожу большим пальцем по костяшкам ее пальцев.

— Да, мне это нравится. Однако частью этой привлекательности является ваше удовольствие.

Если тебя это не возбуждает, то это спорный вопрос.

— Мммм. — Она следит за нашими руками. — Может быть, мы можем начать сегодня вечером с

чего-нибудь в тени, на этом троне? Затем продолжайте оттуда в следующий раз?

— Если хочешь, — осторожно говорю я. Я не говорю о том, что нам потребуется намного больше

шести недель, чтобы разобраться со всеми грязными вещами, которые крутятся в ее впечатляющем мозгу. Это было бы нечестно, и я не хочу причинять ей боль, даже мимоходом.

— Но не сегодня вечером?

— Не сегодня, — подтверждаю я.

— Хорошо. — Кажется, она расслабляется еще больше, затем в уголках ее губ. появляется

лукавая улыбка. — В таком случае, Аид, я бы очень хотела начать ночь с того, что ты трахнешь меня в рот, сидя на своем троне.

Я сижу неподвижно. С момента первого раза ее губы обхватывали мой член десятки раз, но я не думаю, что когда-нибудь привыкну к этим грязным словам, исходящим от нее. Я тоже никогда не перестану жаждать их. Я не говорю ей, что ночь только началась. Она была уязвима со мной, и теперь она предлагает нам то, чего мы оба хотим, чтобы вернуть нас на более твердую почву. Я отпускаю ее и откидываюсь назад, обхватив руками спинку стула.

— Конечно, маленькая сирена. Встань на колени.

Она, не теряя времени, соскальзывает с меня и подчиняется. Даже стоя на коленях, она в каждом дюймом выглядит настоящей королевой. Она расстегивает переднюю часть моих штанов и вытаскивает мой член. Маленькая «дразнилка» облизывает губы и смотрит на меня снизу вверх.

— Они все смотрят, не так ли?

Мне не нужно смотреть, чтобы знать ответ, но я все равно это делаю. Теперь, когда они поняли, что повестка дня изменилась, есть горстка темных фигур, которые уже находятся в центре сцен и трахаются, но большинство из них развалились на диванах и стульях и смотрят в нашу сторону.

— Они не могут видеть ясно, но их воображение делает всю работу за них

— Мммм. — Она дрожит, и на этот раз это все желание. — Они смотрят на нас и видят, как ты

унижаешь собственность Зевса.

— Ты не его собственность. — Это звучит резче, чем я хотел бы.

Она обхватывает рукой основание моего члена.

— Я знаю. — Персефона дарит мне душераздирающую улыбку. — Испорть мне макияж, Аид.

Устрой хорошее шоу, только для нас.

Нас.

Эта женщина убьет меня, если продолжит так говорить, как будто мы против всего мира. Как будто мы команда, подразделение, пара. Но я ее не поправляю. Вместо этого я позволяю себе погрузиться в фантазию так же, как, кажется, это делает она. Фантазия о нас.

Я наматываю ее волосы на кулак и придаю своему выражению лица что-то холодное и сдержанное.

— Соси мой член, маленькая сирена. Сделай это хорошо.

— Да, сэр. — Она не колеблется, просто проглатывает меня, пока ей не приходится двигать

рукой, чтобы ее губы встретились с моим основанием. Она слегка давится, но это ее нисколько не останавливает. Я ничего не делаю, только держусь, пока Персефона достаточно легко набирает ритм, практически задыхаясь от моего члена при каждом движении вниз. Но, похоже, так оно и есть. Когда слезы размазывают ее тушь, а она оставляет помаду у моего основания и размазывает по краям губ, кажется, что я заставляю ее.

Даже не глядя, я чувствую, как сексуальное напряжение в комнате усиливается. Но я действительно смотрю. Я осматриваю комнату, пока Персефона борется за то, чтобы взять мой член в свое горло, видя тех, кто смотрит на сцену с вожделением, и тех, кто выглядит почти обеспокоенным.

Я ненавижу это.

Каждый раз, когда я участвовал в подобной сцене, это было сделано для того, чтобы создать еще один слой мифа об Аиде, чтобы укрепить репутацию человека, с которым нельзя шутить. Они и раньше смотрели на меня со страхом, и меня это никогда не беспокоило, потому что их страх служит определенной цели. Персефона — это не просто какой-то анонимный партнер, играющий определенную роль, прежде чем она вернется к своей обычной жизни. Не имеет значения, что ей нужна эта сцена, нужен конечный результат так же сильно, как и мне. Мысль о том, что они думают, что я порочу невесту Зевса исключительно из мести, сидит у меня в груди, как битое стекло.

Тот факт, что они верят, что что-то столь земное и естественное, как секс, может запятнать человека, только углубляет эти осколки.

Ее пальцы впиваются в мои бедра, и я перевожу взгляд с комнаты на Персефону. Она отодвигается от моего члена достаточно, чтобы сказать.

— Останься со мной, Аид. Мы единственные, кто имеет значение сегодня вечером.

Она права. Я знаю, что она права. Я закрываю глаза на вдох, два, и открываю их. Единственный в этой комнате, кто имеет значение, стоит на коленях между моих ног, смотрит на меня снизу вверх карими глазами, такими горячими, что удивительно, как мы оба не сгораем на месте. Она прекрасный беспорядок, и знать, что она позволила мне это? Это какое-то пьянящее дерьмо.

— Я здесь. — Я прочищаю внезапно сдавленное горло. — Я с тобой.

Она улыбается и снова берет мой член в рот, продолжая сводить меня с ума от удовольствия. Я не пытаюсь сдерживаться. Не тогда, когда Персефона так сладко сосет у меня, не тогда, когда она превратила это во что-то только для нас, а не в шоу для них. Я провожу большими пальцами по ее щекам, ловя слезы.

— Я почти на месте. — Предупреждение и обещание. Она сразу же набирает темп, посасывая

мой член, как будто ее искупление находится по другую сторону этого оргазма.

Я отпустил его. Вся комната сжимается до нее и меня, и удовольствие берет верх. Она проглатывает меня, когда я кончаю, сосет меня, пока мне не приходится спихнуть ее со своего члена. Персефона облизывает губы и одаривает меня счастливой улыбкой.

— Мне очень, очень нравится видеть тебя такой развязной.

Я очень, очень люблю тебя.

Каким-то образом я держу эти слова внутри. Я не могу сказать ей это, не приковав ее к себе, не разрушив все. Но… Я могу показать ей. Я могу сделать ей подарок в обмен на все, что она дала мне за последние несколько недель, накапливаясь в этой сцене. Эта женщина не заслуживает того, чтобы стоять на коленях. Она заслуживает того, чтобы ей поклонялись. Она заслуживает того, чтобы быть на троне как равная мне.

Я намерен поместить ее туда.

Я снова заправляю себя в штаны.

— Поднимись.

Она, должно быть, ожидает, что снова окажется у меня на коленях, потому что ее глаза расширяются, когда я двигаюсь и подталкиваю ее к стулу, который я только что занимал. На трон. Ее брови хмурятся, но я не даю ей шанса задать мне вопрос. Я просто опускаюсь перед ней на колени.

Ее глаза расширяются.

— Аид, что ты делаешь?

Мгновение я могу только смотреть на нее снизу вверх. Ее платье ниспадает на ноги и на пол, темный трон позади нее и тщательное освещение придают ее светлым волосам эффект ореола. Даже несмотря на то, что ее макияж далек от совершенства, нельзя отрицать силу, исходящую от каждой клеточки ее существа. Раньше я думал, что она выглядит как королева, но я чертовски ошибался.

Она чертова богиня.

Глава 24Персефона

Я не могу смотреть на остальную часть комнаты, поэтому полностью сосредотачиваюсь на мужчине, стоящем на коленях у моих ног. Неужели он не понимает, насколько это неестественно? Да, он и раньше стоял передо мной на коленях, но тогда все было по-другому. Личное, только между нами. Независимо от нашего положения, я не сомневаюсь, что он доминирует до глубины души. На самом деле он никогда мне не подчинялся.

Сейчас он тоже этого не делает.

Но похоже, что так оно и есть, и это все, что имеет значение для людей, которые являются свидетелями. Они смотрят, как Аид из Тринадцати преклоняет колени у ног женщины, сидящей на его троне. Я думала, что мы помечаем меня как его и только его, но это не вписывается в этот план.

— Что ты делаешь? — шепчу я.

— Отдаю дань уважения.

Слова не имеют смысла, но он не дает мне времени понять.

Он ловит подол моего платья и проводит руками вверх по моим ногам, увлекая ткань за собой. Обнажая мои икры, колени и бедра и, наконец, стягивая платье вокруг бедер.

Это так отличается от того раза, когда мы были в этой комнате в последний раз. Тогда я не беспокоился о скромности, была настолько вне себя от желания, что мне было все равно, кто видел, что мы делали в тени, но позиция Аида заставляет этот поступок казаться тайным.

Как будто это только для нас.

Он смотрит на меня так, как будто никогда не видел меня раньше, как будто я самая сильная в этом уравнении, и он действительно отдает дань уважения кому-то выше его по положению. Это не имеет смысла, но мое замешательство никак не ослабляет мое желание. Особенно когда он проводит большими пальцами по внутренней стороне моих бедер и призывает меня раздвинуться для него.

Его внимание приковано к моей киске.

— Тебе нравится сосать мой член.

— Виновата. Но ты и так это знал. — Мы оба говорим тихо, чуть громче шепота. Это придает

дополнительный уровень интимности этому моменту, несмотря на то, что на нас смотрят. — Аид… — Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что я должна сказать. — Что мы делаем?

Он отвечает ртом, но не словами. Аид опускает голову и целует мою киску. Долгая, томительная ласка, которая вытесняет все вопросы из моей головы. Они подождут. Прямо сейчас единственное правило — это удовольствие, и он раздает его сполна. Он перекидывает одну из моих ног через подлокотник кресла, широко раздвигая меня для себя.

Каждое облизывание и поцелуй, как будто он запоминает меня. Он не стремится к моему оргазму, это ясно, даже когда желание поет в моей крови. Может, он и набрасывается на меня, но Аид делает это так, словно это исключительно для его удовольствия. Каким-то образом это делает весь опыт намного горячее.

А потом я поднимаю глаза.

Не будет преувеличением сказать, что все глаза в комнате устремлены на нас. Люди перестали делать то, чем они занимались до того, как мы с Аидом ачали наше собственное маленькое шоу. Их похоть стекает по мне, возбуждая мою собственную еще больше. Сила и потребность переплетаются во мне, когда я встречаюсь с одной парой глаз за другой, когда я вижу в них зависть и желание.

Некоторые из них хотят быть мной.

Некоторые из них хотят быть теми, кто преклоняет колени у моих ног.

Отрицание их не похоже ни на что другое, что я когда-либо испытывала раньше. Мы

были правы, что держались в тени, не выставляли себя на всеобщее обозрение при свете.

Это намного лучше, создавать фантазию о запретном плоде, который каждый в комнате может видеть, но не трогать.

Все, кроме Аида.

Он засасывает мой клитор в рот, обрабатывая его языком. Это так шокирует после его легких прикосновений и дразнящих облизываний, что я выгибаю спину и срываю крик с моих губ. Напряжение в комнате усиливается на несколько ступеней, но я больше не смотрю на нашу аудиторию. Нет, только Аид привлекает мое внимание. Я запускаю пальцы в его волосы и зарываюсь в них, прижимая его к себе.

Он рычит у моей кожи, и это так порочно, что я едва могу это выносить.

— Заставь меня кончить, — шепчу я.

На секунду мне кажется, что он может отступить, напомнить мне, что независимо от того, насколько мы равны, сейчас он главный. Он не… он… повинуется.

Он вводит в меня палец, а затем два, поворачивая запястье, пока ищет место, которое сделает все мои суставы жидкими, даже когда он обводит мой клитор ровными кругами кончиком языка. Там, где раньше он создавал мое удовольствие ровными волнами, овладевая моим контролем, теперь он вызывает цунами желания, с которым у меня нет надежды бороться.

Я никогда не собиралась бороться с этим.

Я кончаю с его именем на устах, этот звук, кажется, поет в каждом уголке комнаты. Даже когда он смягчает свои прикосновения и уговаривает меня вернуться в мое тело, я потрясена ощущением, что ничто и никогда больше не будет прежним. Мы пересекли точку невозврата, которую никто из нас не осознавал. Теперь пути назад нет. Я не уверена, что хочу этого, даже если бы дорога оставалась открытой.

Аид наконец возвращает мое платье на место и встает. На первый взгляд он кажется совершенно сдержанным…по крайней мере, пока я не доберусь до его глаз. Они сходят с ума от той же потребности, что и у меня под кожей. Этого было недостаточно. Это едва сняло напряжение.

Он протягивает мне руку.

Я смотрю на него в течение одного удара сердца. Это кажется таким простым жестом, но даже в таком потрясении, как я, я знаю лучше. Он не требователен. Он просит. Ставя нас в равные условия. Единственное, чего я не понимаю, так это почему.

В конце концов, это не имеет значения. Я вкладываю свою руку в его и позволяю ему поднять меня на ноги. Он поворачивается лицом к остальной части комнаты, все из которых перестали притворяться, что делают что-то, кроме как пялятся на нас. Это кажется… странным, но не обязательно в плохом смысле. Они ждут нашей прихоти и будут ждать столько, сколько мы потребуем.

Это то, на что похожа власть?

Аид, кажется, пристально смотрит на каждого присутствующего.

— Будьте уверены, когда вы побежите обратно к своим высоткам и гламурной жизни в верхнем

городе, что вы говорите полную правду о том, что произошло здесь сегодня вечером. Она моя. — Его рука на мгновение сжимается вокруг моей. — И я принадлежу ей.

Это не было частью плана. Я не совсем уверена, что на сегодняшний вечер был какой-то план, особенно после того, как я струсила. Но Аид не объявляет меня своей так же, как он делал это с самого начала, так, чтобы спровоцировать Зевса.

Он заявляет, что это взаимно.

Это то, о чем мы говорили в частном порядке, но делать это так — это совсем другое. Я не знаю, что это значит. Поскольку я не знаю, что это значит, я могу только бороться, чтобы держать свое выражение под контролем, когда Аид поворачивает нас к выходу, и мы выходим из комнаты. Дверь едва закрывается за мной, когда я бормочу:

— Не устраиваешь вечеринку сегодня вечером?

— К черту их. — Он едва похож на самого себя. — Они здесь только для сплетен, а я не в

настроении играть злодея. — Он идет по коридору к лестнице, почти волоча меня за собой. — Они меня не видят. Никто, черт возьми, не видит меня, кроме тебя.

Мое сердце подскакивает к горлу.

— Что?

Но он больше ничего не говорит, пока мы не входим в его спальню, и он не захлопывает за собой дверь. Я никогда не видела его таким. Злой, да. Даже немного паникующим. Но это? Я не знаю, что это такое.

— Аид, что случилось?

— Я поклялся, что не буду этого делать.

Он проводит руками по волосам. — То, что у нас есть, непросто, но это самое честное, что я когда-либо было у меня с другим человеком, сколько себя помню. Это кое-что значит, Персефона. Даже если это ничего не значит для тебя, это значит для меня.

Я все еще не понимаю, но у меня, по крайней мере, есть ответ на этот вопрос.

— Это тоже кое-что значит для меня.

Это его немного успокаивает. Он падает на диван и резко выдыхает.

— Дай мне минуту. Это не твоя вина. Это дерьмо у меня в голове. Я просто… Мне нужна минута.

Но я не хочу давать ему ни минуты. Я хочу понять, что его так расстроило. Я хочу это исправить. Он дал мне так много за последние несколько недель, больше, чем я могу начать классифицировать. Я не могу стоять в стороне и позволять ему причинять боль, пока я кручу большими пальцами. Поэтому я делаю единственное, что приходит мне в голову.

Я подхожу к нему и опускаюсь перед ним на колени. Когда он просто наблюдает за мной, я втискиваюсь между его бедер, пока он не вынужден либо оттолкнуть меня, либо уступить дорогу. Он раздвигает ноги с еще одним из тех душераздирающих вздохов.

— Ты уже сосала мой член один раз сегодня вечером, маленькая сирена.

— Это не то, чем кажется. — Если бы я хоть на секунду подумала, что это поможет, я бы с

радостью взяла его в рот. Но секс этого не исправит. В этом я уверена.

Вместо этого я прижимаюсь к его торсу и обнимаю его, как могу. Он замер так тихо, что я могла бы подумать, что он затаил дыхание, если бы не чувствовала, как его грудь поднимается и опускается у моего лица. Медленно, о, так медленно, он обнимает меня, сначала нежно, а затем крепко прижимая к себе.

— Будет больно, когда ты уйдешь.

Он говорит так тихо, что я едва улавливаю слова. Когда они ударяют, это происходит с силой ядерного взрыва.

Конечно, я подозревала, что ему не все равно. Аид может быть страшен во многих отношениях, но он слишком честен, чтобы лгать своим телом. Он прикасается ко мне, как будто я что-то значу для него. Он отодвинул занавес над кусочками нижнего города, показывая мне то, что его волнует, впуская меня внутрь. Даже если я не позволяла себе слишком внимательно обдумывать последствия этого, я заметила. Конечно, я заметила.

Мне тоже не все равно.

— Аид…

— Я имел в виду то, что сказал раньше. Я не буду просить тебя остаться. Я знаю, что это

невозможно. — Он глубоко вздыхает.

Я прикусываю язык, прежде чем успеваю сказать что-нибудь еще. Он прав — я не могу остаться, — но это не меняет того факта, что я имела в виду то, что сказал ранее сегодня вечером. Если бы мы были другими людьми, это место было бы моим домом, а этот мужчина был бы моим.

— Три месяца показались мне вечностью, когда я согласился на это. — Тихий смех вырывается

наружу, приглушенный его рубашкой. — Теперь это не похоже на вечность. Осталось чуть меньше двух месяцев, и это похоже на мгновение ока. Отвернись слишком надолго, и время проскользнет мимо, оставляя расстояние между нами увеличивающимся.

Я никогда больше не увижу Аида.

Почему-то, учитывая все происходящее, мне это никогда не приходило в голову. Что я могу скучать по этому человеку. Что мне будет казаться, будто я вырываю часть себя, чтобы уйти. Глупые, глупые мысли. Прошло всего несколько недель. Может быть, одна из моих других сестер в то время так сильно влюбилась бы в партнера, но не я. Я поняла границы этого, когда так упорно боролась, чтобы заставить Аида согласиться на сделку. Это было только для вида, только потому, что у нас не было другого выбора.

Он бы не выбрал меня, если бы я не принадлежала Зевсу до того, как стала его.

Он бы даже не взглянул на меня дважды, на женщину, которая является воплощением всего, что он ненавидит в верхнем городе. Ходячий солнечный луч, фальшивая личность, которую я проецирую, чтобы заставить людей делать то, что я хочу.

Я откидываюсь назад и пытаюсь еще раз рассмеяться. Это звучит надломленно, ближе к рыданию.

— Я… — Что я должен сказать? Ничто не изменит наш курс. Наш общий путь длился недолго,

пока его жажда мести и мое стремление к свободе не пересекались.

Это никогда не должно было длиться вечно.

Это должно наполнить меня облегчением знать, что Аид не попросит меня остаться, что он не будет мутить воду вокруг нас вещами, которых никто из нас не должен хотеть. Нет. Вместо этого странное отчаяние пробивается сквозь мое тело, все выше и выше, пока не срывается с моих губ.

— Поцелуй меня.

Он колеблется лишь на мгновение, как будто для того, чтобы запомнить мои черты, прежде чем сократить крошечное расстояние между нами и завладеть моим ртом. Аид грубо целует меня, без всякой нежной заботы, которую он проявлял снова и снова. Хорошо. Мне не нужна его нежность. Я хочу, чтобы память о нем была вплетена в ткань моей души.

Он вскакивает на ноги и тянет меня за собой, едва прерывая поцелуй. Мы грубо стаскиваем одежду друг с друга, разрывая мое платье, когда ткань движется недостаточно быстро, заставляя пуговицы отлетать от его рубашки. Я все еще вырываюсь, когда он ведет меня назад через комнату к своей кровати.

— Я не могу ждать. — Я уже киваю.

Мне не нужно медленное соблазнение прямо сейчас. Он просто нужен мне.

— Поторопись.

Он поднимает меня, и я обхватываю ногами его талию. Малейшая корректировка- и его член входит в меня, руки Аидана моей заднице контролируют мое опускание на его длину. Быстро, быстро, слишком быстро. Мне все равно. Я извиваюсь, пытаясь оказаться ближе. Мы не перестаем целоваться, не можем насытиться. Кому нужно дышать, когда у меня есть Аид? Он — сам мой воздух.

Эта мысль должна была бы напугать меня. Может быть, так и будет, когда у меня будет немного времени подумать об этом. Прямо сейчас все, что у меня есть, — это потребность.

Он поднимает меня и опускает, используя свою силу, чтобы трахнуть меня там, где он стоит. Этого достаточно, чтобы у меня закружилась голова. Я отрываю свой рот от его достаточно надолго, чтобы сказать:

— Еще. Сильнее.

Я жду, что он отведет меня в кровать. Вместо этого он поворачивается и подходит к комоду, чтобы усадить меня на него. Аид сжимает мое горло, толкая меня назад, чтобы прижать к стене.

— Смотри. — Он едва похож на самого себя, его голос стал низким и злобным. — Посмотри, как

сильно я тебе нужен в этот момент. Когда ты станешь свободна и будешь преследовать мечту о жизни, которую хочешь, ты будешь вспоминаешь, как хорошо было быть наполненной мной, маленькая сирена. — Он врезается в меня, а затем отстраняется, его член блестит от моей влажности. Я не могу отвести взгляд. Я не хочу.

Аид продолжает соблазнять меня своими словами, заманивая в ловушку.

— Когда-нибудь, когда ты позволишь какому-нибудь мудаку соблазнить тебя, и ты оседлаешь его

член, вспомни сегодняшнюю ночь и знай, что они никогда не сравнятся со мной. Ты будешь думаешь обо мне, когда они внутри тебя.

Мой взгляд устремляется к его лицу, собственническая ярость там такая же горячая, как и то, что он делает с моим телом. Я хочу погрузиться в это и никогда не всплывать на поверхность. Но я не могу. Я не могу.

— Не будь жестоким, — выдыхаю я.

— Я жесток. — Он снова врезается в меня, соединяя нас так тесно, как только могут быть два

человека, и грубо целует меня. Он поднимает голову достаточно, чтобы сказать:

— Ты погубила меня, Персефона. Прости меня, черт возьми, если я хочу отплатить тебе тем же.

И тогда мне больше нечего сказать. Мы посвящаем себя нашим низменным «я», гоняясь за общим удовольствием. Когда я кончаю, мне кажется, что мой оргазм вырвали у меня, как будто это то, что я никогда не смогу вернуть. Аид следует за мной через несколько мгновений, соединяя нас вместе и утыкаясь лицом в мою шею, когда кончает.

Опускается тишина.

Я цепляюсь за него и держу глаза закрытыми, не желая позволять реальности вторгаться. Однако она там, парит на краю нашего угасающего удовольствия. Прохлада комнаты на нашей скользкой от пота коже. Боль в разных частях моего тела от того, что мы сделали друг с другом. Тяжелое его дыхание замедляется, даже когда мое делает то же самое.

Он наконец поднимает голову, но не смотрит на меня.

— Мне жаль.

Я должна позволить этому закончиться на этом. Мы можем кружить сколько угодно, но это ничего не меняет в нашей ситуации, в наших крайних сроках. Вместо этого я с трудом сглатываю.

— А мне нет.

Глава 25Аид

Я не сплю. Даже после душа и того, как я забрался в постель к Персефоне, держа ее в своих объятиях, пока ее дыхание выравнивается, сон не приходит ко мне. Я не могу избавиться от страха, который нарастал с каждой минутой с того момента, как я вышел из нее, мои резкие слова все еще звенят у меня в ушах. Я перешел черту, и то, что она сейчас рядом со мной, не меняет того факта, что это сделано.

Я не хочу ее отпускать.

Невозможный сценарий. Я мог бы с таким же успехом попытаться заарканить Луну, как попытаться удержать Персефону при себе. Даже если бы она была согласна, цена слишком высока. Ее мать никогда не признает, что ее дорогая дочь может предпочесть нижний город — может предпочесть меня — искрящемуся яду, который может предложить двор Зевса. Она будет продолжать наказывать моих людей, пытаясь заставить меня действовать силой. Мы можем продержаться несколько лет самостоятельно, если не будем слишком сильно напрягать линии снабжения, которые я наладил с Тритоном, но как только Посейдон или Деметра поймут, что происходит, этот путь будет закрыт для нас. Пострадают люди, безопасность которых зависит от меня.

А Зевс?

Он никогда не успокоится, пока Персефона рядом со мной. Я думал, что он уже сдела свой ход, но этот старый ублюдок хитрее, чем я ожидал. Он выступит против меня, но сделает это так, чтобы его нельзя было отследить. Если я не смогу это доказать…

Нет, есть тысяча причин выполнить мое соглашение с Персефоной и проложить ей путь к свободе. Есть только один способ попросить ее остаться — я люблю ее. Недостаточно. Этого никогда не будет достаточно, учитывая, шансы против нас.

Я так глубоко погружен в свои мысли, что мне требуется несколько мгновений, чтобы уловить звук звонящего телефона. Я поднимаю голову, но это не мой рингтон.

— Персефона.

Она шевелится и моргает своими большими карими глазами, глядя на меня.

— Аид?

— Тебе кто-то звонит. — Когда она продолжает пытаться стряхнуть сон, я выскальзываю из

кровати и хватаю ее телефон с комода. Быстрый взгляд на экран показывает, как имя Эвридики прокручивается по экрану.

— Это твоя младшая сестра.

Это заставляет ее двигаться. Она садится и одной рукой откидывает волосы назад, а другой тянется к телефону. Я ожидаю, что она примет звонок в ванной или гостиной, чтобы немного уединиться, но она включает громкую связь.

— Эвридика?

— Персефона? О, слава богам. Больше никто не отвечает. — Паника в голосе женщины

заставляет маленькие волоски у меня на затылке встать дыбом.

— Что происходит?

— За мной кто-то следит. Я должна была встретиться с Орфеем в этом баре, но он так и не

появился, и этот парень стал очень настойчивым, поэтому я ушла, но… — У нее вырывается всхлипывающее дыхание. — Он преследует меня. Здесь нет такси. Я не знаю, что делать. Вокруг были люди, но сейчас мы слишком близко к реке, и все улицы пусты. Я пытался дозвониться Орфею, но он не отвечает. Что мне делать, Персефона?

Чем больше напугана ее сестра, тем больше Персефона подавляет свои собственные эмоции, ее голос становится бодрым.

— Где ты? Твое точное местоположение.

— Э-э… — Звук ветра в динамике.

Джунипер и Пятьдесят Шестая.

Я встречаюсь взглядом с Персефоной. Ее сестра находится недалеко от реки Стикс, но недостаточно близко. Если она попытается пересечь границу, люди Зевса попытаются схватить ее. Если я это сделаю, то нарушу договор.

— Она должна добраться до реки, — бормочу я.

Персефона кивает. — Тебе нужно пересечь реку Стикс, Эвридика. Ты меня понимаешь? Если ты спустишься по Джуниперу, то увидишь мост. Я встречу тебя там.

Это знак страха Эвридики, что она даже не сомневается в этом.

— Мне страшно, Персефона.

— Мы идем.

Я уже двигаюсь, спешу в шкаф и натягиваю первые попавшиеся под руку вещи, а затем засовываю пистолет сзади за пояс. Я надеюсь, что сегодня вечером это нам не понадобится, но я хочу быть готовым. Я хватаю джинсы и топ для Персефоны. Она вешает трубку, когда я вхожу в комнату. Я пишу Харону, чтобы он встретил нас у двери с командой. Мы должны играть осторожно, но один взгляд на напряженное выражение лица Персефоны, и я знаю, что отброшу осторожность на ветер и сделаю все возможное, чтобы ее младшая сестра была в безопасности.

— Это моя вина.

Я уже качаю головой, прежде чем она заканчивает.

— Нет, не бери это на себя.

— Как ты можешь так говорить? Разве это не звучит знакомо? Незнакомый мужчина ведет

испуганную женщину к реке? Повсюду, словно, написано «Зевс».

Она права, но это ничего не меняет. Мы должны добраться до моста.

— Мы узнаем больше, как только доставим ее в безопасное место. Сосредоточься на этом

прямо сейчас.

Я почти ожидаю, что она будет спорить, но она расправляет плечи и делает медленный вдох.

— Хорошо.

— Пойдем.

Мы спешим вниз, чтобы найти Харона и остальных, ожидающих нас. Можжевельниковый Мост слишком далеко, чтобы добраться до него пешком с какой-либо степенью срочности, поэтому мы все набиваемся в две машины. Я держу Персефону за руку всю дорогу. Нет смысла пытаться развеять ее напряжение, особенно когда на линии кто-то, о ком она заботится. Единственное, что я могу сделать, это предложить то немногое утешение, которое у меня есть. Она продолжает звонить по номерам и, наконец, ругается.

— Этот ублюдок отправляет меня прямо на голосовую почту. Его телефон не был отключен

раньше, а теперь отключен.

Нетрудно догадаться, о ком она говорит. — Орфей не самый надежный. — Нейтральное утверждение, так как я не уверен, что ей сейчас нужно. — Я никогда не прощу его за это. — Ее глаза становятся холодными. — Я сама убью его, если что-то случится с Эвридикой.

На это нечего сказать хоть отдаленно полезного. Я убью его за тебя -

вряд ли это то романтическое заявление, которое хочет услышать человек, независимо от того, насколько он сейчас обеспокоен и взбешен. Наше прибытие на мост избавляет меня от необходимости придумывать лучший ответ.

Мы с визгом останавливаемся и вываливаемся из машины. Это похоже на ночь, когда люди совершают плохие поступки, воздух холодный и спертый, низкий туман поднимается от реки и стелется по земле. Это придает атмосфере жутковатый оттенок и затуманивает наше зрение.

Это напоминает мне ту ночь, когда Персефона пересекла реку Стикс.

Я следую за Персефоной к большим колоннам, которые стоят по обе стороны Можжевелового моста, что является четким указанием границы на нашей стороне реки. Это один из лучше освещенных мостов, и я знаю, что она ищет на другой стороне признаки своей сестры, как и я. Мы действовали быстро, но даже пешком она уже должна была быть здесь.

— Аид. — Страх в голосе Персефоны — это призыв, на который я не могу не ответить. Она

никогда, никогда не должна бояться. Не тогда, когда она со мной.

— Она будет здесь. — У меня нет права предлагать эту гарантию. Я не знаю обстоятельств, кроме

того, что Эвридику преследуют.

Как будто мои слова призывают ее, туман на другой стороне моста рассеивается, и появляется женская фигура. Она не убегает. Она спотыкается. Я не могу разглядеть детали на таком расстоянии, но она прижимает руку к телу, как будто она ранена.

Черт.

Персефона хватает меня за руку и издает бессловесный крик. Она делает один шаг, прежде чем я хватаю ее за талию. — Мы не можем перейти мост.

— Мы… — У нее нет шанса закончить.

Мужчина выходит из тумана позади Эвридики, как охотящийся ястреб за своей раненой голубкой. Персефона замирает, и когда она говорит, ее голос странно спокоен. — Отпусти меня.

Если я отпущу ее, она побежит к своей сестре, вероятно, играя на руку Зевсу. Означает ли это забрать ее с улицы сегодня вечером или более длительную игру, не имеет

значения. Это произойдет.

Если я буду удерживать ее, пока что-то случится с ее сестрой, я потеряю ее задолго

до конца зимы. Более того, я не смогу жить в мире с самим собой, если буду стоять сложа руки, пока этой женщине причиняют вред.

— Персефона…

Мужчина, охотящийся за Эвридикой, подбегает к ней и хватает за плечо, разворачивая ее. Она кричит, звук резкий и испуганный. Я двигаюсь до того, как пойму, что принял решение. Я поворачиваюсь и толкаю Персефону в объятия Харона.

— Не позволяй ей перейти мост. — Я буду единственным, кто заплатит за сегодняшние проступки.

Я ей этого не позволю.

Она ругается и борется с ним, но Харон крепко держит ее, прижимая руки к бокам и удерживая неподвижной, не причиняя ей вреда. Этого достаточно. Я бегу через мост к ее сестре быстрее, чем когда-либо за очень долгое время. Недостаточно быстро. Я знаю это, когда достигаю середины пути.

Нападающий на Эвридику бросает ее на землю. Она падает с глухим стуком, от которого у меня сводит живот, но она не лежит спокойно. Она даже не оглядывается на него. Она просто смотрит на свою сестру и начинает ползти к мосту.

— Эвридика!

Мучительный крик Персефоны дает мне крылья. Это и мужчина, нависший над ее младшей сестрой. Его лицо искажено свирепой гримасой. Он не кричит, но, несмотря на это, его слова доносятся издалека.

— Позови свою сестру, Эвридику. Кричи для нее.

Я подозревал, что за этим стоит Зевс; слова этого человека подтверждают это. Я не помню, как вытаскивал пистолет, но его холодная тяжесть ощущается в моих руках, когда я добираюсь до столбов на верхней городской стороне моста.

— Отойди от нее!

Он наконец-то, наконец-то смотрит на меня.

— Или что? — Вспышка металла в его руке, когда он наклоняется и хватает Эвридику за волосы. -

Ты не на той стороне реки, Аид. Прикоснись ко мне, и будут последствия.

— Я знаю. — Я нажимаю на спусковой крючок. Пуля попадает ему в запястье руки, держащей

нож, и он отшатывается от нее.

Один взгляд на сестру Персефоны, и становится ясно, что Эвридика не сможет

преодолеть расстояние между нами. В ее глазах пугающе пустой взгляд, который я слишком хорошо узнаю. Я часто видел это в зеркале, когда был ребенком. Она ушла куда-то внутрь себя, ведомая туда страхом и насилием.

Улица кажется пустынной, но я знаю лучше. У Зевса есть свои люди, которые следят за его стороной реки, так же, как у меня есть свои люди, которые следят за моей. Если я сойду с этого моста, все будет кончено. Война придет на Олимп.

Мужчина садится, прижимая запястье к груди, с уродливым выражением лица. Эвридика прерывисто всхлипывает. Как и раньше, я не помню, чтобы принимал решение сделать это. Одно мгновение, и я толкаю его на землю и бью по лицу. Черт, я вообще ни о чем не думаю. Единственное, что имеет значение, — это устранение угрозы. Каждый удар подпитывает что-то темное во мне, как будто я могу ударить этого мудака достаточно сильно, чтобы монстр в башне Додона почувствовал это. Еще один, и еще, и еще.

— Аид, Аид, остановись. — Крик Персефоны останавливает меня. У меня болят руки. Повсюду

кровь. Он уже давно перестал двигаться, хотя его грудь поднимается и опускается. Живой. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть через мост. Харон все еще прижимает Персефону к груди, но они оба выглядят потрясенными.

Они оба выглядят испуганными.

Какого хрена я делаю?

Я отрываюсь от мужчины и сажусь на корточки рядом с рыдающей женщиной.

— Эвридика.

Она отшатывается от меня.

— Не прикасайся ко мне.

— Эвридика, твоя сестра ждет тебя. — У меня нет времени на деликатности. Я хватаю ее за

подбородок и отодвигаюсь в сторону, чтобы она могла видеть Персефону на другой стороне моста. Мои окровавленные костяшки пальцев вряд ли создают обнадеживающую картину, но сейчас уже слишком поздно брать свои слова обратно.

— Можешь идти?

Она моргает большими темными глазами, ее страх так велик, что грозит поглотить нас обоих целиком.

— Я не знаю.

— Я собираюсь понести тебя. Не сопротивляйся мне. — Я не даю ей шанса подготовиться к

этому, просто поднимаю ее на руки и спешу обратно через мост. Я пробыл на территории Зевса в общей сложности две минуты, но я не настолько наивен, чтобы думать, что это не будет засчитано. Даже если он не организовывал это — а все улики свидетельствуют о том, что он это сделал, — он воспользуется возможностью, которую я ему только что предоставил.

Я готовлюсь к страху Персефоны. Она только что видела, как я потерял самообладание и жестоко избил человека. Она смотрит мне в лицо, смотрит на меня так, как будто никогда раньше меня не видела.

— Аид…

— Мы поговорим, когда вернемся домой.

Я продолжаю удерживать Эвридику и направляюсь к машине.

— Залезай. Сейчас же.

На этот раз Персефона не спорит. Она проскальзывает на заднее сиденье впереди меня и берет сестру за руку, когда я осторожно сажаю Эвридику рядом с ней. Ее карие глаза сияют.

— Спасибо, Аид, — тихо говорит она. — Я знаю цену.

— Позаботься о своей сестре. Я встречу тебя дома. — Я закрываю дверь, прежде чем она

успевает возразить и сделать знак Минте. — Забери их обратно. Заприте весь дом. Внутри никого. Чтобы никто не выходил. И я, черт, помоги тебе, если Гермес проскользнет мимо нашего периметра сегодня вечером.

Минте кивает и спешит к водительскому сиденью. Я не спускаю глаз с машины, пока она не скрывается из виду, а затем поворачиваюсь к Харону.

— Грядут неприятности.

Кожа Харона приобрела восковой оттенок.

— Ты пересек реку.

— У меня не было выбора.

Он открывает рот, как будто хочет возразить, но в конце концов качает головой.

— Думаю, это не имеет значения. Дело сделано. Что нам теперь делать?

Я стараюсь перестать реагировать и думать. Пойдет ли Зевс на лобовой удар, или он

попытается выкрутить мне руку, чтобы получить то, что он хочет, чтобы избежать тотальной войны? Я не знаю. Я,черт, не могу думать. Все, что я слышу, — это эхо крика Персефоны. Все, что я вижу, — это беспомощный взгляд ее сестры. И все, что я чувствую, — это боль в костяшках пальцев от избиения человека до полусмерти.

Я прижимаю пальцы к вискам. Что бы сказал Андреас? Я фыркаю, как только эта мысль приходит мне в голову. Андреас собирается надрать мне задницу за то, что я такой импульсивный.

— Мы не можем предполагать, что они войдут через мосты. Отведите как можно больше людей

с окраин территории, насколько мы сможем. Если они не хотят идти, не заставляйте их, но сообщите об этом. Грядет война.

Харон колеблется, а затем кивает.

— Ты хочешь, чтобы я собрал всех наших людей в главном доме?

Искушение почти переполняет меня. Я хочу, чтобы Персефона была в безопасности, и я уже знаю, что она станет мишенью. Желание укрепить нашу оборону до тех пор, пока ничто не сможет пройти мимо, очень сильно.

Но Персефона не единственный человек в нижнем городе, который нуждается в защите от того, что грядет.

Я заставляю себя покачать головой.

— Нет, продолжайте удвоенные патрули на реке. Соберите всех, кто вам нужен, чтобы помочь

тем, кто хочет выбраться из потенциальной зоны конфликта.

— Аид. — Харону приходится остановиться и побороть страх в своем тоне. — Весь нижний город

станет зоной конфликта если они придут за нами.

— Я знаю. — Я сжимаю его плечо. — Я помогу нам пройти, Харон. Не сомневайся в этом.

Я просто еще не знаю, как это сделать. Я не могу действовать, пока этого не сделает Зевс. Я разрываюсь между надеждой, что он не нанесет удар немедленно, и страхом, что он будет тянуть до тех пор, пока мы все не сойдем с ума.

Всю обратную дорогу до дома я не могу избавиться от страха, что приеду, а Персефоны уже не будет. Что Зевс каким-то образом проскользнет сквозь всю мою защиту и заберет ее обратно. Что она поймет, что я не могу по-настоящему защитить ее, как обещал, и решит рискнуть самостоятельно. Что она узнает во мне монстра, которым меня считает весь остальной Олимп, и сбежит. Тысяча сценариев, каждый из которых подпитывается знанием того, насколько ужасными будут события. Я планировал несколько сценариев, когда мы начинали это, но нигде из них не было того, что произошло сегодня вечером.

Некоторые вещи ты не можешь вернуть назад.

Когда я нахожу ее и ее сестру сидящими в гостиной с тремя щенками, играющими вокруг них, мне кажется, что меня ударили по главе. Они здесь. Они в безопасности. На сегодня.

Я опускаюсь на один из стульев и ловлю взгляд Персефоны. Она кладет двух щенков на колени своей сестры и откидывается на спинку стула. Я одобряю. Давить на Эвридику прямо сейчас — неправильное решение. Она просто переж да… Что ж, мы не будем точно знать, что она пережила, пока она не придет в себя настолько, чтобы рассказать нам. Что требует времени.

Поэтому я сижу там и молча наблюдаю, как Эвридика медленно приходит в себя. Все начинается с того, что она гладит щенков, а заканчивается судорожным вздохом, который больше похож на всхлип.

— Я была так напугана, Персефона.

— Я знаю, милая. — Персефона позволяет Эвридике положить голову ей на колени и осторожно

гладит ее по черным волосам успокаивающим прикосновением.

В ее карих глазах нет ничего успокаивающего. Она смотрит на меня, и я никогда не видел ее такой устрашающей. Истинная темная богиня, жаждущая возмездия. Она скрывает это выражение почти сразу, как только оно появляется на ее лице, и я ненавижу, что она скрывает эту часть себя от меня. Дрожащая улыбка растягивает ее губы, и она одними губами произносит:

— Спасибо.

В тот момент я бы повторил это сто раз. Чего бы оно ни стоило. Для нее все того стоит.

К черту все, что угодно, ради нее.

Глава 26Персефона

История моей сестры получается урывками и начинается. О том, как она и Орфей должны были встретиться в той части верхнего города, с которой она не слишком хорошо знакома. О том, что он так и не появился. О том, как он игнорировал ее сообщения и отправлял звонки прямо на голосовую почту, даже когда ее страх рос, а незнакомый мужчина отказывался оставлять ее в покое.

Я продолжаю гладить ее висок и волосы, успокаивая ее единственным доступным мне способом. Ее ладони ободраны с того места, где она упала, она была так напугана, что до сих пор едва замечала царапины. На ее руке синяк от того места, где он ударил ее о стену здания, прежде чем она сбежала от него в первый раз. У нее на коленях синяки от того места, где он бросил ее на землю по другую сторону моста.

Я отмечаю и записываю каждую травму. Как бы мне ни хотелось обвинить в этом Орфея, виноват в этом только один человек. Зевс. Даже мысль о его имени вызывает во мне вспышку ярости. Я хочу крови за кровь.

Когда Эвридика погружается в молчание и ее глаза закрываются, я наконец снова смотрю на Аида. Он уже на ногах, укутывает ее в плед, который лежал на диване с тех пор, как я в последний раз читала в этой комнате. Такое ощущение, что это было тысячу лет назад.

Он передает мне мой телефон.

— Проинформируй своих других сестер.

Верно. Конечно. Я должна была подумать об этом сама. Я беру телефон, но не разблокирую его.

— Ты принес огромную жертву, спасая ее. — Он выстрелил в человека. Он победил его. Я думаю,

что если бы я не выкрикнула его имя, он бы не перестал избивать его. Я не знаю, что я чувствую по этому поводу. Я хотела, чтобы этот человек страдал, но видеть такое безудержное насилие было шокирующим.

— Это пустяк.

— Не делай этого. — Трудно не повышать голос, но я болезненно ощущаю голову сестры на

своем бедре. — Мы заплатим за последствия этого, и я не сожалею, что ты спас ее, но я также не позволю тебе отмахнуться от этого. Спасибо тебе, Аид. Я серьезно.

Его большая рука обхватывает мое лицо. В его темных глазах таится легион мыслей, в которые я не посвящена.

— Мне жаль, что тебе пришлось видеть, как я вот так теряю контроль.

Я не хочу задавать этот вопрос, но заставляю себя произнести эти слова вслух.

— Ты убил его?

— Нет. — Он опускает руки. — И ты не заплатишь никакой цены за мое решение. Я позабочусь об

этом. — Прежде чем я успеваю возразить, он проводит большим пальцем по моей нижней губе, а затем выходит из комнаты.

Мне приходится стиснуть зубы, чтобы не позвать его вслед. От того, чтобы сказать ему, что он не должен брать это на себя в одиночку. Я причина, по которой он нарушил договор. Я не могу позволить ему нести потери в одиночку.

Во-первых, однако, он прав. Мне нужно сообщить новости другим моим сестрам. Я печатаю краткое обновление и отправляю его в текст группы, где есть только Каллисто и Психея. Они не заставляют меня долго ждать ответов.

Психея: Я так рада, что с ней все в порядке! Каллисто: Этот гребаный мудак.

Появляется картинка, скриншот одного из аккаунтов Орфея в социальных сетях. Это снимок его в окружении трех красивых женщин с огромной улыбкой на лице. Отметка времени в сообщении указана примерно в то время, когда он начал отправлять мои звонки прямо на голосовую почту.

Психея: Он мертв для нас.

Каллисто: Когда я доберусь до него, он БУДЕТ мертв.

Я: В конечном счете ответственность лежит не на нем.

Я: Это Зевс.

Каллисто: Пошел он к черту. Я убью и его тоже.

Психея: Прекрати. Ты не можешь так говорить.

Я: Мы с этим разберемся. Прямо сейчас Эвридика в безопасности, и это все, что имеет значение.

Психея: Пожалуйста, держите нас в курсе событий.

Я: Я так и сделаю.

Эвридика шевелится и открывает глаза. В конце концов, она не заснула.

— Прости.

Я откладываю телефон в сторону и сосредотачиваюсь на своей младшей сестре.

— Тебе не за что извиняться.

Она перекатывается на спину, чтобы лучше видеть мое лицо. Милая невинность, которую я так привыкла видеть, когда смотрю на нее, исчезла. Есть измученная усталость от мира, которого я желаю больше всего на свете, чтобы избавиться от него. Она делает глубокий вдох.

— Аид не должен пересекать реку.

— Очень немногие за пределами Тринадцати верят, что Аид существует. — Или, по крайней

мере, это было правдой до того, как мы начали нашу кампанию, чтобы ткнуть Зевса носом в тот факт, что я сейчас с Аидом.

— Не делай этого. Я знаю, что я сама младшая, но я далеко не так наивна, как вы все

притворяетесь. Не имеет значения, что думает остальная часть Олимпа. Важно только то, что думает Зевс. — Она хватает меня за руку обеими руками. — Он собирается использовать это, чтобы добраться до тебя, не так ли?

Он собирается попытаться.

— Не беспокойся об этом.

Она качает головой.

— Не закрывайся от меня, Персефона. Пожалуйста. Я этого не вынесу. Я думала, что смогу

игнорировать Тринадцать и просто быть счастливой, но… — Ее голос становится водянистым. — Ты думаешь, Орфей меня подставил?

Возможно, я питаю новую сильную ненависть к ее парню, но я действительно, действительно хочу иметь возможность ответить на этот вопрос отрицательно. Орфей никогда не был достаточно хорош для нее, но его единственным настоящим грехом было то, что он был музыкантом, больше влюбленным в себя, чем в мою сестру. Это делает его ублюдком. Это не делает его монстром.

Если он продал ее Зевсу?

Слово «чудовищно» не передаёт это.

Очевидно, Эвридике не нужен мой ответ.

— Я не могу не задаться вопросом, сделал ли он это. Сегодня он вел себя странно, более

отстраненный и рассеянный, чем обычно. Я подумала, может быть, у него был роман. Я думаю, что предпочел бы это. Между нами все кончено. Так и должно быть.

— Мне жаль. — Я хотела, чтобы моя сестра оставила Орфея в зеркале заднего вида, но не так. В

тот или иной момент он должен был разбить ей сердце, но этот уровень предательства настолько глубок, что я не знаю, как она собирается пройти через это. Мы приютили Эвридику, как могли, и посмотрите, чем это обернулось. Я вздыхаю. — Давай подумаем, не заварить ли тебе чаю и не найти ли тебе снотворное.

— Хорошо, — шепчет она. — Я не думаю, что смогу заснуть без него.

— Я знаю, милая. — Я поднимаюсь на ноги и тяну ее за собой. Она в безопасности. Сегодня

вечером мы все в безопасности. У наших действий будут последствия, но сегодня вечером мне больше нечего делать, кроме как поселить мою сестру в комнате и быть рядом с ней.

Я думала, что смогу направить весь гнев Зевса на себя. Я думала, что уход с Олимпа не повлечет за собой негативных последствий ни для кого другого. Я чувствую себя такой чертовски наивной.

Даже если я уйду сегодня вечером, исчезну, чтобы меня больше никогда не видели, мои сестры понесут ответственность за последствия моих действий. Аид понесет ответственность за последствия моих действий. Весь нижний город будет. Я была такой невероятно эгоистичной и подвергла стольких людей опасности.

Я принимаю душ ради Эвридики.

— Я сейчас вернусь, хорошо?

— Хорошо, — шепчет она.

Я не уверена, что оставить ее одну прямо сейчас — хороший выбор, но она действительно не заснет без чая и снотворного. Я уверена, что у Джорджи есть по крайней мере первое внизу, на кухне. Кто-нибудь будет знать, где найти последнее.

Я открываю дверь и даже отдаленно не удивляюсь, обнаружив там Аида. Почему-то я еще меньше удивляюсь, увидев дымящуюся кружку чая в его руке и пузырек со снотворным. По какой-то причине то, что он предвосхищает мои потребности, заставляет меня хотеть плакать. Я сглатываю, преодолевая внезапное покалывание в горле.

— Подслушивал?

— Только немного. — Он не улыбается, держится так напряженно, как будто ждет, что я

отвернусь. — Могу я войти?

— Конечно. — Я отступаю назад, чтобы он мог войти в комнату. Ощущение в моем горле

становится только хуже, когда Аид ставит кружку и бутылочку с таблетками и отступает назад. Я сжимаю губы вместе. — Ты можешь обнять меня? Всего на несколько минут?

Просто так, холод в его выражении лица тает. Аид протягивает руки.

— Столько, сколько тебе нужно.

Я шагаю в его объятия и прижимаюсь к нему. Меня трясет, и я не уверен;, когда начала. Эта ночь началась с самого высокого из максимумов, а затем резко упала до самого низкого из минимумов. Если бы Аид не нарушил договор, я не знаю, остановился бы этот человек. Я могла бы потерять свою сестру. Я утыкаюсь лицом ему в грудь и обнимаю его крепче.

— Я никогда не смогу достаточно отблагодарить тебя за то, что ты сделал сегодня вечером.

Просто… спасибо тебе, Аид.

Что бы еще ни случилось, я не позволю ему в одиночку расплачиваться за свои поступки.

Мне надоело убегать.

Глава 27Аид

Я ожидал, что Персефона отвернется от меня. Теперь она увидела, на что я способен. Нет никаких иллюзий, что я действительно хороший человек, притворяющийся. Я провел последние тридцать минут, готовясь к этому, пока позволял ей устраивать свою сестру наверху.

Я никогда не ожидал, что она обратится ко мне за утешением.

— Мне жаль. — Персефона глубоко вздыхает, ее руки сжимают мою рубашку сзади, как будто она

думает, что я отойду за секунду до того, как она скажет мне об этом. — Похоже, я не принесла тебе ничего, кроме проблем, с тех пор, как попала в нижний город.

— Иди сюда. — Я целую ее в висок. — Никогда не извиняйся за то, что врываешься в мою жизнь,

маленькая сирена. Я не жалею ни о мгновении, проведенном с тобой. Я тоже не хочу, чтобы ты сожалела об этом.

— Хорошо, — шепчет она. Она молча прижимается ко мне, пока мы слушаем, как Эвридика

начинает всхлипывать в ванной, достаточно громко, чтобы ее было слышно через шум душа. Наконец Персефона вздыхает. — Я не могу оставить ее сегодня вечером.

— Я знаю. — Я не хочу отпускать ее, выходить из этой комнаты. Если у нее будет достаточно

времени и расстояния, она может пересмотреть свои чувства по поводу того, что произошло сегодня вечером. Я прочищаю горло. — Спасибо, что позвала меня по имени. Я… Я не знаю, остановился бы я или нет. — Я напрягаюсь, ожидая неизбежного отказа, который принесет признание.

Она медленно кивает.

— Вот почему я это сделала. — Она начинает говорить что-то еще, но душ отключается. Мы оба

смотрим на ванную. Эвридика нуждается в ней сегодня больше, чем я.

Я сжимаю ее в последний раз и заставляю себя отпустить ее.

— Здесь ты будешь в безопасности.

Неважно, что еще изменилось, этот факт не изменился.

— Аид… — Ее нижняя губа немного дрожит, прежде чем она, кажется, делает усилие, чтобы ее

сжать. — Он собирается использовать это, чтобы заставить меня вернуться и поставить тебя на колени.

Я не могу лгать ей, даже если сейчас утешительная ложь может показаться приятной. — Он собирается попытаться. — Я поворачиваюсь к двери. — Я не позволю ему забрать тебя, Персефона. Даже если мне придется убить его самому.

Она вздрагивает.

— Я знаю. — Эти слова не являются счастливыми. Во всяком случае, они звучат грустно. Как

будто она прощается.

Это труднее, чем я ожидал, оставить ее. Я не могу избавиться от ощущения, что ее там не будет, когда я вернусь. Но независимо от того, что еще является правдой, Зевс не рискнет упустить свое преимущество, нанеся удар сегодня вечером. Ему нужно, чтобы остальные Тринадцать были с ним, когда он придет за мной, а на это потребуется время.

Я надеюсь.

Я нахожу Харона, стоящего у моего кабинета. Он смотрит на дверь, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять, что он все еще злится из-за того, как все произошло сегодня вечером. Он встряхивается, когда видит меня.

— Андреас ждет.

— Тогда давай не будем заставлять его больше ждать.

Старик уже качает головой, когда мы входим в комнату, и я закрываю дверь.

— Я знал, что до этого дойдет. Он раздавит тебя точно так же, как раздавил твоего отца. — Его

слова слегка заплетаются, и стакан с янтарной жидкостью в его руке является очевидным виновником.

Я бросаю взгляд на Харона, но он пожимает плечами. Тут нечего сказать. Даже в своем преклонном возрасте Андреас делает все, что хочет. Мне нужно, чтобы мои люди были сосредоточены, но сначала я должен разобраться с этим. В конце концов, я в долгу перед ним. Я обязан ему всем, черт возьми.

— Я не мой отец. — Было время, когда эта правда казалась мне зудом, который я никогда не мог

полностью почесать. Андреас любил моего отца, был предан ему до мозга костей. Картина, которую он рисует об этом человеке, больше, чем жизнь, странное ожидание, которое тяжело давило на меня, когда я рос. Как я мог сравниться с этим?

Но в этом-то и весь фокус. Мне не нужно соревноваться с призраком человека, который был моим отцом. Он ушел. На данный момент его нет уже более тридцати лет. Я сам по себе, и Андреасу давно пора это признать.

Я опускаюсь в кресло напротив него. — Я не мой отец, — медленно повторяю я. — Он доверял правилам и законам, и из-за этого его убили. Он никогда не видел приближения Зевса. — Единственная истина, с которой я никогда не смирюсь. Если он был так хорош, как говорит Андреас, почему он не увидел змею, которой является Зевс? Почему он не защитил нас?

Я отбрасываю эти мысли прочь. Без сомнения, они вернутся, чтобы досаждать мне в предстоящие одинокие ночи, но прямо сейчас они отвлекают мое внимание. Я не могу позволить себе пропустить ни одного шага. — Я провел всю свою жизнь, изучая Зевса. Ты думаешь, я не смогу его предугадать?

— Что ты можешь сделать? — Андреас звучит как призрак самого себя, его некогда громкий голос

слабый и надтреснутый. — Что ты можешь сделать против царя богов?

Я медленно поднимаюсь на ноги.

— Он не единственный король на Олимпе. — Я указываю подбородком на Харона. — Отведи его в

его комнату и попроси кого-нибудь побыть с ним. Потом нам нужно поговорить.

Мы поднимаем Андреаса на ноги, и я обнимаю его за плечи.

— Отдохни немного, старина. Нам нужно выиграть войну.

Андреас изучает мое лицо.

— Аид? — Ухмылка расплывается на его грубом лице. — Аид, мой старый друг. Я скучал по тебе.

Не я. Мой отец. Моя грудь опускается, но я в последний раз сжимаю его плечи и позволяю Харону вывести своего дядю из комнаты. Я подхожу к своему столу и беру бутылку виски, оставленную Андреасом, но ставлю ее на место, не открывая. Неважно, насколько привлекательна мысль о том, чтобы сгладить мои грубые углы, сегодня вечером мне нужно быть резким. Дольше, чем сегодня вечером — до конца этого.

Дверь позади меня открывается со слабым скрипом, отчего волоски у меня на затылке встают дыбом. Каждый мой инстинкт кричит об опасности, но вместо того, чтобы развернуться и бросить бутылку виски, я медленно поворачиваюсь, уже подозревая, кого найду. Только один человек способен проскользнуть мимо моей охраны. Честно говоря, я удивлен, что на этот раз она действительно воспользовалась дверью, а не появилась в моем офисном кресле, как по волшебству.

— Когда-нибудь тебе придется рассказать мне, как ты обходишь мою охрану, даже когда она на

самом высоком уровне.

— Когда-нибудь, может быть, я подумаю об этом. — На лице Гермес нет ее характерной улыбки.

Она одета в пару черных облегающих брюк и длинную фиолетовую рубашку, которая выглядит как нечто среднее между мужской одеждой и платьем. Очевидно, чтобы лучше вписаться в тень.

Я обхожу вокруг, чтобы прислониться к своему столу.

— Официальное дело, я так понимаю.

— Да. — Что-то похожее на сожаление мелькает в ее чертах. — Ты оступился, Аид. Тебе не

следовало давать ему шанс. Это связало нам всем руки, даже тем из нас, кто считает тебя другом.

По какой-то причине это то, что меня заводит. Друзья. Я едва мог признать тот факт, что она и Дионис могли быть друзьями, а теперь они ушли. Несмотря на мою решимость сохранить контроль, боль оживает.

— Не такие уж хорошие друзья, если мы окажемся на противоположной стороне войны.

Она прищуривает глаза.

— Ты не знаешь, каково это в верхнем городе. Это совсем другой мир, чем здесь, внизу. Ты

можешь быть великодушным королем нижнего города, но Зевс — совершенно другое животное. Чтобы пресечь его, нужно заплатить более высокую цену, чем большинство из нас способно заплатить.

Я удивляюсь этому. Я знаю Гермес много лет, но мы никогда не говорили о нашем прошлом по взаимному молчаливому согласию. Я не знаю, откуда она родом, ничего не знаю о ее семье и есть ли она у нее. Я не знаю, какую высокую цену она заплатила бы, чтобы попытаться противостоять Зевсу.

Вырывается вздох. Я не хочу показаться таким чертовски усталым, но грандиозность того, что грядет, сокрушит меня, если я буду думать об этом слишком усердно. Я планировал такую возможность с тех пор, как был достаточно взрослым, чтобы понять, что случилось с моими родителями и кто был ответственен за это.

Хотя я никогда не планировал на Персефону. Мысль о том, что она понесет какую-то часть

ответственности? Нет. Я этого не допущу. Мне насрать, что от меня требуется.

— Тогда давай покончим с этим. — Я жестом прошу ее передать то сообщение, которое она,

очевидно, принесла. — Что этот старый ублюдок хочет сказать?

Гермес кивает и прочищает горло. Ее голос, когда он появляется, поразительно напоминает гулкие интонации Зевса.

— У тебя есть тринадцать часов, чтобы вернуть обеих девушек Деметроу на надлежащую

сторону реки. Невыполнение этого требования приведет к уничтожению тебя и всех, кто находится в твоём подчинении. Я не могу нести ответственность за потери среди гражданского населения. Сделай правильный выбор, Аид. — Гермес выдыхает и встряхивается. — Конец сообщения- Шутка не проходит

между нами.

Я изучаю ее.

— Тринадцать часов?

— Никогда не позволяйте говорить, что Зевсу не хватает чувства театральности. По часу на

каждого из Тринадцати.

— Он не отступит, даже если я их верну. — Он слишком долго ждал именно такой возможности. Я

не знаю, что произойдет, если я умру и не останется никого из моей родословной, кто продолжил бы это имя. Неужели титул исчезнет вместе со мной, и он разделит нижний город с Посейдоном? Или Зевс вмешивается и назначает кого-то по своему выбору? Ни один из вариантов не принесет пользы моему народу.

— Нет, я не думаю, что это так. — Конфликт на ее лице говорит все, что мне нужно знать. Гермес

не нравится, к чему все идет, но она не станет рисковать своей шеей, чтобы остановить это. Я не уверен, что она смогла бы остановить это, даже если бы захотела.

Пока я все еще обдумываю ответы, Гермес наклоняется вперед и заключает меня в объятия.

— Пожалуйста, пожалуйста, будь осторожен.

Я неловко обнимаю его в ответ, наполовину ожидая ножа в ребра.

— Я не даю никаких обещаний.

— Вот этого я и боюсь. — Она в последний раз сжимает меня в объятиях и отступает назад.

Ее темные глаза немного блестят, прежде чем она сморгивает слезы.

— У тебя есть ответ?

— Он получит мой ответ через тринадцать часов.

Она открывает рот, как будто хочет возразить, но в конце концов кивает.

— Удачи, Аид.

— Используй парадную дверь, когда будешь уходить.

— Ну и что в этом было бы забавного? — Она одаривает меня улыбкой, а затем уходит,

выскальзывая за дверь и оставляя меня гадать, что, черт возьми, я собираюсь делать.

Независимо от того, насколько интенсивно я готовился, это не меняет того факта, что цена будет высокой. Зевс нанесет сильный и быстрый удар, как только я пропущу этот крайний срок, и он перенесет войну на мою территорию, чтобы мои люди заплатили самую высокую цену. Это служит двойной цели: причинить мне боль и потенциально нанести ущерб их непоколебимой лояльности, проложив им путь к принятию нового лидера, когда ему наконец удастся убрать меня.

У меня есть план. Я должен придерживаться его.

Глава 28Персефона

В одну минуту я остаюсь одна, пытаясь решить, сколько времени дать сестре в ванной, а в следующую слышу шорох позади себя и, обернувшись, вижу Гермес, сидящую на кровати. Я прижимаю руку к груди, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, но не позволяю себе никакой сильной реакции, не тогда, когда она так пристально наблюдает за мной.

— Гермес.

— Персефона. — Выражение ее лица тщательно нейтрально. — У меня есть для

тебя сообщение. Послушаешь?

Ничего хорошего из этого не выйдет, потому что есть только два человека, которые могли бы использовать Гермес для отправки сообщения. Возникает искушение сказать ей, чтобы она вышла из комнаты, спряталась от того, что будет дальше. Я сильнее этого. Я не позволю себе прятать голову в песок и игнорировать последствия своих действий.

— Да.

Она кивает и вскакивает на ноги. Когда она говорит, это явно мужской голос. Мне требуется два слова, чтобы определить, что это Зевс.

— На горизонте война, Персефона. Я сокрушу нижний город и всех, кто там живет.

Ты знаешь, что Аид не может противостоять мощи, которую остальные Тринадцать могут вывести на передний план. Возвращайся сейчас и приведи свою сестру, и я пересмотрю свое нападение.

Я жду, но она замолкает.

— Это его предложение? Он не передумает?

— Да. — Гермес пожимает одним плечом. — Он, очевидно, думает, что это

справедливо.

— Он, очевидно, думает, что я дура. — Зевс ничего не пересмотрит. Возможно, он

хочет вернуть меня и Эвридику, либо чтобы успокоить мою мать, либо чтобы доказать свою мощь, но он не собирается упускать эту возможность нанести удар по Аиду.

Нет, если только я не дам ему повода колебаться.

Мой желудок скручивает, а голова становится легкой и статичной. Я пообещала себе, что не буду прятаться от последствий своих действий, но у некоторых последствий — слишком высокая цена, которую приходится платить. Аид более чем способен, но против такого большого числа и лучше оснащенных врагов? И даже с учетом его предосторожностей, что будет с его людьми? Все эти люди, с которыми я познакомился за последние несколько недель, когда Аид показывал мне нижний город. Джульетта, Мэтью, Дэмиен, Гейл. Все, кто часто посещает зимний рынок, у кого есть киоски, магазины и предприятия, которые уходят корнями в прошлое.

Они могут стать жертвами. На войне всегда есть жертвы, и это всегда люди, которые меньше всего заслуживают того, чтобы нести ответственность.

Что, если я смогу остановить это?

Гермес уже на полпути к двери, когда я обретаю дар речи, хотя мой голос едва ли похож на мой собственный.

— Гермес. — Я жду, когда она повернется ко мне лицом, чтобы продолжить. Если я

сделаю это, пути назад не будет. Цена может быть слишком высока, чтобы ее платить, но я не могу позволить всем остальным сражаться за меня в моих битвах. Время прятаться за репутацией Аида прошло. Пришло время действовать.

— Я хотела бы отправить сообщение своей матери.

***

Я тысячу раз переоцениваю себя после ухода Гермес, наблюдая, как минуты превращаются в часы, пока я жду ответа от своей матери. Забота об Эвридике требует некоторой концентрации, но в конце концов она падает в обморок на кровати, и мне снова остается ждать со своими собственными мыслями.

Я не знаю, правильно ли я поступаю. Я хотела бы всем, что у меня есть, чтобы я смогла провести этот план через Гадес, чтобы мы могли вместе найти решение. Хорошее рациональное решение, которое проведет нас через эти коварные воды в безопасную гавань.

Но в этом-то и проблема. Я не чувствую себя рационально. Моя паника не утихает с

течением времени. Во всяком случае, она становится сильнее. Зевс хочет голову Аида на блюде. Он хотел этого годами, и я наконец-то дала ему способ осуществить это.

Я не могу позволить Аиду умереть.

Мысль об этом мире без него в нем? Сама мысль об этом заставляет меня вздрагивать, как будто мое тело может оттолкнуть эту мысль. Он не будет думать о себе, только о защите своего народа. О том, чтобы защитить меня. В конце концов, он обещал, и я знаю Аида достаточно хорошо, чтобы знать, что он сдержит свое слово, даже если это означает, что он пойдет ко дну, чтобы удержать меня над водой.

Я должна защитить его. У него больше нет никого, кто…

У меня перехватывает дыхание, и я слепо смотрю на со вкусом подобранные голубые стены комнаты. В оцепенении я заканчиваю предложение, хотя бы мысленно. У него больше нет никого, кто любил бы его так, как я.

Я люблю Аида.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании, преодолевая стеснение, охватившее мое тело. Любовь никогда не была частью плана, но ничего из этого не было частью плана. Я не могу сказать ему. Если я скажу ему, это может вывести его из равновесия. Он не воспримет мои действия иначе, как предательство. Он может даже сделать что-то, что подвергнет риску его людей, а этого я не могу допустить.

Нет, я не могу ему сказать. Я должна держать это в себе, засунуть поглубже. Если я добьюсь успеха, может быть, от нас что-то останется, что можно будет спасти на другой стороне. Если я потерплю неудачу… Что ж, в этот момент у нас будут проблемы посерьезнее.

Я все еще борюсь со своими эмоциями, когда открывается окно и в него влезает Гермес. Я пристально смотрю.

— Ты только что взобралась на стену? На втором этаже?

— Что, как будто это трудно? — Ее усмешка — тень самой себя. События этой ночи

подействовали на нее так же, как и на всех нас. Она выпрямляется, и голос моей матери срывается с ее губ. — Будет тебе сделка.

Вся сила покидает мое тело на одно ужасающее мгновение. Честно говоря, я не ожидала, что она согласится. Теперь у меня действительно нет выбора. Я закрываю глаза и делаю медленный вдох. Теперь все пришло в движение. Теперь пути назад нет.

Я провожу рукой по волосам сестры.

— Проснись, Эвридика.

После этого все происходит быстро. Я трачу время на то, чтобы переодеться в другое черное платье, которое Джульетта сшила для меня. Оно с длинными рукавами, широким вырезом и пышной юбкой, но настоящей изюминкой является корсет под грудью, который надевается поверх него. Он черный с серебряной нитью, и это наводит меня на мысль о стилизованных доспехах. В этом платье я чувствую себя темной королевой.

Как темная богиня.

Гермес бросает на меня долгий взгляд.

— Это неплохое заявление.

— В верхнем городе внешний вид всегда имеет значение. — У меня будет только

одна возможность сделать все правильно. — Важно выбрать правильный тон.

Она тихонько смеется себе под нос.

— Когда ты войдешь в дверь, онине поймут, что их ударило.

— Хорошо. — Я разглаживаю руками платье. Больше нельзя терять времени.

— Пойдем.

Эвридика останавливает меня, прежде чем я успеваю открыть дверь спальни.

— Я остаюсь.

Я резко останавливаюсь.

— Что?

— Мне нужно время. — Она обхватывает себя руками. — Я решу, что мне делать

утром, но сегодня вечером я не вернусь в верхний город. Я не могу.

Я начинаю спорить, но Гермес вмешивается: — Послушай, если все пойдет так, как ты хочешь, ее пребывание ничего не изменит. Если все пойдет наперекосяк, ее пребывание здесь тоже ничего не изменит.

Она права. Я ненавижу то, что она права. Не говоря уже о том, что самое безопасное место для Эвридики сейчас — в доме Аида. Что бы ни случилось дальше, он не допустит, чтобы ей причинили вред. Я с трудом сглатываю.

— Хорошо. — Я крепко обнимаю сестру. — Береги себя.

— Ты тоже. — Она так же крепко сжимает меня в ответ. — Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Я заставляю себя отпустить ее и поворачиваюсь к Гермес.

— Я готова.

Я почти ожидаю, что Гермес направит меня к окну, несмотря на смену гардероба, но она выводит меня за дверь и ведет по коридору к задней лестнице, которая выходит рядом с кухней. Затем мы спускаемся в туннели, которые я не посещала с той ночи, когда встретила Аида. Я замолкаю на своих вопросах из-за ее кажущейся волшебной способности ориентироваться в доме Аида. Это до крайности странно, но это работает. Мы добираемся до выхода так, чтобы нас не поймали.

Ночной воздух стал холоднее с тех пор, как мы в последний раз выходили на улицу. Я дрожу, часть меня жалеет, что я не схватила пальто, но то, что мне дал Аид, не подходит к этому наряду, и у меня будет только один шанс произвести то впечатление, которое я хочу. Кроме того, мне кажется уместным, что я сбежала в нижний город без пальто и вернулся тем же путем.

Гермес смотрит на меня.

— Теперь уже недалеко..

В двух кварталах отсюда мы находим невзрачный черный седан, приткнутый между двумя зданиями, за рулем которого сидит нехарактерно серьезный Дионис. Гермес садится на переднее сиденье, а я сажусь сзади. Он смотрит на меня в зеркало заднего вида и качает головой.

— Черт, похоже, Гермес все-таки была права.

— Я приму оплату наличными. — Она звучит так, как будто просто повторяет их

подшучивания, ее мысли сосредоточены на чем-то за тысячу миль отсюда. — Поехали.

Паника подступает к моему горлу, когда мы едим через нижний город и проезжаем по Кипарисовому мосту. Давление слабее, чем раньше, едва заметно. Потому что Аид пригласил меня в нижний город. Я дрожу, но сопротивляюсь желанию обхватить себя руками. Мое сердце замирает, когда мы оставляем нижний город позади. Теперь пути назад нет. Может быть, его никогда и не было.

Я ожидаю, что они направятся на запад, к пентхаусу моей матери, но вместо этого они поворачивают на север. Это неправильно. Я наклоняюсь вперед между передними сиденьями.

— Куда мы направляемся?

— Я доставляю тебя к твоей матери. Она с остальными в башне Додона.

Я оказываюсь на Гермесе прежде, чем она успевает пошевелиться, моя рука обхватывает ее за горло.

— Ты обманула меня.

Дионис даже не замедляет ход. Он едва бросает на нас взгляд.

— Не ссорьтесь, дети. Мне бы не хотелось разворачивать эту машину.

Гермес закатывает глаза.

— Ты тот идиотка, которая не спросила больше подробностей. Ты предложила

сделку. Твоя мать приняла ее. Я просто доставляю сообщения — а теперь еще и посылку. Сядь поудобнее, пока не поранилась.

Вместо этого я усиливаю хватку.

— Если это двойная сде..

— Что ты будешь делать, Персефона? Убьешь меня? — Гермес издает невеселый

смешок. — Можешь попробовать.

Это отражает то, что Аид сказал ранее. Что Зевс попытается захватить меня и сокрушить нижний город. Первая часть этого не имеет значения из-за моих действий. Именно последнего я и пытаюсь избежать. Черт возьми, Гермес права. Я просила об этом. Я не могу угрожать и вставать в позу, потому что все происходит не совсем так, как я ожидала.

Даже зная это, требуется больше контроля, чем я ожидаю, чтобы отлепить пальцы от ее кожи и откинуться на спинку стула.

— Мне нужно, чтобы он пережил это. — Я не хотела этого говорить. Они могут

заботиться об Аиде, но они мне не друзья. Я не могу им доверять.

Гермес наконец смотрит на меня.

— Похоже, ты все хорошо держишь в руках.

Я не могу сказать, саркастична она или нет. Я предпочитаю принимать слова за чистую монету и позволять им подбадривать меня, когда я отчаянно в этом нуждаюсь.

Улицы вокруг нас быстро приобретают более блестящий вид. За последние несколько лет все было отремонтировано, что свидетельствует о том, что верхний город так сильно заботится о том, как все выглядит, и меньше о содержимом. Предприятия остаются прежними, люди, работающие на них, остаются прежними, по крайней мере, до тех пор, пока они не будут оценены по достоинству. Сколько из них оказывается в нижнем городе? Мне так стыдно за себя за то, что я не отрывала взгляда от горизонта, когда вокруг меня были вещи, которые я должна был замечать.

Дионис подъезжает к башне Додона и останавливается. Когда я смотрю на Гермес, она пожимает плечами.

— Я всего лишь пошутил насчет доставки посылок. Ты заключила эту сделку, так

что ты должна войти туда своим сама. Ты была права раньше — восприятие имеет значение.

— Я знаю. — говорю я слабо. Но я не извиняюсь за то, что напал на нее. Она ни на

чьей стороне, кроме своей собственной, и хотя я понимаю, я не могу не винить ее за это. Аиду сейчас не помешали бы союзники, и когда он в трудный час оказался в беде, она и Дионис бросили его. Со стороны может показаться, что я сделала то же самое, но все, что я делала с того момента, как отправил Гермес с сообщением моей матери, было для него.

Я выхожу из машины и смотрю на небоскреб передо мной, выше любого из окружающих зданий, как будто Зевсу нужна эта физическая демонстрация его мощи, чтобы напомнить всем в городе о том, на что он способен. Я обнаруживаю, что моя верхняя губа скривилась. Жалкий. Он ребенок, готовый закатить истерику и причинить неисчислимые разрушения, если не добьется своего.

Самое последнее, что я хочу сделать, это встретиться с ним и его сияющей толпой лакеев после всего, что произошло, но это то, о чем я просила. Это цена, которую я готова заплатить, чтобы предотвратить войну. Я не могу позволить себе отступить еще до того, как выйду на поле боя.

Кажется, что поездка на лифте наверх занимает тысячу жизней. Прошло чуть больше месяца с тех пор, как я была здесь в последний раз, с тех пор, как я сбежала от Зевса и будущего, которое он и моя мать наметили для меня без моего согласия.

Мне требуется больше усилий, чем когда-либо, чтобы сдержать выражение моего лица. Я привыкла к Аиду; с ним я чувствую себя в безопасности, а не так, как если бы мне приходилось лгать лицом и словами, чтобы обеспечить более плавный путь. Еще одна причина, по которой я люблю его.

Боги, я люблю его, и если все пойдет плохо, у меня никогда не будет шанса сказать это вслух. Это не значит, что он сказал мне, что чувствует то же самое. Мы были так осторожны, чтобы обойти любые разговоры о более глубоких эмоциях, но я не могу не думать о разговоре, который у нас был, когда мы давали имена щенкам. Он бы не стал строить альтернативное будущее, в котором мы были бы другими людьми, если бы не чувствовал то же самое. Сейчас уже слишком поздно беспокоиться об этом. Я должна отложить это в сторону.

Никто не плавает с акулами, если они не способны полностью сосредоточиться на том, чтобы не потерять конечность в процессе.

Я делаю последний вдох, когда дверь лифта открывается, и расправляю плечи. Пришло время игры.

Зал битком набит людьми, одетыми во все цвета радуги, сверкающие платья и элегантные смокинги. Еще одна сторона в процессе. Как будто они все были в этой комнате все время, пока меня не было, запертые в какой-то извращенной реальности, где вечеринка никогда не заканчивается. Одежда немного другая, платья сегодня более ярких цветов, чем в прошлый раз, но люди те же самые. Ядовитая атмосфера в комнате такая же. Все, черт, одно и то же.

Как они могут веселиться, когда на горизонте так много смертей?

Ярость бурлит в моих венах, выжигая последние остатки моих нервов и любые затянувшиеся колебания. Этих людей, возможно, не волнует, во что обойдутся их решения тем, кто не вращается в их кругах, но меня это волнует. Я выхожу из лифта, мое платье скользит вокруг моих ног с каждым шагом. Каждый раз, когда я была в этой комнате, я не могла избежать явного дисбаланса сил. Сила была у них. Не у меня. Конец истории.

Это уже не так.

Я не просто одна из дочерей Деметры. Я Персефона, и я люблю короля их ужасного нижнего города. Для них он с таким же успехом мог быть королем самого Подземного мира, повелителем мертвых.

Я замечаю, что моя мать увлечена разговором с Афродитой, их головы склонены, когда они говорят тихими голосами, и поворачиваюсь в ее сторону. Я делаю два шага, прежде чем по комнате разносится голос.

— Моя невеста возвращается.

Лед каскадом пробегает по моему позвоночнику, но я не позволяю этому отразиться на моем лице, когда смотрю на Зевса. Он улыбается мне так, как будто не угрожал угрозой за угрозой отвезти меня обратно в верхний город. Как будто я не провела последние пять недель и не спала с его врагом.

Как будто все в этой комнате не знают обеих этих истин.

Люди расступаются, когда я двигаюсь вперед. Нет, они не отступают в сторону. Они на самом деле переступают через себя, чтобы увеличить дистанцию между нами и расчистить мне путь. Я не смотрю на них. На данный момент они недостойны моего внимания. Сейчас в этой комнате важны только два человека, и мне нужно разобраться с Зевсом, прежде чем я смогу перейти к своему эндшпилю.

Я останавливаюсь вне досягаемости и провожу рукой по себе.

— Как вы можете видеть, я благополучно вернулась.

— Благополучно, но не нетронуто. — Он говорит это достаточно тихо, чтобы

донести только до меня, но ухмыляется, как будто я пообещал ему весь мир, и повышает голос. — Это действительно хороший день. Пришло время отпраздновать. — Он двигается быстрее, чем я ему позволяю, и обнимает меня за талию, держа слишком крепко. Это все, что я могу сделать, чтобы не вздрогнуть. Зевс властно машет рукой и крепче сжимает меня в объятиях.

— Улыбнись в камеру, Персефона.

Я легко улыбаюсь, когда камера вспыхивает, моя грудь сжимается от осознания того, что Аид увидит эту фотографию, расклеенную повсюду к утру. У меня не будет возможности объяснить, не будет шанса сказать ему, что я делаю это для него, для его народа.

Зевс скользит рукой по моему боку, хотя корсет создает барьер, который создает впечатление, что держит его на расстоянии.

— Ты была плохой девочкой, Персефона.

Я ненавижу то, как он со мной разговаривает. Как будто я ребенок, которого нужно исправить, вот только похоть в его глазах опровергает это восприятие. Я сам убью Зевса, прежде чем позволю ему затащить меня в постель, но, сказав это сейчас, я подорву свои цели. Поэтому я улыбаюсь ему, солнечно и приторно мило.

— Я думаю, что меня можно простить за ряд вещей при надлежащем покаянии.

Вы не согласны?

Похоть в его глазах вспыхивает жарче, и мой желудок болезненно сжимается. Он сжимает мое бедро, его пальцы впиваются так, словно он хочет сорвать с меня платье.

Но он наконец отпускает меня и отступает назад.

— Иди к своей матери домой и жди. Мои люди заберут тебя, когда все закончится.

Я изо всех сил стараюсь сдержать улыбку, опустить глаза, как хорошая маленькая послушная будущая жена. Я подозреваю, что он попросит кого-нибудь проследить за мной до дома моей матери, и на этот раз не будет никакой ужасной гонки к реке Стикс. Это просто к лучшему. Дом моей матери — вот то место, куда я стремлюсь.

Моя мама видит, что я иду, и облегчение на ее лице достаточно настоящее. Ей не все равно. Я никогда не сомневался, что ей не все равно. Это гордость и амбиции, которые мешают. Она притягивает меня в крепкие объятия.

— Я так рад, что ты в безопасности.

— Мне никогда не грозила никакая опасность, — бормочу я.

Она отступает, но продолжает держать меня за плечи.

— Где твоя сестра? — Я подстраиваюсь под ее низкий тон. — Она решила остаться.

Мама прищуривает глаза.

— Пора идти домой. — Где мы можем говорить свободно.

Это самый быстрый уход, который мы когда-либо делали с вечеринки. Я едва смотрю на присутствующих. Они имеют значение только в том, каким образом они падут в предстоящем противостоянии. Без моего вмешательства каждый из них поддержит Зевса над Аидом. Я не могу этого допустить. Аид сильнее всех, кого я знаю, но даже он не может выиграть войну против остальных Тринадцати в одиночку. Я позабочусь о том, чтобы ему не пришлось этого делать.

Мама больше не произносит ни слова, пока мы благополучно не добираемся до нашего здания и не поднимаемся на длинном лифте на верхний этаж. Она поворачивается ко мне в ту же секунду, как закрывается дверь.

— Что ты имеешь в виду, она решила остаться?

— Эвридика в безопасности в нижнем городе. Или она будет такой до тех пор,

пока мы не добьемся успеха.

Она смотрит на меня так, как будто никогда раньше меня не видела.

— А ты? Ты в порядке? Он причинил тебе боль?

Я отступаю назад, когда кажется, что она может снова попытаться меня обнять.

— Я в порядке. Аид не тот, кто хочет причинить мне боль, и ты это знаешь. — Я

пристально смотрю на нее. — Он также не тот, кто в припадке ярости перекрыл поставки половине города.

Она выпрямляется. Моя мама всегда кажется больше, чем на самом деле, но мы одного роста.

— Прости меня за то, что я хочу защитить своих дочерей.

— Нет. — Я качаю головой. — Ты не можешь говорить о защите своих дочерей, когда

ты продала меня Зевсу, даже не спросив, хочу ли я этого, когда ты знаешь его репутацию. Он современная Синяя Борода, и не притворяйтесь, что все об этом не знают.

— Он самый могущественный человек на Олимпе.

— Как будто это делает все нормальным. — Я скрещиваю руки на груди. — Я

полагаю, это также нормально, что он послал одного из своих людей преследовать Эвридику по улице, как лань перед стрелой охотника? Это был не блеф, мама. У него был нож, и он твердо намеревался пустить его в ход до того, как Аид пасет ее. Твой драгоценный Зевс приказал это сделать.

— Ты этого не знаешь.

Я изучаю ее. — Это то, что он сделал со мной. Похоже, ему нравится позволять своей жертве приблизиться к нижнему городу, прежде чем нанести удар, но мы обе знаем, что с Эвридикой это было сделано намеренно. Он устроил ловушку, и если бы Аид не попал в него, человек Зевса заколол бы ее. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты свято веришь в то, что Зевс никогда, никогда не причинит вреда одной из твоих дочерей, чтобы привести меня в порядок. Делай это честно.

Она открывает рот, явно преисполненная решимости пройти через это, но резко останавливается.

— Боги, ты такая чертовски упрямая, Персефона.

— Прошу прощения?

Она качает головой, внезапно выглядя усталой.

— Тебе никогда не грозила никакая опасность. Тебе просто нужно было выйти

замуж за этого ублюдка и играть роль хорошей жены достаточно долго, чтобы он потерял бдительность. Я бы позаботилась обо всем остальном.

Подозрение, которое я питала с самого начала, снова выходит на первый план.

— У тебя был план.

— Конечно, у меня был план! Он монстр, но он очень сильный. Ты могла бы быть

Герой.

— Я никогда не хотела быть Герой.

— Да, я в курсе. — Она отмахивается от этого точно так же, как, кажется, поступает

со всем, что не вписывается в ее планы. — Сейчас это спорный вопрос. Зевс — это обуза.

Я пристально смотрю.

— Ты решила это до того, как я сделал свое предложение.

— Конечно, я так и сделал. — Ее карие глаза, так похожие на мои, сужаются. — Он

угрожал двум моим дочерям. Он изжил себя. Я бы предпочла иметь дело с его сыном и наследником в будущем.

Я понимаю, на что она намекает, и у меня перехватывает дыхание. Я знала, что моя мать может быть безжалостной в своих амбициях, но это совершенно другой уровень. Мои ноги немного дрожат, но я зашла слишком далеко, чтобы сейчас сгибаться.

— Каков был план? Тот, который я разрушила, сбежав?

— Ничего слишком сложного. — Она пожимает одним плечом. — Тонкий яд, чтобы

вывести его из строя, не убивая. — Потому что, если он умрет, Персей займет место Зевса, а это значит, что я больше не Гера.

— Черт возьми, Мама. — Я качаю головой.

— Ты наводишь ужас.

— И ты училась у лучших. — Она указывает на себя. — Это неплохая сделка,

которую ты предлагаешь.

— Да. Так и есть. — Я прочищаю внезапно пересохшее горло. — Я останусь на

Олимпе и буду поощрять Аида несколько раз в год появляться с нашей семьей. — Последнее мне нечего предложить, но я сделаю все, чтобы предотвратить эту войну. Что-нибудь.

Мать хмурится.

— Ты планировала покинуть Олимп с тех пор, как я заняла эту должность.

Конечно, она знает о моих планах. У меня больше нет сил удивляться этому.

— Это не помешало тебе передать меня Зевсу.

Она чуть заметно вздрагивает.

— Мне жаль, что это причинило тебе боль. — Что совсем не то же самое, что

сожалеть о том, что она это сделала.

Я поднимаю подбородок.

— Тогда исправь свою вину и прими сделку, которую я предлагаю. Если ты

действительно хочешь, чтобы я осталась, вот как это сделать. — Я вижу, как она колеблется, поэтому мне приходится давить на нее по всем фронтам. — Подумай, мама. Единственные люди, которым война приносит пользу, — это генералы. Не линии снабжения. Не те, что работают в фоновом режиме. Если ты позволишь Зевсу вести эту личную вендетту и втянешь весь наш город в конфликт, это подорвет власть, которую ты создавала с тех пор, как стал Деметрой. Ничто из того, что я говорю, не является новой информацией. Она бы не согласилась на мою сделку, если бы уже не думала о том же самом.

Она наконец отводит взгляд, ее челюсть плотно сжата.

— Это огромный риск.

— Только если ты действительно веришь, что Зевс могущественнее остальных

Тринадцати. Ты сама сказала: он стал обузой. Он не единственная унаследованная должность. Он даже не отвечает за самые жизненно важные ресурсы. Еда, информация, импорт-экспорт, даже солдаты, которые будут сражаться на войне, которую они не выбирали. Всем этим занимаются другие члены Тринадцати. Если они — если ты— откажешься от поддержки, какой у него есть выход?

— Я не могу говорить за остальных.

Я издаю невеселый смешок.

— Мама, теперь ты просто становишься трудной. Ты не хуже меня знаешь, что

половина Тринадцати в долгу перед тобой. Ты слишком усердно работала, чтобы игнорировать свое влияние, когда у тебя наконец появится шанс использовать его для чего-то хорошего.

Она, наконец, оглядывается на меня.

— Это создаст врагов.

— Это выведет врагов, которые у тебя уже есть, на открытое место, — поправляю я.

Мама как-то странно улыбается.

— Ты уделяешь мне больше внимания, чем я думала.

— Как ты сказала, я училась у лучших. — Я не согласна с выбором, который она

сделала, но я не могу лгать и притворяться, что образ, который я носила так долго, я придумал сам. Я наблюдал, как она двигалась среди влиятельных игроков в этом городе, и формировал себя соответствующим образом, чтобы преодолевать эти вихри и потоки, не создавая волн. — Ты должна это сделать.

Она делает медленный вдох, и как будто все ее колебания покидают ее на выдохе.

— Шесть событий.

— Прошу прощения?

— Ты обеспечишь, чтобы Аид посетил по крайней мере шесть мероприятий в

течение календарного года, предпочтительно по моему выбору. — Она выдерживает мой пристальный взгляд. — В дополнение к этому, он позволит увидеть нас вместе, чтобы другие могли предположить, что мы союзники.

Я прищуриваю глаза.

— Ты не можешь контролировать его.

— Конечно, нет. Но восприятие — это все. Если остальная часть Олимпа подумает,

что Аид у меня в заднем кармане, это увеличит мою силу в геометрической прогрессии.

Это огромный риск. Тринадцать могли знать о существовании Аида, но до недавнего времени остальная часть верхнего города этого не знала. Если они подумают, что он и моя мать союзники, это повлияет на любую сделку, которую она заключит. Никто не хочет открыть дверь и обнаруживать, что бугимен Олимпа поджидает, потому что они разозлили Деметру.

Но это решающий фактор. Она просит о видимости союза. Аид не будет пойман в ловушку, чтобы поддержать ее, если он действительно этого не захочет. Он просто должен быть замечен с ней.

— Хорошо.

— Тогда мы договорились. — Она протягивает руку.

Я долго смотрю на неё. Как только я соглашусь, пути назад уже не будет. С Олимпа не сбежать. Невозможно избежать силовых игр, политики и ударов в спину, которые сопровождают жизнь здесь. Если я это сделаю, я погружусь по самую шею и сделаю это добровольно. Я не могу притворяться, что у меня не было выбора. Я не могу потом передумать и разрыдаться. Я вхожу с широко открытыми глазами, и я должна смириться с этим.

Если я не заключу эту сделку, на Олимпе начнется война. Сотни людей могут погибнуть — а скорее всего, и больше. Аид может умереть. И даже если он доберется до другой стороны, какова будет цена? Он уже столько пережил, пробился обратно после стольких потерь. Если я могу спасти его от большего, я хочу это сделать.

Если я не заключу эту сделку, я никогда его больше не увижу.

Я беру маму за руку, и мы обмениваемся крепким рукопожатием.

— Договорились.

Глава 29Аид

Она ушла.

Я сижу в своей спальне, когда рассвет только начинает пробираться по небу, и смотрю на

пустую кровать. Комната никогда раньше не казалась такой большой, такой пустой. Я чувствую ее отсутствие в моем доме, как недостающую конечность. Это больно, но источника нет. Ничего не исправить.

Я наклоняюсь вперед и прижимаю ладони к глазам. Я смотрел каналы службы безопасности. Я видел, как она уходила с Гермес. Если бы дело было только в этом, я мог бы списать это на то, что Персефона передумала, на то, что она не хочет иметь ничего общего с этой войной и мной после того, что произошло сегодня вечером.

Но она оставила здесь свою сестру.

И на ней было черное платье.

Я не из тех, кто ищет знаки, когда их нет, но раньше она тоже была в черном платье. Сегодняшний вечер стал для нас поворотным моментом, одним из последних в длинном ряду многих других. Она стояла рядом со мной в черном, и мы почти признались друг другу в своих чувствах. Если бы Персефона не заботилась обо мне, она не была бы одета как моя темная королева, когда уходила. Она бы не оставила Эвридику здесь, посылая безмолвное сообщение о том, что доверяет мне обеспечить безопасность своей сестры.

Она делает заявление.

Я поднимаюсь на ноги и подхожу к кровати. Времени на сон не будет, но мне нужно принять душ и попытаться прочистить голову. События развиваются слишком быстро. Я не могу позволить себе что-то упустить.

Я вижу обрывок бумаги в тот момент, когда захожу в ванную. Он порван с одной стороны, и когда я поднимаю ее, я узнаю название книги, которую читала Персефона, когда я видел ее в последний раз. Ее каракули почти неразборчивы, что заставляет меня улыбаться, несмотря ни на что. Это одна из ее частей, которая не совсем уравновешена. Записка короткая, но все равно у меня перехватывает дыхание.

Аид,

Прости. Это будет выглядеть плохо, но я обещаю, что делаю это для тебя.

Непростительно так говорить, но я не знаю, будет ли у меня еще один шанс. Я люблю тебя. Я заварила эту кашу, и теперь я ее исправлю.

Твоя, П.

Я перечитал его еще раз. А потом в третий раз.

— Черт возьми. — Если бы она оставила меня, чтобы спасти себя или своих сестер, это было бы

легче проглотить. Я подозревал, но подозревать и знать правду — две совершенно разные вещи.

Что-то внутри меня становится холодным и колючим, когда я вытаскиваю свой телефон и проверяю сайты сплетен. Персефоны не было всего несколько часов, но ее фотографии уже повсюду. Она в том черном платье на вечеринке у Зевса. Зевс, собственнически обнимающий ее за талию. Она дарит ему эту солнечную улыбку, фальшивую и достаточно милую, чтобы у меня заболели зубы.

Она вернулась в его ждущие объятия, чтобы спасти меня. Я не могу это осознать. Она видела мои приготовления. Она знает, на что я способен. Мой народ и я можем выдержать все, что бросит в нас Зевс. Это будет некрасиво, но мы сможем это сделать.

Персефона только что встала перед пулей, предназначенной мне.

Эта мысль заставляет холодное чувство внутри меня становиться положительно ледяным. Зевс заставит ее заплатить за то, что она ушла, за то, что позволила мне лапать ее на глазах у его людей. За то, что запятнал ее, по его мнению. Он выместит на ней свою ярость, и даже Персефона не сможет переживать это бесконечно. Может быть, ее тело выдержит, но он сломает ее душу, силу, которая делает ее собой. Зевс не из тех мужчин, которые терпят любое сопротивление.

Я обещал, что буду защищать ее.

Я чертовски люблю ее.

Я кладу записку точно туда, где нашел, и выхожу из ванной.

Я достаточно часто бродил по этим коридорам, чтобы избежать моих людей и камер, так что это детская игра. Харон сойдет с ума, когда поймет, что я сделал. Андреас никогда меня не простит. Все это не имеет значения. Ничего, кроме как делать все возможное, чтобы Персефона была в безопасности.

Даже если это означает, что она убегает с Олимпа так далеко и быстро, как только может. Так далеко и быстро от меня, как только сможет. Даже зная, что ее свобода означает, что я потеряю ее навсегда. Лучше, чтобы она была потеряна для меня в пользу мира и ее свободы, чем подчиниться Зевсу, чтобы заплатить цену за грехи реальные и воображаемые.

Я собираюсь убить его.

Я проезжаю один квартал от своего дома, когда темный седан выезжает из-за угла и притормаживает рядом со мной. Окно со стороны пассажира опускается, и Гермес одаривает меня тенью своей обычной улыбки. — Ты собираешься сделать что-то глупое.

Дионис сидит за рулем и выглядит таким измученным, как будто ушел в недельный запой.

— У Гадеса всегда была благородная жилка.

— Я бы не хотел, чтобы ты встревала между нами. Я знаю, как вы оба это ненавидите. — Это

звучит гораздо резче, чем я намеревался, но я ничего не могу с собой поделать. Вопреки здравому смыслу, я начал считать ее и Диониса друзьями, и посмотрите, к чему это привело. Предательство. Бесконечное гребаное предательство.

Ее улыбка исчезает.

— Мы все играем отведенные нам роли.

Я знал сценарий, когда принимал название. Она бросает взгляд на Диониса.

— Мы оба.

— Не у всех из нас был такой выбор. — Я не могу сдержать горечь и гнев в своем голосе. Я

никогда не просил быть Аидом. Решение было вложено в мои руки в тот первый момент, когда я сделал вдох. Тяжелая мантия, чтобы накинуть ее на голову новорожденного, но никого не волновало, чего я хочу. Не моих родителей. Конечно, не Зевса, когда он сделал меня сиротой и самым молодым Аидом в истории Олимпа.

Она вздыхает.

— Садись в машину. Это будет быстрее, чем идти пешком, и ты не захочешь появиться перед

Зевсом весь помятый и грязный. Презентация — это восемьдесят процентов переговоров.

Я останавливаюсь. Машина останавливается рядом со мной.

— Кто сказал, что я иду к Зевсу?

— Позволь пояснить. — Дионис хихикает. — Любовь всей твоей жизни только что заключила

сделку, чтобы спасти твою шкуру, так что, естественно, ты совершишь очень романтичный, очень импульсивный поступок, чтобы спасти ее.

Мои внутренние споры длятся всего мгновение. В конце концов, они правы. Они оба должны сыграть свою роль, как и все мы. Использовать это против них — все равно что злиться на ветер за то, что он неожиданно изменил направление. Я обхожу машину и сажусь на пассажирское сиденье.

— Ты помогла ей уйти, Гермес.

— Она заключила контракт на мои услуги. — Гермес поворачивается, чтобы посмотреть на меня,

когда Дионис сворачивает на правую сторону улицы и направляется на север. — Даже если бы она этого не сделала, я все равно помогла бы. — Она постукивает пальцами по подлокотнику своего кресла, не в силах успокоиться ни на мгновение. — Она мне нравится. Ты мне нравишься, когда ты с ней.

— Сейчас я не с ней.

Дионис пожимает плечами, не отрывая взгляда от дороги.

— Отношения — это сложная штука. Ты любишь ее. Она явно любит тебя, иначе не поехала бы

спасать от Зевса и остальных Тринадцати. Ты понимаешь это.

— Я не знаю, что я буду делать, если с ней что-то случится из-за этого, никогда не прощу себя за

то, что не защитил ее, как обещал.

— Что-то уже происходило с ней до того, как ты встретил ее, Аид. Она убегала от Зевса, когда

наткнулась на твои утешительные объятия. Это не имеет к тебе никакого отношения. — Гермес слегка смеется. — Ну, раньше это не имело к тебе никакого отношения, но если есть кто-то, кого Зевс ненавидит больше, чем тебя, так это твой отец. Он сделает все, что в его силах, чтобы уничтожить титул Аида. Просто сотрет его в пыль силой своей ярости и уязвленной гордости.

Было время, когда вендетта, которую лелеет Зевс, утомляла меня. Я хочу отомстить за смерть моих родителей, да, но ненавидеть его за то, что он сделал меня сиротой, имеет смысл. Его ненависть ко мне — нет. Черт, его ненависть к моим родителям тоже не имеет значения.

— Он должен был отпустить это.

— Да. — Постукивая пальцами сказала она. — Но он вбил себе вголову, что сын за сына имеет

смысл, так что мы здесь.

Я хмурюсь.

— О чем ты говоришь?

— О чем я вообще говорю? — Гермес отмахивается. — Он не остановится, ты же знаешь. Даже

если тебе удастся выбраться из этой передряги, он будет там с ножом, нацеленным тебе в спину, до тех пор, пока его злое старое сердце будет продолжать биться.

Я хочу надавить на нее в вопросе «сын за сына». У Зевса четверо детей, два сына и две дочери — по крайней мере, официально признанные — в возрасте от моего до двадцати с небольшим лет. Персей примет титул Зевса, когда умрет его отец. Он такой же испорченный, как и его отец, движимый властью и амбициями и готовый сокрушить любого, кто встанет у него на пути. Судя по всему, другой сын Зевса был человеком лучшего типа. Он сражался со своим отцом и проиграл, и он пробился с Олимпа и никогда не оглядывался назад.

— Геркулес мертв?

— Что? Нет. Конечно нет. Судя по всему, сейчас он очень счастлив. — Гермес не смотрит на меня.

— Не беспокойся о загадках, Аид. Беспокойся о том, что принесет сегодняшний день.

В этом-то и проблема. Я не знаю, что принесет сегодняшний день. Я смотрю в окно, наблюдая, как появляется Кипарисовый мост. Пересекая его, я словно попадаю в другой мир, по крайней мере, в моей голове. Я могу сосчитать, сколько раз я входил в верхний город по одной руке, и у меня все еще осталось четыре пальца. До вчерашнего вечера последний раз это было, когда я официально принял титул Аида. Я стоял в той холодной комнате, Андреас был у меня за спиной, пока я смотрел в лицо остальным Тринадцати. Тогда они были в полном составе, первая жена Зевса все еще была жива.

Я был всего лишь ребенком, и они дали мне роль, в которую у меня не было другого выбора, кроме как вырасти.

Теперь им приходится считаться с монстром, которого они создали.

Я больше ничего не говорю, пока Дионис не подъезжает к обочине квартала, полного небоскребов. Даже при всем богатстве, изливающемся из окружающих нас зданий, невозможно ошибиться, какое из них принадлежит Зевсу. Он значительно выше остальных — красивое, холодное и бездушное. Ширма.

Я останавливаюсь, положив руку на дверь.

— Это похоже на выход на поле боя, на котором я не выживу.

— Ммм. — Гермес прочищает горло.

— Забавная история, вот что. У меня есть для тебя сообщение

— Сейчас? Почему ты не передела го мне в ту же секунду, как увидела меня?

Гермес закатывает глаза.

— Потому что, Аид, тебя нужно было подвезти. Приоритеты, мой друг. — Прежде чем я успеваю

придумать ответ, она встряхивается, и раздается голос Деметры. — У тебя есть поддержка от меня, Гермес, Диониса, Афины… и Посейдона. — Она наклоняется и вкладывает пистолет мне в руку. — Делай то, что ты должен делать.

Шок заставляет меня застыть на месте. Я едва могу вздохнуть.

— Она только что назвала половину из Тринадцати. — Внутри Тринадцати существует структура

власти, и большинство крупных игроков объединили свою мощь с Зевсом — Аресом, Афродитой, Аполлоном. Но Посейдон на стороне Деметры? Это значительно выравнивает поле. Я делаю быстрый подсчет. — У нас есть большинство.

— Да, мы знаем. Убедись, что ты не упустишь этот шанс. — Она дергает подбородком в сторону

здания. — Задняя дверь не заперта. Твое окно возможностей не продлится долго.

Я не могу ей доверять. Не совсем. Гермес поклялась доставлять сообщения по мере их поступления, но это не значит, что отправитель обязан говорить правду. Это может быть ловушкой. Я смотрю на здание в последний раз. Если это ловушка, то это ловушка. Персефона в опасности, и я не могу сейчас повернуть назад.

Если это не ловушка, то Деметра почти дала мне зеленый свет на осуществление моего плана убийства Зевса. Она ясно дала понять, что поддерживает это, и за ней стоит половина Тринадцати.

Если я сделаю это, есть шанс, что Персефона никогда меня не простит. Я видел ее лицо после того, как избил человека Зевса. Она была потрясена моей жестокостью. Совершение убийства прочно ставит меня в категорию монстров вместе с Зевсом, независимо от того, насколько сильно он заслуживает пули между глаз.

Я делаю медленный вдох. Да, я могу потерять ее, но, по крайней мере, она будет в безопасности.

Я с радостью заплачу любую цену, чтобы это произошло.

Такое чувство, что моя жизнь очень долго шла к этому моменту. С той ночи, когда случился пожар. Может быть, даже раньше. Хорошо это или плохо, но сегодня эта глава заканчивается.

Я проверяю, заряжен ли пистолет, и засовываю его сзади в штаны. Задняя дверь здания легко открывается. Я вхожу внутрь и жду, но никто, кажется, не нападает и не выгоняет меня. Во всяком случае, надвигающиеся коридоры кажутся пустынными. Заброшенными. Я не уверен, то ли это люди Зевса проявляют небрежность, то ли Деметра расчищает путь, но я не могу принять эту возможность как должное. Я проскальзываю по коридору к двери, ведущей на лестницу. Когда мне был двадцать один год, я исследовал и спланировал полномасштабную атаку на это здание — на Зевса. У меня были чертежи, карты безопасности и любая информация, необходимая для того, чтобы добраться до Зевса и всадить ему пулю в лоб.

Я почти сделал это.

Не имело значения, что в то время это была самоубийственная миссия, что даже если бы я выжил, мощь Тринадцати обрушилась бы на мою голову. Все, о чем я мог думать, это о мести.

Пока Андреас не устроил мне словесную взбучку, чтобы положить конец всем попыткам. Он заставил меня увидеть, кто на самом деле заплатит за мое безрассудство. Он заставил меня научиться терпению, как бы меня ни убивало ожидание.

Я думал, что все эти усилия и планирование были потрачены впустую. Я был неправ.

Там есть служебный лифт, который поднимается с третьего этажа. Он не имеет такой же степени безопасности, как обычные лифты, поскольку им пользуются только проверенные сотрудники. Я ни с кем не сталкиваюсь, когда бесшумно двигаюсь по территории Зевса. Опять же, у меня такое чувство, что кто-то расчистил мне путь, даже если нет никаких признаков сопротивления. Мое напряжение растет все больше и больше с каждым пустым коридором, с каждой пустой комнатой.

Неужели все здание лишено охраны?

На верхнем этаже преобладает своего рода современный бальный зал, в котором установлены окна от стены до стены и балкон с видом на Олимпом, и портреты Тринадцати в натуральную величину на двух противоположных стенах. Река Стикс прорезает темную полосу через город, и я не упускаю из виду тот факт, что огни на моей стороне реки кажутся более тусклыми. Они сделали это для своей гребаной толпы, не так ли?

Они не утруждают себя тем, чтобы увидеть ценность истории, написанной на каждой поверхности нижнего города. Зачем, если они систематически очищали территорию вокруг башни Додона?

Дураки, все до единого.

Я выхожу из бального зала и иду по коридору. Он вдвое шире, чем должен быть, и все пространство практически сверкает неоновой вывеской, объявляющей о собственном капитале Зевса. Я просовываю голову в соседнюю дверь и нахожу комнату, полную статуй. Как и картины в бальном зале, они больше, чем в натуре, каждая изображает скульптурную версию человеческого совершенства. Должно быть, это те самые, о которых упоминала Персефона сразу после того, как прибыла в нижний город. Искушение подойти к моему и сдернуть с него простыню почти слишком велико, чтобы устоять, но не имеет значения, как выглядит этот Ад. У него точно не будет моих шрамов, у него не будет никаких черт, которые делают меня тем, кто я есть.

Голос Персефоны эхом отдается в моей голове, мягкий и уверенный. Ты прекрасен для меня, Аид. Шрамы — это часть этого, часть тебя. Они — знак всего, что ты пережил, того, насколько ты силен.

Я выдыхаю с трудом сдерживаемый вздох и тихо закрываю дверь. Здесь для меня ничего нет.

Последняя дверь в конце коридора — массивная штука, предназначенная для устрашения. Она простирается почти от пола до потолка и, кажется, покрыта настоящим золотом. Черт возьми, Зевс действительно невыносим на всех уровнях, не так ли?

Как и все остальное в этом месте, эго этого человека говорит о том, что он держит свой личный кабинет на том же этаже, где регулярно появляются и исчезают верхние уровни Олимпа. Да, у него есть защита, но любой, у кого есть немного навыков, может обойти ее. Для кого-то вроде Гермес? До смешного просто.

После того, как это было так легко, я наполовину ожидаю, что войду в двери и найду комнату, полную охраны, готовой выпустить в меня кучу пуль. Конечно, Зевс не оставил бы себя таким открытым?

Я проскальзываю в дверь и останавливаюсь, чтобы сориентироваться. Офис примерно такой, как я и ожидал, — тяжелый, из стекла, стали и темного дерева, с золотыми вставками повсюду. Это, несомненно, дорого, но кажется таким же бездушным, как и все остальное здание.

Из приоткрытой двери в дальнем углу доносится ворчание, и я достаю пистолет, который дала мне Гермес. Мне требуется несколько секунд, чтобы распознать источник звука в сочетании с ритмичным шлепаньем плоти о плоть.

Мое сердце останавливается в груди. Он трахает кого-то в этой ванной. Я не могу сказать, являются ли эти звуки звуками секса или звуками боли, и мысль о том, что там может быть Персефона…

Мысли прекращаются. Вся стратегия вылетает в окно. Тупая ярость охватывает меня, когда я подхожу к двери и открываю ее. Я так занят подготовкой к спасению женщины, которую люблю, что мне требуется несколько долгих мгновений, чтобы понять, что это не Персефона, склонившаяся над раковиной. Я не узнаю эту женщину, но она, по крайней мере, кажется довольной собой. Никто из них не замечает меня, когда я отступаю в тень.

Я не могу полностью успокоить свое бешено колотящееся сердце, когда занимаю позицию в углу возле двери, прячась в тени, где никто из них не увидит меня, когда они выйдут из ванной.

Это была не Персефона.

Но если я сыграю неправильно, в следующий раз это может случиться.

Если бы она выбрала его, это застряло бы у меня в горле, как битое стекло, но я бы уважал ее выбор. Но она не выберет его. Не по своей воле. Он получит удовольствие, сломав ее, а этого я не могу допустить.

Им требуется всего несколько минут, чтобы закончить. Я не знаю, почему я шокирован, когда они едва обмениваются парой слов, прежде чем выйти из ванной. Женщина выходит первой и несется через офис к двери. Зевсу требуется больше времени. К тому времени, как он выходит и опускается в кресло за своим столом, я уже сгораю от нетерпения.

Вот тогда я выхожу из своего укрытия и направляю на него пистолет.

— Доброе утро, Зевс.

Глава 30Аид

Зевс медленно поворачивается ко мне лицом. Я видел его фотографии, расклеенные по всем газетам и сайтам сплетен, больше раз, чем могу сосчитать, но лично он кажется блеклым. Здесь нет тщательно подобранного освещения, чтобы максимально подчеркнуть его мужские черты. Его костюм помят, и он не застегнул пуговицу, когда передевал рубашку. Он… человек. Подтянутый и достаточно привлекательный, но не бог, не король и даже не монстр. Просто старик.

Он смотрит на меня, шок скользит по его лицу.

— Вживую ты еще больше похож на своего отца.

Это выводит меня из шока.

— Ты не имеешь права говорить о моем отце. — Я выхожу из угла, осторожно держа пистолет

перед собой. — Вставай.

— Я не могу поверить, что ты был таким чертовски глупым, чтобы появиться здесь. — Он

медленно поднимается, вытягиваясь во весь рост. Он на несколько дюймов выше меня, но это не имеет значения. Я никогда не хотел, чтобы это был честный бой.

Он не выглядит особенно обеспокоенным этой конфронтацией.

— Я должен признать, твой план был умным. Я бы никогда не подумал, что эта маленькая сучка

побежит к тебе и будет готова играть в такие игры.

Я крепче сжимаю пистолет.

— О ней ты тоже не имеешь права говорить. — Нажми на спусковой крючок. Просто, черт, нажми

на спусковой крючок и покончи с этим.

Зевс ухмыляется мне.

— Задел за живое? Или дело в том, что она достаточно быстро вернулась ко мне, когда поняла,

в чем заключается истинная сила?

— Ты ужасно самоуверен для того, кому угрожает человек с пистолетом

— Если бы ты собирался застрелить меня, ты бы сделал это в ту же секунду, как я сел. — Он

качает головой. — Оказывается, ты похож на своего старика не только внешне. Он тоже всегда не решался нажать на спусковой крючок.

И снова я говорю себе сделать это, застрелить его сейчас и покончить с этим. Зевс совершил неисчислимые злодеяния. Если когда-либо и был человек, который заслуживал казни, так это он. Пока он жив, Персефона не будет в безопасности. Мои люди не будут в безопасности. Черт, пока он рядом, Олимп не будет в безопасности. Я бы оказал услугу каждому человеку в этом чертовом городе, избавив этого монстра от страданий.

Деметра и добрая половина из Тринадцати только рады, что я стану их оружием. Нет ни одного гребаного человека, который будет держать на меня зло, если я убью его…

Кроме Персефоны.

Кроме меня.

— Если я нажму на этот курок, я буду ничем не лучше тебя. — Я медленно качаю головой. — Я

ничем не лучше любого другого члена Тринадцати, который готов совершать непростительные поступки, чтобы получить больше власти. — Я не хочу больше власти, но никто, кто посмотрит на это со стороны, не поверит в это.

Зевс ухмыляется.

— Ты не лучше нас, мальчик. Ты можешь играть в короля в нижнем городе, но когда дело

доходит до драки, ты избиваешь человека почти до смерти и появляешься здесь, чтобы угрожать мне пистолетом. Это именно то, что я бы сделал на твоем месте.

— Я совсем не похож на тебя. — Я практически выплевываю эти слова.

Он смеется.

— А разве нет? Потому что с того места, где я сижу, ты не похож на хорошего парня.

Я ненавижу то, что он прав.

Я не могу убить его.

Не так, как сейчас.

Я медленно опускаю пистолет.

— Я совсем не такой, как ты, — повторяю я.

Он фыркает.

— Это уже второй раз за столько дней, что ты нарушаешь наш договор. Даже если бы я был

готов закрыть глаза на первое, Тринадцать не проигнорируют эту атаку. Они будут выть, требуя твоей крови.

— Уверен? — Я позволяю себе свирепо ухмыльнуться. Наконец-то, черт возьми, наконец-то я

знаю то, чего не знает этот ублюдок. Если я не могу убить его, то, по крайней мере, я могу сделать это. — Ты действительно веришь в свою собственную фантазию, не так ли?

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Тебе не следовало посылать своих людей за дочерьми Деметры. — Я цокаю. — Если она была

готова прекратить поставку еды половине города, чтобы вернуть Персефону, как ты думаешь, что она готова сделать с тобой за то, что ты приказал своему мужчине заколоть Эвридику?

— Прекратить поставку половини… — Зевс замирает, удивленно расширяя глаза. — Это не было

частью плана.

Мне приходится сдерживать смех. Я никогда не прощу Деметру за попытку передать Персефону этому человеку, но я не могу сдержать мрачного веселья от того, как основательно она подорвала его за такое короткое время.

— Может быть, это не твой план. Она с самого начала играла в свою собственную игру. Ты

просто единственный тупой ублюдок, который этого не понимал.

— Возможно, она и была готова пройти через все это против тебя, но она знает, кто ее кормит.

— Да. — Я жду, пока он хоть немного расслабится, прежде чем сбить его с ног. — Олимп кормит ее.

Олимп кормит всех Тринадцать. Даже ты — особенно ты. Они снова и снова смотрели в другую сторону и игнорировали твои грехи. Теперь пришло время расплатиться с волынщиком.

— Ты здесь не за справедливостью. — Он усмехается. — Ты здесь для мелкой мести.

Моя рука сжимает пистолет сильнее, прежде чем я восстанавливаю контроль. Мелкая месть. Это то, что он называет желанием справедливости за смерть моих родителей. Я делаю медленный вдох.

— Прекрати все это, и я буду считать, что мы квиты.

Зевс поднимает брови.

— Прекратить что? Войну? Или мой брак с этой хорошенькой маленькой дочерью Деметры?

Персефоной.

— Держи ее имя подальше от своих уст. — Я подкрадываюсь к нему.

— Эта сделка подписана, скреплена печатью, и ее нужно только осуществить. Она — моя награда

за то, что я сокрушил оставшееся сопротивление, которое ты представляешь. — Он ухмыляется. — Я намерен получить массу удовольствия теперь, когда ты ее раскрыл.

Я знаю, что он дразнит меня, но теперь, когда я стою здесь, ничто не кажется отрезанным и сухим.

— Она не твоя. Она не принадлежит никому, кроме самой себя.

— Это твоя ошибка. — Он смеется. — Ты ставишь себя в положение, когда можешь забрать все —

мою жизнь, эту женщину, свою месть — и в последний момент теряешь самообладание. — Злобный блеск в его бледно-голубых глазах. — Совсем как твой старик.

— Пошел ты.

Зевс бросается ко мне быстрее, чем он имеет на это право, и хватает пистолет. Он сильнее, чем я ожидал. Несмотря на то, что я пытаюсь вырваться, он продолжает держать меня за руку. Я рефлекторно нажимаю на спусковой крючок, но выстрел проходит мимо цели. Зевс притягивает меня ближе, все еще пытаясь убрать мою руку с пистолета. Выражение его глаз предвещает мне смерть. Возможно, я бы не решился убить его. Он не ответит мне тем же.

Я издалека слышу звук бьющегося стекла, но я слишком занят борьбой за обладание пистолетом, чтобы беспокоиться об этом. Я поворачиваю руку в его сторону и снова нажимаю на спусковой крючок, но он готов ко мне, и пуля впивается в пол у наших ног.

Зевс наконец крепко сжимает мое запястье и кладет мою руку себе на колено. Черт, это больно. Несмотря на все мои усилия, я теряю контроль над пистолетом. Я смотрю вниз, пытаясь понять, куда он делся. Зевс пользуется тем, что я отвлекся, и бьет меня кулаком в лицо.

Комната колеблется вокруг меня. У этого ублюдка есть чертовски большая сила, стоящая за его ударами. Еще один удар, и он действительно может вырубить меня. Я качаю головой, но это никак не помогает унять звон в ушах.

Мысли, планы и стратегия вылетают в окно. Правит только инстинкт. Мне удается поднять руку, чтобы блокировать его следующий удар, и от удара я откатываюсь на несколько дюймов назад. Я бью его кулаком в живот, и он хрипит. Он быстр и мчится, как товарный поезд, и мне это мешает, потому что, хотя я ненавижу этого ублюдка, я все еще слышу панический голос Персефоны у себя в голове.

Аид, остановись.

Я не могу убить его. Я не буду. Мне просто нужно, чтобы между нами было достаточно пространства, чтобы я мог двигаться, чтобы я мог думать. Я отталкиваю его назад.

— Почему ты убил моего отца?

Этот ублюдок смеется. Он, черт, смеется.

— Он заслужил страдания. — Он снова замахивается, но на этот раз я готов. Я ныряю под удар и

вгоняю левый хук ему в бок. Зевс наклоняется с проклятием, но этого недостаточно, чтобы замедлить его.

— Хотя стыдно за твою мать.

— Черт. Ты. — Этим утром здесь для меня нет ответов. Я не знаю, почему я подумал, что это

может быть так. Зевс — чертов хулиган, полный решимости уничтожить любую возникающую угрозу. Мои родители были угрозой, новичками в ролях и наивными, потому что они думали, что смогут проложить путь к новому и лучшему Олимпу. Зевс не позволил бы ничему повлиять на его силу, поэтому он убрал их. Конец истории.

Я продолжаю пытаться создать пространство между нами, но это бесполезно. Зевс не дает мне возможности дышать. Мне требуется все, что у меня есть, чтобы держать его кулаки подальше от моего лица. Как бы то ни было, мой глаз закрывается, и это только вопрос времени, когда я потеряю способность видеть. Если к этому моменту бой все еще будет продолжаться, у меня будут проблемы.

Я уклоняюсь от правого хука и ловлю его за руку, используя его инерцию, чтобы отбросить его от меня.

— Остановись. Это не обязательно должно быть так.

— Я не остановлюсь, пока ты не сдохнешь, маленький ублюдок. — Он трясет головой, как бык, и

бросается на меня.

Я не замечаю, где мы находимся в комнате, пока холодный ветер не ударяет мне в лицо. Черт.

— Подожди.

Но Зевс не слушает. Он замахивается на удар, который будет чертовски болезненным, если попадет, но он недооценил свою близость к разбитому окну, как и я. Он балансирует на краю, размахивая руками, пытаясь обрести равновесие.

Время замедляется.

Он еще не дошел до точки невозврата. Я могу оттащить его назад. Мне просто нужно туда попасть. Я бросаюсь вперед, намереваясь схватить его за руку, за рубашку, за что-нибудь. Неважно, что он за монстр, никто не заслуживает того, чтобы так оказаться на улице.

Он касается моих рук, но его пальцы проскальзывают сквозь мои, несмотря на все мои усилия. Между одним морганием и следующим он исчез, свист воздуха и затихающий крик удивления — единственное доказательство того, что он был здесь с самого начала. Я смотрю на разбитое окно, на пустой темно-синий воздух, на огни, мерцающие вдалеке.

Понимал ли я, насколько мы были близки? Неужели я намеренно довел его до того, что он упал и разбился насмерть?

Я так не думаю, но никто бы мне не поверил, если бы я заявил, что это был несчастный случай. Не тогда, когда я заявился в его офис с пистолетом ранним утром, когда никого больше не было рядом.

Ледяной ветер снова бьет меня в лицо, возвращая в себя. Я не могу здесь оставаться. Если кто-нибудь поймет, что я нарушил договор, что я фактически убил Зевса, тогда мой народ заплатит за это. Прямо сейчас я слишком полагаюсь на то, что Деметра сдержит свое слово, и наша короткая история уже доказала, что я не могу ей доверять.

Я выхожу в коридор и резко останавливаюсь, когда понимаю, что я не один. Я моргаю в темноте, узнавание накатывает на меня. Легок на помине.

— Я не ожидал увидеть тебя здесь.

Деметра натягивает пару безупречно черных перчаток.

— Кто-то должен убрать этот беспорядок.

Она имеет в виду сцену, которую я оставил в комнате позади меня… Или меня? Я медленно выдыхаю.

— Значит, все это было ловушкой?

Она выгибает бровь, и на мгновение она так похожа на Персефону, что мое сердце болезненно колотится. Деметра смеется.

— Вряд ли. Этим утром я оказал тебе несколько услуг, и это меньшее, что я могу сделать, чтобы

убедиться, что ты все еще рядом в будущем, когда я собираюсь получить оплату. — Она делает шаг ко мне и останавливается. — Но если ты причинишь боль моей дочери, я с радостью вырву тебе горло.

— Я буду иметь это в виду.

— Смотри, чтобы тау и было. Они никогда не найдут тело. — Она разглядывает свою руку в

перчатке. — Свиньи — очень эффективные существа, ты знаешь. Они практически являются природным мусоропроводом.

Черт возьми, эта женщина так же ужасна, как и ее дочь. Я отхожу в сторону, когда она направляется к двери в кабинет Зевса.

— Что ты будешь делать?

— Как я уже сказала, убираться. — Она открывает дверь и смотрит на меня. — Моя дочь, должно

быть, очень сильно любит тебя, если она захотела попросить меня о помощи, чтобы обезопасить тебя. Я ожидаю, что ты выполнишь сделку, которую она заключила.

— Так и сделаю. — Мне не нужно знать деталей, чтобы согласиться с ними. Какая бы цена ни

потребовалась, я буду только рад ее заплатить. Это самое меньшее, что я могу сделать после всего, что случилось.

— Смотри, чтобы так и было. А теперь проваливай отсюда, пока люди Ареса не пришли с

расследованием.

Расследование смерти Зевса.

Смерть Зевса, которую я вызвал.

Персефона никогда не будет смотреть на меня так же после сегодняшнего.

Это знание давит на меня так же сильно, как смерть Зевса, когда я спускаюсь на первый этаж. Я выхожу за дверь и обнаруживаю, что уже собирается небольшая толпа, и люди вглядываются в небо, как будто ответы лежат там. Некоторые из них смотрят в мою сторону, но не обращают на меня особого внимания. Анонимность — это преимущество в том, чтобы быть мифом.

Я поворачиваюсь и ухожу. В глубине души я думал, что почувствую себя победителем, как только Зевс умрет. Это уравновешивание весов, способ отплатить за все то ужасное дерьмо, которое он натворил за эти годы. Для меня, да, для моих родителей, определенно, но также и для большего количества людей, чем я могу сосчитать. Полоса его разрушений широка и простирается на десятилетия назад.

Вместо этого я вообще ничего не чувствую.

Я мало что помню из своей поездки обратно в нижний город. Такое чувство, что в один

момент я засунул руки в карманы и склонил голову против ветра посреди магазинов верхнего города, а в следующий момент я моргаю и стою перед своим домом. Только ноющие ноги и ступни свидетельствуют о том, что я прошел весь этот путь пешком.

Я поворачиваюсь и смотрю в сторону башни Зевса, едва различимой на фоне горизонта с моей позиции. За ним солнце уже полностью поднялось в небо. Новый день. Все изменилось, и все же ничего не изменилось.

Я все еще Аид. Я все еще правлю своей частью Олимпа. Остальным из Тринадцати придется разобраться с каким-то дерьмом, но в конечном счете Персей выступит в роли нового Зевса, женится на новой партнерше и создаст новую Геру. Я выполню любую сделку, заключенную с Деметрой. Теперь в безопасности Персефона сможет покинуть город и следовать за своими мечтами. Я никогда ее больше не увижу. Все будет продолжаться, более или менее так, как было всегда.

Эта мысль чертовски угнетает меня.

Я вхожу в ту же дверь, что и вышел, и направляюсь в переделанную гостиную. Теперь это все щенячий манеж, наполненный игрушками и несколькими подстилками. Я опускаюсь рядом с центральной подстилкой, где спят все три щенка. Несмотря на то, что я веду себя тихо, им не требуется много времени, чтобы понять, что у них гость. Цербер подходит первым, ковыляет ко мне на нетвердых ногах и забирается ко мне на колени, как будто метит свою территорию. Его братья и сестры следуют за ним после того, как его недостаток тепла разбудит их, прижимая их пушистые извивающиеся тела ко мне.

Поглаживание их освобождает что-то в моей груди, и я откидываю голову на стену и закрываю глаза. Что я за чудовище, что чувствую большую потерю при мысли о том, что никогда больше не увижу Персефону, чем при ужасной смерти Зевса? Я не знаю, но я не настолько чудовище, чтобы протянуть руку помощи. Если я попытаюсь посадить ее в клетку, я буду ничем не лучше, чем был он. Я закрываю глаза.

Она свободна.

Я должен позволить ей летать.

Глава 31Персефона

Я просыпаюсь от известия о кончине Зевса. Это все на компьютере, где мои сестры ютятся, наблюдая с разной степенью удовлетворения. Я наклоняюсь над плечом Каллисто и хмуро смотрю на заголовок, бегущий по нижней части экрана.

— Он упал и разбился насмерть?

— Вылетел из окна или прыгнул, вот что они говорят. — Психея звучит тщательно нейтрально. -

Нет никаких доказательств того, что в этом замешан кто-то еще.

— Но почему бы…

Моя мать выбирает этот момент, чтобы ворваться в комнату. Несмотря на необычность утра, она полностью накрашена и одета в элегантный брючный костюм, подчеркивающий ее фигуру.

— Будьте готовы, дамы. Сегодня вечером состоится пресс-конференция с участием Тринадцати.

Они объявят обновленную информацию о смерти Зевса, а также официально назовут Персея следующим Зевсом.

Каллисто фыркает.

— Не теряешь времени даром, не так ли?

— Всегда должен быть Зевс. Ты знаешь это так же хорошо, как и все остальные. — Она хлопает в

ладоши. — Так что нет, я не трачу драгоценное время впустую.

Мои сестры медленно выходят из комнаты, повинуясь ее приказу, но при этом молча выражая неодобрение. Но не я. Она слишком жизнерадостна, особенно после того, как прошлой ночью обратилась за помощью, чтобы убедить половину Тринадцати предать Зевса, а затем ушла, чтобы «выполнить поручение, не о чем беспокоиться». Это слишком большое совпадение, что он умер на следующее же утро.

— Он не совершал самоубийства.

— Конечно, он этого не делал. Он был из тех людей, которых нужно было бы тащить в

Подземный мир, брыкаясь и крича. — Она приподнимает мой подбородок и хмурится. — Нам придется что-то сделать с мешками у тебя под глазами.

Я отталкиваю ее руку.

— Тебя ни в малейшей степени не беспокоит убийство?

— А тебя?

Я открываю рот, чтобы ответить, что, конечно, да, но в конце концов качаю головой.

— Я рада, что он исчез.

— Как ты и большинство обитателей Олимпа. — Она уже отворачивается и просматривает свой

телефон. — Будь готова. Машина будет ждать внизу, чтобы доставить тебя к мосту в нижний город. Оттуда тебе придется отправиться к Аиду.

Мы движемся слишком быстро. Я пристально смотрю на нее, пытаясь разглядеть за фасадом совершенства, который она представляет.

— Мама…

— Ммм?

Как можно спросить мать, не совершала ли они убийство? Она способна на это. Я знаю, что это так. Но вопрос все еще застревает у меня в горле, резкий и грубый.

— Неужели ты…

— Я убила этого ублюдка? — Она наконец отрывает взгляд от телефона. — Нет, конечно, нет. Если

бы я это сделала, я бы выбрала менее публичный способ, чем выбросить его в окно.

Я не уверена, должно ли это обнадеживать, но я ей верю.

— Хорошо.

— Теперь, когда мы покончили с этим. — Она снова берет телефон. — Я объявляю, что первая

часть нашей сделки выполнена. Убедитесь, что Аид посетит пресс-конференцию этим вечером.

Предвкушение переплетается с тревогой.

— Ты не дала мне много времени, чтобы изложить свою идею.

— Отдай себе должное, Персефона. — Она не отрывает взгляда от того, кому пишет сообщение.

— Он влюблен в тебя. Он согласится на все, что удержит тебя рядом с ним добровольно. Ты была бы дурой, если бы проигнорировала такую возможность.

— Отлично. Я прослежу, чтобы та и было.

— И приведи Эвридику домой. — Ее тон смягчается. — Теперь для нее здесь безопасно, и ей

нужна ее семья, пока она справляется с разбитым сердцем из-за этого идиота, ее бывшего парня.

По крайней мере, в этом мы согласны.

— Я так и сделаю.

Нет смысла спорить о моей способности убедить Аида. Моя мать рассматривала каждый из своих браков как ступеньку к чему-то лучшему, ее мужья были пешками, которыми можно манипулировать, а не партнерами. Ей бы никогда не пришло в голову, что я считаю Аида равным себе.

Я вхожу в свою комнату, не говоря больше ни слова. Подготовка не занимает много времени, хотя я тихо ругаюсь и добавляю немного дополнительного консилера под глаза. После некоторых размышлений я надеваю пару широких черных брюк и красную блузку, которая настолько темна, что с таким же успехом может быть черной. Я собираю волосы в гладкий конский хвост и добавляю помаду почти такого же красного цвета, как моя рубашка.

Я долго смотрю на себя в зеркало. Образ, который я очень тщательно создавала на протяжении многих лет, солнечный и яркий, наполненный светлыми тонами и розовыми губами. Сейчас я выгляжу совершенно другим человеком. Я чувствую себя другим человеком.

Хорошо. У девушки, которой я была месяц назад, никогда бы не хватило наглости заключить сделку, которую я заключила прошлой ночью. Такой маленький промежуток времени. Так много изменилось. И мы еще не закончили.

Поездка от дома моей матери до моста занимает меньше времени, чем я ожидаю. Кажется, что это разные миры, но на самом деле это меньше тридцати минут, даже с учетом пробок. Я выбираюсь с заднего сиденья и беру себя в руки. В идеале мне бы хотелось, по крайней мере, двадцать четыре часа, чтобы заставить Аида взглянуть на вещи по-своему, но я работаю с несколькими часами.

Я все еще должна извиниться за то, что улизнула, как вор ночью.

Переход по мосту при дневном свете кажется странным. Я готовлюсь к той же боли, которую испытала в тот первый раз, но это всего лишь легкое давление на мою кожу. У меня возникает странная мысль, что он как будто приветствует меня дома. Я быстро пересекаю улицу и прохожу между колоннами в нижний город. Это… действительно похоже на возвращение домой. Я поднимаю подбородок и начинаю идти, мой шаг сокращает расстояние между мостом и домом Аида. Еще достаточно рано, вокруг мало людей, и их присутствие — еще одно подтверждение того, что я поступила правильно.

Никто из этих людей не будет отвечать за последствия моих действий.

Все кончено.

Почти.

Я задерживаю дыхание, когда поднимаюсь по ступенькам к дому Аида и стучу в

дверь, мое сердце колотится в горле. Мгновение спустя она открывается, и меня притягивает в объятия мягкое тело. Требуется несколько секунд, чтобы понять, что это Эвридика.

— Что ты делаешь, открывая дверь?

— Психея написала, что ты уже в пути. — Она затаскивает меня в дом и закрывает за нами

дверь. — Зевс действительно мертв?

— Да. — Она выглядит измученной, под глазами темные круги, волосы растрепаны, как будто она

провела по ним пальцами. Я ловлю ее руки. — Мама хотела бы, чтобы ты вернулась домой. Мы все хотели бы.

Она открывает рот, колеблется и наконец кивает.

— Я так и сделаю. — Она грустно улыбается мне. — Но что-то подсказывает мне, что ты здесь не

ради меня. Аид сейчас со щенками.

— Я не задержусь надолго…

— Все в порядке. — Еще одна из тех грустных улыбок. — Харон предложил подвезти меня домой,

когда я решу, что это то, чего я хочу. Не беспокойся обо мне.

Легче сказать, чем сделать, но она права. У Эвридики есть свой собственный путь, по которому она должна идти вперед. Я еще раз обнимаю ее.

— Я здесь всякий раз, когда я тебе понадоблюсь.

— Я знаю. А теперь иди к своему мужчине. — Она легонько подталкивает меня в направлении

гостиной, в настоящее время предназначенной для щенков.

Я нахожу Аида сидящим у стены с закрытыми глазами, щенки растянулись у его ног. Он открывает глаза, когда я вхожу в комнату, и медленно моргает.

— Ты вернулась.

— Конечно, я вернулась. — Я делаю шаг вперед и останавливаюсь, внезапно почувствовав

неловкость и неуверенность. Я складываю руки перед собой.

— Мне жаль, что я ушла, не попрощавшись. Я увидела выход из этого и воспользовался им.

Он рассеянно проводит рукой по спине щенка у себя на коленях.

— Ты могла бы поговорить со мной перед уходом. Я сказал, что ты здесь не заключенная, и я

действительно это имел в виду.

— Я не могла так рисковать, — шепчу я.

— Ты пойдешь на все ради людей, которые тебе небезразличны, но ты абсолютно уязвим, когда

дело доходит до твоей собственной безопасности

— Я расходный материал. — Он пожимает плечами. — Это связано с территорией.

— Нет, Аид. Нет, ты абсолютно не расходный материал. — Я подхожу к нему и осторожно

опускаюсь перед ним на колени. Только сейчас я хорошо разглядел его лицо. Я не могу остановить свой вздох так же, как не могу удержаться от того, чтобы не протянуть руку и не провести пальцем по синяку, темнеющему на его скуле и синяку под глазом.

— Что случилось?

Он все еще не смотрит на меня.

— Прошлой ночью ты заключила сделку со своей матерью, чтобы гарантировать, что я смогу

действовать против Зевса без последствий. Каковы были условия?

— Как ты… — Я останавливаюсь, когда до меня доходит, что он говорит. — Зевс. Это был ты? -

Должно быть, так оно и было, если только Аид не ввязался в драку в баре в промежуток времени между моим уходом и возвращением. Самый логичный ответ также является самым простым. Он пошел за Зевсом, и они подрались. Теперь Зевс мертв, а Аид дома и выглядит так, словно вышел из автокатастрофы.

Я протягиваю руку и осторожно беру его за руку. Он крепко сжимает меня, прежде чем, кажется, осознает, что делает, и пытается расцепить наши пальцы. Я крепче прижимаю его к себе.

— Ты пошёл к нему.

— Я думал, ты договорилась с ним о себе, чтобы пощадить меня. Я знал, что он сломает тебя, и

я не мог отступить и позволить этому случиться. — Его голос звучит почти опустошенно. — Я хотел бы сказать тебе, что я не хотел, чтобы он упал, но…Я не знаю. Я просто не знаю. Если это что- то изменит…

— Аид, остановись.

— Да, ты уже говорила мне это раньше.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он имеет в виду.

— На мосту.

— Я тоже чуть не убил его. — У него другой голос. Он едва ли похож на самого себя. — Я мог бы

это сделать, если бы ты меня не остановила.

Я прочищаю горло и пытаюсь снова.

— Зевс был чудовищем. Я не собираюсь притворяться, что убийство — это правильный способ

решить проблему, но ты действительно думаешь, что он не убил бы тебя, если бы у него был шанс? Так много смертей можно положить к его ногам. Мне жаль, что тебе приходится нести его бремя, но я не сожалею, что он мертв. — Я протягиваю свободную руку и обхватываю его лицо, осторожно касаясь синяка. — И тот человек, которого ты избил, причинил боль моей сестре. Я не кричала, не потому что хотела спасти его. Я сделала это, потому что знала, что ты будешь чувствовать себя виноватым, если потеряешь контроль.

Он испускает судорожный вздох.

— Тогда, я думаю, это прощание.

Я могла бы рассмеяться, если бы не чувствовала себя так, словно нахожусь в середине марафона. Сейчас самое время сказать всю правду, но мое сердце бьется так быстро, что я вдруг начинаю бояться, что могу упасть в обморок. Было намного проще написать эти слова и ускользнуть до того, как он их найдет.

— Я не уйду, Аид. Я люблю тебя. Я остаюсь и сделаю все возможное, чтобы защитить тебя — и

помочь тебе защитить своих людей.

— Но с уходом Зевса ты свободна.

— Я знаю, что я свободна. — Я делаю прерывистый вдох. — И поскольку я свободна, я могу

выбирать. Я выбираю нас. — Он не отмахивается от меня, так что я набираюсь смелости продолжить. — Месяц назад все, чего я хотела, это выбраться отсюда. Я не знала, что ты существуешь, не говоря уже о том, что я влюблюсь в тебя. Я и не знала, что на Олимпе есть такая часть, где можно чувствовать себя как дома. — Когда он просто смотрит на меня в кажущемся замешательстве, я дергаю его за руку.

— Здесь, Аид. Здесь, с тобой, я чувствую себя как дома. В этом доме, в нижнем городе. Я хочу

быть с тобой, если ты согласишься. — Он медленно улыбается.

— Ты это серьезно.

— Всем сердцем и душой.

— Я тоже тебя люблю. — Он поднимает наши сцепленные руки и целует костяшки моих пальцев.

— Я не хотел заманивать тебя в ловушку, заставляя остаться, рассказывая тебе, но…Я тоже тебя люблю.

Он любит меня. Он любит меня. Я подозревала, но, услышав эти три слова на его губах, у меня закружилась голова от радости. Я хотела бы полностью погрузиться в это, но просьба моей матери все еще нуждается в рассмотрении.

— Аид, есть еще одна последняя вещь.

— Условия вашей сделки.

— Да. — Я крепко сжимаю его руку. — Я обещала своей матери шесть выступлений по ее выбору

в верхнем городе. Шесть мероприятий с нами обоими.

Аид долго смотрит на меня.

— И это все?

— Что значит «и это все»? Наличие человека, стоящего за мифом об Аиде, у нее на побегушках

несколько раз в год, увеличит ее воспринимаемую власть в геометрической прогрессии. Даже если ты не ее союзник, люди будут думать, что ты ей союзник. Это большое дело.

Он осторожно передвигает щенков и встает на ноги, потянув меня за собой.

— Это небольшая цена, которую нужно заплатить.

— Ты уверен? Потому что, если у тебя есть хоть какие — то сомнения…

— Персефона. — Аид обхватывает мое лицо ладонями. — Маленькая сирена. Неужели ты

думаешь, что есть цена, которую я бы добровольно не заплатил за твое счастье и безопасность? За твою свободу? Деметра могла бы попросить гораздо большего, чем она попросила.

У меня сжимается горло.

— Не говори ей этого.

— Не буду. — Он улыбается мне сверху вниз. — Скажи еще раз.

Нет никаких сомнений в том, что он имеет в виду. Я провожу руками по его груди и

обвиваю руками его шею.

— Я люблю тебя.

Его губы касаются моего уха.

— Еще раз.

— Я люблю тебя.

Я чувствую, как его губы изгибаются на моей коже.

— Я тоже люблю тебя, маленькая сирена.

— Наверное, сейчас неподходящее время для шуток, а?

Его руки опускаются на мою талию, и он притягивает меня ближе, окутывая своим устойчивым теплом.

— С каких это пор ты позволяешь этому останавливать тебя?

Я смеюсь. Это происходит немного неровно, а затем перерастает в звук чистой радости.

— Ты прав. — Я немного покачиваюсь рядом с ним. Я с трудом могу поверить, что все кончено.

Или не закончилось, а только началось. Такое чувство, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и я не могу перестать прикасаться к нему, убеждая себя, что он здесь, что это происходит.

— В таком случае, у меня есть вопрос.

— Ага. — Он отстраняется достаточно, чтобы я могла видеть, как он ухмыляется. — Спрашивай.

— Ты любишь меня больше, чем свои драгоценные полы?

Он смеется. Насыщенный звук, который, кажется, заполняет комнату вокруг нас.

Аид опускает голову, пока его губы не касаются моих.

— Я определенно люблю тебя больше, чем мои драгоценные полы. Но я буду настаивать, чтобы

ты воздерживалась от истекания кровью на них в будущем.

— Я не даю никаких обещаний.

— Нет, я и не жду от тебя этого. — Он целует меня. Прошло меньше суток с тех пор, как я в

последний раз касалась его губ своими, но мне кажется, что прошло гораздо больше времени. Я прижимаюсь к нему и нетерпеливо открываюсь, чтобы поцеловать глубже, растворяясь в ощущениях, в совершенстве этого момента.

По крайней мере, до тех пор, пока он не поднимет голову через несколько секунд.

— Если мы не остановимся, то опоздаем на пресс-конференцию.

— Они могут пойти к черту.

Он снова издает этот восхитительный смех.

— Персефона, я от всей души не хочу снова оказаться в списке дерьма твоей матери, особенно

из-за чего-то предотвратимого.

Он прав. Я знаю, что он прав. Я запускаю пальцы в его волосы и слегка дергаю.

— Обещай мне, что сегодня вечером мы запрем двери, выключим наши телефоны и распылим

репеллент «Гермес». Я хочу, чтобы ты принадлежал только мне.

— Ты заключила со мной выгодную сделку.

На этом мы неохотно расстаемся. Большая часть моих вещей все еще здесь, так что я делаю все возможное, чтобы скрыть синяки Аида, а темные очки делают все остальное. Он одет в черный костюм и выглядит как злодей, выходящий на улицу в сумерки. Мы держимся за руки всю дорогу до пресс-конференции.

Остальные Тринадцать человек и их семьи собрались в одном из дворов, окружающих башню Додона, все одеты безупречно. Трое детей Зевса, оставшихся на Олимпе, все одеты в черное, их лица старательно пусты. Мои сестры стоят позади моей матери. Я в последний раз сжимаю руку Аида, прежде чем направиться в их сторону. Он крепче сжимает мою руку.

— Останься.

— Что? — Я оглядываюсь вокруг. — Но…

— Будь моей, Персефона. Позволь мне быть твоим. На публике и в частном порядке.

Я смотрю на него снизу вверх, и действительно, есть только один ответ, и он трепещет у меня в груди, как пойманная птица.

— Да.

Я не знаю, чего я ожидаю. Конфронтация. Может быть, обвинения. Вместо, Аид легко проскальзывает в их ряды, когда появляются репортеры, и Посейдон выходит вперед, чтобы сделать официальное заявление и объявить Персея новым Зевсом. Люди меньше заботятся об ответах, чем о восприятии, и сейчас это работает в нашу пользу. То, что репортеры так сильно сосредоточены на Аиде, тоже не повредит.

Несмотря на все это, выражение лица Аида такое расслабленное, как будто он регулярно посещает пресс-конференции. Единственный признак того, что ему не совсем комфортно, — это сильная хватка, которой он держит мою руку, там, где никто не может видеть. Когда мы начинаем расходиться, я прислоняюсь к его руке и шепчу ему на ухо:

— Ты отлично справился. Мы почти закончили.

— Здесь больше людей, чем я ожидал.

Он говорит уголком рта, едва шевеля губами.

— Я буду охранять тебя. Обещаю.

Мы направляемся к машинам, и репортеры устремляются за нами, засыпая его таким количеством вопросов, что я едва поспеваю.

— Вы были в нижнем городе все это время?

— Зачем выходить вперед сейчас? Это потому, что Зевс мертв?

— Вы тот таинственный мужчина, с которым сбежала Персефона Деметроу?

— Вы вдвоём официально?

Я поднимаю руку, отвлекая их внимание от него на себя.

— Друзья, мы более чем счастливы выступить с официальным заявлением… завтра. Сегодня

мы собрались здесь, чтобы оплакать потерю Зевса. — У меня было достаточно практики публичных выступлений, чтобы даже не споткнуться о ложь. Я просто жду в спокойной тишине, и они, наконец, утихают и переориентируются на насущный вопрос.

Аид поворачивается ко мне лицом, когда мы наконец-то можем освободиться, и он делает то, что он делает, когда смотрит на меня так, как будто никогда раньше меня не видел.

— Мой рыцарь в сияющих доспехах, скачущий, чтобы спасти меня от прессы.

— Ну, да, ты не единственный, кто любит играть в героя. — Я еще раз сжимаю его руку. — Чтобы

справиться со всем этим цирком, нужно немного привыкнуть.

— Я думаю, что прекрасно справлюсь, пока ты рядом. — Он не ждет ответа. Он просто заключает

меня в объятия и завладевает моим ртом. Я нетерпеливо поднимаюсь на цыпочки и обнимаю его за шею. Я слышу щелканье камер и нарастающий шепот, но мне все равно.

Когда он наконец поднимает голову, я цепляюсь за него, чтобы у меня не подкосились ноги — Пойдем со мной домой.

— Да.

— Я имею в виду не только сегодняшний день. Я имею в виду на совсем. Переезжай.

— Я знаю, что ты это имеешь в виду. — Я улыбаюсь и быстро целую его в губы.

— И мой ответ все тот же. Да на все.

Эпилог

Аид

— Ты готова?

Персефона улыбается мне, но это ее счастливая улыбка — ее настоящая улыбка.

— Ты спрашивал меня об этом дюжину раз за последний час. — Она толкает меня плечом. -

Нервничаешь?

Нервничать — слишком обыденное слово. За последние две недели, с тех пор как я вышел из тени в сверкающее змеиное гнездо верхнего города, у меня произошло много изменений. Персефона была рядом со мной на каждом шагу, умело направляя меня во время каждого взаимодействия со СМИ. Я не знаю, что бы я без нее делал.

Я молю богов, чтобы мне никогда не пришлось узнать об этом.

Но сегодня вечером? Сегодняшний вечер только для нас.

— Я не нервничаю, — наконец говорю я. — Если ты не готова…

— Аид, я готова. Я более чем готова. — Она смотрит на дверь, ведущую вигровую комнату. Она

слишком звукоизолирована, чтобы можно было слышать людей, собравшихся за ней, но мы оба знаем, что они присутствуют. Ожидание.

Персефона делает вдох. — Как я выгляжу?

Это еще один вопрос, который она задавала полдюжины раз с тех пор, как я вошел в нашу комнату и застал ее одевающейся.

— Ты выглядишь как совершенство. — Это правда. Она оставила свои длинные светлые волосы

распущенными и сделала что-то, чтобы придать им волны, и на ней новейшее творение Джульетты. Это еще одно черное платье, которое облегает ее тело, стекает по шее в короткий топ и скользит по груди, животу и бедрам, развеваясь на верхней части бедер. Оно также без спинки, и каждый раз, когда она оборачивается, мне приходится бороться с желанием опуститься на колени и поцеловать впадинку у основания ее позвоночника.

— Маленькая сирена…

— Я готова. — Она подскакивает и быстро целует меня в губы. — Я действительно готова. Я

обещаю.

Я ловлю ее на слове.

— Тогда пошли.

Мы уже говорили о том, как это будет происходить. Я разыграл представление для нее шаг за шагом. Бывают моменты, когда неожиданность — часть игры, но я не хочу, чтобы что-то испортило вечер Персефоны. Нашу ночь. Не тогда, когда это кажется особенно значимым шагом посреди пары жизней, которые перевернулись с ног на голову.

Я веду ее в комнату. Еще раз повторяю, она настроен в соответствии с моими требованиями. Мебель, окружающая помост, была немного отодвинута назад, что ясно указывает на то, что это должно быть шоу, а не приглашение к участию. Свет приглушен, и все места заполнены.

Хватка Персефоны на моей руке свободная и доверчивая, и она радостно следует за мной, когда я пробираюсь между стульями и диванами к возвышению. Прежде чем я успеваю дать ей последний шанс передумать, она легко поднимается и выходит на свет. Она бросает на меня взгляд через плечо, как будто точно знает, что я собирался сделать. Я сдерживаю усмешку и следую за ней.

Свет создает иной вид уединения, чем тени. Я вижу каждый дюйм Персефоны, но остальная часть комнаты — размытое сияние. Еще одна корректировка, которую можно внести позже, если это повторится; сегодня вечером все организовано так, чтобы она провела как можно лучше время.

Я указываю на центр помоста.

— Стой здесь.

— Да, сэр. — Она говорит это чопорно, как будто на ее губах уже нет злой улыбки.

Я медленно обхожу ее кругом, усиливая ее предвкушение. Боги, она так чертовски идеальна, что я едва могу поверить, что она моя. Что она сделала меня своим так же уверенно, как если бы вытатуировала свое имя в самой моей душе. Я бы сделал все для этой женщины. Завоюйте верхний город. Собью остальных Тринадцать с их башен из слоновой кости. Дать еще одно бесконечное интервью обозревателю светской хроники.

Я дергаю подол ее платья, заставляя его развеваться вокруг ее бедер.

— Если я задеру это платье, я обнаружу, что на тебе нет трусиков?

Ее улыбка становится шире.

— Есть только один способ узнать.

— Через мгновение. — Мне удается не усмехнуться ее явному разочарованию, и я подхожу

ближе, чтобы скользнуть руками вверх по ее рукам, по плечам, обхватить ее лицо. Я понижаю голос, обращаясь только к ней.

— У тебя есть стоп-слово, но если ты хочешь, чтобы это прекратилось в любой момент, просто

скажи мне. Это прекратится.

Она слегка сжимает мои запястья.

— Я знаю.

— Хорошо.

— Аид? — Персефона улыбается мне. — Хочешь увидеть самое лучшее в этом платье? — Она не

дожидается ответа, маленькая негодница, прежде чем дотянуться до задней части шеи и расстегивает ее. Ткань струится по ее телу и опускается на пол, нежная, как лепесток цветка.

Под ним на ней нет ни единой вещи.

Я беру ее за руку и поднимаю ее над головой, заставляя ее медленно двигаться.

— Ты хочешь устроить шоу, маленькая сирена? Пусть они увидят. — Мне нравится, как в ответ на

ее золотистую кожу пробегает румянец.

Я отпускаю ее руку достаточно надолго, чтобы подойти к краю помоста и схватить стул, который я поставил там ранее сегодня днем. Он сделан из черного металла, с широким сиденьем и достаточно высокой спинкой, чтобы удобно наклоняться.

Я жестом приглашаю ее сесть в кресло.

— Раздвинь ноги, Персефона.

Теперь ее дыхание становится прерывистым, и когда я кладу руку ей на затылок, она сильно наклоняется навстречу моему прикосновению. Потому что моя маленькая сирена нуждается не только в том, чтобы быть на виду, но и в том, чтобы я заземлял ее, пока она есть.

Я перегибаюсь через спинку стула и провожу руками по ее бедрам, раздвигая их шире. Легкое поглаживание ее киски делает ее влажной и нуждающейся. Я прижимаюсь губами к ее виску и глажу ее.

— Они смотрят сюда, и ты знаешь, что они видят?

— Нет, — выдыхает она, приподнимая бедра, чтобы попытаться направить мое прикосновение. -

Скажи мне.

— Они видят, как их золотая принцесса пала. — Я засовываю в нее два пальца. — И темная

богиня занимает на ее место.

Она хнычет, и я ничего не могу с собой поделать. Я ловлю ее рот. Чувствую вкус Персефоны на моем языке, я временно забываюсь. Забываю о зрителях. Забываю обо всем, кроме как делать все возможное, чтобы заставить ее снова издать этот звук. Я прижимаю тыльную сторону ладони к ее клитору и медленно трахаю ее пальцами, усиливая ее желание. Ее движения становятся все более неистовыми, когда она гонится за своим удовольствием, оседлав мою руку, даже когда я даю ей именно то, что ей нужно, чтобы она воспарила.

Я прерываю поцелуй, чтобы сказать:

— Кончай со мной, маленькая сирена.

И она это делает. Боги, она понимает.

Я посылаю ей волну еще дважды, прежде чем, наконец, нежно прикоснусь и уберу свои пальцы из нее.

— Я собираюсь перегнуть тебя через этот стул и трахнуть тебя прямо сейчас.

Персефона ошеломленно улыбается, ее карие глаза полны любви.

— Да, сэр.

Она немного пошатывается, когда я помогаю ей подняться и направляю ее в нужное мне положение, перегнувшись через спинку стула. Я раздвигаю ее ноги шире и отступаю назад, чтобы хорошенько рассмотреть ее.

Черт.

Доверие, которое эта женщина оказывает мне. Это заставляет меня хотеть быть лучшим человеком, чтобы быть уверенным, что я никогда не подведу ее. Она дрожит, и я сокращаю расстояние между нами, проводя руками по ее заднице и вниз по спине.

— Готова?

— О мои боги, просто трахни меня уже.

Смешок волной прокатывается по комнате, множество голосов присоединяются к моему в ответ на нее. Я легонько шлепаю ее по заднице.

— Нетерпеливая.

— Да. Очень. — Она слегка покачивается.

— Пожалуйста, Аид. Не заставляй меня больше ждать. Ты мне нужен.

В конце концов, я не хочу дразнить ее больше, чем она хочет, чтобы ее дразнили.

Возможно, в другой раз. Потребность сегодня слишком велика. Я высвобождаю свой член и хватаю ее за бедро, направляя свою длину в нее. Персефона издает низкий стон, который почти маскирует мой резкий выдох.

Я тоже никогда не устану от этого. То, как она сжимается вокруг меня, как будто никогда не хочет меня отпускать. Как она прижимается ко мне, нуждаясь во мне как можно глубже. Ее тихие всхлипы и стоны.

Остальные в комнате могут подумать, что они тоже получают доступ к этому, но их единственная роль здесь сегодня вечером — усилить ее удовольствие.

Я наклоняюсь и наматываю ее волосы на кулак, дергая, пока она не смотрит вверх, в темноту, окружающую помост.

— Они наблюдают. Жадные до любых кусочков тебя, которые мы им позволим. Сегодня вечером

они будут гоняться за своим удовольствием, вспоминая, как я трахал тебя.

— Хорошо, — стонет она. — Сильнее.

Я грубо смеюсь и повинуюсь. Трахаю ее резкими движениями, даже когда я удерживаю ее на месте. Невозможно спрятаться от того факта, что мы выставлены на всеобщее обозрение, и от того, как она сжимается вокруг меня, она наслаждается каждым моментом.

А потом она испытывает оргазм, ее крики резкие и требовательные. Мне требуется все, что у меня есть, чтобы не последовать за ней, но сегодняшний вечер посвящен ей. Не мне. Я делаю медленный вдох и выхожу из нее, чтобы засунуть свой член обратно в штаны. Затем я поднимаю ее и перекидываю через плечо. Визг Персефоны заставляет меня сдержать ухмылку. Я медленно поворачиваюсь по кругу. — Надеюсь, вам понравилось шоу. Оно окончено.

— Понравилось! — Кричит кто-то из зрителей. Это звучит немного похоже на Гермес.

Я качаю головой и спускаюсь с помоста, смех Персефоны доносится позади нас. Она звучит такой чертовски счастливой, этот звук идеально сочетается с теплом в моей груди. Я подхожу к трону и опускаюсь на него.

Это наше королевство, наш трон.

Персефона все еще немного смеется, устраиваясь у меня на коленях.

— «Надеюсь, вам понравилось шоу. Оно окончено». Серьезно?

— Кратко и по существу.

— Мм-хмм. — Она сдвигается, чтобы оседлать меня. — Я собирался предложить второй трон

здесь, внизу.

Я слегка сжимаю ее бедра, позволяя ей направлять.

— Человек, который создал этот, все еще живет в нижнем городе. Я могу заказать, если хочешь.

— Нет. — Она проводит ладонью по моим штанам. — Мне нравится делиться. Это дает мне доступ

к тебе. — Персефона наклоняется, пока ее губы не касаются моего уха. — Ты не кончил, чтобы я могла трахнуть тебя на этом троне, Аид?

— Да.

Она снова смеется. Боги, я люблю ее смех.

— Ненасытный.

— Только для тебя. — Я провожу руками по ее бокам. — Я люблю тебя, маленькая сирена.

— Я тоже тебя люблю. — Она целует меня, медленным, чувсвенным поцелуем, от которого

комната кружится на несколько долгих мгновений. Персефона запускает руки в мои волосы и улыбается мне в губы. — И хорошо, что ты такой же ненасытный, как и я, потому что я еще далеко не закончила с тобой.

Материал принадлежит группе

https://vk.com/ink_lingi

Копирование материалов строго запрещено.

￼

Скоро:

Электрический идол

— Принеси мне ее сердце.

— Да, ты это уже говорила. — Я не отрываю взгляда от телефона, пока моя мама

расхаживает из одного конца комнаты в другой, ее юбка развевается вокруг ног. Зная ее, она выбрала свою одежду сегодня, чтобы максимально подчеркнуть свои драматические воланы.

Она ничто иное, как артистка шоу-бизнеса.

— И все же ты все еще сидишь здесь.

Она разворачивается на своих высоких каблуках и смотрит на меня сверху вниз. Ей пятьдесят, и хотя она сдерет с меня шкуру заживо за то, что я сказала это публично, ни одна морщинка или седой волос не выдают ее. Она тратит целое состояние, чтобы сохранить свою кожу гладкой, а волосы — идеальными ледяными светлыми. Не говоря уже о бесчисленных часах, проведенных с ее личным тренером, чтобы добиться тела, за которое двадцатилетние убили бы. И все это во имя ее титула, Афродиты. Когда у кого-то есть роль богини любви, он должен соответствовать определенным ожиданиям.

К несчастью для всех, моя мать принимает близко к сердцу воспроизведение репутации оригинальной Афродиты. В конце концов, богиня не была известна своим ровным темпераментом, а моя мать еще хуже, чем ее тезка.

— Эрос, положи этот чертов телефон и послушай меня.

— Я слушаю. — Мой скучающий тон выдает мое иссякающее терпение, но я бы хотел

перемотать всю драматизацию вперед, туда, где она говорит мне, что она хочет сделать, и я позабочусь об этом, чтобы она могла держать свои руки белыми, как лилия. — Тебе придется быть более конкретной, мама. Ты буквально хочешь ее сердце?

Она издает звук, подозрительно похожий на шипение.

— Ты такой маленький засранец.

Называй меня по титулу или вообще никак. Это Афродита, которую она больше никому не показывает на Олимпе. Только я получаю сомнительную привилегию быть свидетелем того, каким чудовищем на самом деле является моя мать.

Но с другой стороны, я не из тех, кто бросает камни.

Я делаю вид, что выключаю свой телефон и уделяю ей все свое внимание.

— Ты собираешься отправить меня с очередным своим маленьким поручением, так почему бы

тебе не позвать и не одарить меня милой улыбкой, прежде чем спрашивать меня снова — на этот раз с более подробной информацией.

Другой человек вздрогнул бы перед лицом моего мягкого тона с угрозой насилия под ним. Афродита только смеется.

— Эрос, дорогой, ты действительно перегибаешь палку. Ты очень хорошо знаешь, что я хочу ее

настоящее сердце. После того, что Деметра устроила прошлой осенью, больше ничего не получится. С Аидом в своем углу и новым непроверенным Зевсом она бросает свой вес вокруг, как будто она не что иное, как прославленный фермер.

Учитывая, что Деметра отвечает за обеспечение того, чтобы весь Олимп был накормлен, а Афродита в основном занимается организацией брака скучных олимпийцев с другими скучными олимпийцами, можно утверждать, что Деметра должна быть главной.

Однако Олимп работает не так. Что бы ни думала моя мать, в этом городе никогда не будет одного правителя. Вместо этого мы получаем Тринадцать. Зевс, Посейдон, Аид, Афродита, Деметра, Артемида, Гефест, Арес, Афина, Гермес, Дионис и Аполлон. И, конечно же, Гера, хотя этот титул будет незанят до тех пор, пока новый Зевс не женится на ком-нибудь и не займет эту должность.

Вот на чем должна сосредоточиться моя мать. Она устроила все три брака для последнего Зевса — ублюдок продолжал убивать своих жен, что вполне устраивало мою мать, так как она любит свадьбы и ненавидит все, что за ними следует. Она должна была бы с пеной у рта выставлять напоказ достойных людей Олимпа перед новым Зевсом.

Вместо этого она слишком сосредоточена на своей мести. Это чертовски раздражает.

— Как дела у Зевса в последнее время? — Еще несколько месяцев назад он был Персеем, но

имена — это первое, что приносится в жертву на алтаре Тринадцати. Часть меня задается вопросом, беспокоит ли его это. Я позволил этой мысли ускользнуть. Персей — не моя проблема. Он был наследником Зевса всю свою жизнь. Он знал, что получит титул, когда умрет его отец. Если это произошло немного раньше, чем кто-либо ожидал… Ну, это тоже не моя проблема. Я не убивал этого засранца.

— Не меняй тему, — огрызается она. — С тех пор как Персефона сбежала и переспала с Аидом,

баланс сил на Олимпе нарушен. Кто-то должен проверить Деметру, и если никто другой не вмешается, тогда нам придется это сделать.

— Ты имеешь в виду, что мне придется. Возможно, ты требуешь сердечности, но мы оба знаем,

что всю работу делаю я. — Дело даже не в том, что я против этого, хотя я стараюсь свести убийства к минимуму. Это грязно, и у меня нет никакого желания, чтобы кто-то начал требовать моей головы. Гораздо проще убрать противника с помощью хорошо развитого слуха или просто наблюдать за ним до тех пор, пока его собственные действия не станут поводом для его падения. Олимп до краев наполнен грехом, если кто-то верит в такого рода вещи, и никто в сияющем круге Тринадцати не лишен изрядной доли пороков.

Кроме, очевидно, дочерей Деметры.

Я присматривал за ними в течение нескольких месяцев, с тех пор как старый Зевс решил, что хочет Персефону для себя. Я фыркаю. За все то хорошее, что он сделал. Он привел ее прямо в объятия Аида, что, в свою очередь, вывело Аида из тени нижнего города. Никто этого не предвидел.

Но суть в том, что оставшиеся три дочери Деметры старательно рисуют внутри линий. Они не пьют слишком много, не употребляют наркотики, не встречаются и не спят с теми, с кем не должны. Самое скандальное, что кто-либо из них сделал за последние два месяца, — это когда Каллисто, старшая, напала на парня, который схватил ее младшую сестру за задницу в баре. Это был великолепный захват. В одну секунду он с вожделением смотрел на Эвридику, а в следующую она ударила его кулаком в горло, повалив на задницу, и сказала ему что-то на ухо, отчего он приобрел болезненный оттенок зеленого.

Если бы у меня был выбор, я бы не пересекал дорогу Каллисто. Я лучше, чем она, но у нее есть ярость, которая делает ее непредсказуемой. Непредсказуемость делает ее опасной.

— Эрос. — Мама щелкает пальцами перед моим лицом. — Перестань витать в облакахи сделай это

для меня.

Я вздыхаю.

— Какая дочь?

— Дочь, по которой никто, кроме ее матери, не будет скучать. — Она медленно улыбается, ее

голубые глаза становятся ледяными. — Психея.

Годы тренировок сводят мою реакцию к минимуму. Я должен был знать, что Психея будет ее выбором. Каллисто — это дикая карта, и она может как навредить репутации Деметры, так и помочь ей. Персефона неприкасаема как темная королева Аида нижнего города. Остаются Психея и Эвридика. Эвридика мила и настолько близка к невинности, насколько кто-то может быть на Олимпе, даже несмотря на ее недавнее разбитое сердце. Кроме того, она порхает туда-сюда через реку Стикс и проводит слишком много времени во владениях Аида, чтобы рисковать связываться с ним.

Психея?

Она — нечто совершенно иное. Она играет в эту игру и играет в нее хорошо, сама того не замечая. Она ведет себя так непритязательно, но я наблюдаю за ней достаточно долго, чтобы заметить, что она никогда не делает ни одного движения случайно. Конечно, я не могу этого доказать, но я думаю, что у нее в голове такой же здравый смысл, как и у ее матери. -

— Дочь, по которой никто не будет скучать? — Я поднимаю брови. — Или повод наказать дочь

Деметроу, которая получает больше прессы, чем ты?

Она усмехается.

— Она толстая девчонка с небольшим стилем и без содержания. Единственная причина, по

которой MuseWatch и другие сайты следят за ней повсюду, заключается в том, что она новинка. Она даже близко не дотягивает до моей лиги.

Я не спорю с ней, потому что в этом нет смысла, но правда в том, что Психея великолепна и имеет стиль, который задает тенденции так, как Афродита может только мечтать. В этом-то и заключается проблема. Моя мать решила убить двух зайцев одним выстрелом.

— Причина не имеет значения. — Она упирает руки в бедра. — Я хочу, чтобы об этом

позаботились, Эрос. Ты должен сделать это для меня.

Что-то кольнуло у меня в груди, но я не обращаю на это внимания. Если бы я верил в души, я бы давно пожертвовал своей. На Олимпе есть цена за власть, и с матерью в Тринадцати у меня никогда не было шанса на невинность. Я не скорблю о потере, не тогда, когда я так безмерно наслаждаюсь ее преимуществами. Означает ли это, что иногда мне приходится выполнять эти маленькие поручения для моей матери? Это достаточно маленькая цена, которую нужно заплатить.

— Я прослежу, чтобы все было сделано.

— До конца месяца.

Это совсем не дает мне много времени. Я подавляю вспышку негодования и киваю.

— Я прослежу, чтобы все было сделано.

— Хорошо. — Она разворачивается, ее юбка снова драматично вздымается вокруг ног, и выходит

из комнаты.

Это моя мать, все в порядке. Здесь для провозглашения мести и обременения требованиями, но когда приходит время действительно выполнять работу, ей внезапно нужно где-то быть.

Это просто к лучшему. Я хорош в том, что делаю, потому что знаю, когда нужно бросаться в глаза, а когда лететь незаметно. Афродита не умела бы быть утонченной, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Я жду целых тридцать секунд, прежде чем вскакиваю на ноги и иду к своей входной двери. Если она передумает и вернется, чтобы излить еще какую-нибудь чушь, она разозлится, обнаружив, что моя дверь заперта, но мне не нравится, когда меня прерывают, как только я приступаю к планированию.

И, честно говоря, моей матери полезно время от времени терпеть неудачи.

Я спускаюсь на первый этаж и щелкаю замком, а затем запираю дверь в свою квартиру для пущей убедительности. Затем я направляюсь через комнаты в безопасную часть. О, технически это не безопасная комната, даже если мне нравится называть ее таковой. Я использую ее для хранения вещей, которые не хочу, чтобы любопытные гости — или Гермес — попали в их руки. Она по меньшей мере дюжину раз пыталась проникнуть туда, и до сих пор моя охрана держалась, но я слишком хорошо понимаю, что в конце концов она может одержать верх. Тем не менее, это лучший вариант, доступный для меня.

Как только я запираю эту дверь, я сажусь за свой компьютер и обдумываю свои варианты. Это было бы намного проще, если бы Афродита просто хотела создать несмертельный пример Психеи. Возможно, она и создает себе репутацию влиятельного человека своим тихим способом, но репутацию легко сжечь дотла. Я делал это десятки раз за эти годы и, без сомнения, буду делать это еще много раз. Все, что для этого требуется, — это немного терпения и умение играть в долгую игру.

Но нет, моя мать хочет получить ее настоящее сердце. Какая она Злая Королева. Я качаю головой и открываю свои файлы о сестрах Деметроу. У меня есть досье на всех Тринадцать и их ближайших родственников, а также близких друзей, но Деметра — относительно новое дополнение. Она существует уже более десяти лет, и с тех пор ее дочери стали чем-то вроде фаворитов среди папарацци-олимпийцев. Не проходит и недели, чтобы какая-нибудь информация о них не появлялась на сайте онлайн-сплетен MuseWatch.

Я просматриваю самые последние статьи, если их можно так назвать. Персефона ненадолго навестила свою семью в прошлые выходные и вызвала настоящий переполох, потому что привела с собой своего нового мужа. Союз Аида и Деметры — это то, чего никто не ожидал, и это подпитывает паранойю моей матери. Она держала последнего Зевса на поводке, но его сын не клюнул на приманку, которой она продолжает болтать перед ним. Это ее беспокоит.

Я останавливаюсь на фотографии Психеи и Персефоны, которые вместе ходят по магазинам. Кажется, они всегда ходят по магазинам. Этого достаточно, чтобы кто-то, кто не обращает пристального внимания, предположил, что они так же сосредоточены на внешности, власти и деньгах, как и остальные из тех, кто окружает Тринадцать. Каждый, у кого есть хоть немного, хочет большего, чем то, что у него есть, и все они готовы тащить других вниз, чтобы пробиться выше, ближе к Тринадцати.

Но тогда, если бы это было правдой, Персефона Деметроу не отважилась бы отправиться в нижний город, чтобы попытаться избежать от брака с Зевсом.

Психея бы ей не помогла.

Даже я не знаю точно, что произошло той ночью, но я знаю, что Психея была вовлечена — и это было не для того, чтобы сыграть роль рациональной стороны, убеждающей ее сестру в том, что этот брак улучшит положение их семьи. Если бы они были любой другой семьей, Психея воспользовалась бы отсутствием своей сестры и поставила бы себя перед Зевсом в качестве кандидата на роль новой Геры.

Я изучаю ее изображение. У нее длинные темные волосы и пухлые полные губы, которые она, кажется, никогда не красит ярким цветом. Есть причина, по которой она стала чем-то вроде законодателя моды на Олимпе. Она никогда не говорит об этом открыто, но через неделю она наденет брюки с высокой талией и укороченный топ с воланами, и в течение двух недель я вижу этот образ повсюду. Тот факт, что у нее большие размеры, только заставляет людей присматриваться к ней повнимательнее. Она, кажется, чувствует себя комфортно в своем теле, и такие вещи чертовски сексуальны.

Или это было бы так, если бы я интересовался кем-то вроде Психеи Деметроу.

Я чертыхаюсь и закрываю окно. Неважно, чертовски ли она сексуальна, или я уважаю то, как она так эффективно уклонялась от игр власти с тех пор, как ее семья появилась на сцене. У моей матери есть задача, и я знаю последствия неудачи.

Ссыльные последствия..

Возможно, я и не люблю Олимп большую часть дней, но это мой дом. Обычно угроза изгнания была бы чушью собачьей — покинуть этот город нелегко, и это для людей, которые действительно хотят уехать, — но когда твоя мать — одна из Тринадцати, все возможно.

Лучше не думать об этом слишком тщательно. Я позабочусь об этой задаче, а затем найду нескольких партнеров и потеряю себя в течение недели, трахаясь, выпивая и делая все, что нужно, чтобы полностью отключиться. Точно так же, как я всегда это делал.

Я уже знаю, как заманить Психею. Может, она и не играет в силовые игры, но у нее есть слабое место шириной в милю. С очередным проклятием я беру свой телефон.

Отвечает звонкий женский голос.

— Эрос, мой любимый маленький бог секса. Это мой счастливый день.

— Гермес.

Она вздыхает.

— Бизнес есть бизнес, значит?

— Если бы это было личное, ты бы вломилась в мой дом и съела мою еду. Но полагаю, что в

последнее ты слишком занята, делая то же самое с домом Аида. — За эти годы мы с ней несколько раз встречались, но в конце концов перешли к чему-то похожему на дружбу. Я не обязательно доверяю ей — в конце концов, ее титул практически главный шпион, — но она мне нравится.

— Не злись только потому, что Аид запретил тебе входить в его секс-темницу. Ты бы сделал то

же самое на его месте.

Она права, но это не значит, что я собираюсь это признать. Когда Аид исключил меня, он исключил мой главный способ, чтобы выпустить пар.

— У меня есть сообщение, которое я хотел бы, чтобы ты передала, но оно деликатное по своей

природе.

Пауза.

— Хорошо, ты привлек мое внимание. Перестань играть с моими эмоциями и скажи мне, что ты

задумал.

Я позволяю себе усмехнуться, когда набрасываю то, что мне от нее нужно. Роль Гермеса в Тринадцати — немного посланника, немного шпиона, немного агента хаоса для ее собственного развлечения. Ее единственная настоящая преданность — Дионису, и даже тогда я не уверен, что эта дружба сохранится, если все станет по-настоящему напряженным. Он не моя цель, поэтому я не сомневаюсь, что она сделает именно так, как я прошу.

Когда я заканчиваю, она весело смеется.

— Эрос, хитрый ты повеса. Я доставлю сообщение к утру. — Она вешает трубку, прежде чем я

успеваю ответить.

Я со вздохом откидываюсь на спинку стула и потираю грудь. Независимо от моих личных мыслей по этому поводу, все приходит в движении.

Психея Деметроу умрет до конца недели.

￼

Content

Роберт Кэти Неоновые Боги