Ирина Комарова

Умереть на сцене

* * *

Я всегда была милой послушной девочкой, и даже в трудно-подростковом возрасте ни у меня с родителями, ни у родителей со мной не было особых проблем. Зато сейчас… А мне ведь давно не пятнадцать лет и даже не двадцать пять!

Несколько дней назад Витька Кириллов уехал в одну из своих загадочных командировок, и когда он вернется, неизвестно. Может, через пару дней, может, через пару недель, а может, и через пару месяцев. И эта неопределенность здорово действует на нервы. А мама, как нарочно, решила воспользоваться его отсутствием для ведения душеспасительных бесед.

Даже интересно, почему так получилось: Гошку, моего напарника и наставника в нелегком труде частного детектива, вся семья приняла сразу и безоговорочно. И мама, и папа, и Маринка были бы счастливы увидеть его моим мужем. Кириллов же не прошел даже предварительный кастинг. Да, я помню, мне он с первого взгляда тоже совсем не понравился, но я-то привела в дом не постороннего, хмуро-язвительного мужика, который смотрел на меня, как на какой-то уцененный товар! Витя давно перестал притворяться, что не испытывает ко мне никаких чувств, кроме обычного раздражения на дур-баб, и с моими родными держался вполне корректно. А что получил в ответ?

Пожалуй, только Борис, муж Маринки, смотрел на него с интересом и пытался завязать разговор. Остальные же развернулись по полной программе. Настороженное молчание папы, натужное гостеприимство мамы или изысканное хамство моей младшей сестрицы — не знаю, что выглядело хуже. И почему, спрашивается? Конечно, в отличие от Гошки, на жизнерадостную дружелюбную болтовню Витька не способен, он вообще не склонен к ничего не значащим улыбкам и пустым разговорам. И хотя бы поэтому папе с мамой должен был понравиться выбор старшей дочери — серьезный молодой человек… хм, здесь надо было бы продолжить: с серьезной профессией и серьезными намерениями, но увы!

Мои родители — педагоги с почти шестидесятилетним стажем на двоих, и серьезная профессия, с их точки зрения, может быть только одна — учитель. Допускаются к рассмотрению врачи, инженеры, научные работники, и… и все. Витькина же служба с загадочной формулировкой «это немного связано с безопасностью» вызвала у папы с мамой только опасения и, надо признать, вполне разумные. Что же касается намерений… Мы любим друг друга, мы нужны друг другу, мы вместе — что может быть серьезнее? А то, что мы не заводим разговоров о свадьбе, это вообще никого не касается! В конце концов, Маринка прекрасно жила со своим Борисом почти год до того, как они поженились, и родителей это совершенно не волновало!

Ладно, пусть мой парень им не понравился, не понравился от слова «совсем», абсолютно — они взрослые люди и имеют право на собственное мнение. Но я тоже давно совершеннолетняя и тоже имею некоторые права. Например, право самой выбрать человека, с которым я хочу прожить всю жизнь, выбрать, не оглядываясь на предпочтения моей семьи! И разговоры, которые начинает мама, как только я попадаю ей в руки, разговоры, которые всегда начинаются словами: «Риточка, я все понимаю, но твой Витя…» не вызывают у меня ничего, кроме обиды и раздражения.

В общем, вы понимаете, почему сегодня я сбежала в офис, даже не позавтракав.

* * *

Поскольку я явилась на работу раньше всех, да еще голодная, то первым делом заварила чай и соорудила себе пару бутербродов. К тому времени, как в приемную впорхнула раскрасневшаяся от мороза Ниночка, жизнь уже казалась мне вполне приемлемой.

— Ты чайник согрела! — обрадовалась она. — Здорово! А чего так рано пришла?

— А, — махнула я рукой, — достали родные и близкие. Почему-то мама считает, что, если она каждое утро будет начинать с воспитательной беседы, я проникнусь, соглашусь с ее доводами, сбегу от Витьки и выберу себе правильного мужа из числа еще неженатых сыновей ее подруг. — Я печально посмотрела на недоеденный бутерброд и повторила: — Достали.

— Сочувствую. — Ниночка налила себе чаю, села за стол и включила компьютер. — Родители, они, конечно, не самые глупые люди, и слушать их надо, но иногда они совершенно непрошибаемы… в любом случае всегда решать надо самой.

— Да все уже решено, — тоскливо отозвалась я, — просто мне неприятно. Неужели так сложно принять мой выбор? Это же мои родители, самые близкие люди! Почему они меня не понимают?

Нина засмеялась:

— Тебе с моей Ленкой надо поговорить, она тоже жалуется, что я ее не понимаю!

Поскольку срочной работы у меня не было, я подсела к Ниночке, помочь с разбором почты и прочими бумагами. Вскоре пришел шеф, а еще минут через десять — непривычно хмурый Гоша. Странно, у него что, тоже дома какие-то разборки?

Дурное настроение у моего напарника случается очень редко, за все время, что мы работаем вместе, на пальцах одной руки посчитать можно. Тем не менее я знаю, что нет никакого смысла задавать ему вопросы, выясняя, что, собственно, случилось. В лучшем случае он окинет меня презрительным взглядом и молча отвернется, в худшем — откровенно нахамит. Увы, у моего напарника миллион достоинств, но назвать его джентльменом можно лишь с большой натяжкой. Поэтому мы с Ниночкой посмотрели на Гошку, молча переглянулись и продолжили заниматься своим делом.

Гошка, пугая нас недовольной физиономией, побродил по приемной, подошел к окну, постоял немного, разглядывая безлюдную улицу, и стукнул кулаком по подоконнику. Включил чайник, потом подошел к шкафу, в который мы вешаем верхнюю одежду, открыл дверцу и некоторое время изучал его небогатое содержимое. Снял собственную куртку и тоже пристроил на плечики. Оглянулся на закипевший чайник и спросил в пространство:

— Шеф здесь?

Мы с Ниной снова переглянулись. Поскольку Гоша только что видел в шкафу куртку упомянутого шефа, вопрос прозвучал по меньшей мере странно. Тем не менее Нина ответила, коротко и нейтрально:

— У себя.

Гоша подошел к кабинету Баринова, приоткрыл дверь и оглянулся на нас:

— Ну что, пошли, что ли?

После чего сделал шаг через порог.

— Что это с ним? — спросила Ниночка.

Я только руками развела:

— Может, дома что случилось?

Гошка снова показался в дверях:

— Девчонки, кому сидите? Между прочим, только вас ждем!

Я торопливо вскочила и легкой рысью рванула в кабинет шефа — судя по всему, именно там сейчас будет раскрыта тайна странного Гошкиного поведения. Ниночка двинулась за мной без лишней спешки, но и не задерживаясь, ей тоже было интересно. Она привычно остановилась на пороге, прислонившись к косяку и легко постукивая карандашом по большому зеленому блокноту. Я же прошла в кабинет и устроилась на стуле. Гошка сел рядом, потом вскочил, потоптался на месте и махнул рукой.

— В общем, такая история получается… — Он обвел нас хмурым взглядом и замолчал.

— У девочек после такого многообещающего начала обычно следует: «Мама, я беременна», — задумчиво сообщила Нина.

Я нервно хихикнула, шеф поморщился, а Гоша неожиданно улыбнулся:

— Спасибо, Ниночка. Нет, все не так плохо, просто… просто у нас тут, похоже, клиент образовался… родители просили, убедительно так…

— Гоша, я правильно понимаю, ничего страшного не случилось? — негромко уточнил Баринов.

— Страшного? — Гоша удивился. — Нет, конечно. Просто неудобно как-то получается. Некрасиво. Я попробовал им объяснить, родителям в смысле, а в результате только… — Он снова махнул рукой. — Мама обиделась.

— Твоя мама хотела нас нанять? — попробовала угадать Ниночка.

— Нет, зачем ей?.. Давайте я вам все толком расскажу?

— Докладывай, — коротко откликнулся Баринов.

— В общем, это режиссер нашего драмтеатра… человек старой закалки! Не может поверить, что деловые вопросы можно решать прямыми переговорами, а не через заднее крыльцо. Вместо того чтобы нормально обратиться сразу к нам, вышел на отца, тот с матерью поговорил, а потом они, уже вдвоем, за меня взялись…

— Гош, ну решил человек подстраховаться. — Похоже, Ниночке надоели не слишком внятные Гошкины объяснения. — Или ты ему должен, что ли?

— Да я с ним не знаком даже! — почему-то обиделся он. — Это родители все… То есть они тоже ничего ему не должны, наоборот, он теперь им должен будет. Но они тоже старорежимные! Если такой приличный человек, тем более известный в театральных кругах, обратился за помощью, как можно отказать? Нужно приложить все силы, сплотиться, дружно решить все вопросы, а потом благородно сделать вид, что все это пустяки и ничего, собственно, и не было.

— А! — догадалась я. — Ты имеешь в виду, что нам придется работать бесплатно?

Вот теперь Гошкино растрепанное состояние было понятно. Особо тонкая душевная организация моего напарника совершенно не приемлет любые варианты отсутствия оплаты…

— Щас! — возмутился он. — Не дождутся! Я к театральному братству давно не принадлежу, а вы тем более! И пахать за спасибо… в конце концов, сам Рестаев не стесняется зарплату получать. А если матушка считает иначе, это ее личное дело. Я к высокому искусству равнодушен, а она может гримировать бесплатно хоть всю труппу в драмтеатре, вместе с администрацией!

— Гош, а что ты так разнервничался? — мирно уточнил шеф. — Попросили тебя родители провести предварительную подготовку перед визитом их начальника…

— Да он им даже не начальник! Они в оперном работают, а это драма!

— Хорошо, перед визитом собрата по благородному театральному искусству, — согласился Баринов. — Ты их просьбу выполнил, мы готовы. А если господин Рестаев рассчитывает, что мы возьмемся решать его проблемы бесплатно, это его сложности. Тебе-то что переживать?

— Сам не знаю. — Напарник громко выдохнул и потер ладонями щеки. — Матушка с утра завела… я с ней давно уже не ссорился.

Я сочувственно покивала, а Ниночка предпочла задать вопрос по делу:

— Как у этого Рестаева с платежеспособностью? И вообще с порядочностью? Кинуть нас он не попробует?

— Да нет вроде, ничего такого… — Как только речь зашла о деле, Гоша успокоился. — Денег его я, конечно, не считал, но не думаю, что он бедствует. И в смысле порядочности тоже, ничего плохого я не слышал. Правда, женился он несколько лет назад со скандалом… вернее, женился он нормально, разводился со скандалом.

— То есть сейчас у него вторая жена?

— Третья. Нынешняя прима, Галина Кострова. Но вся эта история лет пять назад была, да и скандалила бывшая жена, а сам Рестаев держался вполне достойно.

— Но зачем мы Рестаеву понадобились, ты сказать не можешь? — уточнила Ниночка. Дождалась Гошиного утвердительного кивка, закрыла блокнот и отлепилась от косяка. — Пойду пошустрю в Интернете. Может, нарою что.

— Скорее всего, он в четвертый раз жениться собрался, — предположила я. — И ищет компромат на теперешнюю жену.

— Насколько мне известно, — возразил Гоша, — компромат на Кострову искать не надо. Она сама его подбрасывает, и с большим удовольствием.

— Может, у него что-то украли, и он хочет найти вора, не поднимая шума?

— Бессмысленный разговор, — прервал нашу игру в угадайку Баринов. — Придет к нам господин Рестаев и сам расскажет, что ему нужно. У вас есть чем пока заняться?

— А как же! — хищно улыбнулся напарник. — Рита, пойдем пошепчемся.

Я обреченно вздохнула и поднялась. Знаю я, что означает Гошкино «пошепчемся» и в чем оно выражается. Так что, едва пройдя в дверь, которую напарник галантно передо мной придержал, я сразу отскочила в сторону и сумела увернуться от здоровенного кулака. Автоматически ударила локтем, поднырнула под занесенную руку и тут же полетела вверх тормашками. Одна радость — успела сделать очень удачную подсечку, и на пол в приемной мы рухнули уже вместе.

— Не здесь! — грозно прикрикнула Ниночка. — Катитесь к себе!

Мы послушно покатились. Едва не застряли в узковатых дверях, уронили стул, опрокинули корзинку для бумаг… В общем, следующий час прошел очень насыщенно — когда Гоша начинает тренировку, он вполовину силы не работает. Я уже еле дышала и готова была просить у неутомимого напарника хотя бы короткую передышку, когда Ниночка позвала нас:

— Ребята, отвлекитесь ненадолго.

— Хочешь порадовать нас историей жизни главного режиссера драмтеатра? — Гошка встал и потянулся.

Я попросила:

— Подожди минуточку, только в себя приду.

— Причешись. — Нина пропустила Гошку и бросила на меня сочувственный взгляд. — И умойся, что ли.

Естественно, задерживаться я не стала — уже через пару минут, причесанная и умытая, сидела в кабинете шефа и вместе с мужчинами внимательно слушала Ниночку.

— Итак, Андрей Борисович Рестаев. Шестьдесят четыре года, родился в Ростове, после школы поступил в ГИТИС. Во время учебы не выделялся: в гениях не ходил, но и отстающим не числился, был крепким середняком. После окончания работал в провинции — начинал с маленьких театриков, чуть ли не с самодеятельности, постепенно рос, продвинулся, прошел Пензу, Астрахань, Новосибирск и уже почти пятнадцать лет работает у нас в драмтеатре. Репутация хорошая, по-прежнему не гений, но народ на его спектакли с удовольствием ходит. Не новатор, ставит либо классику, либо добротные кассовые комедии, на его спектакли можно без опаски идти, ни мата, ни голых баб там не будет. Труппу держит крепко, но диктатором его тоже нельзя назвать. Сказать, что особенно любят, нельзя, но в целом уважают. Имеет репутацию человека порядочного. В Астрахани была у него какая-то темная история с финансами, даже уголовное дело заводили, но Рестаев в результате проходил только свидетелем. С тех пор он занимается исключительно творчеством, как художественный руководитель, а для решения всех технических и финансовых вопросов есть директор театра. С директором работают в плотной связке, поддерживают друг друга. С министерством культуры и прочим начальством тоже отношения хорошие, не дружеские, но доброжелательно-деловые. Театр получает госдотации и честно их отрабатывает. Активно участвует в губернской жизни, на все праздники обязательно или концерт, или театрализованное представление. В общем, уважаемый человек. Что еще про него? Женат, как Гоша уже говорил, третьим браком, на актрисе Галине Костровой.

— Насчет браков поподробнее можно? — попросил Баринов.

— А как же! — Нина перелистнула страничку в блокноте и продолжила: — Андрей Борисович с первой женой прожил двадцать шесть лет, дети там, все нормально было, а потом кризис среднего возраста. Вот у мужика крышу и снесло. Актрисы же вокруг, а среди них попадаются такие, которые умеют не только творческие цели перед собой ставить. Одна дамочка и решила, что если она женой главного режиссера станет, то автоматически все роли ее. В общем, не особенно ошиблась, пока была женой, он действительно много на нее ставил. И актриска была не совсем бездарная, но главные роли откровенно не тянула. А Рестаев по-настоящему серьезный режиссер. Если бы она ему дома борщ варила, может, любовь и продержалась бы подольше, но, когда он видел, во что она превращает результаты его творческих исканий, изображая, к примеру, Дездемону… все чувства очень быстро усохли. А тут еще в нашем драмтеатре новая актриса появилась, Галина Кострова. Решительная, амбициозная и, ничего не скажешь, талантливая. Режиссер на раз спекся. Разводиться ему было не впервой, он думал, что все, как и в прошлый раз, пройдет тихо и быстро. Ага, только не учел, что вторая жена от первой сильно отличалась, и в смысле характера, и в смысле запросов. Получилось все довольно шумно и некрасиво, но больше с ее стороны. Сам Рестаев держался если и не безупречно, то вполне достойно. Сплетен, конечно, много было, но сейчас все уже забываться начало, больше пяти лет прошло.

— А с Костровой он разводиться не собирается? — Я вспомнила первую пришедшую мне в голову версию. — Может, у них в театре новая звезда появилась? Молодая и амбициозная?

— Нет, ничего такого не слышно. — Ниночка перелистнула еще одну страницу. — Брак крепкий, хотя, по общему мнению, Рестаев исполняет обязанности мужа лучше, чем Кострова обязанности жены.

— В каком смысле? — немного удивился шеф.

Я тоже посмотрела на Нину вопросительно. Это про так называемый «супружеский долг»? Но там как бы оба участвуют одновременно? Какое может быть лучше-хуже? Да и обсуждать это как-то… по меньшей мере странно.

— Андрей Борисович обеспечивает жену, она имеет статус первой леди драмтеатра, и на нее ставятся спектакли. Кострова же не считает нужным относиться к мужу с подобающим уважением и создавать семейный уют, — сухо пояснил Гошка. — Речь вовсе не о том, о чем ты подумала.

Я покраснела, а Ниночка, сделав вид, что ничего не слышала, продолжила:

— Что еще? Залеченная язва желудка, по актеркам не ходок, женам, ни одной, не изменял, роли народ получает только по соответствию «режиссерской задумке», и никак иначе. Сам на сцену не выходит играть принципиально, поскольку не считает возможным отбирать хлеб у актеров. Сейчас готовит премьеру «Горе от ума», в роли Софьи, разумеется, Кострова. В политику не лезет, с сильными мира сего дружить не пытается, с криминалом тоже не связан. Недоразумений с законом, кроме той астраханской истории, тоже не было. В милицию ни в последнее время, ни раньше не обращался, никаких сплетен, указывающих на то, что у него случилось, тоже не ходит.

— Хм. Гоша, у тебя есть что добавить?

— По делу — ничего. А так, в порядке болтовни… не сейчас. Сначала вы сами на него посмотрите. И зачем мы Рестаеву вдруг понадобились, я тоже…

Зазвонил телефон, и Ниночка метнулась в приемную.

— Детективное агентство «Шиповник», чем мы можем вам помочь? Да. Да, конечно. Разумеется. Очень хорошо, ждем.

Она вернулась к нам и улыбнулась:

— Зачем мы господину Рестаеву понадобились, я сказать не могу, но через час он будет здесь и сам ответит на этот вопрос.

* * *

Андрей Борисович Рестаев, главный режиссер областного театра драмы, меня разочаровал. В кабинете шефа сидел невысокого роста худой человек, с заметной сединой в негустых растрепанных волосах и с самым заурядным лицом. Кроме того, Андрей Борисович явно нервничал, и это не добавляло ему шарма. А вот то, что он встал, как только я вошла в кабинет и поздоровалась, мне понравилось — люблю воспитанных людей.

— Это сотрудники, которые будут непосредственно заниматься вашим делом. Рита, — шеф сделал паузу, во время которой мы с клиентом обменялись формальным «очень приятно», — а с Гошей вы, кажется, знакомы?

— Только с его батюшкой. Очень уважаемый человек и специалист великолепный! Наш администратор несколько раз приглашал его к нам перейти, но Александр Николаевич не согласился. Остался верен опере, так сказать… — Рестаев издал короткий неуверенный смешок.

Мы тоже вежливо заулыбались, правда, Гошина улыбка получилась довольно кислой.

— Итак, — перешел к делу шеф, когда все расселись, — в чем заключается ваша проблема, Андрей Борисович?

— Проблема… — Рестаев почесал затылок, окончательно растрепав прическу. — Да уж, проблема, действительно… Даже не знаю, как начать…

Мы терпеливо ждали. Шеф уверен, что торопиться в таких случаях нельзя: пока клиент не дозрел, от него все равно ничего толкового не услышишь.

— Очень уж история получается нелепая… да и неприглядная. Просто стыдно рассказывать. Понимаете, мне тут позвонили… Я как-то не ожидал и даже не отреагировал сразу… просто растерялся и слов не нашел. А потом еще раз позвонили. Не сразу, на следующий день. И я, конечно, уже не стерпел, потребовал, чтобы это безобразие немедленно прекратили! Вы меня понимаете?

— Общий смысл ясен, — кивнул Баринов. — Но хотелось бы подробнее. Кто именно позвонил?

— Так в этом и все дело, — обиженно воскликнул Андрей Борисович. — Я за этим к вам и пришел! Чтобы вы выяснили, кто это мне звонит!

— А, вот в чем дело! То есть вам дважды звонил некто неизвестный…

— Не два! Шесть! Шесть раз звонил этот… эта… это подлое существо! И каждый раз — просто поток грязи! Оскорбления, гадкие намеки, отвратительные обвинения… и обо мне, и о моей супруге, совершенно ужасные вещи! Как только язык у людей поворачивается!

— То есть содержание… кхм… разговора вас огорчило?

— Огорчило? Да я был шокирован! Возмущен! Оскорблен!

— Понятно. И что вы предприняли?

— Ну, в первый раз, я же говорю, я был не готов, растерялся, так что просто положил трубку. Второй раз, честно говоря, тоже. Понимаете, как-то не думал, что этот неприятный инцидент может повториться. Но уж когда в третий раз… боюсь, я немного потерял над собой контроль. Но ведь и ситуация… в общем, я позволил себе высказать все! Да, я прямо так и сказал: «Как вам не стыдно! Какое вы имеете право говорить подобные гадости? Зачем вы это делаете?!»

Боюсь, что я не смогла сдержать улыбки — гневная отповедь в исполнении главного режиссера областного драматического театра выглядела если не откровенно жалко, то весьма беспомощно. Напарник же только закатил глаза к небу, дескать, вот они, интеллигентные люди, обычному хаму дать отпор не могут! Только Александр Сергеевич даже бровью не повел — нам у любимого шефа еще учиться и учиться!

— И что же вам ответили? — спросил он невозмутимо.

— А что он мог ответить? Или она… Голос совершенно невнятный, невозможно понять, мужчина говорит или женщина. Я получил еще одну порцию совершенно оскорбительных высказываний. Таких людей словами не проймешь. Единственный способ — полное, абсолютное игнорирование. Но я же не могу совсем не брать трубку, мне и по делу звонить могут и вообще… Вот я и подумал, что нужно найти этого хулигана. Вы ведь сумеете это сделать?

— Думаю, это будет не особенно сложно, — подтвердил шеф. — Номер, с которого поступали эти звонки, у вас сохранился?

— Э-э? — Рестаев озадаченно посмотрел на него.

— Хотите сказать, вам звонили с разных номеров? — решил помочь Баринову Гошка.

— Да откуда же я знаю? — растерянно моргнул клиент. — Я для этого к вам и пришел, чтобы вы определили…

Мой любимый шеф и не менее любимый напарник переглянулись и требовательно уставились на меня, намекая, что пришло мое время перехватить инициативу в разговоре. Они предпочитают иметь дело с клиентом адекватным, деловитым, быстро и четко отвечающим на вопросы, настроенным на работу.

А когда клиент начинает вот так «тормозить», вне зависимости от причины — это может быть и общая непривычка к логическим рассуждениям, и растерянность от неудобной ситуации, и даже банальная истерика, — в разговор вступаю я. Привести клиента в рабочее состояние — это входит в мои служебные обязанности, и педагогическое прошлое весьма в этом помогает.

Я деликатно кашлянула, привлекая внимание Рестаева:

— А вы дайте нам телефон, мы сами посмотрим и все определим.

Мой доброжелательный тон почему-то не понравился Андрею Борисовичу.

— Как я вам его дам? Я здесь, а телефон дома, — обиделся он.

— Я имею в виду сотовый, — немного растерялась я. — Вам ведь на сотовый звонили?

— Я не держу сотового, — еще более обиженно произнес он. — У меня нет времени постоянно отвечать на глупые звонки.

— А-а… а как же? Как же вам звонили?

Рестаев одарил меня таким взглядом, что не осталось сомнений — если здесь кто и «тормозит», то это я.

— Неужели непонятно? — с видом великомученика продолжил он. — Я принципиально не пользуюсь всеми этими новомодными гадостями, и мобильным телефоном в том числе. У меня есть домашний телефон, и этого вполне достаточно. Все, кто со мной общаются, знают, что примерно с двух до пяти я дома. Кто хочет со мной связаться, звонит в это время.

— А, значит, вам звонили на домашний телефон, — зачем-то уточнила я очевидное. И добавила: — Причем звонил человек, которому известны ваши привычки.

— Ему многое обо мне известно. — Теперь в голосе режиссера явственно слышалась горечь. — Судя по тому, что он говорит… или она? Хотя, наверное, все-таки мужчина, потому что выражения такие… не представляю, чтобы женщина позволяла себе такие вульгарные обороты.

— А на домашнем телефоне определителя номера, насколько я понял, у вас нет, — без особой надежды поинтересовался Александр Сергеевич.

— Я консерватор, — гордо откликнулся Андрей Борисович. — У меня аппарат старого образца, даже не кнопочный, а дисковый. Не думаю, чтобы к нему можно было подключить нечто подобное.

— Подключить-то, положим, можно… — пробормотал Гоша. — Но это половина дела.

— Почему? Ведь, если вы узнаете номер телефона, то сможете сказать, кто его владелец! Для вас это не сложно, правда? На самом деле у меня даже есть некоторые предположения: один господин, например, из министерства культуры… у нас с ним отношения не сложились. И еще с телевидения дама, абсолютно бесцеремонная особа. Хотя трудно себе представить, что даже они способны на такую гнусность.

— Скорее, это кто-то из более ближнего круга, — качнул головой шеф. — Из театра.

— Как это — из театра? — опешил Рестаев. — Да вы что? Да мы же… это ведь, как семья, как родственники близкие…

— Вот и я о том же, — скучным голосом подтвердил Баринов. — В семье ведь всякое случается. Кстати, никого из родных своих вы, как я понял, не подозреваете. Нет, я не говорю, что это кто-то из них, — перебил он собравшегося было возмутиться режиссера. — Но учитывать такую возможность надо. Так что подумайте, пожалуйста.

— Я отказываюсь даже обсуждать возможность того, что кто-то из близких мне людей может быть причастен к этому… к этой гадости!

— Хорошо, не будем это обсуждать, — мирно согласился шеф. — А театр? У вас ведь и труппа не маленькая, и технический персонал. Возможно, вы кого-то обидели? Так бывает, случайно, ничего плохого не желая, и даже сами этого не заметили. А человек затаил зло. Я никого не обвиняю, просто прошу подумать, вспомнить, может, кто-то ведет себя неестественно… Когда это началось, неделю назад? Вы говорили, что было шесть звонков.

— Нет, недели две уже прошло с первого звонка. Он не каждый день звонил, когда через день, когда через два… Но я не верю, не могу поверить, что это может быть кто-то из театра!

— Так я и не утверждаю ничего такого. Просто подумайте, может, чье-то поведение изменилось в последние две недели?

— В каком смысле изменилось? Как именно?

— Рита, объясни, — попросил шеф.

Все правильно, психологический ликбез — это тоже моя обязанность.

— Если человек, который достает вас звонками, работает в театре, он, соответственно, видит вас практически каждый день. А поскольку его методы иначе чем мелким пакостничеством назвать нельзя…

Рестаев, который до этого мгновения слушал меня очень внимательно, быстро закивал:

— Вот-вот, именно так, мелкое, гнусное пакостничество!

Я мило улыбнулась ему и продолжила:

— А это говорит о невысоком интеллектуальном уровне…

— Абсолютно! Я бы даже сказал, что ни о каком интеллектуальном уровне речи вообще не идет! За отсутствием интеллекта!

— Соответственно, человек, получающий удовольствие от подобного рода низкопробных шуток…

— Именно низкопробных, очень точное определение!

— Такой человек не сможет сдержать своих чувств. Не явно, не ярко, но все же… Он ведь ощущает себя победителем, значит, невольно будет смотреть на вас как минимум с чувством превосходства. Знаете, такая легкая усмешка на губах, презрительный прищур, чуть приподнятая бровь… вы понимаете, что я имею в виду?

— Да-да-да. — Брови самого Андрея Борисовича забавно зашевелились. — Интересная мысль. Пожалуй… — Он на мгновение задумался, потом тряхнул головой: — Я вас понял. Так сразу я сказать не могу, надо будет присмотреться. Но мысль интересная. Хотя я все равно не верю… у нас чудесный коллектив, это же театр!

— Тем не менее… скажите, а звонят вам в какое-то определенное время?

— Да, после двух. Утром у меня репетиция, вечером спектакль, а в середине дня я дома, отдыхаю. Но не точно в одно и то же время. Иногда телефон звонит около трех, иногда ближе к четырем часам… Вчера без пятнадцати три было.

— Понятно. — Шеф посмотрел на часы. — Что ж, я думаю, что отыскать вашего хулигана будет не особенно сложно. А в дальнейшем планы у вас какие? Будете в суд подавать?

— В суд? А разве можно? В смысле, за вот такое телефонное хамство можно и в суд?

— Можно, почему нет. Конечно, это не уголовное преступление, но административный штраф и некоторая сумма за моральный ущерб вполне реальны. От адвоката, конечно, зависит. Есть у вас к кому обратиться?

— Да, конечно. Среди адвокатов, тоже, знаете ли, театралы встречаются. Я посоветуюсь, спасибо за идею. Действительно, не физиономию же ему бить, этому хулигану. Суд — это самое разумное, вы правы!

— Тогда давайте поступим так: прежде всего, выясним, с какого телефона вам звонят. — Шеф повернул голову в сторону открытой двери и, не повышая голоса, позвал: — Нина!

— Да, сейчас, одну минуту, — откликнулась Ниночка.

Почти сразу зажужжал принтер, скрипнул отодвигаемый стул, и процокали каблучки. Ниночка вошла в кабинет и положила на стол Баринова лист бумаги с двумя короткими столбиками цифр: дата и номер телефона. Даты были разные, а номер телефона один и тот же.

— Это не сотовый, — голос у Нины почему-то звучал виновато, — это номер стационарного рабочего телефона главного режиссера драмтеатра.

— Что? — Рестаев схватил листок, всмотрелся, потряс головой, словно в недоумении, снял очки и снова поднес список к глазам, потом вернул очки на место и растерянно всплеснул руками: — Но как же?! Это же невозможно! Понимаете, этого просто не может быть! — Он растерянно смял листок в руках. — Этот телефон стоит в моем кабинете. То есть что же получается? Я ухожу домой, а кто-то заходит в мой кабинет и с моего телефона звонит мне… не знаю… не представляю… это уже какой-то запредельный цинизм!

Я, честно говоря, смотрела на режиссера с некоторым удивлением. Такая наивность у взрослого человека показалась мне странной и неестественной.

— А кто имеет возможность зайти в кабинет в ваше отсутствие?

— Да никто не может, зачем кому-то заходить, когда меня нет?

— Но ключ от кабинета у кого-нибудь есть, кроме вас?

— Ключ? Зачем ключ, я кабинет не запираю.

— В каком смысле «не запираете»? Что, даже на ночь?

— А зачем запирать? Это же театр, посторонние у нас не ходят, за этим вахтер следит… Вот на вахте, там все ключи есть, и от моего кабинета тоже.

— Минуточку, кажется, я не совсем понял, — опешил Баринов. — То есть к вам в кабинет в ваше отсутствие может войти любой сотрудник театра? От артиста до театрального сантехника?

— Да зачем артисту заходить, если меня там нет? И тем более сантехнику? С сантехниками я вообще никак не пересекаюсь, с ними все вопросы начальник хозяйственной части решает.

Мы с Гошкой переглянулись, а Александр Сергеевич покачал головой:

— Понятно. Доверие к коллективу, конечно, дело хорошее, но в данном случае… Смотрите, как неприятно получается: или в театр, с завидной регулярностью, проникает некто посторонний…

— Это невозможно! — горячо заверил Рестаев. — У нас на вахте работают исключительно добросовестные люди! Они комара постороннего не пропустят.

Я бы не удержалась и поинтересовалась, имеются ли в театре собственные, местные комары, и как именно на вахте их отличают от комаров посторонних, но шеф человек старой закалки, на мелочи отвлекаться не привык.

— Заходит в ваш кабинет…

— Совершенно невозможно!

— Или, воспользовавшись вашим отсутствием, в кабинет заходит кто-то из сотрудников…

— Абсолютно невозможно!

— И осуществляет хулиганский звонок посредством вашего же телефона, — изящно закруглил шеф.

Я ждала очередного протестующего выкрика, но режиссер почему-то промолчал.

— Если вы передумали и не хотите, чтобы мы продолжили искать этого телефонного хулигана, мы не настаиваем, воля ваша. Мы уважаем ваши чувства и даже не потребуем денег за уже проделанную работу. — Шеф указал на бумагу, которую режиссер все еще нервно сжимал в руке.

— Но он же… он же не перестанет звонить? Как вы считаете?

— Не знаю. Есть, конечно, шанс, что эта забава ему уже надоела или надоест в самое ближайшее время.

— Это возможно, вы правы… Но тогда… Получается, что я так и не узнаю, кто этот негодяй? Мне ведь с этими людьми работать, и что? До конца жизни буду сомневаться в каждом? — Он встал, прошелся по кабинету, потом резко обернулся к Баринову: — А вы действительно так можете? Телефон поставить на прослушку, так это, кажется, называется?

— Можем, но зачем? Номер телефона, с которого звонят, мы уже определили, голос вы все равно узнать не можете… Если на то пошло, логичнее поставить камеру в вашем кабинете, а потом просмотреть запись.

— Ну конечно же! Конечно, это же самое простое решение! Камеру в кабинет, и уже завтра я буду знать… это же не сложно? У вас ведь есть камера? А когда вы сможете ее поставить?

— Да хоть сейчас. Гоша?

— Может, лучше Рита? Меня в театре могут узнать, Андрей Борисович, как я понял, не хочет афишировать…

— Да-да, совершенно не хочу! Конечно, Георгий Александрович, я вас всегда рад видеть, но ведь надо будет как-то объяснить… А Рита, наверное, сможет прийти ко мне в качестве… ну, например…

— В качестве журналистки, — подсказал шеф. — Рита, что скажешь?

— Самый удобный вариант, — согласилась я и объяснила Рестаеву: — Я внештатный корреспондент газеты «Вечерний бульвар».

— Прекрасно! Только давайте не сегодня, сегодня у нас с Феликсом… Феликс Семенович, директор наш, и мы с ним сегодня с министром культуры встречаемся. Феликс будет деньги клянчить, — Андрей Борисович криво улыбнулся, — а я группа поддержки. Так что давайте договоримся на завтра, приходите часов в десять в театр. Мы сейчас репетируем «Горе от ума», сделаете вид, что хотите взять у меня интервью! Вы ведь сумеете сделать вид, что вам интересно?

— Мне даже вид делать не придется, — заверила я.

— Вот и прекрасно, вот и договорились!

— Тогда сейчас подпишем договор…

Мы с Гошей дисциплинированно поднялись и вышли из кабинета. Договор «наше все» всегда подписывает один на один с клиентом.

— Пять минут, не больше, — предположила я. — Прочтет договор и без лишних вопросов подпишет.

— Две, — возразила Нина. — Там текста одна страничка, и вряд ли он будет так уж внимательно вчитываться. Проглядит и подпишет.

— Тридцать секунд, — сказал свое веское слово Гоша. — А то и меньше. Он вообще не станет читать, подмахнет не глядя. Не может же он оскорбить порядочных людей недоверием.

— Ты действительно считаешь, что… — Я не договорила, потому что дверь кабинета открылась, и вышел Рестаев.

— Всего хорошего, — вежливо поклонился он.

— Всего хорошего, — нестройным хором ответили мы.

— Жду вас завтра утром. — Теперь Рестаев обратился персонально ко мне. — Я предупрежу вахтера.

— Я буду вовремя. — Легкий книксен, который я автоматически сделала, выглядел нелепо: джинсы не та одежда, которая уместна для реверанса, но Рестаеву, похоже, понравилось. Я дождалась, пока дверь за ним закроется, и только тогда обернулась к Гоше: — Странный человек. Он действительно такой?

— Какой — такой?

— Ну, такой… не от мира сего?

— Почему сразу «не от мира сего»? Просто у него свой взгляд на жизнь. — Напарник развернул меня в сторону кабинета шефа и легким шлепком придал «ускорение в заданном направлении».

Я послушно вернулась на мягкий стул справа от Александра Сергеевича. Гоша присел рядом, а Ниночка привычно встала в дверях, привалившись к косяку и постукивая карандашом по корешку блокнота.

Александр Сергеевич окинул нас взглядом и, так же привычно, спросил:

— Что скажете, молодежь?

Известно, что на военном совете первым положено высказываться младшему по званию. В агентстве «Шиповник» эта высокая честь принадлежит мне. Сегодня я начала с того, что повторила заданный Гоше вопрос в более развернутом виде:

— Рестаев действительно такой наивный? Искренне верит, что театр — это не «террариум единомышленников», а братство служителей муз? Что, если хаму сделать замечание, ему станет стыдно? И не читает договор, который подписывает, потому что неловко демонстрировать недоверие? Может, он и сдачу в магазине не пересчитывает?

— Никогда, — подтвердил Гоша. — Впрочем, если сдачу дают монетами, он их просто не берет. Порядочные люди мелочь не собирают.

— И договор он, действительно, подписал не читая, — заметил шеф. — А что тебе не нравится, Рита?

— Не то чтобы не нравится… просто странно. Я таких людей не встречала до сих пор, и у меня получается, что он или святой, или очень хорошо притворяется. А учитывая его профессию… значит, притворяется? Но зачем?

— Он не притворяется, Ритка, — покачал головой Гоша. — Он действительно такой. Поэтому и карьеру не сделал. Его ведь приглашали в свое время в Москву, пару спектаклей в столичных театрах он успел поставить, прежде чем тамошние тираннозавры его благополучно сожрали и косточки выплюнули. А у нас в театре директор его пригрел, сошлись они как-то, директор его оберегает, не пытается его иллюзии разрушить.

— Как же он не сел при таких взглядах? — удивился шеф.

— Так он тогда, в Астрахани, почти сел. Просто лихие люди неаккуратно сработали, решили, что ради этого лоха не стоит стараться, а следователь попался неглупый и принципиальный, разобрался. Зато у нас в театре у Рестаева даже права финансовой подписи нет. Директор его не подпускает ни к хозяйственным делам, ни к финансовым. Андрея Борисовича это очень устраивает. Творческий человек должен творить, а презренный металл… этим пусть специально обученные люди занимаются.

* * *

На встречу с творческим человеком Андреем Борисовичем Рестаевым я собиралась на следующий день не особо старательно. Образом внештатной журналистки из «Вечернего бульвара» я пользовалась нечасто, тем не менее он был привычен и «обкатан». Джинсы, тонкий свитер, короткие сапожки на удобном низком каблучке, фальшивая сумка «Гуччи» на цепочке через плечо… некоторое время я посомневалась, как поступить с волосами: прикрыть рыжую шевелюру паричком или не стоит? Потом решила, что необходимости сильно менять внешность нет, и ограничилась тем, то собрала волосы в хвост, зачесала челку назад и закрепила невидимками, открыв лоб. Накрасилась аккуратно, без агрессии — высшее образование и хорошее воспитание барышни, которая через час предъявит вахтеру удостоверение корреспондента, не должны вызывать сомнений, а сама барышня — интереса.

Гоша внимательно осмотрел меня, в целом одобрил, поправил пару заколок и дозволил предстать перед шефом. Александр Сергеевич много времени не тратил, кивнул сразу:

— Приемлемо. Значит так: камеру установишь, сразу не уходи, потолкайся там среди народа. Сама разговоров не заводи и на глаза не лезь, но присмотрись, попробуй разобраться, кто чем дышит. Внимания к себе не привлекай и изображать ничего не пытайся, будь естественной, артисты игру моментально чувствуют. Сразу договорись с Рестаевым на завтра, в какое время придешь накопитель в камере менять.

Я почтительно выслушала указания начальства и отправилась на задание. В театр.

* * *

Вахтерша сидела за двухтумбовым письменным столом, на столе лежала толстая разлинованная книга учета.

— Добрый день, — вежливо поздоровалась я. — Моя фамилия Рощина, Андрей Борисович должен был вас предупредить…

— Из газеты? — Она посмотрела на меня с любопытством. — Да, он говорил. Паспорт у вас с собой?

— Редакционное удостоверение. — Я предъявила корочки, и женщина, сверив фотографию, кивнула:

— «Вечерний бульвар» — хорошая газета. Я, конечно, постоянно ее не читаю, но когда попадается… Это вы хорошо придумали про наш театр написать. Мы ведь премьеру готовим, «Горе от ума». Очень интересный получается спектакль… Впрочем, что это я разболталась, задерживаю вас! Проходите, по лестнице на второй этаж и до конца коридора, по правой стороне смотрите, там на двери табличка, не ошибетесь. — За моей спиной хлопнула дверь, и вахтерша заулыбалась: — О, Феликс Семенович, здравствуйте!

— Добрый день, Елена Сергеевна, прекрасно выглядите, как всегда!

Я обернулась. Рядом со мной расстегивал пальто представительный мужчина лет пятидесяти, с шикарной шевелюрой «перец с солью».

— Уж вы скажете. — Она слегка зарумянилась и, не вставая со стула, расправила плечи и втянула живот. — А вот, кстати, девушка к Андрею Борисовичу! Корреспондент из газеты, будет про «Горе от ума» писать!

— Прекрасная идея! Давайте я вас провожу. — Мужчина галантно предложил мне опереться на его локоть. — Такое юное очаровательное существо, а уже корреспондент, — окинул он меня одобрительным взглядом. — И в какой же газете вы трудитесь?

— Внештатный корреспондент, — уточнила я. — «Вечерний бульвар».

— Уважаемое издание. Я, как вы уже слышали, Феликс Семенович, директор театра.

— Очень приятно. Рита Рощина.

— И что же вы собираетесь писать, Рита Рощина? Короткую заметочку информационную или большую статью? А может, раз уж до нас добрались, целую серию статей? История, современность, лучшие спектакли прошлых лет, премьеры, интервью с ведущими артистами? У нас в театре много интересного.

Феликс Семенович говорил с завидным энтузиазмом, а я больше помалкивала, отделываясь невнятными поощрительными звуками. Идея мне в целом понравилась, сама бы с удовольствием о нашем театре почитала, но целый цикл статей… боюсь, это не ко мне. Директор же, по-видимому, посчитал молчание знаком согласия и уже приглашал меня, после беседы с Рестаевым, к себе в кабинет, обещая показать интереснейшие материалы по истории театра.

— Вы же понимаете, чтобы написать по-настоящему хорошую статью, мало только с Андреем Борисовичем поговорить! Надо походить по театру, познакомиться с людьми, у нас прекрасный коллектив — и в творческом плане, и вообще… — Он неопределенно покрутил рукой.

А вот это предложение вполне соответствовало моим задачам — шеф ведь прямо приказал потолкаться среди народа и присмотреться, кто чем дышит. Поэтому я улыбнулась и совершенно искренне поблагодарила:

— Спасибо большое! И за идею спасибо, и за приглашение. Обязательно к вам загляну.

Мы остановились, и Феликс Семенович указал на приоткрытую дверь с ручкой в форме львиной головы с кольцом в зубах:

— Вот мы и пришли. — Он коротко стукнул костяшками пальцев по косяку и завел меня в кабинет. — Андрей, посмотри, кого я тебе привел!

Рестаев, который стоял у окна и смотрел на улицу, быстро обернулся.

— Рита! Здравствуйте! — Он взглянул на часы и слегка улыбнулся. — Вы вовремя. Проходите, присаживайтесь.

— Ну, мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Андрей, у тебя ко мне вопросы есть?

— Ничего срочного. После репетиции поговорим.

Я вежливо поблагодарила директора за помощь, он заверил меня, что никакого труда ему это не составило, подмигнул мне и удалился.

— Ох, Рита, вы себе просто не представляете, насколько это все… гадко. — Рестаев прижал ладони к груди. — Я всю ночь заснуть не мог, перебирал, вспоминал каждого. Как посмотрел, что сказал, как улыбнулся, как отвернулся… а это же все не чужие мне люди, и подозревать их, это так тяжело! Может, зря я всю эту охоту устроил? Может, плюнуть?

Он смотрел на меня с трогательной детской надеждой, словно я сейчас скажу какое-то волшебное слово, и исчезнет из его жизни портящий нервы хам, и не нужно будет никого подозревать, и снова вокруг будут только милейшие люди, собратья по благородному театральному искусству!

— Я вас понимаю, Андрей Борисович, — мягко начала я. — Если вы хотите немедленно все прекратить — никаких проблем. И никто никогда не узнает, что у вас вообще было намерение за кем-то следить и что-то выяснять. Но…

Я запнулась, желая получше сформулировать мысль, и Рестаев, все так же нервно потирая руки, продолжил вместо меня:

— Но вопрос останется. И я все равно не буду спать по ночам, перебирая одного за другим всех своих знакомых… Ладно, Рита, я вас понял. Где вы хотите поставить вашу камеру?

Прежде чем ответить, я сбросила куртку и прошлась, осматривая стены кабинета. Странно, я думала, у главного режиссера театра он будет как-то поярче, попраздничнее, что ли, поэффектнее. Ну, вы меня понимаете: афиши, фотографии знаменитых режиссеров и актеров с автографами, дипломы, призы, картины со сценами из спектаклей, макет зрительного зала… не о простом ведь офисе речь, не о скучной конторе какой-нибудь — о театре! А тут обычная комната, довольно просторная и мебелью не перегруженная. Разве что стульев много — вдоль стен выстроилось десятка два. А так, кроме дивана, двойная секция книжного шкафа, массивный письменный стол с удобным офисным креслом и, сбоку от стола, на стене, пара полок с сувенирами. На столе металлическая вазочка с ручками и карандашами, какие-то папки, бумаги и старомодный телефонный аппарат. Тот самый.

Найти для скрытой камеры подходящее место, как правило, непросто, и я этому долго училась. Проблема не в том, что она не должна бросаться в глаза — мы используем аппаратуру настолько миниатюрную, что замаскировать ее легче легкого. Но просчитать максимальный обзор помещения и минимальное количество «слепых зон» — это уже искусство. Впрочем, в этот раз задача упрощалась, под контроль нужно было взять конкретную, весьма ограниченную площадь — письменный стол Рестаева, на котором стоял телефон. Единственное условие — камера должна быть направлена так, чтобы было хорошо видно лицо человека, который к этому телефону подойдет и снимет трубку. Я внимательно осмотрела полку с сувенирами. Что ж, если прикрепить камеру вот здесь, между передними лапами странного вида фарфоровой собаки (мне тоже нравится гжель, но кому, интересно, пришла в голову идея сделать в этой технике фигурку французского бульдога?), то она будет направлена именно так, как нужно.

Я установила камеру, отрегулировала наклон, потом, не сводя глаз с крохотной черной пуговки, прошлась от двери до стола и даже положила руку на трубку телефона. Да, все нормально.

Андрей Борисович все это время скромно сидел на диване, с интересом наблюдая за моими действиями, но с разговорами, указаниями и предложениями не лез. Просто идеальный клиент.

— Готово! — отряхнула я руки, не потому, что это требовалось, — здешняя уборщица трудилась на совесть, и пыли на полке не было. Скорее это был жест, означающий, что работа завершена. — Теперь будем ждать. Здесь датчик движения, так что работать она будет в экономичном режиме. Но если этот человек сегодня не позвонит, то завтра утром я подъеду, поменяю карту памяти.

— Хорошо, я понял, спасибо, — торопливо закивал Андрей Борисович. И смущенно добавил: — А скажите, Рита, может быть, можно сделать так, чтобы вы и сегодня… в смысле, как-то мне одному… как-то неприятно. Не могли бы вы…

— Подежурить вместе с вами у телефона? — Я не стала дожидаться, пока он сумеет сформулировать свою просьбу. — Если начальство позволит, почему нет? Хотите, чтобы я позвонила Александру Сергеевичу?

— Да, пожалуйста, — смущенно попросил он. — А если вы останетесь на репетицию, мы потом уже вместе, и ко мне…

Вообще-то в этот момент я должна была намекнуть, что сидеть с нервным клиентом у телефона — это услуга, не прописанная в договоре и, следовательно, неоплачиваемая, а мое время, извините, денег стоит. Но говорить этому наивно-милому человеку, что к счету, который ему предъявят по окончании работы, будет приплюсована некоторая сумма, было неловко. Да ладно, бог с ними, с деньгами! В конце концов, я ведь могу просто сходить к нему в гости в обеденный перерыв! И если так случайно совпадет, что именно в это время позвонит интересующий нас хам… эх, а ведь некоторые называют меня меркантильной особой!

Я связалась с офисом, доложила Баринову о том, что камера установлена и готова к работе, после чего сменила деловой тон на просительный:

— Александр Сергеевич, а можно я задержусь немного в театре? — Мало ли что шеф уже дал мне на этот счет конкретные указания, Рестаев-то этого не знает. — Репетицию посмотрю, может, с людьми поговорю? Мне же еще заметку в газету писать — надо поднабрать материал.

— Рестаев сам предложил или просить пришлось? — поинтересовался Александр Сергеевич.

— Андрей Борисович был так любезен… — неопределенно ответила я. Упомянутый Андрей Борисович деликатно отошел, сел за стол и стал старательно делать вид, что углубился в изучение каких-то бумаг, совершенно не обращая внимания на мои переговоры с шефом. У моего телефона звук выставлен на минимум, и голос Баринова он слышать не мог, но меня-то он слышал прекрасно! Поэтому я подбирала слова осторожно — клиенту незачем знать, о чем мы говорим. Впрочем, Баринов меня прекрасно понял и одобрительно хмыкнул. После чего уточнил:

— Когда вернешься?

— Э-э-э… Андрей Борисович пригласил меня пообедать…

Рестаев поднял голову, уставился на меня округлившимися от удивления глазами, потом сообразил, в чем дело, и быстро закивал.

— Понятно. — Теперь вместо одобрения в голосе шефа звучало явное неудовольствие. — Покараулите вместе этого телефонного террориста, а если он позвонит, еще и камеру сразу вместе снимать вернетесь. Ох, Рощина, что же ты у нас такая любительница бесплатно работать?

Что тут можно ответить? Особенно если рядом находится человек, которого нежелательно посвящать в суть проходящих переговоров. Я издала неопределенное, но очень-очень виноватое мычание. А шеф продолжил:

— Ты, как я понимаю, человека уже обнадежила?

Я коротко угукнула.

— Ладно, можешь действовать. Но Гошу я попрошу прочитать тебе пару лекций на тему умения правильно выстраивать взаимоотношения с клиентом и насчет негативного влияния бесплатных услуг на имидж.

Ух, вот это я попала! Гоша свято уверен, что любая работа может быть выполнена или хорошо, или бесплатно, а даром, как говаривал небезызвестный Федор Иванович Шаляпин, «только птички поют». И лекции на эту тему старший напарник читает мне достаточно регулярно и достаточно эмоционально, каждый раз раскрывая тему по-новому, с новыми образами и привлечением новых примеров. К сожалению, как правило, этими примерами становятся ошибки его напарницы, то есть лично мои. Неизменным остается только одно: после каждой такой лекции я ощущаю себя наивной, бестолковой лохушкой, которая, мало того что позволяет разводить на деньги себя, она и товарищей своих, братьев по разуму и по труду, оставляет без честно заработанной доли.

— Так может, я…

— Нет, Рощина, раз уж подписалась, выполняй. Тем более я предвидел такое развитие событий и внес этот пункт в договор, так что твоя работа будет оплачена.

— Сан Сергеич! — Я так возмутилась, что едва не забыла о конспирации. — Так зачем же вы тогда… зачем Гоша?!

— Воспитательный момент, — бесстрастно ответил шеф. — Чтобы ты не расслаблялась. Все, Рита, хватит болтать, иди работай. И держи нас в курсе.

— Договорились? — нервно просил Рестаев, как только я опустила телефон.

— Да, Александр Сергеевич не возражает. Так что сегодня я в полном вашем распоряжении.

— Вот и прекрасно! — Он сразу оживился. — Вы когда-нибудь были на репетиции спектакля?

— Не приходилось.

— Значит, я вас приглашаю! — Он взглянул на часы. — Пойдемте, нам пора.

Мы вышли в коридор, и Рестаев действительно даже не подумал запереть кабинет. Да что там, он и дверь толком не закрыл! Удивительный человек. Нет, я понимаю, искусство, вдохновение, высокие стремления, полет фантазии и прочее, но должна же быть какая-то элементарная осторожность… мы же в реальном мире живем, с реальными людьми! Как можно быть настолько беспечным и доверчивым?

* * *

Увы, приходится признаться, что в театрах вообще, а в областном драматическом в особенности, я бываю нечасто. Даже самой странно, ведь совсем недавно, несколько лет назад, когда училась в пединституте, мы с девчонками ни одной премьеры не пропускали! А потом, как-то постепенно — то времени нет, то сил, то пойти не с кем… Большинство подружек после окончания разъехались, осталась одна Тамарка — а у нее семья, муж, дети, свекровь больная. Не до премьер. Тем не менее многих артистов я еще с тех, студенческих, лет хорошо помнила, и, когда мы вошли в зрительный зал, среди новых, незнакомых лиц сразу заметила Станислава Савицкого — народного артиста республики, немолодую женщину, имени которой я не знала, но она часто появлялась на сцене в маленьких ролях, маячила где-то на втором плане, и еще несколько человек. Мое внимание привлек один, стоящий несколько в стороне от остальных, привалившись спиной к стене. Лет семь назад он играл слугу в «Даме-невидимке» Кальдерона, совсем молоденьким мальчиком. Юный, кудрявый, бледный и худенький до того, что казался полупрозрачным, — ему больше подошла бы роль эльфа, а не плутоватого слуги. Впрочем, играл он неплохо, и я его запомнила. Теперь же от юного эльфа осталась лишь «аристократическая» бледность — мальчик превратился в невысокого, но крепкого молодого мужчину, все с такими же буйными кудрями.

К нам, точнее, к Рестаеву быстро подошел высокий сутулый парень в длинном, до середины бедра, мешковатом свитере и сразу начал жаловаться на какого-то Панкратова. Суть претензий я не уловила, поняла только, что этот Панкратов обещал что-то очень важное и нужное сделать и не сделал. Даже не начинал. Андрей Борисович страдальчески поморщился и повернулся ко мне:

— Знакомьтесь, Рита, это Женя, помреж. Самая главная фигура — решает все технические вопросы! Женечка, а это Рита, журналистка из «Вечернего бульвара», будет писать статью о нашем театре. Вы потом обязательно поговорите, Женя может много интересного рассказать!

— Очень приятно. — Я вежливо улыбнулась Жене, который довольно небрежно кивнул мне и продолжил жаловаться на нехорошего Панкратова. Впрочем, продолжалось это недолго — Андрей Борисович успокаивающе похлопал Женю по плечу, пробормотал: «Панкратов есть Панкратов, что с него возьмешь? Это наш крест…» и потянул меня к креслу, оборудованному лампой и откидным столиком.

— Давайте начинать, и так уже задержались. Женя, вызывай Стрелкова и Каретникова.

Женя тряхнул головой, сверкнул улыбкой (причем сверкнул в буквальном смысле — брекеты, закрепленные на верхних зубах, были украшены россыпью мелких прозрачных камешков), и умчался.

На сцену вышли двое мужчин: тот самый кудрявый и незнакомый мне высокий красавец-блондин. Рестаев отвернулся от меня, несколько раз хлопнул в ладоши и громко объявил:

— Олег, Алеша, начали!

Мужчины несинхронно кивнули, немного потоптались по сцене и на мгновение замерли. Потом кудрявый принял довольно агрессивную позу — легкий намек на боксерскую стойку, а на лице его, обращенном к партнеру, появилась раздраженно-презрительная мина.

— «Вот он на цыпочках и небогат словами;

Какою ворожбой умел к ней в сердце влезть!»

Ага, значит, мой кудрявый — это Чацкий. Хороший выбор. Молчалин, впрочем, тоже неплох. Я в школе, помню, все не могла понять: что Софья в нем нашла? Ладно бы еще, сидела она взаперти, других мужчин не видела… но она же бывала в обществе, в их доме гостей принимали — думаю, выбор был. А эта девица, притом что полной дурой она вовсе не выглядит, польстилась на жалкое ничтожество — нелепо же! А вот такой Молчалин — совсем другое дело! Когда подобный красавец постоянно на тебя нежные взгляды бросает, да вздыхает чувствительно, как девушке удержаться, как не влюбиться?

Я очень быстро поняла, что репетиция — занятие нервное, сумбурное и довольно скучное. Оказывается, почти ничего общего со спектаклем здесь нет, это всего лишь бледная заготовка. Вместо декораций — задник со схематично прорисованными окнами, да на сцене стоят обшарпанный стол и пара стульев; артисты — в обычной одежде, а не в соответствующих костюмах. Они неловко топчутся по сцене и, запинаясь, проговаривают невыученный еще текст, а режиссер постоянно прерывает их, то объясняя «подачу роли», то ругаясь с техническими работниками… Нет, в целом наблюдать за всем этим было довольно забавно, но я привыкла получать в театре удовольствие, а сейчас этого не было и в помине.

Право же, какое удовольствие можно получить от свары режиссера с осветителем, который направлял свои прожекторы, по мнению Андрея Борисовича, совершенно не туда. А едва Чацкий с Молчалиным продолжили, Рестаев снова вскинулся:

— Нет, Олег, нет! Я не вижу, что ты нервничаешь! Это Алеша спокоен, он на своей территории, у него все в порядке, ему не о чем волноваться! А ты только приехал, ничего не понимаешь, не можешь поверить, что девушка тебе не рада! Да еще Молчалин тут разгуливает! Ты его не хочешь видеть, он тебе противен, но ты не можешь упустить момент попробовать разобраться! Неужели это действительно соперник? Ты ни в чем не уверен, бесишься, язвишь от беспомощности, уже не скрываешь, что считаешь его ничтожеством! Но не можешь пробиться через это любезное высокомерие и бесишься еще больше! Темперамент, Олег, темперамент!

А через несколько минут напустился уже на Молчалина:

— Алеша, мне от тебя не равнодушие нужно! Ты не дурак, ты прекрасно видишь, что Чацкий пытается тебя оскорбить, ты мог бы оскорбиться, но не считаешь нужным это делать. Он слишком мелкая фигура на твоей доске, понимаешь? И в партии, которую ты разыгрываешь, его можно не учитывать. Так, забавный человек, суетится что-то, руками машет… не понимает, что серьезные дела так не делаются. И почти ленивая мысль — потратить, что ли, пару минут, объяснить этому недоразумению кудрявому, как умные-то люди действуют… Понимаешь?

Хм, странно. Насколько я помню классическую трактовку этого произведения, Чацкий считается героем благородным и вызывающим уважение, а Молчалин — мелкий подонок и приспособленец. В той версии спектакля, которую я смотрела в свое время, эта сцена выглядела несколько иначе: Чацкий прямо-таки грохотал, изливая негодующее презрение, а Молчалин, ежась и подобострастно улыбаясь, неуверенно лепетал свои реплики, когда Чацкий-громовержец великодушно делал паузу, дозволяя и ему открыть рот. Именно так и было, я хорошо помню. Рестаев же добивается совсем другого результата — Чацкий, осыпающий колкостями снисходительно улыбающегося Молчалина, выглядит почти нелепо!

— Олег, не засиживайся на стуле! Вскочил, сделал шаг, схватился за спинку, переставил стул, снова вскочил… Алеша, а ты, наоборот, сложил руки на груди и наблюдаешь!

Короткой пятиминутной сценой они занимались почти час, и если вначале Рестаев еще косился в мою сторону, то, увлекшись, он очень быстро забыл о моем существовании.

А я все больше скучала. Повторять по тридцать раз на разные лады одну и ту же фразу, да еще выслушивать довольно язвительные комментарии Андрея Борисовича… бедные артисты. У нас, частных сыщиков, жизнь и приятнее, и интереснее!

Наконец Рестаев объявил короткий перерыв, предупредив:

— Уварова и Кострова, приготовьтесь!

Плеснул в одноразовый пластиковый стакан воды из литровой бутылки без этикетки, сделал пару глотков и вспомнил про меня:

— А вы пить хотите?

— Нет, спасибо, — отказалась я. В зале было совсем не жарко, и с артистами на сцене я битый час не перекрикивалась, так что пить действительно не хотела.

Он молча кивнул, допил воду, смял стаканчик и бросил его в стоящий на полу пакет. Я открыла было рот, чтобы продолжить светскую беседу, но Рестаев громко хлопнул в ладоши и крикнул:

— Галя, Александра! Продолжаем!

То есть что, попили водички и перерыв закончился? Суровые, однако, нравы в нашем драмтеатре!

На сцену вышла платиновая блондинка в голубом шерстяном платье, расшитом по вороту серебряной нитью, и голубых же, точно в цвет платью туфельках на невероятно высоком каблуке. Причем, надо отдать ей должное, двигалась она на этих ходулях легко и изящно. Следом за ней выкатилась слегка полноватая девушка: тоже блондинка, но чуть темнее, не такого эффектного оттенка. Платье на ней было попроще, и туфли, хотя и вполне приличные, выглядели скорее удобными, чем красивыми. Да, с первого взгляда понятно: Софья Фамусова и Лиза, барышня и служанка, не перепутаешь. Но, как ни странно, рядом с холеной красавицей Софьей незатейливая Лиза, которую можно было назвать не более чем симпатичной, совершенно не терялась. Ее очень красила жизнерадостная улыбка на круглом лице, и вся девушка была такая сдобная, такая аппетитная…

— Давайте первый акт, пятое явление! — скомандовал Рестаев. — Александра, начинай: «Ну вот у праздника!»

Актриса кивнула режиссеру и отступила на пару шагов в глубину сцены. Повернулась к Софье… и руками всплеснула уже Лиза.

— Ну вот у праздника! — зазвенел ее голос. — Ну вот вам и потеха!

Распекая барышню, девушка все время что-то делала: то поправляла Софье воротничок, то переставляла стул, то перекладывала книжку… двигалась она легко, красиво, и наблюдать за ней было одно удовольствие.

Софья вяло отмахивалась от трескотни служанки, смотрела задумчиво в нарисованное окно и отвечала очень тихо, так что я едва могла расслышать.

— Галя, что такое? — недовольно повысил голос Рестаев. — Тебя уже в третьем ряду не слышно!

— В горле пересохло, — мило улыбнулась артистка. Повернулась направо и попросила: — Алеша, дай воды.

Из-за кулисы выскочил Молчалин с маленькой бутылочкой «Перье» и стаканом. Ловко, словно официант с многолетним стажем, открыл бутылочку, наполнил стакан на две трети и с легким поклоном протянул вперед. Выглядело это словно продолжение сцены из спектакля: именно так Молчалин подал бы стакан воды Софье.

Почему-то только теперь я сообразила, что Софью играет жена Рестаева. Ну что ж, эффектная женщина, понятно, почему он ради нее со второй женой развелся. Хотя, с моей точки зрения, иметь женой ту же Лизу было бы гораздо приятнее. Она выглядит как-то… теплее, что ли. И веселее, да и сексуальнее, если на то пошло! Но это с моей точки зрения, а я не мужчина, у них головы как-то по-другому устроены.

Кострова жадно, в два глотка осушила стакан и весело объявила:

— Теперь гораздо лучше. Алеша, оставь пока бутылку здесь.

Молчалин послушно выставил бутылочку и стакан на стол и молча скрылся за кулисами.

Прошло еще полчаса… актрисы перебрасывались репликами, и, должна сказать, мне снова стало интересно. Обе девушки были превосходны — жизнерадостная хлопотливая служанка и изнеженная барынька, позволяющая этой служанке высказывать свое мнение и даже слегка поругивать, поскольку она барынька добрая и даже просвещенная…

В какой-то момент Софья сделала шаг, ойкнула, оступившись, — еще бы, на таких-то каблуках — подняла голову и спросила громко:

— Что случилось? Почему свет выключили?

— Что значит «выключили»? — растерялся Рестаев. — Галя, ты о чем?

— Темно, — четко выговорила она и упала. Не опустилась на пол, как можно было от нее ожидать, медленно и грациозно, а именно упала. Рухнула, как подрубленная, глухо стукнувшись головой о сцену, и замерла неподвижно, в нелепой и некрасивой позе.

Все, что произошло дальше, было очень быстро, шумно и суетливо. Лиза взвизгнула и мячиком отпрыгнула в сторону. Молчалин, который так и продолжал все это время маячить рядом с правой кулисой, ахнул и бросился к женщине, подсунул ладонь ей под голову:

— Галя!

— Галя! — рядом со мной вскочил Рестаев. — Что с ней?

Я ничего кричать не стала, просто встала и заторопилась на сцену, на ходу доставая телефон. Впрочем, оказалась я там далеко не первой. Наблюдая за репетицией, не обращала внимания, сколько народу было в зале и, так сказать, в окрестностях. И сейчас все они рванули на сцену, правда, совершенно непонятно зачем — ничего толкового все равно никто не делал. Люди ахали, ужасались, заламывали руки… и над всем этим гвалтом звенел отчаянный, повторяющийся крик Молчалина: «Галя! Галя! Галя!»… Когда я уже поднималась по ведущим на сцену ступенькам, какая-то здравомыслящая женщина попробовала оттеснить его:

— Леша, да не тряси ты ее! Не дай бог, повредишь что-нибудь! Скорую надо вызвать, у кого телефон под рукой?

— У меня, я дозвонилась уже, — помахала я рукой, привлекая ее внимание.

Народ начал оглядываться и расступаться, пропуская меня.

— В театре женщина потеряла сознание, актриса, — быстро сообщила я диспетчеру скорой и сунула телефон в руки той здравомыслящей женщины: — Ответьте на вопросы!

А сама повернулась к Софье… к Галине Костровой. Андрей Борисович, очевидно, бежал следом за мной, и теперь около нее на коленях стояли двое. «Муж и любовник», — почему-то подумала я. Галину уже уложили поудобнее, под голову подсунули чей-то торопливо скомканный пиджак… судя по тому, что Молчалин был в рубашке, пиджак был его. Женщина лежала с закрытыми глазами, дышала мелко и неглубоко, а время от времени по ее телу пробегала судорога. Я шагнула к ней, присела рядом, нащупала пульс, слабый и частый. Черт побери, что же случилось?! Сердечный приступ?

— Сердечный приступ? — повторил голос рядом со мной.

Я оглянулась. А, здравомыслящая женщина. Она протянула мне телефон:

— Спасибо. Скорая уже едет, — вгляделась в сереющее лицо Галины и озабоченно покачала головой: — Похоже на сердце… странно. Она никогда не жаловалась…

— Странно, — эхом откликнулась я и посмотрела на стол — бутылка стояла там же, где ее поставил Молчалин. Интересный вопрос: что там, отрава или простая вода? Вещественное доказательство преступления или обычная бутылка? Приберу-ка я ее, на всякий случай. И стакан тоже. А если подумать, где-то у меня в сумке запасной пузырек должен быть…

— Что случилось? — услышала я голос Феликса Семеновича. — Галочка? Что с ней, обморок? Пропустите меня, что вы здесь столпились? Скорую кто-нибудь догадался вызвать?

— Да, они уже едут. — Здравомыслящая женщина отступила назад, пропуская директора к нам.

— Мариночка, слава богу, вы здесь! — Феликс Семенович присел на корточки, схватил безвольную руку Костровой и попытался нащупать пульс. — Да что же это, у нее сердце совсем не бьется?! Может, искусственное дыхание… нитроглицерин есть у кого-нибудь?! И отойдите все в сторону, что вы столпились! Ей воздух нужен!

Люди, которые окружили Кострову плотным кольцом, не слишком далеко, но попятились.

Андрей Борисович, торопливо пошарив по карманам, достал белую трубочку нитроглицерина, вытряхнул сразу две таблетки и попробовал положить жене в рот.

— Две слишком много, — остановила я его, — как бы хуже не было.

А Молчалин вдруг ударил Рестаева по руке, так что таблетки упали на пол, и страшным свистящим шепотом, полным ненависти и отчаяния, прошипел:

— Вы… это все из-за вас… старый мерзавец! Убийца!

— Я?! — почему-то тоже шепотом возмутился режиссер. — Как вы смеете такое говорить? Это моя жена! А вы, молодой человек, распутник и негодяй! И я вам… я вас…

Не вставая с колен, он потянулся вперед и попытался дать парню пощечину. Тот дернул головой, уворачиваясь, потерял равновесие и сел на пол рядом с головой Галины. И тоже замахнулся, уже кулаком, целясь противнику в солнечное сплетение.

— Прекратить! — рявкнула я хорошо отработанным командным голосом. — Вот только драки нам сейчас не хватало.

— Да вы что, с ума сошли! — громыхнул рядом Феликс Семенович. О, а директор театра тоже, оказывается, неплохо умеет подобные свары прекращать. — Андрей Борисович, Алеша! Нашли время! Сейчас скорая приедет, а вы тут устроили балаган!

Он схватил Рестаева за плечи, помог ему подняться и отвел в сторону. С другой стороны к Молчалину подскочили Чацкий и Лиза и почти силой оттащили его в другую сторону. Точнее, тащил Чацкий, а Лиза, эмоционально размахивая руками, тихо, но горячо что-то внушала. Сам Феликс Семенович опустился около Галины на колени, взял ее за запястье, потом отпустил руки и попробовал отыскать пульс на шее, наклонился к лицу, пытаясь поймать дыхание… потом поднял голову и растерянно огляделся по сторонам:

— Но как же это? Она не дышит… умерла?

Теперь уже никто не рвался подойти поближе — наоборот, все попятились. Кроме меня, естественно. Я тоже присела и честно постаралась отыскать признаки жизни. Черт, сердце действительно не билось! Я взглянула на часы, встала на колени поудобнее (руки сами нашли нужное положение) и надавила ладонями на грудь: раз-два, раз-два… Основам массажа сердца меня выучили, еще когда я работала в школе, а в «Шиповнике», под руководством Гошки, я довела этот навык до автоматизма. Никаких посторонних мыслей в голове, только равномерный, ритмичный счет. Раз-два, раз-два, раз-два… Все отошло на второй план, голоса людей доносились как общий невнятный шум. Наконец кто-то уверенно оттеснил меня в сторону, а руки, с короткими пухлыми пальцами и коротко остриженными круглыми ногтями, перехватили точку компрессии.

— Сколько минут?

— А? — Я сфокусировала взгляд и увидела белый халат и хмурое лицо немолодой женщины в круглых очках. Ф-фу, это скорая, наконец, приехала! Не вставая с коленок, я отползла и посмотрела на часы: — Три минуты… нет, уже четыре.

— Понятно. — Женщина еще больше нахмурилась и, не оборачиваясь, бросила негромко: — Саня, дефибриллятор!

Дальше все было как в сериалах из жизни медиков — хорошо организованная суета, короткие вопросы врачей, уколы, разряды электричества, четкие команды… мне места не было, работали профессионалы. Я встала, отошла в сторонку и снова взяла телефон. Я тоже профессионал, и пора мне заняться своими обязанностями.

Сначала, разумеется, позвонила в офис и сразу попросила Ниночку:

— Ставь громкую связь.

После чего коротко и четко, без лишних подробностей, обрисовала ситуацию. Народ отреагировал предсказуемо: Нина ахнула, Гоша затейливо выругался, а шеф, помолчав немного, спросил:

— Она выживет?

— Сомневаюсь. Скорая, конечно, старается, но уже, — я сверилась с часами, — уже шесть минут прошло. Бутылочку, из которой Кострова пила, я прибрала, на всякий случай. А то залапают, даже без всякого злого умысла. Хотя если там действительно что-то такое… не думаю, что годные отпечатки будут. Убийца же не идиот.

— Хм. — Баринов немного помолчал. — Уверена, что это убийство?

— Полной уверенности нет, но первая мысль у меня была о криминале.

— Угу. Гоша тебе нужен?

— Думаю, сама справлюсь. Я ведь тут просто один из свидетелей.

— Угу. Ладно, звони Стрешневу. Даже если это и естественная смерть, лучше подстраховаться. Нам неприятности не нужны. И держи меня в курсе.

Я кивнула, хотя Баринов не мог меня видеть, отключилась и тут же вызвала Володю Стрешнева. Работа детективного агентства регламентирована таким количеством ограничений, инструкций и прямых запретов, что, если подчиняться всем правилам, даже самую простенькую проверку деловой репутации провести будет невозможно. А если не подчиняться… лишение лицензии — это самая меньшая из возможных неприятностей. Поэтому по мелочам мы стараемся не подставляться. Если сотрудник детективного агентства оказался случайно свидетелем преступления, он должен немедленно сообщить об этом в полицию. Собственно, это обязанность любого законопослушного гражданина, но если для означенного гражданина допустимо растеряться в экстремальной ситуации, испугаться или просто не вспомнить об этом, то мы ничего подобного позволить себе не можем. Даже у дружественно настроенных полицейских сразу зарождаются подозрения в нашей недобросовестности, сокрытии улик и попытке использовать ситуацию в свою пользу. А ведь есть и такие сотрудники правоохранительных органов, которых существование конкурентов в лице частных сыщиков весьма и весьма раздражает. И возможности осложнить нам жизнь эти товарищи не упустят.

Володя Стрешнев — «хороший полицейский», мы дружим и с ним, и с ребятами из его группы, не раз работали вместе и весьма плодотворно, помогая друг другу, поддерживая и честно делясь информацией. Ну, как честно… по возможности, конечно. В любом случае, судя по бухгалтерии, которую скрупулезно ведет Ниночка, счет в нашу пользу. Володю это устраивает, хотя он не упускает случая побухтеть по поводу нашей привычки пользоваться его добротой. Что ж, мы действительно пользуемся — вот, например, сейчас.

— Алло, Володя, здравствуй!

Я была привычно вежлива, а Стрешнев, так же привычно, бесцеремонен:

— Рощина, отвяжись! Меня твой труп не интересует!

— Во-первых, труп не мой, — суеверно открестилась я. — Я, тьфу-тьфу, пока вполне живая…

— И с приблудными тоже не ко мне. Меня вообще в городе нет, я в командировке и сейчас занят. Если у тебя какие проблемы — звони в управление, дежурному.

— Владимир Александрович, а вот посмотрите… — услышала я незнакомый мужской голос, и Стрешнев, бросив мне короткое «Все, пока», отключился.

М-да, нехорошо. Можно, конечно, позвонить дежурному, и даже нужно, как я уже говорила, это моя прямая обязанность, но кого на этот вызов пришлют? Хорошо, если знакомых, но в управлении много народу работает, всех я не знаю. С другой стороны — какая разница? Я ведь ни в чем не замешана, никому здесь (кроме Рестаева, разумеется) ничем не обязана и могу общаться с полицией как случайный свидетель, которым я в этой ситуации и являюсь. Или сначала перезвонить шефу, посоветоваться? Да ну, глупость какая! Что я, такого простого решения сама принять не могу?

Пока я раздумывала, врачи, переглянувшись и обменявшись парой негромких слов, одновременно выпрямились. Рука с телефоном, на котором я уже открыла «контакты», чтобы отыскать номер дежурного, опустилась, и я сделала пару шагов, подходя поближе.

— К сожалению… — Пожилая женщина, та самая, которая сменила меня на массаже сердца, развела руками. — Родственники имеются?

— Я… — Андрей Борисович несмело шагнул к ней. — Я родственник. Муж… а что с Галей? Что с ней? Она…

— К сожалению… — повторила женщина. — И я обязана вызвать полицию. Вскрытие, конечно, покажет, но с учетом того, что сердечными болезнями она не страдала, есть определенные признаки… тут явно или суицид, или криминал. Без полиции никак нельзя.

Она кивнула второму медику, и тот достал из кармана телефон и набрал короткий номер. Ну что ж, так тоже можно. Значит, ждем дежурную группу.

Я огляделась по сторонам — разбегаться, кажется, никто не собирается. Марина почти спокойно, только немного слишком многословно рассказывает женщине-врачу, что и как происходило, остальные собираются небольшими группами, жмутся по стеночкам… в полный голос никто не разговаривает, но все активно перешептываются. На диване, у стены, сидит бледный Молчалин, с двух сторон его держат за руки Чацкий и Лиза. Как же их на самом деле зовут? Надо же, не помню! Надо бы уточнить, а то нехорошо как-то. А Рестаев где? А, вот они с Феликсом Семеновичем, в зале, на первом ряду! Я спрыгнула со сцены и подошла к ним.

— Рита? — Андрей Борисович поднял на меня покрасневшие, совершенно больные глаза. — Вы слышали? Эта женщина, врач, она сказала — суицид. Но суицид — это же самоубийство, так?

— Андрей… — Феликс Семенович мягко обнял его за плечи.

— Нет, Феликс, подожди, не мешай мне! Я должен объяснить, а то Рита может вдруг поверить! Рита, поймите, это совершенно нелепое предположение! Галя и самоубийство — это… это… это две вещи несовместные, вот!

— Как будто убийство лучше. — Директор сказал это очень тихо, но Рестаев услышал и, встрепенувшись, горячо возразил:

— Какое убийство? Это невозможно! Галя, она же… чистейший, вы понимаете, светлейший человек! Ее все обожали, вы поговорите с людьми, никто ведь о ней дурного слова не скажет, ни один человек!

Ведущая актриса, жена главного режиссера — у Галины Костровой просто по определению должна быть масса если не врагов, то просто недоброжелателей! Я с сомнением посмотрела на Андрея Борисовича и перевела взгляд на Феликса Семеновича. Он ответил мне кислой улыбкой и пожал плечами. Дескать, не спорить же с человеком в такую минуту. Тем более о покойнице речь.

Так что я тоже только покивала сочувственно и обратилась к директору:

— Полицию уже вызвали, и будет лучше, если все останутся на своих местах.

— Что, простите? — Похоже, стрессовая ситуация подействовала и на него. Конечно, в жизни директора театра нестандартные ситуации не редкость, но убийство, это уже слишком даже для закаленной нервной системы.

— Я говорю: нужно сообщить людям, что никто не должен уходить из театра, полицейские наверняка захотят поговорить с каждым, кто присутствовал на репетиции. И вахтера нужно предупредить, чтобы никого не выпускала.

— Понятно, понятно, конечно, — часто закивал он, — вы правы, это необходимо сделать. Вы займетесь?

— Будет лучше, если это сделаете вы, — мягко возразила я. — Я здесь случайно оказалась, а вы — лицо официальное.

— Ох… — Феликс Семенович потер лоб свободной рукой. — Совсем ничего не соображаю. Конечно, вы правы. Сейчас я… вот только… — Он убрал правую руку с плеч Рестаева и встал.

Андрей Борисович, словно маленький ребенок, тут же ухватил его обеими руками за запястье:

— Куда ты?

— Рита совершенно права: скоро полиция подъедет, надо всех собрать… Риточка, вы побудете пока с Андреем Борисовичем?

— Лучше, если с ним останется кто-то более близкий. — Наверное, со стороны я выгляжу слишком черствой. Да что там, я действительно сильно изменилась за годы работы в «Шиповнике», и чужое горе меня уже не трогает так, как раньше. Но я же профессионал, и моя работа — искать преступников, а не сочувствовать.

— И опять вы правы. — Феликс Семенович нервно огляделся по сторонам. — Мариночка! Подойдите, пожалуйста!

Марина оглянулась, сказала что-то врачу и, уверенно шагая, спустилась со сцены. Ее место около медиков заняли сразу трое — две женщины и мужчина — и начали что-то рассказывать, оживленно жестикулируя.

Здравомыслящей Марине не пришлось ничего объяснять — она сама поняла, что нужно делать. Женщина ловко разжала пальцы Рестаева, судорожно вцепившиеся в запястье Феликса Семеновича, присела в соседнее кресло и приобняла режиссера за плечи. Глубоко вдохнула и неожиданно запричитала:

— Ой, да что же это такое на белом свете творится! Ой, да как же это, как такое случиться могло? Да что ж наша Галочка, красавица наша, умница, да неужели ж, правда, она глазоньки свои закрыла!

Она выпевала это негромко и очень, как бы это сказать, профессионально, но для меня это выглядело настолько странно и непривычно, что я замерла, вытаращившись на нее.

Марина покосилась на меня и, не прерываясь, слегка кивнула — дескать, идите по своим делам, здесь я справлюсь. Феликс Семенович тоже осторожно коснулся моего локтя:

— Пойдемте, Рита. Мариночка знает, что ему сейчас необходимо.

А ведь действительно, Марина знала. Рестаев привалился к ней, расслабился и, наконец, заплакал.

Мы вернулись на сцену, и директор каким-то особенным голосом — вроде и не слишком громко, но, без сомнений, слышно его было даже в самых дальних уголках зала — объявил:

— Минуточку внимания!

Все замолчали и обернулись к нему. Феликс Семенович кашлянул и продолжил:

— Друзья! Нас постигло страшное горе. Галочка… Галя Кострова… — Он всхлипнул и быстро смахнул ладонью слезы. — Вы все видели и понимаете, что Галя… — Голос его сорвался. Несколько мгновений он боролся с собой, потом сделал глубокий вдох и перешел к делу: — Сюда едет полиция. Они захотят поговорить с каждым, кто был на репетиции…

— И со всеми, кто в это время находился в здании театра, — подсказала я.

— И со всеми, кто в это время находился в здании театра, — послушно повторил Феликс Семенович. — Поэтому попрошу: никому не расходиться! Это займет… — Он покосился на меня и уточнил одними губами: — Сколько времени это займет?

— Несколько часов, не меньше.

— Несколько часов, не меньше. Так что, если кому детей из садиков забирать, звоните родственникам, знакомым… пусть решают этот вопрос.

— Хорошо бы сразу список присутствовавших в зале составить, — тихо намекнула я. — Полиции пригодится.

— И люди делом займутся, — кивнул он. — Сейчас Марину попрошу… нет, Марина занята… А, вот Женя! Женечка! Можно вас на минуточку? Будьте добры, окажите любезность! Составьте, пожалуйста, список всех, кто присутствовал при этом трагическом происшествии. И пометьте сразу, кто на сцене был, кто за кулисами…

Феликс Семенович просто на глазах успокаивался, занявшись делом. Что ж, и мне пора приступить к выполнению непосредственных обязанностей. Я огляделась по сторонам и «пошла в народ».

Прежде всего я прошла мимо дивана, на котором Лиза все еще держала за руку поникшего Молчалина. С другой стороны, оттеснив Чацкого, присел пожилой, совершенно лысый мужчина и строго всем троим что-то внушал. Молчалин, как мне показалось, его не слушал — сидел, упершись локтями в колени, опустив голову, и думал о чем-то своем. А Лиза и Чацкий как раз слушали очень внимательно, кивали, соглашаясь, и даже что-то подсказывали.

О чем это он, интересно? Я остановилась, словно случайно, рассеянно огляделась… Мужчина, оказывается, излагал свой взгляд на ситуацию. По его мнению, Галина Кострова пала жертвой жидомасонского заговора против русского искусства. Поэтому коллектив театра должен сплотиться и дать мощный отпор, иначе одной Костровой подлые жидомасоны не ограничатся и за какие-нибудь год-два изведут всех представителей титульной нации, заменив их всякой масти русофобами-инородцами. Интересно, этот дяденька чокнутый или просто мерзавец? Впрочем, нет, неинтересно. Я сделала короткую запись в рабочем блокноте и прошла дальше, к стайке из пяти молодых женщин.

Это явно актрисы, лица примелькавшиеся, но ни одну фамилию я, к сожалению, не помню. Ладно, пометим их пока так: Брюнетка в зеленом платье, Брюнетка в джинсах, Шатенка, Блондинка с косой и, совершено ванильной внешности, Блондинка стриженая. Женщины нервно щебетали, обмениваясь впечатлениями. Они были в ужасе, на грани обморока, никогда ничего подобного не ожидали, но совершенно ясно было, что рано или поздно что-то такое должно было случиться.

— Неужели Рестаев? — жеманно ахала Блондинка с косой.

— Конечно, какие могут быть сомнения? Кому еще надо было ее травить? — Уверенность Брюнетки в зеленом была такова, словно она сама видела, как режиссер угощал супругу крысиным ядом.

— Да ничего подобного! — захлопала глазками Блондинка со стрижкой. — У Андрея Борисовича кишка тонка! Он таракана тапкой прихлопнуть не может, а тут — человека убить! Не потянет он…

— А ты откуда знаешь про таракана и тапки? — язвительно поинтересовалась Шатенка. — Где ты его в тапках могла видеть? Да еще в обществе тараканов?

— При чем здесь тапки? — очень ненатурально смутилась стриженая. — Это я так, к слову… к тому, что не мог он, не такой Андрей Борисович человек.

— Да, да, — активно закивала Блондинка с косой, — он же просто святой.

— Мог или не мог, это дело темное, — вмешалась Брюнетка в джинсах. — Сами знаете, Галка и святого из себя могла вывести.

— Запросто, — согласилась Шатенка, а остальные покивали.

— Вот только на ней весь репертуар держался, а теперь, считай, в каждый спектакль срочный ввод надо делать, — продолжила джинсовая. — Нужен Рестаеву такой геморрой?

— А что тут сложного? — Блондинка стриженая очаровательно надула губки. — Можно подумать, Галина невесть что собой представляла. Уж как-нибудь найдется, кем ее заменить.

— Ты себя, что ли, имеешь в виду? — прищурилась Шатенка. — Не рано ли губенки раскатала Галкины роли на себя примерять? Так закатай обратно, ничего у тебя не выйдет.

— У тебя, что ли, выйдет? — неожиданно вступилась за стриженую Блондинка с косой. — Да если даже всех нас тут перетравят, Рестаев Офелию тебе все равно не отдаст.

— А кому отдаст, тебе? — встрепенулась Брюнетка в зеленом. Очевидно, она тоже имела виды на эту роль. — Так, может, это ты ее и траванула?

— Глупости! Меня и Гертруда вполне устраивает, ее гораздо интереснее играть, чем эту малахольную дурочку. И если так рассуждать, то это скорее Люська постаралась. — Шатенка ткнула пальцем в Блондинку стриженую. — А что? Одним заходом освободила для себя место и на сцене, и в постельке… а там, глядишь, и замуж протиснешься. Люська, признавайся, хочешь за Андрея Борисовича замуж?

— Ты о чем говоришь, как у тебя язык повернулся? Галя еще не остыла, а ты такие гадости… Люди добрые, — женщина всплеснула руками и огляделась по сторонам, словно призывая свидетелей, — вы слышали?

Увы, из свидетелей рядом оказалась только я, и ни моя личность, ни блокнот в моей руке ей явно не понравились.

— А вы кто такая? — грубо спросила она, мгновенно растеряв всю свою ванильность.

Хм. Действительно, кто я тут сейчас? Конечно, перед репетицией Рестаев представил меня как журналистку, но имеет ли смысл поддерживать эту легенду и дальше? С другой стороны, представляться частным детективом тоже смысла нет. Я неопределенно развела руками:

— Я тут просто… мимо проходила.

— Вот и проходите… мимо! — словно выплюнула она.

Я вежливо кивнула и поспешила отойти. Собственно, подслушивать этих дамочек дальше и смысла особого не имело — ничего интересного, обычные бабские дрязги. Но и перейти к какой-нибудь другой группе я не могла, «прелестная пятерка» дружно сверлила меня неприязненными взглядами. Поэтому я, небрежно оглядевшись, просто отошла в сторону и присела в крайнее на втором ряду кресло.

М-да, ситуация… приехала, называется, камеру поставить. А вдруг есть тут какая-то связь? Вдруг это один и тот же человек? Сначала по телефону звонил, а потом и убил? Хотя вряд ли. Несопоставимые вещи — мелкое телефонное пакостничество и реальное преступление. Убийство. А если Кострова узнала, кто звонил ее мужу и пригрозила… а чем она, собственно, могла пригрозить? Ладно, пока не важно, допустим, нашла чем и пригрозила. А ее за это убили… нет, какая-то нелепость получается.

— Риточка, не смотрите так, а то мне страшно, — нервно попросил Феликс Семенович.

— А? — Я моргнула. Когда он успел подойти?

— У вас такой взгляд был… — Он поежился. — Словно вы меня насквозь видите. И то, что вы видите, вам очень не нравится.

— Извините, я просто задумалась. А как у вас?

— Все сделал, как вы сказали. Вахту предупредил, никто из театра не выйдет. Списки всех присутствующих готовы и даже с пометками, кто где был. — Он помахал стопкой листков, исписанных крупным округлым почерком. — Я тут еще от себя добавил для полиции, с кем желательно поговорить в первую очередь, чтобы отпустить людей пораньше. Разные обстоятельства, понимаете? Лютикова к врачу записана на три тридцать, а Семенову тещу встречать — к пяти часам в аэропорт надо успеть… Никогда бы в жизни не подумал, что у нас в театре может такое случиться. Ужас какой-то. И я теперь за Андрея Борисовича боюсь. Он и так человек нездоровый, а когда у тебя на глазах жена умирает…

— Как бы у него приступа сердечного не было, — оглянулась я на Рестаева и увидела, что Марина уступила свое место врачу скорой. Это хорошо, это правильно. Сделает ему сейчас укольчик какой-нибудь, укрепляюще поддерживающий. — Ему еще с полицией общаться, а для этого силы нужны.

— Да уж. — Феликс Семенович нервно поежился. — Поверите ли, Рита, никогда с полицией дела не имел. Вот то есть совсем! Я просто не знаю, как с ними разговаривать!

— Так же, как и со мной. — Я пожала плечами и улыбнулась. — Поверите ли, Феликс Семенович, полицейские — обыкновенные люди.

— Сравнили! С вами мы… я не знаю… общаемся, беседуем, обмениваемся мнениями! А полиция — они же допрашивать будут. Риточка, я понимаю, что веду себя как страус — пытаюсь спрятать голову в песок, но мне, честное слово, очень не по себе.

— И совершенно напрасно. Вас будут не допрашивать, а задавать вопросы. Вы же понимаете: для того чтобы найти убийцу, им нужно выяснить все обстоятельства дела. А значит, задать очень много вопросов.

— Как вы это легко говорите — убийца. — Он с упреком посмотрел на меня. — Это же театр! Здесь все свои! И что теперь, получается, один из этих людей, один из тех, с кем я каждый день за руку здороваюсь, преступник?

— Не просто преступник, — уточнила я, — а именно убийца. Жестокий и наглый. Феликс Семенович, даже если вы не просто спрячете голову в песок, а целиком в него зароетесь, это ничего не изменит. Галина Кострова умерла, и это не было самоубийством, самоубийство так не обставляют. Ее отравили. Или у нее раньше были проблемы с сердцем?

— Что вы! Галочка очень за собой следила, проверялась регулярно, питание правильное, фитнес и все такое… никаких проблем со здоровьем!

— Ну вот, вы сами и ответили.

— А может, несчастный случай? — жалким голосом спросил он.

— Очень маловероятно. Разумеется, этот вариант тоже будет рассмотрен, но… сами-то вы в это верите?

Он только головой покачал. Выглядел директор настолько растерянным и несчастным, что мне стало его жаль.

— Не надо так нервничать, Феликс Семенович. Лучше сосредоточьтесь и подумайте, что вы будете рассказывать полицейским.

— Да что я могу рассказать? Меня даже в зале не было, я и не видел ничего.

— Тем не менее. Вот, например, скажите, бутылочка, из которой Кострова пила, — это ее персональная или у вас какие-то общие запасы?

— Общие, — немного заторможенно кивнул он. — В смысле ее. То есть у нас кулер есть, все оттуда воду наливают. Но Галочка к нему даже близко не подходит, она всегда пьет только «Перье», для нее специально заказывают.

— Вот, уже интересно, — подбодрила я. — А кто эту воду привозит в театр, где она хранится, у кого есть доступ? Вспоминайте все, что знаете.

Феликс Семенович потер лоб.

— Все о воде? Хм, а полиция тоже, наверное, будет спрашивать… а что, давайте порепетируем. Значит, так…

* * *

Я успела очень полезно поговорить с Феликсом Семеновичем. Сосредоточившись на том, чтобы ответить на мои вопросы наиболее четко и полно, он перестал нервничать и снова превратился в аккуратного делового директора театра. Минут через сорок в зал вошли полицейские: Евгений Васильевич Сухарев и двое ребят из его группы, Паша и Костя. Да-а, лучше бы прислали незнакомых.

Нет, лично я с Евгением Васильевичем общаюсь без особых проблем. Он, конечно, человек не самый приятный, но приходилось нам вместе работать — и ничего, ладили. А вот Гошка… Не знаю, что произошло в те далекие времена, когда мой напарник вместе с Бариновым и Ниночкой еще были штатными сотрудниками правоохранительных органов, но с тех пор Гошка и Сухарев не только не разговаривают, но даже не смотрят в сторону друг друга. Я пыталась выяснить, в чем там было дело, но Сан Сергеич обсуждать эту тему отказался, а Гошка только надулся и заявил, что у них с Сухаревым нормальные рабочие отношения и говорить тут не о чем.

Впрочем, что я на пустом месте переживать начала? Гошки здесь нет, да и я лицо незаинтересованное, случайный свидетель. Доложу все, что видела и слышала, передам подозрительную бутылочку, и все, могу быть свободна!

Я встала с кресла и помахала рукой, привлекая внимание. Полицейские тут же направились к нам.

— Привет, Рита, — поздоровался Паша.

Сухарев молча кивнул, а Костя дружелюбно хлопнул по плечу:

— Здорово, Рощина! Что, опять у нас хлебушек отбиваете?

— Здравствуйте. — Я кисло улыбнулась и потянула за рукав вдруг затормозившего Феликса Семеновича и коротко всех представила: — Директор театра, Феликс Семенович. Майор полиции Евгений Васильевич Сухарев. Павел, Константин, оперативные сотрудники.

— Очень приятно. — Директор пожал мужчинам руки и округлившимися глазами посмотрел на меня, на Сухарева и снова на меня: — А вы что, знакомы?

— Не первый год, — подтвердил Евгений Васильевич, а я слегка покраснела. Феликс Семенович считает меня журналисткой из «Вечернего бульвара» — как же ему не удивляться. Впрочем, журналисты ведь с самыми разными людьми общаются, почему бы среди моих знакомых и не оказаться полицейским? Имею полное право.

— Что у вас там за люди у выхода толкутся? — хмуро продолжил Сухарев. — Разве их не предупредили, что все должны оставаться на рабочих местах?

— Конечно, предупредили! — всполошился Феликс Семенович. — Я же всем объяснил! Я же на вахте распоряжения отдал!

— Вот вахтерша и не выпускала никого. Дверь заперла и ключ не давала. — По лицу Евгения Васильевича скользнула слабая тень улыбки, действия вахтерши он явно одобрял.

— Ну что за люди! Я же и списки распорядился составить, и отметил тех, кого в первую очередь отпустить надо, а они все равно!.. — расстроился директор. И неожиданно добавил: — Елене Сергеевне премию выпишем, за добросовестность!

— Это правильно. Добросовестных вахтеров надо поощрять. А где списки?

Директор протянул ему листок.

— Угу. Где у вас тут можно присесть?

Феликс Семенович растерянно огляделся и пожал плечами:

— Да, собственно, везде.

Сухарев тоже посмотрел на ряды обитых красным бархатом кресел:

— Действительно. А врач со скорой заключение уже написал?

— Н-не знаю. Вон она, около Андрея Борисовича, можно у нее спросить.

— Спросим. — Евгений Васильевич двинулся вперед, махнув нам, чтобы шли следом. — Андрей Борисович — это кто?

— Андрей Борисович — это Рестаев, — объяснил Феликс Семенович.

А я добавила:

— Главный режиссер театра и супруг погибшей Галины Костровой.

Сухарев достал ручку и, не останавливаясь, сделал пометку в списке. Потом посмотрел на Феликса Семеновича:

— Вы можете рассказать, как все произошло? Что вы видели?

— Э-э-э… я, собственно, — смутился тот, — я, собственно, ничего не видел. Я был у себя в кабинете и подошел позже, когда Галочка уже… когда она уже умерла. Вот Рита, она все время была здесь, с начала репетиции.

— Понятно. А остальные, которые здесь, — Евгений Васильевич неопределенно помахал рукой, — они присутствовали или тоже потом подошли?

— В основном присутствовали, — ответила я.

— Понятно, — повторил Сухарев. — Рощина, будь любезна, запиши сама свои показания и отдай Косте. Если у него будут вопросы, сразу и ответишь.

— Хорошо. О, кстати, чуть не забыла!

Я достала из сумочки пакет с бутылочкой и стаканом, показала присутствующим:

— Из этой бутылки пила Кострова, стакан тоже ее. Не уверена, что это было отравление, до момента смерти не меньше получаса прошло, но я на всякий случай прибрала.

— Молодец, — похвалил Сухарев, а Паша тут же все испортил, уточнив:

— Своих пальчиков не наставила?

Я даже отвечать не стала, молча пожала плечами и вручила ему пакет.

— Начинаем работу! — скомандовал Сухарев. — Паша, Костя, объясните людям порядок действий и начинайте опрос. Феликс Семенович, помогите, пожалуйста, собрать всех. Я сейчас поговорю с врачом, с мужем покойной и присоединюсь.

Ребята ушли, прихватив Феликса Семеновича, а Евгений Васильевич развернулся ко мне:

— Ты тоже время зря не теряй, пиши… а кстати, как ты здесь оказалась? Или этот Рестаев успел с вами на убийство супруги договор подписать?

— Нет, куда ему сейчас договоры подписывать, он пока вообще в шоковом состоянии. Все-таки немолодой уже человек, и такой удар… жена ведь прямо у него на глазах умерла… стояла на сцене — они репетировали разговор Софьи с Лизой — в театре сейчас «Горе от ума» ставят… И вдруг на полуслове…

— Рощина, ты на вопросы-то отвечай, не пытайся в сторону уйти. Как ты оказалась в театре и что здесь делала?

— Евгений Васильевич, вот честное слово, к убийству это никакого отношения не имеет… мы должны соблюдать лояльность к нанимателю.

— Лицензия, — коротко напомнил Сухарев. — И решать, что имеет отношение к убийству, а что не имеет, буду я.

М-да, конфликт интересов. Рестаев заключил с нами договор, и мы обещали полную конфиденциальность. Но и полиция не в игрушки играет, здесь, на минуточку, убийство произошло. И пусть я уверена, что дурацкие телефонные звонки никакого отношения к смерти Костровой не имеют, Сухарев вполне может подумать, что я скрываю от следствия важную информацию. Несмотря на то, что ко всем сотрудникам «Шиповника», кроме Гошки, Евгений Васильевич относится, в общем, неплохо, и, несмотря на многолетнее взаимовыгодное сотрудничество, Сухарев считал, считает и будет считать нас конкурентами. И всегда, даже когда мы честно и откровенно работаем на полицию, он все равно подозревает, что какую-то информацию мы утаиваем. Мы, конечно, на такие подозрения демонстративно обижаемся, но, положа руку на сердце… скажем так, всякое бывает.

— Рощина, я жду. — Ему надоело смотреть на мою задумчивую физиономию. — Или тебе обязательно нужно постановление прокурора об изъятии документации?

— Просто я думаю, как лучше сформулировать, — несколько неуклюже оправдалась я. — Если коротко, Рестаева достали хулиганские телефонные звонки. Какой-то тип звонит и говорит всякие гадости. Вот Андрей Борисович и обратился к нам, чтобы узнать, кто этот хулиган.

— А чего к вам-то? К сотовому оператору надо было.

— Звонили не на сотовый, звонили на домашний телефон Рестаева, — невозмутимо объяснила я, предвкушая реакцию Сухарева. — А сотового у него вовсе нет. Андрей Борисович его отрицает.

— В смысле, отрицает? — моргнул Евгений Васильевич.

— Не желает пользоваться бесовским изобретением.

— Гм. И что вы?

Вот и вся реакция. Впрочем, а чего я ожидала? Каких-то эмоций от Сухарева? Этот человек полностью соответствует своей фамилии.

— А мы согласились помочь хорошему человеку. Дело-то несложное. Ниночка сразу вычислила, что звонили ему из театра, из его собственного кабинета. Андрей Борисович считает всех служащих театра одной большой и дружной семьей, поэтому кабинет свой не запирает. Неприлично, неэтично и оскорбительно для родного коллектива.

— А сыщиков на родной коллектив натравливать, это как?

— Тоже неэтично. — Я решила пропустить мимо ушей не особо приятное «натравливать». — Но вопрос надо как-то решать? В общем, сегодня я поставила в его кабинете камеру.

— В какое время?

— Около одиннадцати. — Поскольку я понимала, какой вопрос за этим последует, то сразу объяснила: — Андрей Борисович попросил меня после репетиции к нему домой поехать, вместе у телефона покараулить. Он нервничал сильно. Я согласилась — и поддержать человека хотелось, и вообще… интересно было на репетицию посмотреть.

— Записи с камеры ко мне. И не убирайте пока, пусть снимает. Хотя вряд ли там что дельное будет. Ладно, Рощина, хватит меня от дела отвлекать. Садись, пиши протокол своего опроса.

Я послушно устроилась в сторонке и быстро написала отчет — и о том, что видела, и о своих действиях. Сфотографировала его — Баринов с меня тоже отчет потребует и гораздо более подробный. К Косте выстроилась целая очередь, поэтому я воспользовалась знакомством и просто подсунула ему свои листочки. Он на минуту прервался (кстати, беседовал Костя с Брюнеткой в джинсах), быстро просмотрел их, задал пару вопросов и отпустил меня.

Я немного побродила по залу, внимательно прислушиваясь к разговорам, но нигде надолго не задерживаясь, — не хотелось обращать на себя внимание. Не сказать, что удалось подслушать много интересного, но несколько сплетен я в блокнот записала. Потом меня перехватил Феликс Семенович и подвел к Марине, скромно устроившейся в сторонке.

— Вы знакомы? Рита — журналистка, она собирается написать для «Вечернего бульвара» серию статей о нашем театре. А это одна из старейших актрис нашего театра, Марина Холодова…

— Старейших? — Марина выразительно подняла бровь. — Умеешь ты, Феликс, польстить женщине.

— Ох, Мариночка, прости! — Он виновато поцеловал ей руку. — Голова кругом идет, сам не понимаю, что болтаю. Понимаете, Рита, просто Марина уникальный человек, всю жизнь в нашем театре, скоро тридцать лет уже… Она моя главная опора, ее вся труппа уважает…

— Очень приятно. — Я вежливо улыбнулась. — Понимаю, почему вас уважают, сегодня только вы держались спокойно. Я даже подумала про вас — вот, единственная здравомыслящая женщина… — Я на мгновение запнулась и пояснила: — Простите, не знаю, насколько это ценится среди артистов, но у нас это комплимент.

— Спасибо. — Она вернула мне улыбку. — Для меня это тоже комплимент.

— Вот и хорошо, девочки, я очень рад! Риточка, вам обязательно надо пообщаться с Мариночкой, она вам много интересного сможет рассказать.

Феликс Семенович ушел, а я присела рядом с Мариной.

— Цикл статей про театр — это очень хорошо, — сказала она. — Вы ведь не откажетесь от такой прекрасной идеи из-за этого несчастного происшествия?

— Э-э… видите ли, это не основная моя работа… все зависит от решения моего непосредственного начальства, — не стала обнадеживать я. — А в свете сегодняшних событий, логичнее будет писать статью о смерти Костровой.

— Ой, не надо! Вот, пожалуйста, этого не надо! Хоть и говорят, что нет плохой рекламы, но зачем театру такая слава? Я вас очень прошу, Рита, не надо во всем этом копаться!

Я посмотрела на нее с удивлением:

— Так ведь я не одна в городе. И сообщения о смерти примы губернского театра завтра будут во всех газетах. Извините, Марина, но этой, как вы говорите, рекламы, театру в любом случае не избежать.

— Я понимаю. — Она смотрела на меня строго и печально. — Но хотелось бы как-то минимизировать ущерб. Хотя пока не представляю как. Сплетни, слухи, полиция… все это так ужасно.

— Если найти человека, который отравил Кострову, то все затихнет довольно быстро, — намекнула я. — Вот вы, например, можете предположить, кто это сделал?

Марина слегка напряглась.

— Предположить-то можно все что угодно, но какой в этом смысл? Я не знаю, кто мог бы хотеть смерти Гали. Обычно ищут, кому выгодно, но я просто не представляю… — Она пожала плечами.

— А если это не вопрос материальной выгоды? — сделала я еще одну попытку. — Если она, например, узнала о каком-то неблаговидном поступке и пригрозила, что все расскажет?

— Господи, да что ж такого она должна была узнать? Торговля наркотиками, людьми, оружием — ничего подобного у нас в театре нет.

— А если, допустим, мелкое хулиганство? Телефонные звонки, например? — не сдавалась я.

Марина уставилась на меня. Губы ее на мгновение дрогнули, но тут же снова сжались.

— Не понимаю, о чем вы. Единственное, что я могу сказать, — я не убивала Галину и не представляю, кто мог это сделать.

— Ясно. — Я немного помолчала. Действительно, совершенно ясно, что рассудительная Марина не готова делиться со мной своими мыслями и подозрениями, ни по поводу убийства Костровой, ни по поводу загадочных телефонных звонков. Да, про звонки она точно что-то знает, только говорить не хочет. Ладно, попробуем с другой стороны: — И что теперь руководство будет делать? Ну, сегодня спектакль отменят, а что потом?

— Отменят? С чего вдруг? — печально усмехнулась Марина. — Шоу должно продолжаться. Тем более сегодня Булгаков, «Зойкина квартира», второй состав… так что, даже замену делать не придется. Это театр, Рита…

* * *

— «Это театр, Рита…» — процитировала я. Здесь, в уютном кабинете шефа, рядом с Гошкой, Александром Сергеевичем и Ниночкой, все, произошедшее сегодня днем, казалось особенно странным, нелепым и почти нереальным. — Шоу должно продолжаться. Брр… Есть в этом что-то неприятное, не по-людски как-то. Женщина умерла, а у них — «Зойкина квартира»! И вроде даже гордятся этим — у нас горе, а мы все равно продолжаем скоморошничать.

— Так у них жизнь устроена. — Гошка не пытался мне объяснить, он просто констатировал факт. — Знаешь, Ритка, артисты — странные люди, я на них насмотрелся. Они, когда говорят, что мечтают умереть на сцене, не врут. Действительно мечтают. А играть комедию, когда кто-то умер, — это для них обычный профессионализм.

— Да бог с ними, с этими заморочками психологическими, — подала голос Нина. — Ты уверена, что это отравление?

— Это не я, это врач со скорой уверена. Она, конечно, честно пыталась Кострову откачать, но потом первым делом потребовала полицию вызвать. Зато народ все больше шептался про беременность. Тем более Рестаев с одним мальчиком такое шоу устроили! Чуть не подрались прямо над этой Галиной. Представляете, картина: она лежит, уже и не дышит, по-моему, а два мужика, молодой и старый, над ней сцепились… Я испугалась, что сейчас они оба на нее грохнутся — раздавят же! Но ничего, их довольно быстро растащили. Директор, Феликс Семенович, дельный человек и умеет порядок наводить. Он Рестаева успокоил, а второго друзья увели. Хорошие ребята, так и держали его потом за руки. А остальные чуть ли не ставки делать начали — от кого ребенок.

— То есть у жены главного режиссера в театре был любовник? — хмуро уточнил Баринов. Александр Сергеевич, вообще, выглядел недовольным, ситуация ему явно не нравилась. Впрочем, она не нравилась никому из нас. — Один из артистов? И все об этом знали?

— Рестаев не знал, — поморщилась я, — судя по тому, что он этому парню кричал, он считает, что его Галочка святая непорочная, а этот… — Я заглянула в свои записи, которые начала набрасывать в блокнот еще в театре. — Этот Алексей Каретников грязно ее домогался и вообще человек в отношении женщин крайне неразборчивый.

— А тебе как показалось?

— Сложно ответить, я их толком не видела вместе. Но парень, мне кажется, в нее влюблен искренне. Когда они с Чацким свою сцену отыграли, Чацкий сразу ушел куда-то, а этот — он Молчалина играет — остался, терся неподалеку. Галина воды попросила, так он сразу с бутылочкой кинулся. А когда она упала, первый к ней подбежал. Испугался и расстроился он по-настоящему. И в драку с Рестаевым полез…

— Рита, он артист, — тихо напомнил Гоша. — Изображать чувства — это его профессия. А вот то, что именно он подал бутылочку с водой, ты раньше не говорила.

— Хм. А действительно… я как-то не подумала…

— Да ладно вам, — вмешалась Ниночка. — То, что он артист, еще не значит, что он дурак. А самому при куче свидетелей подать бутылку с отравой — это уже верх идиотизма. Кстати, Рита, ты успела отлить немножко?

— Спрашиваешь! — Я достала из сумки маленький пузырек и гордо продемонстрировала его.

— Зачем? — спросил Баринов.

— Ну… — я на мгновение задумалась, — чтобы было.

А Ниночка добавила:

— Сделаем анализ и узнаем, есть там яд или это простая водичка.

— Зачем? — повторил шеф.

— Чтобы знать. Хм, действительно, нам в это лезть совершенно незачем.

— Вот именно. Рита все, что была обязана как свидетель, сделала, подозрениями с полицией поделилась, возможную улику сохранила — и от нас в данной ситуации ничего не требуется. Наше дело — звонки Рестаеву… но сегодня ничего такого не ожидается. Сегодня там и так веселья через край. Даже странно, что Сухарев тебя так рано отпустил.

— Не отпустил, а выгнал, — уточнила я. — Сказал, что свой гражданский долг я уже выполнила, и в дальнейшем моем присутствии необходимости нет.

— Узнаю Евгения Васильевича. — Ниночка закрыла блокнот. — Сан Сергеич, а может, я пошарюсь в Интернете и сделаю справочку на жену Рестаева? Так, чисто на всякий случай.

— Если хочешь, — пожал он плечами. — Рита, с тебя отчет.

— Как я камеру ставила? — уточнила я.

— Нет, полный, обо всех событиях. — Баринов наконец улыбнулся и повторил слова Ниночки: — Так, чисто на всякий случай. И пузырек отдай Нине, пусть оформит как вещдок. Вопросов нет? Тогда рабочий день окончен, все по домам!

Меня подвела привычка всегда выполнять указания шефа буквально. Сказал Сан Сергеич: «По домам» — и я дисциплинированно отправилась домой. А ведь могла бы напроситься к Ниночке или к Гошке в гости… да просто в кино могла сходить, в магазины заглянуть, по улице погулять! Нет, я явилась домой, когда и восьми вечера еще не было! Разумеется, мама ждала меня в полной боевой готовности.

— Риточка, пойми меня правильно, мы с папой не собираемся лезть в твою личную жизнь, но мы просто не понимаем, что у тебя может быть общего с этим человеком? Твой Витя…

Хоть не возвращайся!

* * *

Утром я снова явилась на работу первая и сразу занялась делом. Вообще-то я не очень люблю писать отчеты, но сегодня молотила по клавишам с настоящим энтузиазмом. Быстро расправилась с той частью, которая касалась конкретного, порученного мне задания: установить видеокамеру в кабинете клиента — да и о чем там рассуждать? Пришла, выбрала место, установила. Все. А вот к описанию дальнейших событий я подошла гораздо более серьезно.

Сначала я переписала содержание протокола, который составила для полиции. Потом заново стала припоминать все поминутно, с момента, как две актрисы вышли на сцену. Прикинула, сколько времени прошло после того, как Галина Кострова сделала первый глоток, и до того, как она упала на пол.

— Ты что там, «Войну и мир» сочиняешь? — отвлек меня Гошка.

— Почти. Хочу все, что вчера было, как можно подробнее вспомнить.

— Зачем? — Напарник идеально скопировал интонацию Баринова.

— Как тебе сказать… наверное, просто для себя, чтобы по полочкам разложить. Не знаю, как объяснить, но душа просит.

— Если душа просит, пиши, — дозволил добрый напарник, и я снова погрузилась в сочинение отчета.

Погрузилась — это значит сосредоточилась полностью, не отвлекаясь и не обращая внимания на посторонние звуки. Нет, каким-то краешком сознания я в общественной жизни участвовала: слышала, как коротко ругнулся Гошка, не попавший скомканным листком бумаги в мусорную корзинку, видела, как он встал и вышел из комнаты и даже отрицательно качнула головой в ответ на предложение попить чайку… Какой чай, когда у меня тут разгар действия, и я как раз перечисляю, кто и в каком порядке выбегал на сцену!

Итак, самым первым около Костровой оказался Молчалин, это понятно, он был ближе всех. Вернее, ближе всех была Лиза, но, когда Галина упала, девушка испуганно шарахнулась в сторону… Из-за правой кулисы выбежал помощник режиссера Женя, но тоже подходить не стал, остановился на краю сцены. С левой стороны выпорхнула целая стайка женщин, четыре или пять. Ага, это как раз были те самые подружки, с которыми я потом имела счастье пообщаться. А тогда они столпились в двух шагах от Галины и загалдели, бестолково размахивая руками, не пытаясь даже что-то сделать. В это же время незаметно просочился на сцену Чацкий и сразу подошел к Лизе — обнял ее и начал нашептывать что-то на ушко. Еще двое, немолодых уже мужчин, один в сером костюме, а второй… свитер на нем был приметный, из толстой пряжи, ярко-синий, со сложными переплетенными «косами». Явно домашней вязки. А вот брюки… брюки наверняка тоже были — как раз их отсутствие я наверняка бы заметила, но вот ни цвет, ни фасон назвать не могу. Плохо, такая невнимательность недопустима в нашей работе. Быстрым, деловым шагом вышла здравомыслящая Марина… откуда же она вышла, справа или слева? Не из зала, это точно. Из зала поднялись мы с Рестаевым, и следом за нами еще четверо — женщина и трое мужчин. Женщина была в вязаном платье бордового цвета с такими же «косами», как и у мужчины в свитере, — оба изделия явно вышли из одних рук. Мужчины были в джинсах, все трое, это единственное, что между ними было общего. Самый молодой, лет двадцати, не больше, эффектный брюнет среднего роста, в легкомысленной и совершенно не подходящей ни к сезону, ни к погоде гавайской рубашке; второй, постарше, высокий блондин, в черной футболке и яичного цвета замшевом пиджаке, и седой, маленького роста толстяк в нежно-розового цвета рубашке и серой ветровке…

К привычному жужжанию разговора Гоши с Ниночкой добавился какой-то новый шум, точнее, голоса. Я прислушалась, но разобрать ничего не смогла. Новый клиент? Вряд ли, иначе Гошка уже позвал бы меня. Выглянуть, что ли, посмотреть, кто решил нас навестить?

Не успела я встать из-за стола, как дверь приоткрылась и в комнату заглянул озабоченный Гошка:

— Рита, бросай свою писанину. Давай к шефу, там Рестаев пришел…

* * *

Выглядел Андрей Борисович очень плохо. И так не выдающегося телосложения, за то небольшое время, что я его не видела, он сбросил, кажется, килограммов десять. Осунувшийся, побледневший, с лихорадочно блестящими глазами, Рестаев пристроился на краешке кресла, сложив подрагивающие руки на коленях.

К некоторому моему удивлению, рядом с ним сидел Феликс Семенович. Сам директор, впрочем, удивился гораздо больше:

— Риточка? Но как вы здесь… — Он посмотрел на Рестаева, на меня, на Баринова и снова на меня. — Вы не журналистка?

— Рита сотрудник нашего агентства, — объяснил шеф. — Андрей Борисович обратился к нам по частному делу, которого мы сейчас не будем касаться. Именно для того, чтобы решить это дело, Рита вчера оказалась в театре и была невольным свидетелем печального события.

Я потупила глазки и мило улыбнулась.

— Поня-а-тно, — протянул Феликс Семенович. — Жаль. Значит, статьи не будет. А такая хорошая была идея, я даже начал набрасывать тезисы, о чем вам имело бы смысл написать… Жаль. Впрочем, из всего, что на нас навалилось, это самое малое… разочарование.

— Разочарование? — глухо повторил Рестаев. — Это не разочарование, это пустяк, не о чем говорить. А вот Галя… — Голос у него сорвался. — Галя…

На глазах Андрея Борисовича выступили слезы, он закрыл лицо ладонями и замолчал, слегка покачиваясь.

Баринов бросил на меня короткий взгляд. Я кивнула и выскользнула из кабинета в приемную. Ниночка, которая обычно вела протокол беседы, сейчас сидела, слегка сдвинув наушники и пригорюнившись. Записывать было нечего, Рестаев плакал. Я достала из холодильника бутылку минеральной воды, налила полстакана, накапала сорок капель валерьянки — и мой фирменный успокоительный коктейль готов. Вернулась в кабинет, подала стакан Андрею Борисовичу. Он, не протестуя и ничего не спрашивая, выпил и на мгновение замер, глядя на меня округлившимися покрасневшими глазами. Да, я знаю, вкус у этого напитка… скажем так, специфический, но зато помогает ведь! Плечи у Рестаева передернулись, он шумно выдохнул и вернул мне стакан.

— Спасибо. — Он с силой потер щеки ладонями. — Да, так лучше. Я пришел к вам, потому что Галя… Полицейский сказал, что это отравление. Понимаете, Галю убили.

— Примите наши искренние соболезнования, — мягко сказал шеф. — Это большое горе.

Рестаев нервно вскинул голову.

— Она была чудесным человеком! — Он говорил таким тоном, словно возражал кому-то, кто утверждал обратное. — Прекрасная актриса и добрейшая женщина! Нежная, чуткая, в жизни никому грубого слова не сказала! Кто мог с ней так поступить? За что? Я не понимаю, не представляю себе… — Он опустил голову, посидел так несколько секунд, словно собираясь с силами, потом продолжил: — А полицейские ведут себя так странно… Меня допросили сразу и вопросы задавали какие-то нелепые. Как часто мы с Галей ругались, как часто ссорились… знаете, у меня создалось впечатление, что этот полицейский чуть ли не меня подозревает, как будто я Галю мог отравить!

— Вы имеете в виду Евгения Васильевича Сухарева? — Баринов зачем-то уточнил то, что ему и так было известно.

— Ах, я не знаю, — как-то очень театрально отмахнулся Рестаев. — Он так не вовремя начал задавать свои вопросы и так неделикатно… боюсь, что я ему нагрубил.

Феликс Семенович успокаивающе положил руку ему на плечо и подтвердил:

— Именно так он и представился. Этот Сухарев и со мной побеседовал. Вы, как я понимаю, с ним тоже знакомы?

— Знакомы, — коротко, без эмоций ответил шеф.

Гошка же, как только прозвучала фамилия Сухарева, отвернулся и уставился в окно. А как же, серая кирпичная стена соседнего здания — это же безумно интересное зрелище, просто глаз не отвести!

— Я прошу прощения, — продолжал Феликс Семенович, — я, разумеется, не специалист в этой области, но мне показалось, что ваш знакомый смотрит на вещи несколько… э-э-э… однобоко. Его вопросы выглядели так, словно он рассчитывал услышать от меня о причинах, по которым Андрей Борисович мог бы себе позволить… А потом он стал делать и вовсе недопустимые намеки… Я пытался ему объяснить, что люди искусства имеют несколько иной темперамент и взаимоотношения в театре человеку со стороны могут показаться несколько странными… — Он осторожно покосился на Рестаева и снова похлопал его по плечу. — Вы меня понимаете?

— Не уверен. — Баринов взял со стола карандаш, повертел его в руках. — Пока я понял только одно — с вами побеседовал Евгений Васильевич. И разговор этот вызвал у вас несколько негативные эмоции…

— Негативные?! — возмущенно перебил его Рестаев. — Он чуть ли не напрямую обвинил меня в том, что я мог отравить Галю! Это какое сердце должно быть у человека, чтобы ему такая дикая мысль в голову пришла, объясните мне, пожалуйста!

Не думаю, что Рестаев действительно хотел получить объяснения по поводу сердца Сухарева, но Баринов попробовал их дать.

— В нашей работе больше разум используют, логику и опыт. И они, к сожалению, говорят, что в случае гибели одного из супругов, очень часто к этому прикладывает руку второй, — он быстро поднял правую руку, останавливая открывшего было рот Рестаева, — о присутствующих мы не говорим! Но тем не менее отработать эту версию следователь просто обязан. Это обязательная процедура, и вам не стоит обижаться на Евгения Васильевича, лучше сотрудничать с ним, как можно более полно и откровенно. Сухарев — опытный следователь, он разберется в том, что произошло.

Хм. Шеф, конечно, прав: Евгений Васильевич — следователь опытный, но есть у него один недостаток — очень уж он прямолинейный. Не уважает Сухарев сложно выстроенные версии, он искренне считает, что бритва Оккама — главный инструмент полицейского расследования. Примерно так: кто рядом с трупом оказался, тот и убийца. Нет, потом он, конечно, разбирается и находит настоящего преступника, но невезучему человеку, на которого падает взгляд Сухарева в первый момент, приходится несладко. И по его, Евгения Васильевича, незатейливой логике, в смерти Галины должен бы быть виноват муж. В крайнем случае, любовник. Одна надежда, что выбрать между ними он сразу не сможет, а двоих одновременно закрывать за одно преступление как-то неловко.

Рестаев явно разделял мои сомнения:

— Что-то не заметил я у него желания разобраться. Пока что он занят тем, что ищет улики против меня! Поэтому я к вам и приехал. Уверен, что вы не менее опытны и сумеете найти настоящих преступников, пока этот Сухарев тратит время, копаясь в моей личной жизни. Я прошу вас избавить меня от нелепых домыслов и обвинений, оскорбляющих и меня, и Галю. Вы же специалисты, вы умеете все это делать, у вас есть аппаратура всякая — поставьте, в конце концов, еще несколько камер, но закончите, наконец, эту дикую, нелепую историю!

Я заметила, как блеснули любопытством глаза Феликса Семеновича и как он при этом посмотрел на меня. Александр Сергеевич этот взгляд тоже не пропустил. Что ж, Рестаев только что сам объявил, что обращался в детективное агентство, чтобы поставить камеру наблюдения.

— И вы… — все-таки, не удержался директор, — вы, Риточка, вчера ставили в театре камеры? Где, интересно? И что вы хотели увидеть?

Я молча пожала плечами, а шеф недовольно заметил:

— Извините, но мы придерживаемся правила конфиденциальности во всем, что касается наших клиентов.

— Да я просто так спросил, интересно же, — смутился Феликс Семенович.

А Рестаев поморщился:

— Что тут о конфиденциальности говорить, между своими-то. Тем более Феликс был так любезен, подвез меня к вам, согласился поприсутствовать… честно говоря, я не очень хорошо себя чувствую, и мне просто необходима поддержка. Расскажите ему, только, пожалуйста, без унизительных подробностей.

Шеф на секунду задумался, потом кивнул Гоше:

— Доложи.

— Андрей Борисович обратился к нам, чтобы выяснить личность неизвестного, докучающего ему неприятными телефонными звонками.

Да, шеф был совершенно прав, попросив рассказать Гошу. Я бы в полтора десятка слов не уложилась.

— Звонки? — Феликс Семенович бросил на Рестаева странный взгляд, потом кивнул: — Ах, звонки… конечно.

— Вам что-то известно об этом? — тут же среагировал Баринов.

Еще один взгляд в сторону Андрея Борисовича и неуверенное:

— Н-нет… не знаю… просто подумалось…

Баринов подождал немного, но директор замолчал.

— Хорошо. То есть, если я вас правильно понимаю, вы, Андрей Борисович, хотите, чтобы мы нашли человека, который отравил вашу супругу?

— Да! Именно так! Я хочу знать, у кого могла подняться рука! Я хочу посмотреть в глаза этому негодяю!

— Вы уверены, Андрей Борисович? — тихо спросил Феликс Семенович. — Здесь ведь, так сказать, услуги платные, а полиция…

— Полиция первым делом меня на роль злодея примеряет! А вторым номером — Алексея! Какой-то идиот сказал, что они были любовниками — глупость несусветная, нелепость! Про Алексея я не буду говорить, что там думал этот мальчишка, меня не интересует, но Галя! Галя никогда бы не унизилась до пошлого адюльтера! И вы, — он даже привстал слегка и вытянул вперед правую руку, указывая на Баринова, — вы, пожалуйста, имейте это в виду!

— Хорошо, мы учтем, — невозмутимо согласился Баринов. — Тогда осталось подписать договор на расследование убийства вашей супруги.

— Да-да. — Рестаев на секунду прикрыл глаза, губы его задрожали. — Что-то я не очень хорошо себя чувствую… Феликс?

— О чем речь, Андрей Борисович! — кивнул директор и обратился к Баринову: — У вас договор типовой или для каждого случая отдельный вариант?

Мы с Гошей привычно испарились. В свою комнату не пошли, задержались в приемной.

— Полчаса. — Напарник долил в чайник воды и нажал на кнопку. — Успеем чаю попить.

— Минут двадцать, не больше, — возразила Ниночка. — Конечно, этот Феликс договор хотя бы прочтет, но не думаю, что будет особенно цепляться.

— Ты его лицо не видела. Еще как будет, по каждому пункту разъяснений потребует, каждую копеечку в расценках проверит.

Нина с сомнением покачала головой и спросила у меня:

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что Гошка прав: полчаса, а то и дольше. У него в глазах такой, знаешь, азарт охотника. Да просто интересно ему, по-моему. Никогда с частными сыщиками дела не имел, вот и хочет узнать побольше. — Чайник закипел, и я достала из шкафчика чашки. — У нас печенье еще есть?

— Может, чего посущественнее сообразим? Первый час, почти обеденное время… Давайте я за пиццей сбегаю?

На часах было только пять минут первого, но завтрак действительно был уже давно, а обед, похоже, уплывает в голубую даль. К тому же Гоша относится к тому типу мужчин, которые одобряют еду в любое время дня и ночи. И ведь не толстеет, зараза!

Пиццерия, торгующая вполне приличным продуктом, находится в соседнем доме, так что Гошка обернулся за пять минут. На всякий случай — вдруг мы неправильно рассчитали время — спрятались в нашей комнате. А то выйдут клиенты из кабинета Баринова, а мы тут чаи распиваем… неудобно получится. Дверь, естественно, оставили открытой и расположились за моим столом, с него обзор приемной лучше. Пиццу честно разделили на четыре куска, один припрятали для шефа и дружно принялись за еду.

* * *

— Ну, что скажете, молодежь? — спросил шеф и откусил от пиццы.

Мы-то успели и поесть, и по две чашки чая выпить, пока Феликс Семенович договор изучал, а Баринов только сейчас получил возможность побаловать себя.

— Мне показалось, что Феликс Семенович что-то про эти звонки знает, — поделилась я впечатлениями. — Очень уж выразительно у него глазки забегали, когда об этом разговор зашел.

— Значит, запиши в план спросить его об этом. — Баринов сделал пару глотков сладкого чая и снова занялся пиццей.

— А чего мы сразу с ним не поговорили? — спросил Гоша. Он утянул со стола шефа лист бумаги и сейчас старательно рисовал собачку.

— Рестаев совсем плохо выглядел, все-таки для него ситуация стрессовая. Феликс Семенович его домой повез. Мы договорились, что через пару часов вы встретитесь с ним в театре.

— Я тоже?

— Да. Артисты… за ними лучше не в оба глаза смотреть, а во все четыре.

— В общем, верно, — кисло согласился Гоша.

— Рита, ты как думаешь, сам Рестаев мог жену отравить?

— Сомневаюсь, — покачала я головой. — И что Алексей Каретников, который якобы любовник, руку приложил, тоже сомневаюсь.

— Почему? — спросил шеф. — У него и мотив был, и возможности. Бутылку с отравой он Костровой подал.

— Во-первых, мы еще не знаем, что яд был именно там, — возразила я. — То, что Кострова умерла после того, как пила из бутылки, не значит, что именно из-за этого.

— Это ты не знаешь, — мягко уточнила Ниночка. — Я не стала тебя отвлекать, когда результат экспертизы получила. В воде, которую ты из бутылочки Костровой отлила, обнаружено просто непотребное количество дигитоксина. Это сердечное лекарство гликозиновой группы, при передозировке может привести к остановке сердца.

— Может привести или стопроцентно приводит? Я имею в виду, Костровой просто не повезло или…

— Никаких или. Тот, кто разводил в минералке дигитоксин, сработал на совесть. Там такая передозировка, что половину труппы на тот свет отправить можно было.

— Понятно, — пробормотала я. — В общем, мы с самого начала не сомневались… Но я все равно не думаю, что это Каретников. Хорошо, бутылочку принес он, это все видели. Но зачем ему любимую женщину травить? Я лично никакого мотива не вижу.

— Словоблудие адвокатское. — Собака у Гоши получилась очень похожей на лошадь, только с хвостом колечком и здоровенными зубами. — Если тебе мотив неизвестен, это не значит, что его нет. Сама в отчете написала, что народ про беременность шептался. Другое дело — надо полным идиотом быть, чтобы прилюдно самому дамочку отравой поить.

— А может, он на это и рассчитывал? — предположила Нина. — Понадеялся, что все так и подумают и не станут его подозревать?

— Тогда он вдвойне идиот, — проворчал Гоша, заштриховал собачку и начал рисовать котика.

— Оставляем Каретникова под подозрением, но, учитывая мнение Риты, ставим знак вопроса, — принял решение шеф. — Рита, поговоришь с Сухаревым, изложишь свои резоны. Не думаю, что ты его убедишь, но вдруг… Рестаева, честно говоря, жалко. Уж если такой человек грубить начал…

— Ага, нагрубил он, как же, — скривился Гоша. — Очень хорошо представляю себе, как эта божья коровка в человеческом образе грубит полицейскому. Наверняка это было что-то вроде: напарник не поленился, встал, потряс пальцем перед воображаемым Сухаревым и пропищал: — Ну зачем вы так говорите!

Я не сдержала смешок. Все-таки Гошка талант! В одно мгновение этот двухметровый громила преобразился в щуплого Рестаева. А вот Баринов не оценил. Поморщился и попросил:

— Заканчивай балаган. Рита, а кто имел доступ к этой бутылке?

— Кто угодно, — теперь поморщилась я. — Кострова считала, что именно «Перье» со вкусом лимона хороша для укрепления голосовых связок. И пить ее надо регулярно: понемногу, но часто, каждый час. С чего она это взяла — никто не помнит, давно было. Но упаковка с водой всегда стоит в гримерке. Когда Кострова шла на сцену, одну бутылочку она оставляла за кулисами, там специально столик стоит для всяких мелочей. Ясно, что и в гримерке могли подлить какой-нибудь гадости, и потом… народ туда-сюда бегает, и никто ничего не заметит. Когда Кострова захотела пить, Каретников взял бутылочку со стола и подал ей.

— Допустим. От кого сведения?

— Частично в протоколах подсмотрела, частично Феликс Семенович рассказал. Я успела с ним поговорить немного, до того как Сухарев приехал.

— А что скажешь про самого директора?

— Пока ничего. Вроде человек приличный и против Костровой ничего не имел. Ведет себя адекватно, со следствием сотрудничает. Претензий к нему у меня нет…

— Но и верить ему мы не обязаны, — закончил за меня напарник.

— Не обязаны, — подтвердила я. — Будем проверять, так же как и всех остальных.

— Что-нибудь еще интересное успела узнать?

— Мало. Стандартный набор — много сплетничали о муже, много о любовнике… в смысле о Каретникове. Актрисы начали роли Костровой делить. Но люди нервничали, оглядывались, так что подслушивать не получалось, а на контакт с посторонней девицей никто не шел. Клиента у нас тогда не было, так что я и не настаивала. В целом расклад обычный. Откровенных врагов у Костровой в театре не было, но недоброжелателей — каждый первый. Чувствуется, дамочка была не особо приятная в общении.

— То есть гадать о мотивах пока смысла нет. Значит, действуем так: я позвоню Сухареву, договорюсь, чтобы он вас подпустил к народу, и отправляйтесь в театр. Схема опроса обычная: кто что видел, у кого было желание, у кого возможность… в общем, вы в курсе.

* * *

Мы были в курсе. Как коротко сформулировал Гошка: «Чай оно не в первый раз». Еще по дороге в театр мы распределили поле деятельности: Гоша начнет работу с вахты (вахтерши — это Гошкина специализация. Он легко управляется с самыми суровыми представительницами этого племени, вызывает у них доверие, материнские чувства и непреодолимое желание обогреть, накормить и поделиться информацией) и продолжит с техническим персоналом, а я сначала поговорю с Сухаревым — Евгений Васильевич звонку шефа не обрадовался, но против нашего присутствия возражать не стал. Уточнил только, что вся информация, которую мы найдем, будет немедленно поступать и к нему. Хотя, на мой взгляд, об этом можно было специально и не упоминать — мы правила игры соблюдаем… ну, как правило, соблюдаем… почти всегда. Потом начну общение с народом — список присутствовавших вчера в театре, который Феликс Семенович приготовил для Сухарева, я, разумеется, скопировала.

В театр мы вошли ровно в четырнадцать сорок шесть. Расстроенная вахтерша дернулась было нас остановить, потом узнала меня и махнула рукой:

— Это вы…

— Здравствуйте, Елена Сергеевна. — Я слегка напряглась, но вспомнила имя женщины. — Сегодня я с товарищем, можно нам пройти?

— Да идите, что там… здесь сегодня и полиции полно и начальства всякого набежало — проходной двор просто. Вы слышали, что у нас тут случилось? Ах да, вы же были здесь… такое горе, такое несчастье! И у кого только рука поднялась, у какого злодея? Такую женщину жизни лишить — красавица, умница, и талантом Бог не обидел, и вообще… А уж Андрей Борисович как убивается, просто почернел весь, смотреть жалко! И Алеша тоже, такой хороший мальчик, надо же ему было так попасть… нет, я, конечно, ничего такого не одобряю, но это же молодежь, надо понимать! Тем более люди все не простые, артисты!

— А как же! — горячо поддержал ее Гоша. — Люди искусства, им без темперамента нельзя! А вот скажите, Елена Сергеевна, сами вы покойницу хорошо знали?

* * *

Я оставила напарника работать, а сама поднялась на второй этаж. Сначала заглянула в кабинет главного режиссера. Дверь была не заперта, но в комнате никого не было. Ладно, раз уж я все равно здесь, имеет смысл поменять накопитель.

Потом я дошла до кабинета директора. Табличка рядом с дверью была побогаче — раза в два больше, черная, с золотыми буквами и золотой же окантовкой. Я подергала ручку и не сдержала улыбки: Феликс Семенович не разделял трепетной веры Рестаева в театральное братство — дверь была заперта. Что ж, пойдем искать людей… Какими такими переходами меня вчера Андрей Борисович в зрительный зал вывел?

Немного поплутав, я все-таки добралась до места. Правда, оказалась я не в самом зале, как собиралась, а на сцене, за правой кулисой. Но в зале хватало народу и без меня. Кто-то рассеянно бродил по проходам, кто-то подпирал стенки, кто-то остановился в дверях… Несколько мелких групп, по семь-восемь человек, неравномерно распределились по залу. Ближе к сцене, не очень удобно вывернувшись в креслах, что-то оживленно обсуждали вчерашняя Блондинка в зеленом (сегодня она была в голубом), Блондинка стриженая, народный артист Станислав Савицкий, Чацкий (я сверилась со своими записями — артист Олег Стрелков) и помощник режиссера Женя. Здравомыслящая Марина Холодова, сидящая рядом, молчала, поглядывая то на товарищей, то на Пашу, который устроился неподалеку от этой шумной группы. В разговор он не вступал, но слушал очень внимательно.

Когда шефу пришла в голову фантазия, что мне полезно будет поработать рука об руку со специалистами правоохранительных органов, и он отдал меня «в аренду» Сухареву, тот определил меня в напарницы Косте, с которым мы, надо сказать, неплохо сработались, но и с Пашей я была в хороших отношениях. Ладно, Паша здесь, а где Костя? Костю я так сразу не нашла, зато увидела Евгения Васильевича. Он стоял ближе к выходу из зала, в группе людей, которых никто не принял бы за имеющих отношение к искусству. Было в них что-то непоколебимое начальственно-административное… Судя по выражению лица Сухарева, слушавшего, почтительно склонив голову, какого-то полного невысокого дяденьку в сером костюме, я не ошиблась. А точно, дяденька-то этот не простой, а целый министр культуры нашей области! И, судя по всему, министр культуры объясняет Евгению Васильевичу, как ему должно действовать, чтобы в течение ближайших двух часов поймать преступника.

Признаюсь честно, я Евгения Васильевича не то чтобы недолюбливаю, скорее, меня напрягает их странная взаимная неприязнь с Гошкой, но в данный момент я Сухареву посочувствовала. Когда, вместо того чтобы заниматься делом, ты вынужден выслушивать начальственные «накачки»…

— Привет! — раздался за моей спиной веселый звонкий голос, который я сразу узнала, — Лиза. Она же артистка Александра Уварова. — Ты что здесь делаешь, прячешься или подглядываешь? И как тебя зовут?

Я обернулась. Лиза-Александра, сегодня в свободной вязаной кофте и длинной вязаной юбке, стояла передо мной и доброжелательно улыбалась.

— Рита. — Думаю, моя ответная улыбка была не менее доброжелательной. — И я подглядываю. Что за комиссия там полиции работать не дает?

— А я Александра Уварова, можно просто Шурочка, меня все так зовут. Это министерские прискакали, демонстрируют бурную деятельность. Министр, тот, который говорит сейчас, он же к Галке неровно дышал, вот теперь и требует, чтобы преступников нашли и немедленно покарали. Он уже минут сорок главному полицаю внушает, что тот должен, ни секунды не теряя, взяться за дело!

— Бюрократически-логичное поведение. Главное — дать руководящие указания. Интересно, Сухарев долго выдержит эту болтовню бестолковую?

— Сухарев — это кто?

— Как ты выразилась — главный полицай, — усмехнулась я. Я не очень люблю «тыкать» незнакомым людям, но почему-то с Шурочкой это было легко и естественно.

— А ты с ними? Ты ведь вчера здесь была, правильно? Журналистка? Собиралась писать про премьеру, а теперь что, про убийство напишешь?

— Посмотрим, — неопределенно ответила я. — Слушай, мне кажется, или сегодня действительно в зале народа побольше, чем вчера было?

— Не, примерно столько же, — хихикнула она. — Это полицай Феликсу велел всех собрать, кто вчера в театре был. Только вчера все по рабочим местам сидели, а сейчас всех в зал загнали. Вон там, у стены, осветители кучкуются, а в шестом ряду, справа, костюмерный цех… а главную новость слышала? — Не дожидаясь, пока я хотя бы головой качну, Шурочка объявила: — Спектакля и сегодня не будет! Опять отменили!

— Что значит — опять? — удивилась я. — Разве вчера тоже отменяли? А как же «Шоу должно продолжаться»?

— Так мы бы продолжали, как положено! Но этот полицай… Сухарев, да? Вот уж точно, сухарь засушенный! Он, оказывается, имеет право театр закрыть, как место преступления, представляешь? И сказал, что пока все следственные действия не закончатся, театр будет закрыт! Феликса чуть удар не хватил! Просто ужас, правда? Получается, что, пока не найдут того, кто Галку отравил, мы работать не будем?

Поскольку вид у девушки был не особенно расстроенный, а я бы даже сказала, вполне жизнерадостный, я не стала выражать сочувствие, только неопределенно пожала плечами. И перешла к вопросам по делу:

— А у тебя какие-нибудь мысли есть, кто мог Кострову убить?

— Ну ты спросила! Да кто угодно! Галка же, она такая была… устрицу из терпения могла вывести!

— Да? А Андрей Борисович говорил, что она добрейшей души человек и ее все в театре любили… — Я многозначительно посмотрела на Шурочку.

— Ну ты скажешь! Андрей Борисович, он же блаженный, у него розовые контактные линзы к глазам приросли! Галка над ним издевалась, как хотела, а он ничего не замечал! А если бы заметил, то не поверил бы… — Она с сомнением посмотрела на меня и покачала головой. — Нет, так ты не поймешь. На самом деле Галка не злая была и не то чтобы совсем стерва. Цену себе знала, конечно, и соответствующего уважения требовала, так это правильно, в театре иначе нельзя, затопчут. Но вот на других людей ей наплевать было. Унизить кого-то, гадостей наговорить, нахамить — не по злости, а просто так, для развлечения, — это было запросто. Вот ты говоришь, Андрей Борисович! А Галка что придумала: звонить ему стала почти каждый день и гадости разные говорить.

— Звонить? — растерялась я. Это о чем она говорит? О тех звонках, ради которых я вчера и пришла, ради которых камеру ставила?

— Ага. Шутила она так, развлекалась. Андрей Борисович после репетиции всегда домой уходит, отдохнуть — все-таки возраст у него, да и здоровье не особенно, а Галка, она же хорошим имитатором была, вот она позвонит ему на домашний, голос изменит и начинает всякие гадости говорить… Всю прошлую неделю так развлекалась. Главное, из его же кабинета, с его же телефона звонила!

— И ты это точно… в смысле откуда ты это знаешь?

— Так она не скрывала. Один раз даже позвала меня посмотреть. Ей зрители нужны, чего ради просто так стараться, без публики? Но мне, честно говоря, не понравилось. Андрей Борисович странный, конечно, но режиссер дельный и человек неплохой. Не заслужил он такого обращения, я тогда ей так и сказала.

— А она?

— А что она? Посмеялась и больше меня не звала. Лешку с собой в кабинет таскала. Ему-то все, что она делала, распрекрасно было. Совсем голову потерял, дурачок.

— Лешка — это тот, который Молчалина играет?

— Да, Алексей Каретников. Хороший парень, но вот угораздило его в Галку влюбиться…

— Он еще вчера с Рестаевым немного… повздорил, — осторожно уточнила я.

— Ой, подумаешь, поцапались мужики немного! Ты не обращай внимания на то, что они там друг другу кричали. Надо же понимать, все на нервах.

— А как ты думаешь, он мог Кострову отравить? От большой любви?

— Да вроде его все устраивало… не знаю. Нет, вряд ли, Лешка ведь вчера чуть умом не тронулся от горя, Олег почти всю ночь около него сидел — караулил, чтобы не сотворил с собой чего. — Она посмотрела на меня и пояснила: — Олег Стрелков, это мой бойфренд. Ты его видела вчера, на сцене он Чацкого играет.

— А-а. — Я вспомнила, как Лиза с Чацким оттаскивали Молчалина от тела Галины, и понимающе закивала.

— Значит, это не Рестаев и не Каретников. А кстати, что там народ шептался насчет беременности? Галина с Алексеем действительно были любовниками?

— Шептались. — Саша посмотрела в зал на сбившихся в кучку артистов и поморщилась. — Господи, да почему же вокруг столько дураков? Как ты себе это вообще представляешь: Галина Кострова — любовница провинциального артиста? Любовница — это ведь существо зависимое, а Галка привыкла властвовать.

— Ну не скажи. В смысле власти любовницы часто очень даже большой вес имеют. В истории сколько угодно примеров…

— Ну ты скажешь! Мало ли какие там были примеры, но надо же знать Галку! Это еще и вопрос статуса. С любовницами на официальные мероприятия не ходят… да и не зовут Лешку на всякие рауты, не дорос. Нет, если бы как в истории, как мадам Помпадур при французском короле Людовике какой у него там номер… Галка, может, еще подумала бы. Но Лешка-то ей зачем?

— А если это любовь? — припомнила я название старого-престарого фильма.

— Ты о чем! — снова всплеснула руками Лиза. — Какая любовь? Лешка, тот да… он готов шкуру с себя содрать и, как коврик, около ее кровати положить, чтобы Галочке босыми ножками на холодный пол ступать не пришлось. Галке это льстило, конечно, вот она Лешку и не гнала… забавлялась. Но любила она всегда, преданно и беззаветно, только одного человека — Галину Кострову. Остальные люди интересовали ее только постольку, поскольку могли оказаться полезными.

— Или вредными, — многозначительно предположила я.

— Или вредными, — согласилась Шурочка. — Но с ней мало кто осмеливался воевать. Галка обид не прощала и спуска никому не давала. Что раньше было, не знаю, я всего три года здесь, но, когда я пришла, у Галки в театре врагов уже не было.

— Даже так? Но недоброжелатели, наверное, остались? И что, много их?

— Большинство. Девчонки из массовки ее терпеть не могли. Феликса она раздражала страшно, хоть он и держал всегда улыбочку. Ум, честь и совесть нашего театра тоже ее не одобряла…

— Э-э-э, прости, Шурочка, я не очень поняла: ум, честь и совесть — это у нас кто?

— Да Марина же, Холодова! Она как актриса — так, ничего особенного. Всю жизнь у стеночки, на заднем плане, если роль со словами выпадет, так уже счастье. Но такие в театре тоже нужны, надо же кому-то «Кушать подано» говорить… А Марина спокойная, добросовестная, дисциплинированная, аккуратная — просто кладезь всех достоинств, которые нашей братии не свойственны. Сразу после училища в наш театр пришла и уже больше двадцати лет служит… ветеран труда!

— Хм. Мне показалось или вы ее действительно не очень любите?

— Почему не люблю? — искренне удивилась девушка. — И люблю, и уважаю, и даже восхищаюсь! Но реально — выбешивает она страшно. Это же просто невыносимо, когда вот так, у человека одни достоинства. Нельзя же такой во всем и всегда правильной быть, до отвращения! А главное, она никому ничего доказать никогда не пытается! Роли не просит, на репетициях не высовывается, не интригует, даже не сплетничает никогда! Знает, что таланта у нее с гулькин нос, но из театра не уходит — а что, какая-нибудь ролька, хоть с подсвечником у дверей постоять, для нее всегда найдется. И это ее устраивает, представляешь! Я таких людей просто не понимаю.

— А с Костровой у нее какие были отношения?

— Это ты спрашиваешь, не могла ли Марина Галке какой отравы подсыпать? Вряд ли. Я же говорю, слишком правильная она. Нет, если бы у нее была причина, то без проблем, как по приговору народного суда… но я не представляю, что такого Галка могла отмочить, чтобы Марина ее жизни лишила. Да и не общались они практически: Галка Марину игнорировала, а Марина ее просто не замечала.

— А оскорбленное самолюбие? Зависть к таланту? Ревность, наконец?

— Ну ты скажешь! К кому ей ревновать, к Алешке, что ли? Или к Андрею Борисовичу? Нет, это не про Марину. Рестаева она уважает, конечно, но влюбиться в него? И тем более в Лешку. Она… как бы это сказать… слишком здравомыслящая для подобных чувств.

Я машинально кивнула. Помните, я тоже сразу определила Марину как «здравомыслящую» женщину. А Шурочка, все так же задумчиво, продолжала:

— Насчет самолюбия и зависти к таланту, тут тоже мимо. Марина как-то интересно устроена: она понимает, что саму ее Бог обделил, но очень спокойно к этому относится. Да, она в театре всегда была и будет, даже не на вторых, а третьих, четвертых ролях, но ее это устраивает. Я не понимаю, как так можно, совсем без амбиций! Я так не могу! Не умею!

— То есть ты таланту Костровой как раз завидовала, — не удержалась я.

— Не то чтобы таланту… — неожиданно серьезно ответила Лиза. — Талант у меня и у самой не маленький. Но вот все то, что к таланту прилагается… фактура, черт ее дери! Я понимаю, что ту же Софью, например, Андрей Борисович в любом случае Галке отдал бы, но меня-то даже пробовать не стали: Лиза — и никаких разговоров!

— Понимаю, — сочувственно покивала я. — Но честно скажу: не знаю, какая из тебя вышла бы Софья, а вот Лиза мне вчера очень понравилась.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Приятно, когда тебя ценят. А то, знаешь, есть такие люди… Кстати, будешь с нашим эсэсовцем разговаривать, не верь ни одному слову!

— Подожди, Шурочка, какой эсэсовец? Откуда у вас в театре такая экзотика?

— Ты разве не знаешь? Хотя, конечно… это так, шутка для своих. Станислав Савицкий — СС, значит, эсэсовец, понятно?

— Хм. Понятно, конечно, но как-то это звучит не очень… приятно. Он не обижается? Народный артист все-таки.

— И что? Народный артист — это звание, которое совершенно не мешает ему быть полной и откровенной гнидой. Точнее, наоборот: то, что он гнида, помогает ему быть совершенно гениальным артистом.

— Как это? — опешила я.

— Ну как… это долго объяснять. Понимаешь, не зря церковь говорила, что артисты нелюди, что у них души нет. Хороший артист, он изнутри должен пустым быть, чтобы роль хорошо легла, своей личности минимум, и она должна быть такой… пластичной, приспосабливаться ко всему. Может, Марина потому и такая плохая актриса — слишком она сильная личность, и порядочная — всегда и во всем. Ум, честь и совесть нашего театра, это же не я придумала. А у нас как? Играешь негодяя — становишься негодяем, играешь святого — сам святой… поэтому обычным людям так трудно с артистами уживаться, чтобы все это принимать, особый склад нужен.

— Но тогда почему обязательно гнида? Можно же быть святым?

— Ну ты скажешь! Ты много в своей жизни святых встречала? Гнидой быть проще. И проще собирать разные мелочи, детали для образа. Для нашего эсэсовца подслушивать и подглядывать — это естественное состояние. А уж разносить по театру, что он там подслушал и подсмотрел, еще более естественно. Причем когда он рассказывает очередную сплетню, то, как правило, подправляет ее, чтобы события выглядели более драматично, сам меняет текст и мизансцену… например, люди обменялись парой колкостей, а он рассказывает про эпическую драку с применением бутафорских кинжалов. Хотя, — она хихикнула, — надо признать, что иногда его бредни на пользу идут. Ты же моего парня видела, Олега? Красавец, правда?

— Хорош, — согласилась я. — Немного не в моем вкусе, но хорош.

— Да ладно, — не поверила она. — Олежка на любой вкус конфетка с начинкой! И наши театральные девки хвостом за ним вились! Мне он сразу понравился, но я в сторонке держалась, не привыкла, понимаешь, в очереди за мужиками толкаться. Поглядывала в его сторону — это да, но ближе к телу не старалась пробиться. А потом Андрей Борисович «Хануму» поставил… это был мой бенефис! Галка долго колебалась, но решила не жертвовать молодостью и красотой, играла Сону. Олежка мой, естественно, Котэ, Савицкий приказчика Акопа, а я Хануму! Ох я и оттянулась! Успех был бешеный, публика просто рыдала, рецензии хвалебные каждая газетка почла за честь напечатать! Тогда Олег начал тоже в мою сторону посматривать, заинтересовался. Но ничего даже близко не было, мы с ним и не разговаривали толком ни разу, только по роли. А эсэсовец вдруг растрепал по театру, что видел, как Котэ Хануму у нее же в гримерке в антракте оприходовал по полной программе. Все, конечно, только посмеялись — я, чай, не Ермолова, у нас гримерка на четверых! В антракте чаю спокойно не выпьешь, а уж сексом заниматься… проще сразу на сцену, перед зрителями выйти. В общем, наши посмеялись, поподкалывали нас, да и забыли. А потом Олег сам ко мне подошел и говорит: «Знаешь, а мне эта идея понравилась. Если ты не возражаешь, может, действительно основания для сплетен дадим?» Так что за свое личное счастье я Савицкому даже где-то благодарна. Но мужик все равно неприятный. И ты с ним тоже осторожнее. Наплетет твоему парню, что было и чего не было… замучаешься потом оправдываться.

— Нет, — я задумчиво покачала головой, — оправдываться я не буду.

— Правильно! — горячо одобрила Лиза. — Парням признаваться ни в чем нельзя! Не было ничего — и точка!

Я промолчала. Не объяснять же Лизе, что никакие мои оправдания не потребуются по другой причине. Витька Кириллов человек твердых принципов, и реакции его весьма предсказуемы. Если господин Савицкий, именуемый в театре эсэсовцем, явится к нему и скажет обо мне хоть одно непочтительное слово… от прямого членовредительства упомянутого господина Савицкого упасет разве что почтенный возраст. А может, и не упасет. Кириллов человек в общем-то добрый, но и у него бывает дурное настроение. Не желая продолжать разговор на эту тему, я спросила:

— Так кто же все-таки мог Кострову отравить?

— Да откуда же мне знать? Галка, конечно, любому могла гадость устроить, но ничего такого фатального… тогда уж ее Зинаида должна была отравить, когда Галка ее с Андреем Борисовичем развела, но смысл? Все равно он к ней не вернется. Да и чего бы она столько времени ждала?

— А из театра кто-нибудь? Не обязательно из труппы, может, из технического персонала?

— Ну ты скажешь! Откуда мне знать! Хорошо, я могу вычеркнуть себя, я не убивала. Олег тоже и Лешка, думаю, нет. Марина… не знаю. Не представляю себе, зачем бы ей это понадобилось. Феликс? Опять-таки, зачем? Он к Галке относился так, знаешь, снисходительно, как взрослый к избалованному ребенку. Она всегда пыталась уколоть его побольнее, а он только посмеивался. Не воспринимал ее всерьез. Галка злилась ужасно. Нет, честно, если бы, наоборот, его отравили, я бы на нее первую подумала, а так… нет. Из массовки кто-нибудь? Там, конечно, страсти кипят, и Галку они не любят… не любили очень, но это же не клей в туфли налить, это убийство… такой грех на душу брать, ради чего? А если про технический персонал говорить, то там, конечно… — Она вдруг встала на цыпочки и вытянула шею. — О, начальство вроде уходит? А главный полицай, часом, не тебе семафорит?

Я посмотрела в зал. Действительно, замминистра культуры со свитой уже подходил к дверям, а Сухарев махал мне рукой, подзывая к себе.

— Похоже, мне. — Я махнула в ответ и снова обернулась к Шурочке: — Я смогу с тобой еще поговорить?

— Да сколько угодно! Только я не знаю, где буду, — нашу гримерку опечатали. Ну, захочешь — найдешь, так ведь?

— Найду! — пообещала я уже на ходу и направилась к Сухареву.

* * *

Евгений Васильевич встретил меня не слишком радушно. Коротко кивнул в знак приветствия и сразу перешел к делу:

— С показаниями твоими я уже ознакомился. Есть что добавить?

— Только то, что Рестаев подписал с «Шиповником» договор…

— Это мы с Сан Сергеичем обсудили, — отмахнулся Сухарев. — Я имею в виду, по сути дела.

— По сути дела — пока ничего. Потремся с Гошей среди людей, поговорим, посмотрим… если вы разрешаете, конечно. Но подозреваемых у нас пока нет.

Сухарев недовольно поджал губы. У него-то подозреваемые имелись — Рестаев и Каретников. И он знал, что мы с таким выбором не согласны.

— А с кем ты там сейчас разговаривала?

— Артистка Александра Уварова. Она говорит, что покойная Кострова была сложным человеком, и ее мало кто любил. Но и не ненавидели до такой степени, чтобы убивать. По крайней мере, сама она не представляет, кто мог это сделать.

— Конечно, не представляет, — кисло согласился он.

Я не сомневалась, что и девушку Евгений Васильевич держал в «малом списке». И если бы первые два места уже не были заняты, взялся за нее прочно и всерьез.

И разумеется, он поинтересовался:

— Что она говорит про Каретникова и Рестаева?

— Ну-у… что женой Кострова была не самой лучшей, но, если Рестаев это терпел, значит, его такая жизнь устраивала. — И, предупреждая комментарий Сухарева, быстро продолжила: — Именно устраивала: о том, что Андрей Борисович терпел выходки своей супруги из последних сил, речи не идет.

— Кто знает, где предел терпению человеческому? — с неожиданными, почти библейскими интонациями продекламировал Евгений Васильевич. — Может быть, история с оскорбительными звонками как раз и была той соломинкой, что его терпение прикончила?

— А вы уже… — Я даже поперхнулась от удивления. — Откуда вы узнали?

— Про звонки ты сама вчера рассказала. — У Евгения Васильевича ни один мускул на лице не дрогнул, но Сухарев явно был не просто доволен, а очень доволен. — А то, что этими звонками Кострова баловалась… мы ведь тоже не лаптем щи хлебаем. Работаем, вот и узнали.

Действительно, что это я? Судя по тому, что рассказала Шурочка, Кострова не то что не скрывалась, а даже хвасталась своими «подвигами», и многие были в курсе. Ясно, как только ребята начали опрашивать народ, эта тема сразу всплыла. И смысл намека Сухарева про лопнувшее терпение совершенно понятен: достала Галина Кострова своими выходками даже незлобивого супруга, вот и плеснул он отравы ей в водичку.

— Но Рестаев даже не подозревал ее! — горячо возразила я. — В театре знали, да, но сам Андрей Борисович… он же к нам пришел, чтобы мы нашли того, кто этим занимается!

— Ну, Рощина, ты прямо как ребенок, — снисходительно покачал головой Сухарев. — К вам Рестаев мог прийти именно для этого: засвидетельствовать, что он ничего не знал. И до того как вы успели хоть что-то выяснить, быстренько отравил жену. Все просто и логично.

— Нет. — Я покачала головой и снова сказала: — Нет. Евгений Васильевич, это ведь все при мне было, и я видела… Андрей Борисович искренне был сначала ошеломлен, а потом горе его — оно тоже настоящее было.

— Ох, Рита, Рита. Когда уж Баринов из тебя эту романтическую дурь выбьет? Сколько лет ты у него работаешь, а все людям веришь… тем более здесь с артистами дело имеешь. Они тебе какие хочешь чувства изобразят: и горе и радость, без проблем.

М-да… То, что вы не сидите, это не ваша заслуга, это наша недоработка — вот принцип, по которому живет Сухарев, и с этого пути его не свернешь. Евгений Васильевич тут же подтвердил мою мысль, заявив:

— Рестаев пока, конечно, сопротивляется, но это дело времени. Сосредоточимся, и он у нас как миленький… Расколем.

— А если все-таки это не он?

— Тогда сосредоточимся на Каретникове. Муж и любовник — это же азбука.

— Каретников не был любовником Костровой. Уварова мне об этом сказала совершенно определенно.

— И что? А вот народный артист… как его… — Сухарев покопался в тонкой еще стопочке протоколов и достал один листок. — Ага, Савицкий Станислав Сергеевич. Вот он, так же совершенно определенно, заявил, что Кострова и Каретников любовниками были. И кому верить?

Я подумала немного, вспоминая вчерашнее поведение Алексея. Сухарев терпеливо ждал.

— Нет, — покачала я головой, — не похоже. То есть я, конечно, могу и ошибаться, но то, как Каретников на нее смотрел, как он за водой бросился, как подал бутылочку… его поведение больше подходит человеку обожающему и служащему «даме сердца», так сказать, чем на… допущенного к телу.

— Хм. — В этот раз Сухарев почему-то ни спорить, ни укорять меня в излишнем романтизме не стал.

— Кроме косвенных, какие-нибудь улики против Каретникова есть?

Сухарев помолчал, пожевал губами, потом неожиданно признался:

— Там и косвенных-то кот наплакал. В любом случае мы с ним потолкуем, и очень серьезно. Когда проспится.

— В смысле?

— А ты не знаешь? Ему добрые друзья вчера дали выпить, чтобы стресс снять, да не рассчитали немного на нервах. Вот он со вчерашнего вечера в дрова. Его даже домой не потащили, в гримерке ночевать оставили.

— Уварова говорила, что с ним ее бойфренд остался, — сказала я. — Но про то, что они Каретникова напоили, не упоминала.

Сухарев снова быстро проглядел протоколы и ткнул пальцем:

— Олег Михайлович Стрелков. Про него речь?

Я кивнула и зачем-то добавила:

— Рестаев сейчас «Горе от ума» ставит. Стрелков Чацкого репетирует, а Каретников Молчалина.

— Угу. — Сухарев сделал короткую пометку на листке протокола. — Вот этот Чацкий и постарался. Каретников под утро проснулся, порывался куда-то бежать, так Стрелков в него еще бутылку водки влил. Без закуски.

— Он Каретникова не отравил, часом? — встревожилась я. — Понятно, он с самыми добрыми намерениями, но алкогольная интоксикация…

— Рощина, это же не детишки твои, балбесы-школьники, — перебил меня Сухарев, — это артисты. Народ закаленный. Приходилось мне бывать с этими товарищами в компании, так даже на меня произвели впечатление. Им бутылка водки — только для разогрева.

— Может, врача? — неуверенно предложила я.

— Зачем? Я сам глянул из дверей: спит на диване, бревно бревном. Все нормально у него, просто в полной отключке сейчас. Недееспособен. Если к вечеру не прочухается, придется его с собой забирать. В камере протрезвеет.

— Как-то это… такой удар по психике…

— Рощина, — Сухарев прищурился, — если ты вдруг не помнишь: мы не летучий отряд армии спасения, мы полиция. И расследуем особо тяжкое преступление — убийство. И Каретников этот — один из основных подозреваемых. А если он, по своей тонкой нервной организации, как проснется, еще бутылку водки примет? Мне его допросить надо, я не могу ждать, когда ему надоест нервы алкоголем лечить.

Я промолчала. С одной стороны, я осталась при своем мнении — если Каретников придет в себя за решеткой, это жестоко. С другой — Сухарев прав: ему свидетелей опрашивать надо, а если они все дружно в запой уйдут? Нет уж, действительно имеет смысл Каретникову в камере переночевать, по крайней мере, к утру протрезвеет.

Сухарев с сомнением посмотрел на меня, потом кивнул:

— Ладно, Рощина, если у тебя больше ничего нет — иди, займись делом. Хотя, минуточку! Ты карту памяти в камере поменяла? — Он требовательно протянул вперед руку, ладонью вверх.

— Евге-ений Васи-ильевич, — укоризненно протянула я, даже не делая попытки открыть сумку. — У вас же аппаратуры нет, посмотреть, что там. Я в офис вернусь, отдам Ниночке, она вам копию сделает. А я завтра к своему отчету приложу. Да и нет там наверняка ничего интересного. Вчера все здесь были.

— Договорились, жду до завтра, — Сухарев выразительно посмотрел на меня, — но если вдруг что… с любой мелочью сразу ко мне, поняла?

— А как же! Мы порядок знаем.

Евгений Васильевич еле заметно усмехнулся: не поверил, но комментировать не стал, только махнул рукой, отпуская.

Что ж, обязательные фигуры танца исполнены, теперь можно и делом заняться. Конечно, хорошо бы просмотреть протоколы уже опрошенных свидетелей, но Сухарев, хоть он ко мне и неплохо относится, сейчас не даст. Не привык он делиться информацией. Ладно, потом к ребятам подкачусь, они не откажут. Кстати… Я достала из кармана блокнот и первым делом записала коротко факты, которыми со мной поделилась говорливая Шурочка. Потом просмотрела план, который мы набросали с Гошкой, и огляделась вокруг.

— Вы напоминаете кошку, которая выбирает мышку пожирнее, чтобы позавтракать. — Голос, прозвучавший за моей спиной, был в меру насмешлив, в меру холоден и в меру дружелюбен. — Но вы не из полиции… кажется, Феликс назвал вас журналисткой.

Я медленно повернулась и растянула губы в вежливой улыбке:

— Да, я не из полиции.

— Уже хорошо. — Красавец Чацкий просиял такой же неискренней улыбкой и протянул руку: — Позвольте представиться, Олег Стрелков.

— Рита Рощина, — пожала я теплую сухую ладонь. — И спасибо за сравнение с кошкой. Я польщена. Не откажетесь стать первой мышкой?

Как Александра его назвала — «конфетка с начинкой»? Ну-ну, может быть. Вот только не уверена, что начинка мне нравится. Нет, внешне парень — мечта любой романтичной барышни: высокий чистый лоб, ярко-синие (настолько синие, что невольно закрадывается мысль о линзах) глаза, четко очерченные брови, идеальная фигура… Но, во-первых, я к таким красавчикам всегда относилась настороженно, а во-вторых, мне очень не понравился его взгляд — оценивающий и снисходительно-самодовольный.

— Первой мышкой? — Он слегка напрягся. — Не уверен, что я польщен.

— Ну, это было ваше сравнение, — пожала плечами я. — Я-то хотела просто поговорить.

— О чем? — Стрелков взмахнул пушистыми (и зачем мужику такая красота?!) ресницами и слегка изменил позу. Тонкий свитер на широких плечах натянулся, обрисовывая рельефную мускулатуру.

Я с недоумением уставилась на парня. Это что? Это он со мной флиртует, что ли? И как я на это должна реагировать? Судя по самодовольному виду Олега — растечься у его ног сиропной лужицей. Надо же, какая самоуверенность. Даже интересно, у него что, до сих пор ни одного облома не было?

— Ну, не о психологических проблемах синих китов, конечно. О вчерашних событиях.

— А-а… — Он сразу как-то потускнел. — Да уж, блин, события. Будете статью писать?

— Вопрос пока не решен, — честно ответила я.

— Дерьмо. — Теперь он смотрел мне в глаза, прямо и жестко. — Галя умерла, а вы будете ее нижнее белье на потеху публике перетряхивать.

— Трагически погибла известная в нашем городе актриса, любимица публики, — пожала я плечами. — Народ имеет право знать. А насчет перетряхивания белья — я же ничего придумывать не собираюсь. Если вы сами не начнете мне гадости о покойнице рассказывать, то с чего мне о ней что-то дурное писать?

— Ловко! — Кажется, в его голосе мелькнула капелька уважения. — Гадости не гадости — это все хренотень! Вы же просто не понимаете! Галка была сучкой, но не простой, не обычной. Она не только на сцене, она и в жизни все время играла. И чаще всего, зло играла. Вы про то, как она мужу звонила, слышали?

— Да. И я понимаю, что вы хотите сказать. Это действительно была плохая шутка. И как я понимаю, в этой истории театр был на стороне Андрея Борисовича. Многие ведь знали, но никто ему не сказал.

— Блин, а как бы вы сказали? Подойти к главному режиссеру — и так это, между делом: «Кстати, вы знаете, что это ваша супруга вам звонит и помоями вас обливает?» На это разве что наш эсэсовец способен, а я бы не смог, и остальные тоже. Вот и молчали все. Но Галка, я же говорю, она не просто сука, она была актриса. И поэтому ей многое прощалось.

— А ее взаимоотношения с Каретниковым?

— Да какие там взаимоотношения, блин! Лешка — тряпка, вот Галка ноги об него и вытирала. Пользовалась по назначению.

— Но он-то ее любил?

— Да черт его знает. Это не у меня надо спрашивать, я в этих любовях плохо разбираюсь. По мне, все просто: есть баба — есть секс. А Лешка романтик, он вечно напридумывает себе прекрасную даму — вот и любовь. Блин, главное, чтобы он в запой теперь не ушел!

— А он запойный? — поперхнулась я.

— Ну как сказать? — Олег проказливо улыбнулся, напомнив мне шкодливого мультяшного эльфа. Это выглядело так мило, что я, хотя Стрелков мне совсем не понравился, не смогла не улыбнуться в ответ. — Мы же тут все натуры творческие, ранимые, а окружающий мир — просто жесть! Артиста всякий обидеть может, и это надо как-то залакировать. Вот и спасаемся кто чем: секс, наркотики, рок-н-ролл. Ну и водочка, конечно, куда ж без нее, родимой. Не, так-то Лешка не сильно закладывает, по нашим меркам, так почти трезвенник, но к Галке он реально неровно дышал. Так что, кто знает…

— Зачем же тогда вы его вчера напоили?

Улыбка медленно сползла с красивого лица.

— Блин, я его не напоил! Это что-то вроде наркоза было. Лешку просто надо было как-то вырубить, а это самый простой способ. Мы ведь с Шуркой реально испугались за него вчера — он мог и руки на себя наложить.

— Я так поняла, он в театре и ночевать остался?

— А куда ж ему такому? Я с ним часов до трех сидел, в кресле, как суслик. Но неудобно очень, весь скукожился, не заснуть нормально. Растормошил его, влил на всякий случай еще пару стаканов и пошел к бутафорам — у них всегда найдется где прилечь. Домой-то уже смысла не было. Но Лешка, видно, еще просыпался, потому что я, когда утром уже в гримерку заглянул, он так и спал на диване, а бутылка уже пустая на полу стояла.

— Скажите, у вас есть какие-нибудь предположения, кто мог…

— А-а-а-а-а!..

Женский крик, переходящий в визг, не дал мне договорить.

— Господи, что это? — вздрогнула я.

— Кто-то кричал, — добросовестно, но совершенно бессмысленно ответил Олег. Впрочем, следующая, брошенная уже на ходу фраза была более полезной: — Кажется, это оттуда, от гримерных. Блин, ну что еще случилось!

Он ринулся по коридору, не оглядываясь на меня. Я не стала обгонять, пусть показывает дорогу. Наконец показалась открытая дверь, около которой уже клубилась небольшая толпа. Люди топтались на месте, возбужденно переговаривались, вытягивая шеи и пытаясь разглядеть что-то внутри, но в саму гримерную никто войти не пытался. Впрочем, если бы кто и попробовал, у него ничего не вышло бы — дорогу перегораживал очень мрачный Гошка.

Я протолкалась поближе, потянула его за рукав:

— Что?

— Каретников умер. Похоже на суицид. Барышня здешняя решила проведать страдальца, а он уже холодный… барышня теперь в истерике бьется.

Небольшая толпа, собравшаяся у дверей, вдруг расступилась, и мимо нас, не взглянув на Гошку, мягко отступившего в сторону, быстро прошел Сухарев. Напарник выразительно кивнул мне, и я, не задерживаясь, скользнула в гримерку.

* * *

Через три часа мы сидели в офисе, в кабинете Баринова. Я говорила, а шеф и Ниночка внимательно меня слушали, иногда задавая вопросы или комментируя информацию. Гошка тоже слушал, но молча, и вид у напарника был такой, словно у него разболелись все зубы одновременно.

— Олег Стрелков сказал мне, что оставил спящего и пьяного «в дрова» Каретникова около трех часов ночи. Утром он заглянул в гримерную и убедился, что Каретников по-прежнему спит на диване, а рядом пустая бутылка из-под водки. Стрелков сделал логичный вывод, что под утро Каретников проснулся, допил водку и снова свалился спать. Заходить в гримерку не стал, решив, что нет смысла тревожить спящего товарища. Точно так же в дверь — посмотреть и убедиться, что с Каретниковым все в порядке, — заглядывали еще несколько человек, в том числе и Сухарев. А примерно в шестнадцать десять в гримерную зашла некая Светлана Мартынова, костюмерша. В свое время у нее был роман с Каретниковым, они даже жили вместе, пока он не влюбился в Кострову. Женщина сначала, как и все, просто заглянула, чтобы убедиться, что у бывшего возлюбленного все в порядке. Спящий на диване Каретников никаких подозрений у нее не вызвал, положение тела было совершенно естественным. Поскольку чувства к парню у нее сохранились в полной мере, потихоньку подобралась поближе. Будить его она не собиралась, просто хотела немножко побыть рядом, по голове погладить, щеки коснуться… вот и коснулась.

— Да уж. — Ниночку передернуло. — Бедная девочка. Такого и врагу не пожелаешь.

— Умер Каретников около восьми утра. Около него на полу стояла пустая бутылка, а на столе семь сломанных ампул дигоксина для внутривенного введения. То же самое лекарство, которым была отравлена Кострова. Но тут не просто передозировка, а еще в сочетании с алкоголем… сами понимаете.

— Семь ампул водкой запить, это слона на тот свет отправит, с гарантией, — пробормотала Ниночка.

— А в нагрудном кармане — записка. От листка из ежедневника оторвана примерно треть, и шариковой ручкой всего три слова: «Прости меня, Галя». Подписи нет, но Мартынова и Стрелков подтвердили, что почерк Каретникова. Ежедневник, из которого был вырван листок, лежал на столе, ручка рядом.

— Понятно. — Шеф задумчиво покивал. — То есть сначала Каретников то ли случайно, то ли сознательно травит свою любовницу…

— Тут показания расходятся, — перебила я. — Уварова, например, утверждает, что любовниками они не были.

— Непринципиально. Вчера Каретников отравил Кострову, а сегодня, когда проснулся, мучимый угрызениями совести… Нет, так-то все достаточно логично складывается. А Сухарев что говорит?

— Что он может в такой ситуации сказать? Доволен, словно в лотерею выиграл. Пожал всем руки и уехал оформлять списание дела в архив.

— Так можно считать, что и выиграл, — заметила Нина. — Сто тысяч по трамвайному билету. Резонансное дело, само собой, меньше чем за сутки закрылось. Никаких проблем не ожидается, только плюшки — есть чему радоваться.

— М-да… — Александр Сергеевич посмотрел на меня, на хмурого Гошку, снова на меня. — А вы что скажете, молодежь?

На этот раз я не успела даже рта раскрыть.

— Да воняет это дело, дышать невозможно! — взвился Гошка. — Я в самоубийства на почве раскаяния вообще не верю! Вот сколько лет я… ладно я, Сан Сергеич, вы сколько лет работаете? Много вы раскаявшихся грешников за это время видели?

Баринов честно задумался:

— Раскаявшиеся были, но чтобы вот так, до смерти… пожалуй, ни одного.

— Вот! А тут, пожалуйста — картинка ясная, как летний день! Вчера мужик притравил даму сердца, с горя упился в хлам и ушел в астрал, так что его даже никто допросить толком не успел. А сегодня, с утра пораньше, как проснулся, так сразу и раскаялся!

Гошка в лучших театральных традициях поднял вверх указательный палец и сделал драматическую паузу. Этой паузой воспользовалась Нина.

— Я не говорю, что все так именно и было, — осторожно сказала она. — Но в целом схема у меня недоверия не вызывает.

— В целом! Вот именно, в целом! А если по деталям смотреть? Ладно, допустим, он Кострову отравил — непонятно, зачем ему это надо было, но допустим! А дальше? Вот представь себе, просыпаешься ты на рассвете с дикого бодуна, бывало с тобой такое?

— Ну… в некотором роде… не то чтобы часто…

— Но представить себе ты можешь? Мало того, вчера ты отправила на тот свет любимую женщину…

— Вот этого точно не было, — твердо отказалась Нина. — И нелюбимых тоже травить не приходилось.

— Да какая разница, я же не про тебя говорю, а про состояние человека!

— Хорошо, мы поняли, — вступил шеф. — Плохое состояние было у человека, нерадостное. Но это как раз плюс в пользу версии самоубийства.

— Вот именно «но»! — Напарник снова потряс указательным пальцем и сделал паузу, которой на этот раз никто не воспользовался. — Но! — повторил он. — Пьяный… хорошо, с глубокого похмелья человек среди ночи — я помню, что речь шла о шести утра, но, поверьте мне, для артистов это — среди ночи! Так вот, пьяный человек среди ночи вдруг начинает угрызаться совестью так, что жить больше не может, допустим. Допустим, что лекарство, дигитодрянь эта у него осталась, не все на Кострову потратил. Допустим, он встает, пишет записку, ломает ампулы, выливает лекарство в водку, выпивает, ложится и умирает! Допустим! Даже та поза, в которой он на диване устроился…

— Про положение тела подробнее, — перебил его шеф.

Гошка махнул мне, и я послушно доложила:

— Каретников лежал на диване, на левом боку, ноги выпрямлены, правая рука вдоль тела, левая согнута в локте, очень аккуратно — только что ладошку под щеку не подложил. Я говорила, в гримерку с утра несколько человек заглядывало, ни у кого не возникло сомнений, что он спит. При этом сломанные ампулы лежали на столе, их за ежедневником из коридора не видно было, а бутылка пустая, наоборот, около дивана, на виду.

— Чтобы у заглядывающих и сомнений не было, — понимающе кивнула Ниночка. — Выпивши человек, спит себе и спит.

— А вот у меня как раз сомнения, и очень большие. — Гошка уже не кричал, но явно продолжал злиться. — Во-первых, поза, слишком напоминающая естественно спящего человека. Неужели он, умирая, не дернулся ни разу, даже руками не взмахнул, не скособочился? Во-вторых, пальцы. Если он с бодуна, толком не проснувшись, ломал ампулы — семь штук, — то просто обязан был хоть разок порезаться! А у Каретникова пальцы чистые, ни одной царапины, я проверил. А в-третьих… Где тот листок из ежедневника, от которого посмертная записка оторвана?

— А? — Шеф почему-то вопросительно посмотрел на меня.

— Нету, — подтвердила я. — Ежедневник на столике лежит, записка — косо оторванный край листка именно из этого ежедневника, там линовка характерная, а оставшейся части листка нет. Ни в карманах, ни в мусорной корзинке, ни на столе, ни под столом… Евгений Васильевич кривился, но я все облазила.

— М-да… не кругло получается, — недовольно обронил шеф и, постукивая карандашом по бумаге, прочитал свои записи: — Пункт первый: Рита вчера, когда докладывала, ни словом не упомянула о том, что поведение Каретникова после смерти Костровой вызвало у нее какие-то подозрения. Сейчас что-нибудь уточнить хочешь?

Я на мгновение надулась от гордости и бросила на Гошку выразительный взгляд. Вот как! Мое субъективное мнение считается, да еще пунктом первым! И тут же деловито уточнила:

— Но у меня никто из присутствовавших никаких подозрений не вызвал. Все вели себя естественно… ну, для той ситуации естественно.

— Хорошо, — кивнул шеф. — Пункт второй: положение тела — слишком правильное. Пункт третий: ампулы. Когда Каретников их ломал… там на столе было что-нибудь такое — пилка специальная, кусочек ваты, носовой платок, хотя бы бумажка смятая?

— Н-нет, — покачала я головой. — При этом на пальцах, я тоже посмотрела, ни одной царапинки.

— И пункт шестой: записка. — Баринов поворошил бумаги на столе и выложил поверх всего остального фотографию. — Мне она вообще не нравится. Текст какой-то куцый… если уж ты решил раскаяться и повиниться, так делай это по всем правилам, напиши подробно, что сделал, зачем, почему. А тут — ни о чем: «Прости меня, Галя»! И действительно, где оставшаяся часть листка? — Он почему-то требовательно посмотрел на Ниночку.

Она пожала плечами:

— Кто-то унес. Ну, не съел же Каретников эту бумажку.

— Не просто кто-то, а именно тот человек, который позаботился о том, чтобы Каретников оставил записку, помог ему принять яд и устроил поудобнее на диване, — подсказал Гошка.

— Я одного не понимаю, — решила высказать сомнение я. — Евгений Васильевич, он же не дурнее нас, как же он на самоубийство согласился?

— Как-как… что ты глупые вопросы задаешь, Ритка, — небрежно отмахнулась от моего возмущения Ниночка. — Или ты Сухарева плохо знаешь? Лучше скажи: кому бы это могло понадобиться Каретникова убивать?

— Да мы еще не знаем, кому понадобилось убивать Кострову. Судя по всему, эти две смерти должны быть связаны.

— Предположим, — Ниночка взмахнула карандашом, — убийца Костровой отравил Каретникова, обставив это как самоубийство, чтобы полиция закрыла дело. Но, возможно, Каретникова убили, потому что он знал или мог догадаться, кто убил Кострову. Или, тоже вполне реально, Кострова и Каретников вместе занимались чем-то противозаконным… с криминалом связались и от криминала же пострадали.

— И откуда в театре криминал? — скептически уточнил Гоша. — Да еще такой суровый — море крови, куча мяса!

— Положим, крови там не было совсем.

— Но два трупа-то имеются! Нет, я сам всегда говорил, что в этих очагах культуры народишко совсем не травоядный пасется, но два трупа за два дня — это уже перебор!

— Тем не менее, — тихо напомнил шеф, — чужих в театре тоже не было, ты сам проверял. Значит, оба трупа — дело рук кого-то из тех самых не травоядных. Кто у нас, кстати, по обоим эпизодам подходит?

— Да все, — с отвращением отмахнулся Гошка. — Вся труппа и половина техперсонала, всем составом толклись, как на пятачке в базарный день. Разве что Стрелков на особом подозрении.

— Почему именно Стрелков? Они с Каретниковым приятелями были, — удивилась я.

— Потому что он был последним человеком, который видел живого Каретникова. Вот смотри: все ушли, они остались вдвоем, возможно, выпили еще. И что бы помешало Стрелкову сыпануть приятелю отравы?

— Предварительно раскрутив его на прощальную записку, — подсказала Нина.

— Да, получил записку, отравил, уложил и спокойно пошел спать к бутафорам. А утром — ах, кто бы мог подумать!

— Не знаю, это как-то очень уж… прямолинейно, — продолжала сомневаться я. — Это у нас Сухарев привык того, кто ближе всех к трупу оказался, главным подозреваемым делать.

Гошка сразу насупился, а Баринов покачал головой:

— Методы Евгения Васильевича тебе могут не нравиться, но раскрываемость у него на уровне…

— А меня другое интересует, — снова вступила Ниночка, — в свете последних событий что мы будем делать?

— А что для нас изменилось? — немного удивился шеф. — У нас есть клиент, который поручил нам найти убийцу Галины Костровой. Или Рестаев поверил, что его жену молодой любовник на тот свет отправил?

— Не поверил. — Гоша даже усмехнулся, вспомнив, как Андрей Борисович бегал по кабинету, нелепо взмахивая руками и выкрикивая: «Не верю! Алексей не мог! Он негодяй, подлец, распутник, но не убийца! Не верю и никогда не поверю!»

— Значит, продолжаем работать. С учетом того, что, очевидно, этот же душегуб и Алексея Каретникова жизни лишил. Так что по сторонам будете вдвое внимательнее смотреть. Кстати, Рита, ты с директором поговорила насчет звонков? Что ему известно?

— Ой, совсем забыла. — Я хлопнула себя по лбу. — В смысле не поговорить забыла, мы с ним вообще не встретились, со всеми этими событиями… я забыла доложить, что Андрею Борисовичу звонила жена. Галина Кострова — она неплохой имитатор, вот и развлекалась таким образом.

— Развлекалась? — не понял шеф. — Поливая мужа помоями по телефону?

— Такие у нее были представления о смешном. — Я развела руками. — Барыня шутить изволили.

— М-да… — протянул Баринов. — Информация точная?

— Весь театр знает, — хмуро подтвердил Гошка. — Кострова и не скрывала, даже хвасталась. Если бы Рестаев заикнулся приятелю своему, Феликсу, или хотя бы Холодовой, они бы ему рассказали… а так — неудобно. Он молчал и все молчали.

— Н-ну, что ж. — Шеф кашлянул и слегка оттянул ворот рубашки, словно тот вдруг сдавил ему шею. — Значит, первый договор с Рестаевым закрываем. Но клиенту об этом пока говорить не будем, не ко времени оно как-то. — Он снова кашлянул. — Пусть ее хоть похоронят, что ли… С вас полный отчет, но это тоже, когда свободное время будет. А пока возвращайтесь в театр и еще раз осмотрите гримерные Костровой и Каретникова.

Я взглянула на часы — без десяти восемь, нормально. Это всякие конторы-офисы уже закрыты, а в театре, при обычных условиях, разгар рабочего дня. Вот только сегодня-то спектакль отменили…

— Там опечатано, — напомнил Гоша.

— Это даже хорошо, значит, никто до нас пошариться не успеет. Не теряйте времени, отправляйтесь, а я Сухареву позвоню, получу разрешение. Закончите — возвращайтесь. А мы пока запись с камеры просмотрим, и Нина копию для Сухарева сделает. Вряд ли, конечно, там что-то интересное есть, ставили-то, оказывается, на Кострову…

* * *

— Кого на помощь позовем, Рестаева или Феликса? — уточнила я, устроившись за рулем.

Мы, конечно, не полиция и при обыске не обязаны приглашать понятых, но всегда полезно иметь независимого наблюдателя.

— Лучше Рестаева, — равнодушно ответил Гоша. — Заодно и понаблюдаем за ним.

Нет, Гошка, в отличие от Сухарева, вовсе не считал Андрея Борисовича главным подозреваемым, но и совсем из списка не вычеркивал.

Пока мы ехали, напарник позвонил главному режиссеру и очень вежливо, по всем правилам куртуазности, сообщил ему, что мы возвращаемся в театр по срочному и важному делу, и уточнил, не окажет ли нам уважаемый Андрей Борисович такую любезность и не затруднит ли его необходимость вернуться на рабочее место для встречи с нами…

Андрей Борисович не менее вежливо заверил, что, разумеется, он будет счастлив помочь, тем более что возвращаться ему никуда не нужно, так как в данный момент он находится в своем кабинете…

Они едва успели закончить эти взаимные расшаркивания к тому времени, как я припарковалась у театра.

Рестаев, как и сказал, находился в своем кабинете. Еще более похудевший и побледневший, он сидел за столом и перебирал какие-то бумаги.

— Вот, просматриваю состав, — слабо улыбнулся Андрей Борисович. — Галю, конечно, не заменишь, но не снимать же все спектакли с афиши. Хотя «Гамлета», наверное, придется… или кого-то приглашать на Офелию? А ведь еще и Алексей… Лаэрта теперь тоже нет. — Он резко, глубоко вдохнул, почти всхлипнул и с силой потер ладонями щеки. — Впрочем, вам это, наверное, неинтересно. Что вы хотели?

Наша просьба — разрешить осмотреть гримерные — его удивила, но возражать он не стал. Собрал разложенные по столу бумаги в три аккуратные стопочки, встал и уточнил деловито:

— Откуда вы собираетесь начать?

* * *

Начали мы с женской гримерной.

Небольшая комната, и в ней четыре, так сказать, рабочих места для актрис. То есть четыре однотумбовых стола с одним большим ящиком под столешницей и четырьмя ящиками в тумбочке. На стенах, соответственно, прикреплены большие зеркала, а на самих столах — щедрая россыпь разных баночек-тюбиков-коробочек. Дополняли меблировку четыре довольно изящных полукресла, двустворчатый шкаф-купе и большой кожаный диван. Стиль «честная бедность», как говорит моя сестренка.

Пока я оглядывалась по сторонам, Гоша, не раздумывая и не задерживаясь, прошел к столику у окна:

— Этот?

— Этот, — кивнул Рестаев. — А как вы догадались?

— Есть признаки, — неопределенно ответил Гошка. — Мы здесь осмотримся немного?

— За этим вы и пришли. — Режиссер прошел к дивану и сел. Вытянул ноги и пожаловался: — Набегался сегодня… Я вам нужен сейчас?

— Только как свидетель. Активных действий от вас не требуется, так что отдыхайте.

— Да какой теперь отдых, сто тысяч вопросов в голове. Взять хотя бы «Горе от ума», с ним просто беда! На Софью еще можно Таню Солнцеву попробовать, она как раз вот за тем столиком сидит… но не знаю, не знаю. Молода еще, опыта главных ролей нет. Но это ладно, все мы когда-то начинали, и если она постарается, то, может, и будет все хорошо. Но что делать с Молчалиным? Впрочем, вам это неинтересно, это наши дела, театральные.

— Ну почему же? — рассеянно откликнулся Гоша. — Ваши театральные дела нас сейчас очень даже интересуют. Солнцева, говорите? А кто еще может претендовать на роль Софьи?

— Да выбор-то не особенно большой. У меня, видите ли, правило: возрастных актрис на роли девушек не ставить. Кроме Солнцевой, есть среди молодежи пара подходящих, например, Катя Терпилова и Настя Огородникова, но не знаю пока. Может, со стороны придется кого-нибудь пригласить, хотя не люблю я этого — с приглашенными всегда сложнее работать… Рита! А зачем вы это записываете? — Он заметил блокнот и ручку в моих руках и заметно встревожился. — Что? Я надеюсь, вам не пришло в голову, что это кто-то из девочек таким образом, отравив Галю, решил получить главную роль? Это же нелепо подозревать их, это ни в какие ворота!..

— Пока что мы никого не подозреваем, не волнуйтесь, Андрей Борисович, — продолжая разглядывать стол и не повернув голову к занервничавшему и даже поднявшемуся с дивана режиссеру, спокойно ответил Гоша. — Но согласитесь, в жизни, тем более в театре, всякое случалось. Поэтому мы стараемся зафиксировать всю информацию, которую удается собрать. И то, что вы нам сейчас рассказали…

— Извините, но это нелепо! — раздраженно перебил его Рестаев. — Ничего я вам не рассказывал! То, что теперь нужно искать актрису на роль Софьи, это и так понятно — смерть Гали, конечно, большая трагедия, но театр продолжает работать и премьеру никто не отменял! Да, одна из молодых актрис теперь получит главную роль, но думать, что ради этого кто-то из них пошел на преступление, просто нелепо! У нас в театре убийц нет!

— Тем не менее Галина Кострова и Алексей Каретников погибли. — Гошка с неожиданным сочувствием посмотрел на Андрея Борисовича. — И убил их человек в театре не посторонний.

— Но это невозможно. — Он осекся и, обреченно махнув рукой, снова опустился на диван. — Вам, наверное, виднее, но это все так… Ладно, я постараюсь больше вам не мешать, работайте.

— Работаем, — мирно согласился напарник и протянул мне руку: — Рита!

— Сейчас! — Я торопливо раскрыла сумку, достала две пары резиновых перчаток. Одну отдала Гошке, вторую натянула сама.

Рестаев посмотрел на нас с изумлением, но, верный слову, промолчал. Разумеется, никто и не рассчитывал найти здесь отпечатки пальцев убийцы, но порядок есть порядок. Да и свои следы, хоть Сухарев и собирается закрывать дело, нам оставлять ни к чему.

Мы занялись осмотром. Гошка открывал ящики и перебирал вещи, я вела протокол и фотографировала, Рестаев внимательно за нами наблюдал. Судя по выражению лица главного режиссера, он иначе представлял себе работу сыщиков. Точнее, он не ожидал, что осмотр гримерки окажется настолько скучным. Я усмехнулась про себя — да, когда я только начинала карьеру в «Шиповнике», мне тоже казалось, что работа могла бы быть и поинтереснее. Сейчас же я старательно записывала, быстро и четко выполняла Гошкины указания и не забивала голову ерундой, потому что ничего интересного от этого осмотра и не ждала. В самом деле — нелепо ведь рассчитывать, что убийца оставит визитную карточку в ящике стола своей жертвы! Но я давно поняла — точнее, сначала поверила напарнику на слово, а потом убедилась и на собственном опыте — в сыскном деле совершенно необходимы внимательность, аккуратность и методичность. Поэтому мы, не рассчитывая на какие-то интересные находки, методично, аккуратно и внимательно изучали гримерный стол покойной Галины Костровой.

И кое-что нам удалось обнаружить. Из нижнего ящика стола Гошка достал небольшой ларец — коробку, инкрустированную соломкой. В ларчике лежали украшения — шикарные жемчуга, изумрудное колье, изумрудные же серьги и кольца, диадема и колье с сапфирами, еще какие-то кольца с камнями, которые я не смогла опознать… Сначала я ахнула от восторга, и заскучавший Андрей Борисович расщедрился на снисходительную улыбку. Эта улыбка навела меня на мысль, что изумруды и сапфиры размером с небольшой финик должны были бы лежать в банковском сейфе, а не в дешевой коробке в ящике стола. Следовательно, это не настоящие драгоценности, а фальшивые, театральная бижутерия. Логично, для того, чтобы украшения на героине были хотя бы более или менее видны из зала, они должны быть существенно крупнее настоящих.

Гоша достал из ларца обтянутую синим бархатом коробочку, раскрыл ее и внимательно осмотрел лежащее там колье, симпатичное, но довольно скромное и, я бы даже сказала, невзрачное по сравнению с великолепием прочих недрагоценных драгоценностей. Тонкое плетение прихотливо изогнутых из белого металла листиков, усыпанных мелкими прозрачными камушками, прерывалось четырехлепестковыми цветочками уже из камушков синих. Такой же камушек, но чуть покрупнее, и не круглый, а продолговатый, отмечал центр колье, синей капелькой свисая с переплетенных листочков.

— Что скажешь? — поинтересовался напарник.

— Симпатичная вещичка. Простенько, но очень мило. Я бы, пожалуй, от такого колье тоже не отказалась.

Напарник посмотрел на меня, на Рестаева, снова на меня и хмуро скомандовал:

— Оформляй изъятие!

— Все или только… — Я кивнула на коробочку, стараясь не показать удивления.

— Все. — Гоша помолчал и обратился к Андрею Борисовичу: — Мы бы хотели взять эту шкатулку на время. Рита сейчас сделает опись, а фотографии мы, с вашего разрешения, распечатаем в офисе и передадим вам чуть позже. Но можно распечатать и на компьютере вашего администратора, или просто вам на Ватсап переслать… ах да, у вас же нет телефона…

— Да какая опись. — Теперь снисходительной улыбки удостоился Гошка. — Вы что же, решили, что это настоящее? Уверяю вас, все эти побрякушки вместе не стоят пирожка с капустой. Цветные стекляшки, грубая работа, только для сцены и годится, так что никаких проблем, забирайте, пожалуйста. Хотя я не понимаю, зачем они вам могут понадобиться.

— Тем не менее, — строго нахмурился напарник. — Рита, займись!

Как обычно… Гошка всегда спихивает скучную бумажную работу на меня. Впрочем, продолжать стандартный осмотр, не рассчитывая что-нибудь найти, занятие не намного более интересное. Поэтому я пристроилась за одним из столов и прилежно принялась переписывать содержимое «малахитовой шкатулки» покойной Галины Костровой. Заняло это у меня без малого час. Гошка за это время тщательно проверил все уголки, которые, по его мнению, годились для устройства тайников, и ожидаемо ничего не нашел. Но мне показалось, что последние минут десять он, скорее, просто тянул время, имитируя бурную деятельность и ожидая, когда я закончу разбираться с театральной бижутерией. По крайней мере, как только я расписалась на последнем листке и разложила опись на столе, чтобы сфотографировать, напарник объявил:

— Я тоже закончил! Больше у меня к этому помещению вопросов нет!

После чего, хотя Рестаев отмахивался и уверял, что доверяет нам целиком и полностью и что безделушки в шкатулке не стоят бумаги, использованной на их перечисление, все-таки вручил ему опись и еще раз пообещал приложить фотографии, как только мы их распечатаем. Мне очень хотелось спросить у Гошки, что же такого важного он углядел в ворохе спутанной театральной бижутерии, но не обсуждать же эту тему при клиенте! Я убрала ларец в специальный пакет для улик большого размера и вопросительно взглянула на напарника:

— Идем дальше?

— Да. Андрей Борисович, проводите нас, пожалуйста, в гримерную Каретникова.

* * *

Мужская гримерная мало чем отличалась от женской — те же столики с зеркалами, та же россыпь баночек и тюбиков, такой же диван… Я посмотрела на диван и поежилась. Кострова, по крайней мере, умерла на сцене, а тело Алексея еще несколько часов назад остывало именно на этом мягком очень удобном диване. Господи, неужели кто-нибудь согласится на него теперь хотя бы присесть?! Судя по всему, в голове у Рестаева мелькнула подобная мысль, потому что он нервно покосился на диван, обошел его по широкой дуге и неловко пристроился в одном из кресел.

— Продолжаем работать, — жизнерадостно объявил Гошка. — Андрей Борисович, подскажите, кто здесь где обретается?

— Олег Стрелков, Станислав Савицкий, Дмитрий Гараничев, — протараторил Рестаев, указывая пальчиком на соответствующие столы. — Ну и Алексей… теперь-то уж… вот его место.

У мужчин результат осмотра был не намного полезнее, чем у актрис. То есть мы, конечно, обнаружили кое-что: три упаковки презервативов в столе у Олега, початую бутылку коньяка у Савицкого, упаковку с новыми носками у Каретникова и незаконченное вязанье у Гараничева. Полочку над его столом украшали вязаные поросенок, сова и симпатичная лопоухая собачка, но все это для нас никакого интереса не представляло.

* * *

Уже в машине, устраиваясь за рулем, я спросила:

— Гоша, а что случилось? Нет, я поняла, что тебя это колье насторожило, но что с ним не так? Обыкновенная бижутерия, по сравнению со всем остальным, что в этой шкатулке, даже простоватая.

— Ну, Ритка, ты даешь! Мы кого столько лет учим! Ты реально ничего не поняла? Давай, рассуждай с самого начала: открыла ты эту коробку — и что увидела?

Мне очень хотелось обидеться и гордо промолчать. Или, наоборот, сказать что-нибудь очень-очень язвительное, чтобы даже моего толстокожего напарника проняло. Но если вдуматься… Гошка же не просто так хамит, он действительно недоволен. А что с этим ларцом не так, что я пропустила? Ну, свалены украшения кучкой, так что сразу и не возьмешь, распутывать надо, иначе подцепишь бусы, а за ними целый комок изумрудов-бриллиантов тянется. Я по драгоценностям не большой специалист, но Гошка прав: короткий курс лекций Ниночка мне прочитала. И если в первый момент я ахнула, то со второго, так сказать, взгляда поняла, что настоящими камнями там и не пахнет, такого размера может быть только театральная бижутерия. А колье, на которое Гошка сделал стойку? Оно единственное лежало в коробочке и выглядело… да, рядом с сияющими булыжниками изумрудов, камешки совершенно не смотрелись — и мелкие, и не яркие, и оправа слишком тонкая — ювелирная работа… ювелирная? Стоп! Это что же, среди нахальной бижутерии лежало настоящее колье? А если оно настоящее, то что там за камни? Бриллианты?

— Догнала? — Гошка наблюдал за мной.

— Но как же?.. — не совсем внятно ответила я. — И Рестаев? Он что, не знал?

— Судя по тому, как легко он отдал нам шкатулку, милейший Андрей Борисович действительно ничего не знал. И даже не понял, что мы ему показываем.

— Нич-чего не понимаю! Кострова держала настоящие бриллианты среди театральных украшений, зачем? И откуда она, вообще, его взяла?

— А вот это, я думаю, и есть основной вопрос, на который нам надо ответить.

* * *

В офисе нас, как и обещал шеф, ждали. Гошка, не отвлекаясь на демонстрацию содержимого шкатулки, сразу достал из коробочки колье и аккуратно разложил его на столе.

Ниночка ахнула, а Баринов уважительно покивал:

— Серьезная вещь.

На мой взгляд, такое определение слабо подходило — колье было изящным, элегантным, воздушным… серьезной здесь могла считаться разве что цена.

— А кстати, сколько это может стоить?

Мужчины не ответили, они дружно посмотрели на Ниночку. А она взяла украшение со стола, положила на ладонь, слегка покачала, словно взвешивая, потом поднесла к глазам и с минуту внимательно рассматривала.

— Граммов двадцать пять, не меньше. Белое золото, бриллианты, сапфиры… Бриллианты мелкие, но их много, а сапфиры побольше чем на полкарата потянут, каждый. Плюс работа… по самым минимальным прикидкам, тысяч триста.

— Серьезная вещь, — повторил Баринов.

— Как ты сказала, Ритка? — ухмыльнулся Гошка. — Простенько, но мило?

Я покраснела.

— Оно же вместе со всей этой ерундой лежало. Я и подумать не могла…

Ниночка непочтительно вывалила на стол все содержимое шкатулки, разворошила получившуюся неопрятную кучу, поблескивающую фальшивыми камнями.

— Да, больше здесь ничего интересного нет. Но почему Кострова держала дорогую вещь в гримерке, у всех на виду? Даже странно, как у нее до сих пор это колье не украли?

— А может, она его так прятала? — неуверенно предположила я. — Кто будет искать действительно ценную вещь среди дешевых подделок? И даже если случайно увидит… я вот тоже решила, что это просто так, бижутерия.

— Интересная мысль. — Шеф задумчиво посмотрел на меня. — А зачем?

— Что зачем? — не поняла я.

— Зачем прятала, — подсказала Нина.

— Хм, действительно, зачем? Ну, купила она это колье или подарил кто… хвастаться — понимаю, носить — понимаю, но прятать?

— И это возвращает нас к вопросу, который у нас с Риткой возник первым, — негромко заметил Гошка. — Откуда у Костровой появилось это колье?

— Вариантов, собственно, только два, — живо откликнулась Ниночка. — Купила или подарили. Причем я ставлю на подарок, Кострова не из тех женщин, что сами себе украшения покупают.

— Есть еще третий: одолжила поносить.

— Ага, погуляла по гримерке, покрасовалась и бросила в шкатулку с бижутерией. Да и вообще, подумай, Ритка, если бы у тебя было колье за триста тысяч, ты бы его дала кому-нибудь поносить?

Я честно подумала и призналась:

— Нет. То есть я просто не представляю, что у меня может быть вещь, которая стоит триста тысяч, но если бы была, то фиг бы я ее кому дала. Даже Маринке!

Сестренка моя — талантливая вымогательница, и от полного разорения гардероба меня спасает только то, что вкусы у нас совершенно не совпадают. Но если какая-то из моих одежек вдруг вызывает у нее интерес, Маринка клянчит и подлизывается до тех пор, пока я не сломаюсь и не дам разрешение хотя бы померить и хотя бы разок сходить в консерваторию. После этого у нее в голове что-то щелкает, и она искренне начинает считать приглянувшуюся вещь своей. А если говорить о том, что попроще, например, о колготках, то она без зазрения совести просто таскает их из моего ящика. Дескать, а в чем дело? Тебе что, для единственной сестры колготки жалко? Но такое колье — это не колготки, колье Маринка не получит, фигушки!

Я немного увлеклась, представляя, как отстаиваю колье, не позволяя Маринке даже ручки загребущие к нему протянуть, что прослушала, как началось обсуждение уже другой версии.

— А если она просто украла?

— Не. — Ниночка энергично помотала головой. — Как ты себе это представляешь? Это же актриса, примадонна!

— А примадонны что, не люди? — удивился Гошка. — Пришла в гости, а там колье вот такое плохо лежит… ручки-то и зачесались. А что, одно легкое движение, и такая красота в кармане. Вот только что потом с ним делать? В люди не наденешь, продать тоже стремно. Только и остается, что смешать с театральной мишурой и в гримерке примерять иногда. По-моему, все гладко!

— Что ж тут гладкого? — простодушно удивилась я. — Рисковать, воровать, и для чего? Чтобы в гримерке перед зеркалом повертеться?

— Если бы сама купила, — рассудительно заметил шеф, — то муж, скорее всего, знал бы. Хотя Андрей Борисович человек своеобразный. Вы у него прямо не спросили?

— Нет. Но я колье из коробочки вынул, сверху на все эти стекляшки положил и под нос ему сунул. Рестаев только отмахнулся, даже опись брать не хотел.

— М-да… И каков, по-твоему, шанс, что его супруга получила это колье легально?

— Ноль процентов, — отрезал Гошка. — В легальных бриллиантах Кострова по всему театру продефилировала бы неоднократно, чтобы все увидели и позавидовали. И это событие еще месяц обсуждалось бы. А мы с Риткой ничего такого не слышали. Так что цацки ворованные, можно не сомневаться.

— Допустим. Но сама она их где-то… позаимствовала или получила в подарок? Рита, ты ее хоть и недолго, но видела. Как считаешь?

— Положим, видела я ее только на сцене, когда она Софью изображала, и в это время Кострова ни у кого ничего украсть не пыталась. Но если принять во внимание то, что я о ней слышала… Покойница была женщиной не особо совестливой. Специально воровать — планировать, готовиться, самой ручки пачкать, это нет, этим она заниматься не стала бы. А вот если бы ей попалось случайно не то чтобы совсем бесхозное колье, но без законной хозяйки поблизости, прихватить между делом не побрезговала бы. И искренне считала бы это не воровством, а довольно удачной шуткой. Но рассказывать об этом никому бы не стала, даже мужу… разве что с подругой поделилась бы, если бы уж очень захотелось похвастаться.

— А кто у нас подруга?

— Наиболее близкой можно считать Шурочку, Александру Уварову. Они не то чтобы прямо совсем задушевные, но отношения хорошие, и они… как бы это точнее выразиться… они понимают друг друга. Ну и Каретников… был. Тоже своего рода подружка.

— С Каретниковым уже не поговоришь, а у Уваровой надо обязательно спросить, знает ли она про это колье.

— В плане, Сан Сергеич, — откликнулся Гошка. — Завтра мы с Риткой по всем еще раз пробежимся. Может, какую сплетню и ухватим за кончик. Но, конечно, хотелось бы знать, откуда это колье, кто его законная хозяйка? Ниночка, ты же у нас волшебница, что скажешь?

— Так, навскидку, ничего, — нахмурилась наша штатная фея. — Если оно где и мелькнуло, то я не обратила внимания. Конечно, надо посмотреть, но быстро результат не гарантирую. Мы ведь даже не знаем, кража это была или грабеж, только это колье пропало или целая коллекция… разве что повезет, и оно само выскочит.

— Мне кажется, это не одиночное украшение, а часть гарнитура, — осторожно предположила я. — Я, конечно, небольшой специалист в ювелирке, но такое колье — вещь статусная. И просто требует вечернего платья и соответствующего комплекта: серьги, кольцо и браслет.

— Согласен, — энергично кивнул Гошка. — Но тогда странно получается: такие комплекты обычно держат вместе. Ладно платье, его не обсуждаем, но если Кострова получила возможность приватизировать колье, то почему прилагающиеся к нему колечки-сережки не прихватила?

— Значит, не дотянулась, не было их рядом.

— Девочки, ну-ка прикиньте ситуацию. Как колье могло оказаться в стороне от остальных частей гарнитура?

Мы с Ниной переглянулись.

— Допустим, — начала я, прикрыв глаза и слегка покачивая головой, — допустим, я нарядилась в шикарное вечернее платье, обвешалась бриллиантами, макияж соответствующий… и отправилась… отправилась… куда я отправилась? В гости, в театр, на вернисаж?

— Суаре, парти, рандеву, коктейльная вечеринка, — нежным голоском пропела Ниночка.

— И коктейльная вечеринка, — согласилась я. — И все прочие злачные места, которые объединяет только одно. — Я открыла глаза. — Ни в одном из них нет необходимости снимать колье.

— А если она и не снимала? Если оно само? Застежка, например, сломалась, колье и соскользнуло незаметно? У меня однажды бусы так порвались, из речного жемчуга: я их не трогала, не зацепила ничем, просто шла, а нитка вдруг порвалась. Бусины так и посыпались на асфальт! Мы с подружкой полчаса на коленках потом ползали, но почти все собрали…

— Застежка крепкая, держит хорошо, — возразил Гоша и, подтверждая свои слова, подцепил украшение указательным пальцем и покачал над столом. — Следов ремонта тоже нет. И потом, сама подумай: у тебя жемчуг посыпался, и ты сразу заметила, а в этом колье веса побольше будет. Я себе не представляю, как женщина может такую вещь потерять и не заметить.

— А если женщина пьяная? — негромко уточнил шеф.

— Ну… если сильно пьяная… вусмерть… тогда, конечно.

— То есть первая версия, — деловито подвела итог Нина, — неизвестная нам хозяйка колье, будучи в состоянии сильного алкогольного опьянения, в неизвестном нам публичном месте потеряла колье. А Кострова это колье заметила и, вместо того чтобы вернуть украшение по принадлежности, прибрала себе. — Нина замолчала, обвела нас строгим взглядом и спросила: — А почему никому не сказала? Не украла ведь, нашла, так почему не похвасталась?

— Потому что прекрасно знала, кому принадлежит колье, — не задумываясь, ответил Гоша. — И если это было на каком-то мероприятии для избранных… нашла и не отдала? Значит, украла.

— Пожалуй, — согласился шеф. — Первую версию принимаем. Еще варианты? Рита?

— А больше у меня вариантов нет. — Я немного растерялась. — В смысле вариантов потерять колье. Если я, вся такая нарядная, отправилась на вечеринку и не напилась там, как Гоша говорит, «вусмерть», то я не представляю, как могла не заметить пропажу украшения.

— Какая же ты у нас чистая и неиспорченная, Риточка, — нежно выдохнул Гошка. — А я вот тебе сразу могу предложить, например, продолжение банкета где-нибудь в номерах, с любовником. Там, естественно, она сняла не только платье, но и колье. А утром дамочка заторопилась, засуетилась, платьишко-то натянула, а колье забыла.

— Тогда колье прибрал любовник, а не Кострова. Или ты думаешь?.. — Ниночка сделала многозначительную паузу.

— Не, ничего такого про покойницу я не думаю, — тут же открестился Гошка. — Тем более что тогда это был бы честный подарок, и Галина не задержалась бы продемонстрировать его всему театру.

— А я вот версию подарка так сразу отметать не стала бы, — задумалась я. — Просто та женщина, хозяйка колье, подарить-то его подарила, но не хотела, чтобы об этом узнали.

— Интересный поворот. — Александр Сергеевич устремил на меня заинтересованный взгляд. — И кто именно не должен был узнать, что эта женщина подарила Костровой колье?

— Ну-у… например, тот, кто сначала купил гарнитур этой женщине. Муж, наверное? Или любовник? — Я стрельнула глазками в сторону напарника и с трудом сдержала желание показать ему язык. Да, я знаю и такие слова и умею их произносить! И нечего меня обзывать чистой и неиспорченной!

— Одна женщина дарит другой женщине дорогое украшение и никому об этом не рассказывает. — Шеф поднял правую руку и загнул мизинец. — А та, что подарок получила, тоже молчит, не хвастается. — К мизинцу добавился безымянный палец. — Ты имеешь в виду, что это был шантаж?

— Э-э? — Ничего такого я в виду вовсе не имела. Но если рассмотреть ситуацию так, как ее представил Баринов… да, похоже, здесь можно говорить о шантаже.

— Кострова — шантажистка? — Гошке эта идея не особенно понравилась. — Не знаю, не знаю… разве что случайно? Что-то случайно узнала, возможно, сначала хотела просто пошутить, намекнула… наверное, даже удивилась, когда получила колье. И до последней минуты считала все забавной шуткой… — Он нахмурился и повторил уже с вопросительной интонацией: — До последней минуты?

— А вот теперь, пожалуй, складывается, — удовлетворенно кивнул шеф.

— Но кого она могла шантажировать? Чем? И где, в театре? — всплеснула руками Ниночка.

Шеф прищурился:

— Оч-чень правильные вопросы. И именно на них теперь нужно найти ответы.

— В театре вряд ли, — покачал головой Гошка. — Не представляю, у кого из актрис могли быть такие украшения.

— А у не актрис?

— У не актрис тем более. Вахтерша или костюмерша на это колье за всю жизнь не заработают.

— Я думаю, надо все-таки танцевать от этих камушков. — Ниночка дотянулась до колье, постучала по нему карандашом. — И опять-таки, вряд ли она их получила в подарок на день рождения, вещичка явно паленая. Если Кострова и не украла ее сама, то она или купила заведомо краденую вещь, или получила ее в качестве платы за молчание.

Я очень хотела возразить. С моей точки зрения, подозревать Галину Кострову в воровстве было более чем нелепо. Подумайте сами, зачем благополучной женщине, известной актрисе, у которой наверняка имеется и собственная, совсем неплохая коллекция украшений, чужие бриллианты? И всего несколько лет назад я с полной уверенностью заявила бы — такие женщины не воруют. Увы. За время моей работы в «Шиповнике» приходилось мне сталкиваться с самыми невероятными случаями. И я точно знаю — воруют. И богатые воруют, и успешные, и морально устойчивые, и политически грамотные… Не ради куска хлеба, конечно, совсем по другим причинам, от совершенно мне, например, непонятного желания пощекотать нервишки, до банальной зависти, но — воруют! И ручаться, что Галина Кострова ни одной из подобных слабостей не подвержена, я бы не стала. Ясно одно: покойная прима драмтеатра не была наивной дурочкой, следовательно, каким бы образом колье ни попало ей в руки, Галина не могла не понимать, что происхождение колье не может не быть криминальным.

— Согласен. — Шеф тоже посмотрел на колье. — Ниночка, сможешь что-нибудь найти?

— Постараюсь, Сан Сергеич. Есть у меня мысли кое-какие…

— Хорошо. Значит, ты ищешь все по колье. Рита, Гоша, снова пробегитесь по театру уже на эту тему. Любые сплетни, разговоры, намеки… ну, вы сами все знаете.

— Будет сделано, — отсалютовал напарник. — Да, а почему вы не рассказываете, что там, на записи с камеры было?

— Потому, что ничего интересного не было, — проворчал Баринов. — Рестаев сидел там, плакал… Директор к нему заходил, и одна из актрис, кажется, Холодова ее фамилия, — осталась с ним, утешала. Пару раз парнишка заглядывал, в сером свитере не по размеру…

— Женя, помощник режиссера, — кивнула я.

— Он про какого-то Панкратова пытался спросить, но актриса его выгнала. Еще несколько человек выражали соболезнования… Ниночка копию сделала, к документам для Сухарева приобщила.

Собственно, на этом совещание и закончилось. Ниночка вернулась к своему компьютеру, а мы еще немного посидели, составляя план — как, с кем и в каком порядке будем завтра вести беседы, какие «крючки» забрасывать и на что обращать особое внимание. Потом Баринов потянулся и посмотрел на часы:

— Ну что, хватит на сегодня? По домам?

— По домам? — Я тоже взглянула на часы: половина двенадцатого, мама, пожалуй, уже легла. Значит, очередная лекция на тему: «Как правильно выбирать мужчин» мне не грозит. — Да, пора по домам.

* * *

На следующее утро Гоша заехал за мной пораньше, но Нина и Баринов уже были на месте.

— Восхищайтесь, восторгайтесь, ахайте и преклоняйтесь! — пропела Ниночка, едва мы с Гошкой закрыли за собой дверь. — Давайте сразу к Сан Сергеичу!

Разумеется, мы послушно шмыгнули в кабинет, заняли обычные места и преданно уставились на нашу фею.

— Итак! — Ниночка взмахнула карандашом, словно волшебной палочкой. — Это было непросто, это было сложно, а на самом деле это было очень сложно, но я справилась! Я нашла это колье!

— Ну-ну. — Гоша слегка наклонился вперед.

— Совсем недавно эта бриллиантовая прелесть, вместе с браслетом, кольцом и сережками составляла гарнитур — Ритка оказалась совершенно права, — и гарнитур этот принадлежал мадам Завойтовой!

— Однофамилица или?..

— Никаких однофамилиц! Сама госпожа директор галереи современного искусства! Так вот, две недели назад мадам Завойтова этого гарнитура лишилась, а заодно с ним и всех остальных украшений и… секундочку, чтобы не перепутать… — Она провела пальцем по листку, который держала в руках, и кивнула: — Да, около сорока тысяч долларов наличными.

Я ахнула, Гошка тоже не сдержался:

— Нехило!

— Серьезная сумма, — согласился шеф. — А почему мы ничего об этом не слышали?

— Потерпевшая особо не афишировала. В полицию, конечно, заявила, народ работает, но пока ничего не нашли. Кстати, я не уверена, что они так уж стараются, там странная история… никаких улик, все чисто. Следов взлома нет, дверь, судя по всему, открыта ключом, следов обыска нет… То есть некто пришел, взял драгоценности и деньги и ушел. У меня такое ощущение, что ребята не очень поверили в кражу. Думают, что Завойтова сама все прибрала, а в полицию обратилась, чтобы следы замести.

— Зачем? — удивилась я. — Деньги ее, украшения тоже. Ну понадобилось ей их продать, подарить, перепрятать… мало ли? Полицию-то зачем впутывать?

— Может, страховка? — предположил напарник. — Хотя украшения, может, и были застрахованы, но сорок тысяч долларов наличкой никто страховать не будет.

— Страховки не было, — покачала головой Нина.

— Понадобилось быстро собрать много денег так, чтобы муж не узнал? — выдвинул версию шеф.

— Мужа нет. Завойтова живет одна, женщина свободная, состоятельная и самостоятельная. Отчитываться в тратах ей ни перед кем не надо.

— А зачем ей вообще могло понадобиться быстро собрать так много денег, что сорока тысяч долларов не хватило, еще и драгоценности понадобились? — задумалась я. — Может, выкуп нужно было заплатить за кого из близких? Эту версию в полиции не рассматривали?

— Первым делом. Но там не так много родных — родители умерли, братьев-сестер нет, с мужем Завойтова связь не поддерживает, они развелась лет пятнадцать назад, и он сразу уехал из города. Есть взрослые дочь и сын с семьями, несколько человек двоюродных-троюродных, но они все на месте, никто не пропал и никаких неприятностей вроде аварий или арестов — никаких проблем, решение которых требует срочно больших денег, ни у кого не случилось.

— А может, все проще? — спросил, предположил, выдвинул версию, рассуждая, словно сам с собой, заметил шеф. — Могло быть так: Завойтова заметила пропажу, вызвала полицию, а потом, когда выяснилось, что воры и дверь ключом открыли, и точно знали, где деньги-ценности лежат, женщина поняла, что это мог быть кто-то из близких — дети или внуки…

— Только не внуки, самому старшему сейчас всего девять лет. Хотя сын женился на женщине с ребенком, и эта девочка уже взросленькая сейчас, ей… — Нина снова заглянула в листок, — ей девятнадцать скоро будет. Да, это возможно. Если Завойтова решила, что поработал кто-то из семьи, то можно понять, почему она тихо сидит, полицию не тормошит.

— Но тогда непонятно, почему она тихо сидит и не тормошит родных и близких.

— Может, ей неловко? Ну, действительно, как ты подойдешь к сыну или к внучке и спросишь: не ты ли, родной мой человечек, меня недавно обокрал?

— Сорок тысяч долларов наличкой и нехилая кучка ювелирки, — напомнил Гоша. — Даже если эта Завойтова святая… нет, даже святость имеет границы! Она по-любому просто обязана была собрать всех своих родных и устроить им хорошую встряску.

— Но ведь колье оказалось в театре, — вспомнила я. — А Завойтова… где театр, а где картинная галерея?

— В общем, и то и другое имеет отношение к искусству, — с некоторым сомнением сказала Ниночка. — Но надо проверить родственников, не крутится ли кто-то из них в театре. С учетом того, что колье Кострова могла получить в результате шантажа…

— Беспредметный разговор. — Баринов побарабанил пальцами по столу. — Информации у нас недостаточно, а гадать мы можем хоть до послезавтра, только смысла в этом нет. Гоша, изучи все, что Ниночка подобрала по этому делу, и отправляйся к Завойтовой, поговори с ней. Нина, ты еще раз все проверь и уточни данные по родственникам. Кстати, малолеток я бы от подозрений освобождать не стал. Сейчас детишки шустрые, что ему стоит у бабушки шкатулочку с тумбочки прихватить.

— А мне чем заняться? — спросила я.

— То, что вчера наметили: отправляйся в театр. Ищи связи с Завойтовой и ее родственниками. Как-то ведь колье попало к Костровой.

— Сан Сергеич, — деликатно кашлянула Ниночка, — я хотела еще сказать. Я тут покопалась в базе, в архивы заглянула, свела данные, и у меня получилась странная картинка. Эта кража у Завойтовой, она не первая. За последние два года было еще четыре подобных случая. То есть воры открывали дверь ключом, забирали деньги и драгоценности и уходили, не оставив следов и не забыв запереть дверь.

— Оп-па! — обрадовался Гошка. — Но тогда родня Завойтовой, скорее всего, ни при чем. Скорее ловкие профессионалы работают. Кто еще пострадал?

— Вот. — Ниночка перевернула листок и зачитала: — Два года назад, двадцатого февраля, обворовали Сударушкина Н.Н. — хозяина сети пекарен «Сказочная печка».

— За углом, на соседней улице — его магазинчик? — спросил Гоша.

— Да.

— Безобразие, такого хорошего человека обворовывать. Мне там пироги очень даже нравятся.

— Мне тоже, — кивнула Ниночка. — Особенно сладкие. Помните, мы брали, с клубникой и яблоками?

— И ватрушки тоже очень вкусные, — поддержала я.

— Что у него взяли? — Баринов не поддержал разговор о пирогах.

— У него поменьше — полтора миллиона рублей и пять тысяч долларов. Ну, и драгоценности жены. Судя по описи, мадам предпочитала чистое золото, без камней, и ничего особенного, эксклюзивного там не было, обычный ширпотреб. Но много — в общей сложности тысяч на пятнадцать долларов потянуло.

— Понятно. А еще кто пострадал?

— В том же году, в мае, директор филармонии. Уехал с женой на неделю в Испанию, а когда вернулся… — Она развела руками. — Схема та же: дверь открыли ключом, нигде не наследили, забрали деньги и ушли.

— Александр Анатольевич? — удивился Гошка. — Да что ж мужику не везет как, вечно он в неприятности попадает! А что же он к нам не обратился?

Я тоже вопросительно уставилась на Ниночку. Дружеские отношения с директором областной филармонии, Александром Анатольевичем Лосевым сложились еще до моего прихода в «Шиповник» — ребята пару раз помогали ему справиться с некоторыми неприятными проблемами. А потом и мне пришлось потрудиться, отыскивая пропавшую коллекционную скрипку, а заодно и сына Александра Анатольевича, очень неудачно решившего начать самостоятельную жизнь в тот же день, когда исчезла скрипка. Действительно, почему он к нам не обратился?

— Не знаю. У него не так много взяли — около ста тысяч. Долларов он дома не держит, а жена его предпочитает хорошую бижутерию. Так, прихватили пару цепочек, бутылку коньяка «Реми Мартин» и банку компота…

— Какого компота? — Глаза напарника округлились.

— Вишневого, — уточнила добросовестная Ниночка. — Коньяк забрали из бара в гостиной, а трехлитровую банку компота — из холодильника. Не знаю, может, он решил, что отделался малой кровью, а расследование дороже обойдется? Нелепо к нам бежать из-за бутылки коньяка и банки компота.

— Положим, там еще сто тысяч рублей было, деньги немалые. И потом, полицию же он вызвал.

— Так они ему счет за проделанную работу не выставят.

— А за что счет? — усмехнулась Нина. — Ничего же не нашли, я правильно понимаю? Ни денег, ни цепочек, ни ворюг. Ни компота с коньяком.

— Может, опять на сына подумал? — предположил Гошка. — Решил, что это парень на отцовские денежки позарился?

— Вот сам у него и спросишь, — нахмурился шеф. — Почему он решил спустить все на тормозах. Дальше, Нина.

— А дальше, в прошлом году, седьмого марта, пострадал ректор университета. У его жены тоже украшений не так уж много, серьги, пара колечек и цепочка на ней были, а вот из сейфа пачка валюты пропала солидная. Двадцать три тысячи долларов и восемнадцать тысяч евро. Такой вот подарочек к празднику.

— Из сейфа? — слаженным дуэтом удивились мы с Гошей.

— Вот именно! Сейф, правда, старый, без шифров — запирался просто на ключ. Словно ключом и открыт, никаких следов взлома! — Ниночка объявила это так гордо, словно квалифицированная работа взломщиков была ее личной заслугой.

— Профессионалы, — снова уважительно качнул головой Гоша.

— И вишенка на торте: через семь месяцев обворовали приму нашего оперного театра, саму Валерию Барсукову! Но там, как раз наоборот, денег почти не взяли, зато золота и камушков унесли в трех ларчиках на девяносто тысяч евро без малого.

Я ахнула, шеф покачал головой, а Гошка непочтительно присвистнул:

— Живут же люди! А с другой стороны, нам проще, одно же расстройство от этого злата-серебра. Обворовали вот дамочку… А к нам, например, домой ни один серьезный вор и не полезет. Потому что из нашей квартиры, даже если КамАЗ подогнать и всю мебель погрузить, а не только матушкины колечки, им не то что девяноста, девяти тысяч евро не набрать!

Я согласно кивнула. У меня, конечно, есть кое-какие украшения, и зарабатываю я неплохо, но девяносто тысяч евро?..

— И вот теперь, две недели назад, Завойтова, — закончила Нина. — Я в общую схему всю информацию не успела свести, но, по-моему, нет сомнений, что во всех пяти случаях работали одни и те же люди.

— Странный набор потерпевших, — сказала я. — Хозяйка картинной галереи, пирожковый магнат, директор филармонии, ректор университета и оперная прима. Что у них может быть общего?

— Нормальный набор, — не согласился Гошка. — Общего между ними — денежки, которые можно взять, этого для преступников вполне достаточно. Я бы задал другой вопрос: что у них может быть общего с театром?

— А если ничего? — спросила я. — С чего мы вообще взяли, что эти кражи связаны с театром? Колье Завойтовой могло оказаться в шкатулке Костровой совершенно случайно.

Напарник картинно возмутился:

— Ритка, опять?! Сколько тебе одно и то же повторять нужно? Все случайности рассматриваем исключительно в концепции Гегеля! А если по Гегелю, то случай — это у нас что?

— По Гегелю, случай — это непознанная необходимость, — голосом школьницы-отличницы ответила я.

— И поэтому…

— И поэтому ты, Гоша, — перехватил инициативу шеф, — сейчас отправишься выяснять у потерпевших, какая такая непознанная нами необходимость перенесла колье Завойтовой в театр. Рита, займешься тем же самым, но с другого конца. Будешь говорить с директором театра — слегка поделись с ним информацией, посмотришь на его реакцию. Вопросы есть?

* * *

Все-таки люди интересно устроены. В день смерти Костровой народ от меня шарахался: не то что разговаривать не хотели — близко никто не подпускал. А потерлась я в театре пару дней, примелькалась — и пожалуйста! Несмотря на то что статус мой так и не определен официально — вроде представил меня Рестаев как журналистку, а с другой стороны, я и в полиции связи имею… в общем, несмотря на то что фигура я непонятная и полномочия мои никем не подтверждены — разве что начальство меня не гонит, а вполне дружелюбно относится, — люди со мной общаться не отказываются. И рассказывают такое… нет, я все понимаю, творческие личности, особая тонкая душевная организация, но они сами слышат, что говорят? Они сами себе верят? Притомившись от сногсшибательных версий и не менее впечатляющих откровений, я позвонила Гошке.

— Ритка! — обрадовался напарник. — Ты вовремя! Я только что от Лосева ушел. Представляешь, он действительно решил, что это сыночка взялся за старое и снова папочку ограбил!

Разумеется, я возмутилась:

— Ну что за человек! Это он сам за старое взялся — сына черт-те в чем подозревать! А парень и тогда не виноват был, и сейчас, уверена, ни при чем! Ты ему это втолковал?

— Да уж постарался. Александр Анатольевич так обрадовался — смешно смотреть. Вот как у него это в голове укладывается: любит сына, переживает за него и в то же время любой гадости, какая только в голову придет, сразу верит?

— Люди вообще странные существа, — проворчала я. — Ты по делу у него что-то выяснил?

— Если без подробностей, то Александр Анатольевич не большой любитель драмтеатра, но положение обязывает. Поэтому всякие обязательные мероприятия вроде премьер или правительственных концертов исправно посещает. С Рестаевым и Костровой, опять же, в силу своего положения, знаком, а Каретникова не вспомнил. Как я понял, с артистами без звания ему общаться не по чину. А у тебя что?

— Море впечатлений, — печально призналась я. — Прошлась для начала по массовке. Знаешь, я очень рассчитывала на Холодову, но она просто отказалась отвечать на вопросы. Заняла позицию «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю, ничего никому не скажу». Охраняет репутацию театра и Андрея Борисовича лично! И я называла ее самой здравомыслящей? Впрочем, если вспомнить то, что наговорили остальные… Знаешь, я поняла, что в театре работают люди особого склада.

— Служат, — коротко хохотнул Гошка. — В театре не работают, а служат. И кого наши жрецы и жрицы Мельпомены назначили убийцей?

— Каждого первого. Рестаев, потому что узнал, кто ему звонит, и решил примерно наказать жену. Феликс Семенович, потому что у него с Костровой были какие-то денежные махинации и они не поделили прибыль. Марина Холодова таким образом заступилась за Рестаева. Савицкий, потому что он Кострову ненавидел и не скрывал этого. Костюмерша Мартынова, у которой, оказывается, Кострова увела Каретникова. Все артистки, которые могут претендовать на роли Костровой. Все артисты, которые спят с артистками, претендующими на роли Костровой. И все, кто испытывал к покойнице личную неприязнь. В общем, весь коллектив театра в полном составе. Но при этом, разумеется, в этом террариуме собрались исключительно светлые творческие личности, добропорядочные граждане, и ни один из них не способен на совершение такого страшного греха, как убийство.

— Сочувствую. А что насчет колье?

— Тоже пусто. Разглядывали фотографию, ахали, восхищались, но и только. Некоторые дамочки старательно морщили лобики и уверяли, что где-то они что-то подобное когда-то видели, что вот сейчас они поднапрягутся и вспомнят, но, по-моему, это были просто упражнения в актерском мастерстве. Ладно, Гоша, пойду я дальше. У меня сейчас по списку та самая Мартынова, бывшая любовь Каретникова, потом Савицкий и Феликс Семенович на сладкое. А ты куда?

— К Сударушкину, я с ним уже созвонился. А потом с Барсуковой договорился встретиться.

Я пожелала ему удачи, получила ответное напутствие и отправилась к Светлане Мартыновой.

* * *

Добрые театральные дамы уже дали мне описание костюмера Светланы Мартыновой, в котором самым нейтральным определением было «моль бесцветная», и я была готова к тому, что она женщина серая, незаметная, не вызывающая никакого интереса. Но когда я увидела Светлану, то честно не поняла такого к ней отношения. Да, яркой красавицей она не была, но хорошая фигурка и миловидное личико, красивые глаза и густые светлые волосы — Алексея Каретникова, который обратил на нее внимание, вполне можно было понять.

Правда, сейчас девушка выглядела неважно — усталая и бледная. Она подняла на меня потухший взгляд:

— Вы хотели со мной поговорить?

— Да. Я работаю в детективном агентстве. Андрей Борисович хочет, чтобы мы выяснили, кто убил Галину Кострову и Алексея Каретникова.

— И при чем здесь я? Или вы наслушались сплетен и решили, что это я Галину отравила?

Я внимательно посмотрела на нее и покачала головой:

— Нет. То есть сплетен я действительно наслушалась и могу себе представить, что к Костровой вы добрых чувств не питали. Но от неприязни до отравления расстояние большое, и я надеюсь, что вы не откажетесь мне помочь.

— Помочь? — Она слабо усмехнулась. — Чем теперь можно помочь? Алешу не вернешь. — Светлана поежилась, словно ей стало холодно, и обхватила себя руками за плечи. — Да, я не любила Галину. Она не самый приятный человек, с ней сложно было работать. Но в нашем театре, если вы не заметили, мало приятных людей — раз-два и обчелся. Я привыкла. А когда Алеша ушел к ней… конечно, я желала ей… всякого. Но вы правильно сказали, желать зла и убить — это же разные вещи. А уж Алеше… Он ушел от меня к другой, правда, это было очень больно, но все равно он остался вот здесь. — Она легко коснулась груди со стороны сердца. — И потом, он был рядом, он просто был! Я могла его видеть, иногда разговаривать с ним, слышать его голос… а теперь его нет, и меня тоже не стало. Вот я хожу, разговариваю, дышу, что-то делаю, как заводная игрушка, знаете? Просто завод еще не кончился. А когда кончится… знаете, я вчера спать легла и думаю, как бы хорошо было: уснуть сейчас и уже не проснуться — чтобы сердце во сне остановилось, понимаете? Оно не болит, сердце, я его просто не чувствую. Вообще ничего не чувствую. И не болит ничего. У меня с почками с детства проблема, пиелонефрит. А сейчас — как будто и не было ничего никогда. Не болит. Как будто я под наркозом живу. Даже странно, я ведь совсем не одинокий человек, у меня родственники есть, друзья… но с ними тяжело сейчас. Они ничего не понимают. Они все на Алешу за меня были обижены, и теперь… не то чтобы радуются — грех радоваться, когда человек умирает, — но они как будто считают это наказанием ему. По их мнению, он плохо со мной поступил… на самом деле действительно нехорошо, но Алеша ведь ничего и не обещал. Это я сама за ним бегала, мне хоть крупицу счастья… — Она всхлипнула и запрокинула голову, пытаясь удержать слезы, но они все равно покатились по ее щекам. Светлана небрежно смахнула их ладонью и выдохнула горько и безнадежно: — Ах, если бы я забеременела от него! Алеша не хотел, осторожничал, но есть ведь способы обмануть! Почему я хотя бы не попробовала! Если бы я сейчас ждала ребенка, у меня было бы ради чего жить, а так… даже если вы найдете того, кто их убил, легче не станет. Алешу не вернешь, значит, теперь уже все равно.

— И все-таки, — мягко сказала я, — убийц найти надо. Не только для того, чтобы наказать. Это, конечно, важно, но есть и другая сторона. Пока преступники не найдены, под подозрением будут оставаться все, кто работает в театре. Люди честные, порядочные и никак к этой истории не причастные. Вы знаете, что ваше имя упоминается в числе возможных отравителей?

— Нет. Я как-то последними сплетнями не интересовалась, а в цеху при мне ничего такого не говорили. Это, наверное, Шурочка Уварова. Столько времени прошло, а она никак успокоиться не может.

— В смысле? — насторожилась я. Впервые я услышала что-то новенькое. — У вас были какие-то разногласия с Уваровой?

— О чем вы? — горько улыбнулась она. — Какие могут быть разногласия у одной из ведущих актрис с костюмершей? Она просто потребовала, чтобы я ни к ней, ни к ее костюмам близко не подходила. Даже странно, насколько они с Галиной были в чем-то похожи, а в чем-то такие разные.

— Вы хотите сказать?.. У Шурочки с Каретниковым тоже что-то было?

— Разумеется. И это тоже все знают, просто как-то быстро позабыли. Шурочка талантливая женщина и очень умная, она быстро все разговоры погасила, сделала вид, что ничего и не было. Они встречались недолго, потом Алеша познакомился со мной и, как бы это получше выразиться, переметнулся ко мне. Шурочка существо возвышенное, вся в искусстве, а я обычная мещанка. За ней нужно ухаживать, а я сама ухаживаю и забочусь, Шурочку надо вести в ресторан, а я стряпаю пельмени и пирожки… Алеша очень любил домашние пирожки с картошкой.

— И все-таки потом он выбрал Галину.

— Он не выбирал. Это она его выбрала. Я не знаю, зачем он ей был нужен: может, просто лестно было, что самый красивый мужчина в театре перед ней на коленях стоит…

— А он стоял? — искренне удивилась я. Как-то сложно представить на коленях перед женщиной, пусть даже очень красивой и в которую он влюблен, Гошку, например. Да и остальные мужчины, которых я хорошо знаю, — папа, Сан Сергеич, Витька? Папа может встать на колени перед мамой? Может, наверное, только зачем? А Сан Сергеич перед своей женой? Тем более Витька… его я вообще на коленях не представляю.

— Еще как. Галина любила, когда он демонстрировал свои чувства, специально подгадывала, чтобы побольше народу видело. Артистический темперамент, понимаете?

— Не понимаю, — честно призналась я. — И ваши театральные страсти меня немного шокируют.

— Да уж, со стороны наш серпентарий смотрится эффектно. — Она слабо улыбнулась. — Все готовы сожрать всех, но мгновенно объединяются против того, кто сумел пробиться на местечко под солнцем. Одна Марина немного в стороне и пытается удержать народ в рамках приличий. И это не только артистов касается, у нас в костюмерном цеху, знаете, какие интриги! Половина девчонок мечтает от шитья да глажки на сцену перебраться… а что, были такие случаи в истории.

— И вы? — не удержалась я.

Щеки Светланы слегка порозовели.

— Разве только в молодости, когда я только пришла в театр. Но оказалось, что мне на сцене некомфортно.

— В смысле?.. Вы что, пробовали?.. Прямо играли?..

— Ну уж, играла… так, выходила в массовке. У нас многие так подрабатывают, зарплата-то небольшая.

— Интересно. — Наверное, я не смогла скрыть зависти, потому что Светлана снова улыбнулась.

— Да ничего особенного. Нервно, шумно и сквозняки. Но если хотите попробовать, попросите Андрея Борисовича. В «Горе от ума» еще одна барышня на балу лишней не будет. Постоите у стеночки, помашете веером… может, вам и понравится

Я на секунду прикрыла глаза. Ах, выйти на сцену, по-настоящему, как настоящая актриса, в бальном платье, с высокой прической, в фальшивых бриллиантах… а кстати, о бриллиантах! Я моргнула и торопливо достала из сумки фотографию.

— Светлана, у меня к вам еще вопрос есть. Вы в театре ни у кого такого колье не видели?

— Н-не знаю. — Она слегка запнулась, внимательно изучая цветное изображение. Фотографию Ниночка сделала качественную, колье получилось «как живое». — Кажется… я не очень хорошо в этом разбираюсь, я больше по тканям. Но я думаю, что это не наше, не реквизит, я имею в виду. Красивые бусики, но уж очень мелкие детали, их со второго ряда уже не разглядишь. Наши камушки сияют так, что на балконе видно. Но такое ощущение, что где-то я встречала похожее… Может, у Марины? Она у нас главная любительница ювелирки. Галина тоже увлекалась… или Шурочка? Она в украшениях толк знает, Алеша говорил. Да, если я это колье видела, то, скорее всего, у Галины или у Шурочки… точно! Дверь в гримерку была открыта, а я мимо проходила! Они меня не видели, да и я их тоже, только отражение в зеркале — Галина колье примеряла, а Шурочка на нее смотрела. Но за то, что колье было точно такое, — она постучала коротко остриженным ногтем по фотографии, — не поручусь. Я же только взгляд бросила мимолетно и прошла, даже здороваться не стала. Зачем на себя внимание обращать — не заметили они меня, и слава богу.

— Значит, говорите, Кострова примеряла, а Уварова смотрела, — медленно повторила я. — И когда это было?

— Неделю или две назад.

— А поточнее не вспомните?

— Ну… я тогда шла со склада, у нас тесьма закончилась, а нужно было срочно камзол поправить Савицкому, он где-то гвоздь нашел… А срочно, потому что «Дама-невидимка» в тот вечер шла, не может же народный артист в драном камзоле на сцену выходить. Значит, это было, сейчас соображу…

— Это было, — я уже торопливо листала блокнот, в который подколола и листочек с афишей, — это было в прошлую среду, восемь дней назад!

— Да, получается, так, в среду. Надо же, совсем недавно… Галина с таким удовольствием перед зеркалом вертелась, веселая, даже напевала что-то. Она часто, когда в хорошем настроении, что-то себе мурлыкала под нос. Причем песенки такие… специфические. Точно, в тот раз она напевала что-то вроде «гоп-стоп-дуба», я блатной шансон плохо знаю. А Шурочка… мне ее хуже было видно, она боком стояла, но мне показалось, что она сердится. У нее губы очень красивые, полненькие такие, причем это от природы, никакого силикона. Но я заметила, когда она злится, то губы вытягивает так, в ниточку, и они совсем бледные становятся. Ей не идет злиться, поэтому она всегда такая… жизнерадостная.

— Как интересно. У вас острый взгляд, Светлана, и вы многое замечаете.

— Так ведь не о чужих людях речь идет, — горько улыбнулась она. — Бывшая любовница моего любовника и та, которая сделала меня бывшей. Конечно, я многое замечаю.

* * *

Народный артист России Станислав Савицкий меня разочаровал. На сцене он выглядел гораздо интереснее — немолодой, но еще красивый импозантный мужчина. Сейчас же передо мной сидел, небрежно откинувшись на спинку кресла, довольно несимпатичный, морщинистый и, я бы даже сказала, какой-то облезлый дядечка в рыжем замшевом пиджаке. То, что держался он с апломбом героя-любовника, совсем не улучшало моего впечатления.

— Так вы, значит, частный сыщик. — Савицкий окинул меня снисходительным взглядом. — Довольно неожиданно. Честно говоря, даже не знаю, как с вами разговаривать.

— Откровенно, — предложила я, демонстрируя фирменную улыбку.

Савицкий приподнял брови:

— Откровенность с продажными полицейскими? Издеваетесь?

Хм. Господин Савицкий, которого в театре именуют эсэсовец, хочет сразу задать рамки и поставить меня на место? Ну-ну. Я и когда в школе работала, не позволяла с собой так обращаться, а уж теперь, после Гошиной дрессировки… Конечно, как актриса я вам не ровня, но поиграем, Станислав Сергеевич, поиграем.

Я продолжала держать улыбочку, но добавила немного металла в голос:

— Мы не полиция. Мы работаем за деньги, на того, кто нас нанимает, то есть продажны по определению. Поэтому не пытайтесь меня оскорбить, лучше подумайте о том неприятном положении, в котором вы оказались.

— И в каком же это положении я вдруг, в таком неприятном, оказался? — Савицкий произнес эту реплику с аристократической надменностью, но я не торопилась разразиться аплодисментами, а только пожала плечами:

— Вы подозреваетесь в двойном убийстве. Достаточное основание, чтобы забеспокоиться. А с учетом той информации, которой мы располагаем… — Тут была очень уместна многозначительная пауза, и я ее сделала.

Станислав Сергеевич слегка подобрался в кресле:

— Не понимаю, о чем вы говорите!

— О ваших взаимоотношениях с покойной Костровой, разумеется. Очень скверных, надо сказать, взаимоотношениях. И свидетелей угроз, на которые вы не скупились, более чем достаточно.

— При чем здесь какие-то свидетели? — Он явно забеспокоился. — Свидетели вам наговорят… да, мы с Галиной были не в самых лучших отношениях, бывало, и на повышенных тонах разговаривали. И что теперь? Мы, творческие люди, имеем право на некоторую вспыльчивость! Возможно, я когда-то в сердцах что-то такое и говорил, но, уверяю вас, Галина тоже в ответ не молчала! Если хотите, это мы таким образом на спектакль настраивались! А что? Грибов, вон, говорят, на сцену не выходил, пока не рассмешит кого за кулисами до истерики, а мы с Галиной скандалили… между прочим, очень повышает тонус!

— Конечно, конечно, — приняв скучающий вид, покивала я. — Никаких ссор, никаких угроз, чистый темперамент, и про убийство вам ничего не известно… — Я слегка наклонилась к нему и, резко сменив тон, спросила: — Про колье тоже никогда не слышали?

— Колье? — Он явно изумился. — Но откуда вы… да и при чем здесь колье? То есть, — он постарался взять себя в руки и снова принять небрежно-рассеянный вид, — я вообще не понимаю, о чем речь. Какое колье?

— Вот это. — Я медленно расстегнула сумку, медленно вытянула из нее фотографию и медленно протянула ее Станиславу Сергеевичу. — Или соврете, что никогда его не видели?

Народный артист молча смотрел на фотографию. То, что украшение ему знакомо, я уже поняла. И также понятно было, что сейчас он пытается просчитать линию поведения — что выгоднее, сказать правду или уйти в глухую несознанку. Я решила, что пора ему помочь, и доверительно коснулась замшевого рукава:

— Бросьте, Станислав Сергеевич. Эту тайну вам уже не сохранить. И потом, есть же свидетели.

— Пропади они пропадом, ваши свидетели, — без тени эмоций сказал он. — Откуда вы, интересно, про него узнали? Марина? Не думаю, что ей было что-то известно. Феликс не в курсе был, я уверен, а Олежка ничего без команды Шуры не сделает. Получается, Шура? Но зачем ей?

— А если это Рестаев? — Я ничего не понимала в довольно бессвязном бормотании эсэсовца, но очень хотела, чтобы он продолжил рассуждения.

— Этот блаженный? — отмахнулся Савицкий. — Он хороший режиссер, но не понимает, что его время прошло. Думаете, «Горе от ума» будет иметь успех? Как бы не так! Сейчас нужен эпатаж, а у него что? Иллюстрация классики. Как Грибоедов написал, так и ставить будем. Кому это интересно?! Вот если бы Андрей Борисович послушал умных людей, немного поработал бы с пьесой, то и денежка бы дополнительная капнула за инсценировку, и спектакль бы оживился. А всего-то — сделать Софью наркоманкой, а Фамусова педофилом… тут даже текст не надо дописывать, просто добавить сцену с балетом из нимфеточек — они такого натанцуют, пальчики оближешь! Молчалин со Скалозубом — гей-пара, тут тоже текст не нужен — на взглядах, на жестах так можно отыграть, зритель кипятком от восторга писать будет! Чацкий, из дальних странствий возвратясь, привез букет срамных болезней и теперь ищет доктора — тут, конечно, придется пару слов дописать… зато вставить, как Лиза жонглирует тарелками, вообще как от нечего делать!

— Колье, — сухо напомнила я. — Рестаев.

— А что Рестаев? — сразу поскучнел он. — Прошлый век, никакого драйва. Он про это колье и не знал наверняка.

— Допустим. А что вы про него знаете?

— На самом деле ничего. То есть я ничего не знаю точно. Так, кое-что услышал краем уха… люблю, знаете ли, быть в курсе всех дел. Вам, наверное, про меня уже всяких гадостей наговорили — и сплетник я, и людей стравливать мастер, и вообще, человек, — он неопределенно покрутил ладонью в воздухе, — крайне нехороший. Наговорили, так ведь?

— Не то чтобы именно такими словами, — осторожно ответила я.

— Значит, еще хуже выражались. — Странно, но он выглядел очень довольным, поэтому я рискнула добавить:

— Скажем так, репутация у вас немного хуже, чем у медового пряника.

— А медовому прянику в театре делать нечего, — надменно заявил он. — Да, у меня репутация негодяя, и, прошу заметить, заслуженная репутация, многолетними трудами заработанная! Чтобы тебя эсэсовцем прозвали, это, согласитесь, постараться надо!

— А… зачем? — Нет, с этими артистами работать просто невозможно — здесь каждый первый своими откровениями меня в ступор вгоняет! И я чувствую себя не серьезным профессионалом, а девчонкой-бестолковкой. — Действительно, зачем вам это нужно?

— Разумеется, для удовольствия! И немного для работы. Вот вы палочкой в муравейник никогда не тыкали?

— Палочкой в муравейник? — Я окончательно потеряла нить рассуждений народного артиста.

— Именно! Очень увлекательное и познавательное занятие. Представьте: идете вы по лесу, или где там еще большие муравейники водятся, и вдруг перед вами инженерное сооружение — почти метр в диаметре и высотой по колено. Но это вам по колено, а мурашам, которые этакую махину выстроили, она, наверное, покруче любого небоскреба кажется. И вот они бегают, муравьишки, все при деле, свои дорожки у них, свои дела, дисциплина высочайшая. У каждого свое предназначение, каждый свой маневр знает и исполняет, ну просто не живые существа, а мини-роботы. А если взять палочку, да с замаха ее в этот муравейник воткнуть, да пошерудить от души. — Станислав Сергеевич, верный заветам великого Станиславского, настолько достоверно изобразил, как он втыкает воображаемую палочку и шерудит ею, разваливая воображаемый же муравейник, что меня передернуло. — Вот тут они и оживают! Тут они начинают уже не по дорожкам своим бегать, не по тому, кому куда предписано, а куда душа погонит! Кто с палкой воевать бежит, кто королеву их муравьиную спасать, кто яйца в безопасное место тащит, а кто и просто разбегается — таких тоже хватает. И наблюдать за этим весьма поучительно.

— То есть, — мне пришлось слегка откашляться, прежде чем я смогла продолжить, — вы хотите сказать, что театр — это что-то вроде муравейника?

— А разве нет? — тонко улыбнулся он. — Андрей Борисович — наша королева, в цехах костюмеры всякие, осветители и прочая обслуга, те потянут за рабочих муравьев и за солдат, администрация с бухгалтерией — это яйца-куколки…

— Интересное сравнение. — Я немного пришла в себя и даже заинтересовалась столь нестандартным подходом. — Про террариум единомышленников все знают, а вот чтобы театр был муравейником, это я впервые слышу. Только я не поняла, кто при таком раскладе артисты?

— Артисты? Артисты — это то, чем муравейник, в смысле театр, жив. Его дыхание, его сознание, его разум и чувства… божьи твари, созданные по образу и подобию его. Но если палочкой хорошенько так подковырнуть, то эти божьи твари превращаются в тварей вполне земных и ядовитых. И наблюдать за этими превращениями очень полезно. Такие иногда реакции выдают, пальчики оближешь! Я, когда Яго играл, всю роль на этом построил.

— Станислав Сергеевич, вы садист? — не удержалась я.

— Я артист, — поправил он. — Мне для того, чтобы сыграть, надо понять. А для того, чтобы понять, нужно увидеть и прочувствовать. Садист получает удовольствие, причиняя боль. А я просто ставлю и разыгрываю рабочие этюды.

— И-и… как? Получается?

— А как же! — Он просто лучился энтузиазмом. — Люди такие простые существа — все рефлексы на поверхности! Стоит только чуть подтолкнуть, наживку бросить или пару слов в нужный момент в нужные уши закинуть — и понеслось! Иной раз такой раздрай получается, что любо-дорого смотреть. Просто, как грибник, хожу с лукошком и собираю — эмоции, позы, выражения, жесты… иной раз простое движение бровей таким выразительным бывает. Главное, потом начинают искать виноватого и всегда находят меня. Понимаете? Не их собственная глупость, или жадность, или зависть, нет! Это я всегда виноват, хотя я всего лишь воспользовался ситуацией! Но мне это даже на пользу. Самому теперь трудиться почти не приходится, репутация на меня работает. У меня еще и в мыслях ничего нет, а у людей фантазия так начинает работать, только брызги во все стороны летят.

— И не жалко вам товарищей? Живые же люди, ваши собратья по искусству.

— Дураков жалеть бессмысленно, им это только во вред. А умные на мои провокации не ведутся. Марина, например, за столько лет ни разу не купилась. Жаль, что Господь не отмерил ей таланта той же мерой, что ума и порядочности. — Он помолчал мгновение и неожиданно фыркнул: — А может, и не жаль. Ведь если Марине при всех ее достоинствах еще и талант, это же термоядерная бомба была бы! И уж точно она бы в нашем театре не застряла бы, она бы в Москве, в заслуженно-народных, на «мерседесах» рассекала. Впрочем, Марина — она одна на весь театр такая. Она, да еще блаженный наш, Андрей Борисович. Галина тоже умна была, хоть и стерва. А остальной народишко, честно вам скажу, жалости не стоит. Подлец на подлеце и скотиной погоняет. Вот вы про колье спрашивали. Я, конечно, не знаю, откуда оно у Олега взялось — поди, украл…

— Украл? — вырвалось у меня. — Олег?

— А почему ж нет? Если возможность удачная подвернулась, что ж не украсть? Шура на такие побрякушки падкая, а зарплата наша не позволяет барышень дорогими подарками баловать.

— Но вы точно это колье у Олега видели?

— Ну, я же не ослеп пока. Сидел Олег эдак барином в кресле и колье это на пальце крутил…

— Стоп! Минуточку! Где это он сидел? Когда?

— На прошлой неделе, во вторник, кажется. Я из своей комнаты вышел прогуляться… я в Доме актера живу, знаете, здесь рядом, за сквериком? Общежитие гостиничного типа, там многие наши бесквартирные обосновались.

— А у вас что, тоже квартиры своей нет? — бестактно удивилась я. — Вы же народный артист, личность известная. Если похлопотать, то городская администрация наверняка пойдет навстречу.

— Похлопотать, — скривился он. — Это, значит, я кому-то потом всю жизнь должен буду? А потом, в оперном уже похлопотали за одного народного, успешно так похлопотали. Квартиру он получил шикарную, четырехкомнатную, кухня шестнадцать метров, два санузла, в новом доме и окна на две стороны — на юг и на север. Конфетка, а не квартира! Один недостаток — этот новый дом на самой окраине города стоит. То есть абсолютно, на северной стороне к окну подходишь, а там вид, как на картине Шишкина. Поля бескрайние! Пастораль!

— А с южной стороны? — зачем-то спросила я.

— О, там пейзаж индустриальный. Прямо под окнами автозаправка с мойкой, техобслуживанием и прочими радостями. Да черт бы с ними, с полями и с заправкой, главное — что оттуда до театра даже на машине почти час ехать. Ночью, конечно, быстрее, но днем, да по нашим пробкам… Не, лучше я в общежитии. А что, человек я холостой, зачем мне четыре комнаты и два санузла? Зато, как спектакль закончился, я грим снял и через полчаса уже в постельке отдыхаю, никуда ехать не надо. Опять же, к народу поближе. У нас звукоизоляция слабенькая, много интересного можно услышать. И не только услышать. Вдоль всего второго этажа общий балкон идет, если по нему гулять аккуратно, такого можно насмотреться — сериалы отдыхают!

— То есть вы видели Олега с колье в руках прямо в его комнате?

— Нет, он не у себя, он у Шуры сидел. Я вообще не понимаю, зачем Олегу своя комната, он все равно там почти не бывает, все время у Шуры. Впрочем, мне так даже удобнее, до комнаты Олега балкон не доходит.

— Но вы колье хорошо разглядели? Это было то самое, что на фотографии? — Я снова сунула ему снимок.

— Под присягой не поклянусь — я же говорю, Олег его на пальце все крутил. Только один раз остановился, полюбовался и снова крутить начал. Но похожее, очень.

— Он что-нибудь говорил?

— Ясно, что не молча сидел, разговаривали они. Что-то про сестру, я не понял про чью: Олега или Шуры. Про врачей, что эти сволочи настолько к взяткам привыкли, задаром уже и пальцем не пошевелят. Потом Олег громко так рявкнул: «Да пусть подавится! Ты только не расстраивайся…»

— А потом? — поторопила я замолчавшего Станислава Сергеевича.

— Не знаю. — Он виновато развел руками. — Потом я ушел. Зима все-таки, холодно просто так на балконе стоять. А если ходить, то тень на окно падает, выдает меня. Да чего там было торчать — ничего интересного, пустые разговоры. Вот если бы они сексом занялись или подрались, тогда конечно… а так, нет причины мерзнуть, правда ведь?

— Причины нет, — рассеянно согласилась я. Не объяснять же, что меня не просто очень, а очень-очень заинтересовали слова и про жадных врачей, и про чью-то сестру, и про то, что кто-то подавится, очевидно, совсем недавно принадлежавшим госпоже Завойтовой колье. А кто? Неведомая сестра? Не желающие даром шевелить пальцами врачи? Но колье мы нашли в шкатулке Костровой, а она точно ни сестрой, ни врачом не была. Нич-чего не понимаю! И если бы я была на месте Станислава Сергеевича, я бы в ледяную сосульку превратилась, но с балкона не ушла. — А про Галину Кострову они упоминали?

— Нет, ничего такого я не слышал. Или вы думаете… а что, может быть! Олегу-то самому это вроде ни к чему, но, если Шура ему прикажет, он не то что Галину, он родную маму отравит! А она, Шура, конечно, сейчас при Олеге и вроде всем довольна, но за Лешку вполне может Галине отомстить. Женщины, они такие злопамятные… вы в курсе, что у них были, как сейчас говорят, отношения? Я Шуру и Лешку имею в виду?

— Да, в курсе. Но насколько я поняла, Алексей от нее ушел не к Костровой, а к костюмерше Мартыновой.

— И что? Потом-то он все равно около Галины оказался. Может, Шура просто долго созревала, а потом так резко решила отомстить, отравила обоих! А может, вы правы, и это Светлана. Она, конечно, жалкое существо, только слезы по углам лить может, но в тихом омуте… Я бы не поручился, что эта бледная немочь не способна ни на что такое. Уж очень у нее причина убедительная — неверный любовник и злая разлучница, а она их одним махом! Хотя, у Феликса, например, причина не хуже.

— У Феликса Семеновича?

— Ага, у него самого. Я несколько раз случайно слышал краем уха, как они с Галиной ругались из-за денег.

— Простите, я не очень понимаю, — призналась я. — Из-за каких денег они могли ругаться? Кострова у Феликса Семеновича в долг брала? Или он у нее?

— Какие долги! Они постоянно шахер-махер устраивали с левыми концертами. Меня тоже пару раз приглашали, когда сборная солянка требовалась, но Галина предпочитала сольники — не любила делиться ни деньгами, ни славой. Но с сольников она тоже не сто процентов получала, Феликс за организацию свой процент брал. Вот они и ругались, никак не могли сторговаться, какая доля кому положена.

— То есть вы думаете, что Феликс Семенович мог отравить Кострову из-за денег?

— А почему нет? Самая уважительная причина, по-моему.

— А Каретников тогда при чем?

— Мало ли? Может, он тоже в скандале поучаствовал, решил, так сказать, защитить свою даму. А может, узнал что-то такое про Феликса, и тот испугался, что Лешка его заложит? Вполне вероятно.

— С этим не поспоришь, — согласилась я. Как интересно: все, с кем я говорила раньше, в один голос убеждали меня, что ни один человек в театре на преступление не способен, и только Станислав Сергеевич жизнерадостно, с энтузиазмом примеряет каждого первого на роль убийцы и каждому первому, по его мнению, эта роль подходит. — А кто еще мог? Например, Солнцева, — вспомнила я Брюнетку в зеленом.

— Запросто! Эта идиотка, сам слышал, рассчитывает, что роли Костровой автоматом ей перейдут. Размечталась, корова, Офелию играть! Ага. Прямо щас, на будущей неделе! Огородникова, кстати, еще глупее, она Рестаева окрутить надеется. Может, и отравила Галину, чтобы место для себя освободить!

— А сам Рестаев?

— Почему бы и нет? — пожал он плечами. — Галина была плохой женой. Одна эта выходка со звонками чего стоила… Вы в курсе? Как она ему звонила и грязью поливала? — Я молча кивнула, и он продолжил: — А уж как она демонстративно Лешку при себе держала… Андрей Борисович, конечно, блаженный, но терпение у всех кончается. Может, и у него лопнуло, вот он и решил избавиться и от стервы-жены, и от ее любовника.

— А они точно были любовниками? Мне говорили, что Каретников обожал Кострову платонически, служил ей, как прекрасной даме, а она благосклонно позволяла себя обожать… потому что у нее чувство собственного достоинства и она не опускалась до пошлого адюльтера.

— И вам не смешно эту ересь повторять? — небрежно отмахнулся от моих слов Савицкий. — Платонические чувства, обожание, прекрасная дама… в это только Рестаев мог поверить. А может, и он не верил, просто признавать не хотел, что трахал наш безумно влюбленный свою прекрасную даму по полной программе! И она до этого пошлого адюльтера опускалась с огромным удовольствием. Нет, вы сами подумайте, сколько лет Рестаеву и сколько Галине? Любовь к искусству, конечно, дело важное, но молодой, здоровой женщине нужен не старик с вялым недоразумением, а сильный жеребец! Спали они, самым распрекрасным образом и даже не особенно стеснялись этого, можете не сомневаться! Так что основания их травануть у Андрея Борисовича были, и еще какие!

— А вот я слышала, у Костровой недоразумения были с заведующей костюмерным цехом и с кем-то из осветителей…

Станислав Сергеевич обрадовался. Следующие пятнадцать минут я только успевала записывать краткие характеристики сотрудников театра и причины, по которым им непременно надо было избавить мир от Галины Костровой. Смерть Каретникова объяснялась чаще всего тем, что потенциальный убийца был неосторожен и дал Алексею повод себя заподозрить. Единственный сбой произошел, когда я спросила про Марину.

— Вы с ума сошли? — Он даже поперхнулся. — Как можно было такое даже предположить? Марина исключительно порядочный человек и ни на что подобное просто не способна!

— А вот мне говорили, что, если бы это было нужно для театра, Холодова могла бы пойти и на преступление, — зачем-то продолжала настаивать я.

— Глупости. Вы, наверное, слышали уже эту глупую шутку, что Марина — ум, честь и совесть нашего театра. Так вот, это не шутка. Марина, как жена Цезаря, вне подозрений. И я никому, даже вам, не позволю трепать ее доброе имя в подобных обсуждениях. Это недопустимо!

— А трепать добрые имена остальных — допустимо? — невинно поинтересовалась я.

Станислав Сергеевич слегка покраснел.

— Марина вне подозрений, — сухо повторил он. — Не будем это обсуждать.

— Хорошо, не будем. А Каретников?

— Что Каретников? Мог ли он убить Галину? Мог, конечно, чем он хуже других. Может, у него планы какие были, далекоидущие, а она их обломала. Или пошутила над ним как-то особенно зло, Галина это хорошо умела — ударить по самому больному. Но мне он ни в чем таком не признался. Наоборот, плакал, что не уберег…

— Минуточку! — Я торопливо зашелестела листками блокнота. — Когда это он вам плакал? После смерти Костровой?

— Ну, не до же. Олег с Шурой его в гримерку увели, я тоже туда подошел. Потом Шура ушла, а Олег сбегал за водкой, мы выпили за упокой души, так сказать. Слегка сняли стресс. Потом я немного побродил по театру, потерся среди народа, менты меня тоже отловили, пришлось на их вопросы дебильные отвечать.

— Почему дебильные? Они ведь, наверное, примерно то же спрашивали, что я у вас сейчас?

— Нет. Что я там считаю, кто мог Галину отравить, кто не мог, это их вообще не интересовало. Наоборот, мне сразу велели говорить только то, что я точно знаю. А что я знаю? Если бы я видел, кто Галине отраву в бутылку подливал, я бы и сам сразу сказал, без вопросов. А они начали спрашивать, кто где стоял, кто в каком порядке на сцену поднимался, кто из какой кулисы высунулся, кто поторопился поближе подойти, кто, наоборот, сразу подальше шарахнулся… У меня память не фотографическая, я ничего этого не помню. Сказал, что Галина с Шурой вдвоем на сцене были, а когда Галина воды попросила, Лешка из правой кулисы с бутылочкой выскочил… вот в самом деле, не идиот же он — собственноручно, при всем народе, Галину травить? Он же автоматически себя в первый ряд подозреваемых поставил! Я еще понимаю, если бы он сразу из этой же бутылочки глотнул и рядом с ней лег. Но сидеть, обсуждать траурные венки, а потом вдруг травиться?

— Какие венки? Станислав Сергеевич, вы очень невнятно рассказываете. Когда это вы с Каретниковым траурные венки обсуждали? Когда снимали стресс вместе с Олегом?

— Нет, конечно. Это было… — Он откинулся на спинку кресла и потер висок. — Это было, когда я с ментами уже пообщался и вернулся в гримерку. Лешка сидел там, уже хорошо пьяный, но еще соображал что-то. Он сочинял надпись для ленты на траурном венке. Венок он в интернет-магазине ритуальных услуг — есть у нас, оказывается, и такие — уже выбрал: основательный такой, еловые ветви и лилии, а надпись на ленте «Спи спокойно, дорогая Галя» ему не понравилась. Этим-то, в ритуальных услугах, все равно — что клиент закажет, то они и нарисуют. Вот Лешка и придумывал.

— То есть когда вы пришли, Каретников подбирал прощальные слова на траурный венок, — насторожилась я. — А на чем он писал?

— Ну, не пальцем же на столе. У нас у всех ежедневники есть, нам выдают, с логотипом театра. Вот в этом ежедневнике и писал. Я посидел с ним, предложил ему несколько вариантов: «Ты навсегда останешься лучшей», например, или: «Любимой женщине и великой актрисе», или просто: «Любимой», но Лешке все не годилось. Он хотел что-то такое, чтобы понятно было, каким виноватым он себя чувствует, что не уберег, не защитил… ну, я понял, что не особо там нужен, выпил с ним еще и ушел.

— А сам Каретников что придумал? Какие варианты?

— Да что он мог придумать! Черкал что-то, но пьяный ведь, наполовину в слезах, наполовину в соплях. Когда я уходил, там было что-то вроде «Прости меня, Галя», а до чего еще он додумался, я не знаю.

— «Прости меня, Галя…» — задумчиво повторила я. — Да, это хорошая надпись для траурного венка…

* * *

До сих пор, надо признать, все мои разговоры с артистами были очень интересными, но совершенно бесполезными. Савицкий же и Мартынова наконец поделились информацией, которая, несомненно, имела важное значение. Я даже задумалась, не вернуться ли мне в офис, чтобы поделиться ею со старшими товарищами. Но решила придерживаться плана и сначала заглянуть к директору театра. Тем более Гошки наверняка еще нет. Я посмотрела на часы, кивнула, соглашаясь со своим же решением, и решительно направилась к кабинету Феликса Семеновича.

Это помещение полностью соответствовало моему представлению о том, как должен выглядеть рабочий кабинет театрального деятеля. На стенах свободного места не было вообще — фотографии с дарственными надписями, афиши с автографами и без, плакаты, дипломы и грамоты в красивых рамочках… ими был обклеен даже большой шкаф для одежды. Сам директор сидел за роскошным полированным столом, украшенным сложными резными загогулинами, и рассеянно просматривал на большом экране стационарного компьютера какие-то документы.

— А, Риточка! Добрались и до меня наконец! — Он слегка приподнялся и вяло махнул рукой в сторону одного из стульев. — Присаживайтесь. А где вы курточку вашу сняли?

— В зрительном зале оставила. Не таскать же ее с собой, — ответила я, с удовольствием устраиваясь в удобном мягком кресле.

— Зачем же там? Это неудобно. В следующий раз заходите ко мне в кабинет — у меня шкаф вон какой большой. Специально для гостевых шуб поставили.

— А что такое «гостевые шубы»? Какой-то реквизит особенный?

— Нет, это именно шубы гостей, особо важных, разумеется. Когда по случаю премьеры, например, нас посещают ВИП-персоны, то я их приглашаю сюда. Посидеть перед началом спектакля, поболтать, коньячок продегустировать, рюмочку-другую. И верхнюю одежду они здесь, у меня оставляют. Сами посудите, не будет же ректор университета в общей очереди в гардероб толкаться.

— Ректор? — встрепенулась я. — А он что, часто в театре бывает?

— Да уж ни одной премьеры не пропускает, — сдержанно похвалился Феликс Семенович. — И на рядовой спектакль может заглянуть. Например, «Доходное место» очень любит, несколько раз смотрел. Очень милый, культурный человек.

— Минуточку! — Я начала торопливо листать блокнот. — А директор филармонии, Лосев, бывает у вас?

— А как же? — даже немного удивился Феликс Семенович. — Обязательно. Он, правда, только премьеры посещает…

— Как интересно. — Я наконец нашла нужную страницу. — А вот еще госпожа Завойтова? Господин Сударушкин? Валерия Барсукова?

Я называла фамилии, а Феликс Семенович старательно кивал, подтверждая:

— Да… Каждый месяц… Валерия Павловна нечасто нас балует, но уж пару раз за год… — А когда я замолчала, добавил: — Но зачем вам это? Разве они могут иметь какое-то отношение ко всему, что тут у нас случилось? Конечно, они, можно сказать, люди театру не чужие, Сударушкин даже помогает иногда, в меру сил, но с нашими внутренними делами они никак не связаны!

— Пока не знаю, — честно призналась я. — А с Костровой они были знакомы?

— Да. И с Галей, и с Андреем Борисовичем, вообще — со всей, так сказать, верхушкой. Но такое, так сказать, шапочное знакомство, не больше. Разве что, Анна Гавриловна, супруга ректора, со многими нашими общается — она дама светская, устроила что-то вроде салона для людей искусства. Но я не понимаю…

— Я сама не очень пока понимаю, — прижала я блокнот к груди. — Давайте о другом поговорим. Я тут пообщалась с людьми, услышала много интересного и, боюсь, немного запуталась. Понятно, что между артистами довольно сложные взаимоотношения, но логика все равно должна присутствовать. А как объяснить, например, то, что Савицкого, который своей неприязни к Костровой не скрывал и не скрывает, никто даже не упомянул в качестве подозреваемого?

— Да что ж тут объяснять? Они, конечно, артисты, но в основном порядочные люди, — не слишком внятно откликнулся Феликс Семенович. — Потому и молчат.

— И как это связано?

— Ну-у… Станислав действительно Галочку откровенно ненавидит… ненавидел. Понимаете, он привык к уважению, у него звание, почет. И вдруг какая-то, по его понятиям, пигалица, пусть и талантливая, начинает над ним демонстративно, принародно издеваться. Он, конечно, тоже не аленький цветочек, спуску ей не давал… в общем, их взаимоотношения — это непрерывная Сталинградская битва со спецэффектами. Как Андрей Борисович ни старался их помирить и подружить, ничего у него не получилось: Станислав Галочку ненавидит, Галочка его презирает, а массовка развлекается за их счет.

— Вот я и спрашиваю: ненавидит настолько, что даже на тот свет отправить готов? — уточнила я.

Феликс Семенович криво усмехнулся:

— Да откуда же мне знать? Но Станислав с большим удовольствием, я бы даже сказал вдохновенно, делился с народом своими мечтами, как он лично эту тварь, Галочку то есть, тихо отравит.

Я напряглась, а он, не обращая на меня внимания, продолжал:

— Или утопит. Или казнит через повешение на главной площади города. Или макнет в деготь, вываляет в вороньих перьях, привяжет к шесту и пронесет по центральной улице с последующим четвертованием все на той же главной площади. Жестокость способа обычно зависит от количества и градуса употребляемого перед этим напитка.

— Тогда мне тем более непонятно, как же так вышло, что никто не только всерьез не рассматривает его кандидатуру в убийцы, но и даже не упоминает о нем! Марину обсуждают, Андрея Борисовича, Светлану Мартынову, даже вас! А про человека, который покойницу ненавидел и откровенно мечтал собственными руками жизни лишить, никто не вспомнил! Почему?

— Поэтому и не вспоминают. Я же говорю: порядочные люди! А вдруг это действительно он? И что, закладывать его теперь? Нет, если в полиции сами докопаются, — это одно, а доносить на своего брата артиста как-то нехорошо…

— Странно у вас получается. То есть те, о ком охотно говорят и чуть ли не впрямую обвиняют, на самом деле вне подозрений? Вам самому не кажется, что это нелепо?

— Так ведь мы в театре, Риточка! Здесь играют, здесь логика не в чести, чувства важнее! А вообще, если честно, у нас каждый хоть разочек помечтал о том, как собственными руками придушит красу и гордость нашего областного театра!

— Жутковато звучит. По вашему мнению, любой, кто имел дело с Костровой, имел мотив для убийства? Вам не кажется, что вы разворачиваете передо мной слишком большой фронт работ?

— Хм. Я немного не это имел в виду. От мотива до реального убийства, согласитесь, довольно большое расстояние. Тем более отравление… если бы Галочку ударили, например, молотком в состоянии аффекта — это одно. Как бы ни страшно это звучало, такое может случиться с каждым. Но тут преступление продуманное, подготовленное — на такое не каждый способен.

— И у вас есть предположения, кто именно способен?

Он медленно покачал головой:

— Нет. Я, конечно, думал, да и конкуренты ваши, полицейские, немало времени на меня потратили. Честно говоря, утомили они меня изрядно, до сих пор в себя прийти не могу. Еще раз говорю, Галочку многие недолюбливали, но кто мог ее настолько ненавидеть, не представляю. Тем более так все нелепо… абсолютно бредовая смесь трагедии и фарса. Так что Андрея Борисовича смело можете вычеркивать — если бы он в каком-нибудь помутнении рассудка вдруг решил избавиться от супруги, он ни в коем случае не обставил это подобным образом. У Рестаева есть вкус и стиль.

— Интересное рассуждение, — усмехнулась я. — Впервые слышу, что человек не может быть заподозрен, потому что преступление небезупречно стилистически.

— Да вы ведь и сами не верите, что Рестаев может быть причастен, — устало возразил он. — Переходите к следующему, кто там у вас?

— Марина Холодова.

— Мариночка… Да, я понимаю. Мотивы: зависть бездарности к таланту и ревность к Андрею Борисовичу или к Алеше, так?

Я молча кивнула.

— Господи, что же у нас в массовке дуры какие собрались… Понимаете, Риточка, и зависть, и ревность, конечно, присутствуют, с этим не поспоришь. И Мариночка, конечно, могла бы организовать убийство, ума и деловитости у нее на это хватит. Но опять-таки, какой смысл… Галочкины роли, перетрави она хоть весь женский состав труппы, ей все равно не получить. А насчет ревности — Мариночка никогда своих чувств не демонстрировала и никого из мужчин в театре не выделяла, так что я просто не могу ничего об этом сказать. Но даже если и было там что-то, какой смысл Галочку травить? Андрей на ней все равно никогда не женится, и Алеша в ее сторону даже не смотрел. Просто потешить себя, отомстить проклятой сопернице? Не знаю, как-то это на Мариночку не очень похоже — она женщина рациональная. И прагматичная. Вы не думайте, что если она чаще в массовке, так и в шестерках мелких ходит. Может, она и шестерка, но козырная. Мариночка в театре почти двадцать лет и очень ему предана. Не труппе, не режиссеру, не зданию, а именно театру. Вот если бы для театра нужно было кого-нибудь отравить, лучшего исполнителя искать не надо, у нее рука не дрогнула бы. А так… зачем? У Мариночки ведь в театре очень сильная позиция, ее уважают, с ней считаются. Рестаев ее вообще чем-то вроде счастливого талисмана театра считает — и без ролей, пусть и малюсеньких, она не сидит, и на гастролях для нее всегда место находится. Во Францию прошлой осенью «Вишневый сад» возили, так более сильные актрисы дома остались, а Мариночка поехала. Нет, Риточка, нет смысла обращать внимание на сплетни нашей массовки, с этим вы далеко не уйдете.

— Хорошо. Александра Уварова.

— Шу-у-ро-очка… — протянул Феликс задумчиво. — Шурочка, конечно, та еще штучка. Ее Господь и талантом не обидел, и умом. Через несколько лет, когда войдет в возраст и в силу, она себя покажет. Вы еще гордиться будете, что с ней знакомы. Сейчас она у нас, конечно, на вторых ролях после Галочки, но это только пока они на ролях молоденьких барышень — голубые героини и все такое… — Он осекся, замолчал на несколько мгновений, потом тоскливо сказал: — Черт, не привык еще. Да и не верится, как-то просто в голове не укладывается, что Галочки больше нет. И все ее роли… весь репертуар накрылся медным тазом. Она ведь жадная была, не до денег, до сцены жадная, до ролей. У нее шестнадцать спектаклей в месяц было, почти вся афиша. Черт. Вот ведь и порадуешься, что полиция дело закрыла! Рестаеву сейчас надо на ее роли срочные вводы репетировать, а не с ментами воду в ступе толочь.

— И кого вводить? — тонко намекнула я.

— Я так сразу и не скажу. Есть неплохие девочки, но чтобы Галочку заменить? Даже не знаю.

— Уварова, например, может рассчитывать?

— Это что, как версия, что Шурочка Галочку отравила, чтобы ее роли получить? Нет, у Шурочки не тот типаж, и она сама это прекрасно понимает. Да и не могла она. Я знаю, про артистов разное рассказывают, может, и есть такие, что ради роли убить готовы, но Шурочка не такая, я в этом уверен.

— А что, есть такие, в которых вы не уверены? — печально усмехнулась я и заглянула в блокнот. — Солнцева? Огородникова? Терпилова? Они могли за роль убить?

— Нет! — Феликс даже руками всплеснул! — Нет, что вы! Они никогда… — Он осекся и поморщился. — Какая вы, Рита! Но вы правы, я не могу поверить, что у нас в театре кто-то способен на убийство. Я, конечно, не Андрей и на людей смотрю реально, но поверить, что человек, которого я знаю, вижу из года в год почти каждый день, способен на такую страшную жестокость, — нет, не могу!

— Притом, что менее страшные жестокости творились в театре постоянно, — покачала головой я. — Феликс Семенович, вы ведь были в курсе, что это Кострова звонила мужу, почему вы ему ничего не сказали?

— Да как-то не сумел, — трогательно смутился он. — Это же так неловко… и не знал я, что Андрей так нервно на это реагирует, мне он ничего такого не говорил.

— А если бы знали?

— Попробовал бы что-нибудь предпринять. Нет, Андрею я, наверное, все равно не смог бы ничего рассказать, но хотя бы Галочку угомонил. Она же неглупая женщина была и не злая, просто человек настроения. Знаете, что бы вам сейчас про нее ни наговаривали, она… для нее весь мир существовал лишь потому, что она это допускала. А если по недосмотру мироздания рядом копошатся какие-то людишки — что ж, не топить же их в ведре, как котят. Пусть живут. Но считаться с ними и признавать их равными себе, этого вы не дождетесь!

— Рядом с таким человеком, наверное, очень сложно жить. Неприятно.

— А приятных людей в театре вообще немного. Творческие личности, что вы хотите? У всех свои амбиции, темперамент, фантазии… да и характеры далеко не сахарные. К этому привыкаешь.

— И все равно, наверное, каждый день как на пороховой бочке, — сочувственно заметила я. — Интриги, ложь, шантаж и прочие гадости?

— Вы совсем краски сгущаете, Риточка, — невесело засмеялся Феликс Семенович, — не так все плохо. И я бы прямо уж так про интриги не говорил. Настоящая интрига — это уже высший пилотаж, а у нас так, по мелочи — подслушать, подглядеть, посплетничать… Доносят друг на друга — это да, это с удовольствием, чуть ли не в очередь встают. А шантаж — это и вовсе не про нас. Кстати, забавно, но несколько дней назад Галочка ко мне заглянула по какому-то пустяковому поводу и между делом тоже заговорила про шантаж. Спросила, что это такое.

— Зачем? В смысле зачем спрашивать? Она что, сама не знала?

Феликс усмехнулся:

— Видите ли, Риточка, вы с этим, очевидно, не сталкивались, а я давно заметил. Господь наш не особенно щедр, и если одаряет кого талантом, то в чем-то другом обязательно недодает. Галочка была фантастически невежественна, ничего, кроме пьес, не читала, да и то только те, в которых играла или предполагала играть. И если раньше в текстах ее ролей слово «шантаж» не встречалось, вполне могла его не знать.

— И как вы ей объяснили?

— Самым простым и тривиальным способом. Открыл гугл и дал прочитать статью в Википедии. Так знаете, чему она больше всего удивилась? Что шантаж — это преступление и упоминается в Уголовном кодексе. Начала уточнять, как в полиции шантажистов ловят. Я, конечно, посмеялся, объяснил, что никто сейчас с шантажистом законными методами разбираться не станет, его просто убьют… — Феликс осекся и замер, уставившись на меня округлившимися глазами. — Подождите… это что же получается? Галю убили?

— Три дня назад, — кивнула я. — Если она действительно занялась шантажом, то… кого и чем она могла шантажировать?

Потрясенный Феликс ответил, но слова его прозвучали не особенно связно:

— Да кого угодно! Но я не представляю… кого она могла шантажировать у нас в театре? Да и не у нас тоже… Господи, вот ведь совсем мозгов у этой дуры не было!

* * *

— Полезнейший для следствия человек Станислав Сергеевич! — объявила я и положила в чай еще одну ложку сахара. — Весь театр стоит на том, что Кострову с Каретниковым никто из своих отравить не мог, разве что некоторые осторожно намекают, что были у госпожи примадонны трения кое с кем из собратьев по высокому искусству. А Станислав Сергеевич чуть не каждому из этих собратьев нашел и причину, и возможность… Мы с ним долго разговаривали, у меня все записано на пленку, но давайте я сначала главное расскажу.

— Докладывай, — благосклонно кивнул шеф, придвигая мне вазочку с печеньем.

Я сделала несколько глотков чая, закусила печенькой и, поглядывая в записи, четко изложила краткую версию беседы. Потом так же кратко пересказала разговоры с Мартыновой и с директором театра. Слушали меня внимательно, у Гошки даже лицо посветлело — напарник явно был доволен.

— Таким образом, мы имеем достаточно ясную картину, — подвела я итог. — Из ежедневника исчезли страницы, исписанные разными вариантами надписей для венка, а оторванная от одного из листков полоска была спрятана в карман Каретникову.

— Слова «Прости меня, Галя» прекрасно подходят в качестве прощальной записки, — подхватил Гошка. — Влить уже пьяному мужику пару глотков водки, щедро заправив ее дигитоксином, подождать, пока он отдаст концы, уложить на диване в естественной позе… может, этот Станислав Сергеевич сам все и проделал?

— А зачем тогда он мне обо всем рассказал? Если бы не он, мы бы так и думали, что это реальная предсмертная записка… нет, эту версию проверять, только если ни одной другой не останется.

— А другие у нас очень даже есть! То есть не совсем версии. — Я отхлебнула остывшего чая и поморщилась. — Скажем так: есть информация, из которой можно сделать выводы, вот только…

— Только ты не знаешь какие, — правильно понял меня шеф.

— Савицкий видел колье Завойтовой в руках у Олега и при этом слышал, как они с Шурочкой говорили про чью-то сестру и жадность врачей… у меня нет сомнений, что это имеет самое непосредственное отношение к делу, но вот какое?

— Сестра или его, или ее, — Ниночка что-то черканула в блокноте, — чего ради им чужих родственников обсуждать? Но это я быстро выясню, это не проблема.

— А если дело в том, что эта сестра тяжело больна — операция нужна серьезная или лекарства какие особые? — обрадовалась я. — Тогда и про жадность врачей в разговор хорошо ложится. И если колье нужно, чтобы заплатить за лечение… нет, все равно непонятно — где они его взяли? Не украли же? — осеклась я и уставилась на Гошку. — А почему не украли? Может, они и украли? Но почему тогда колье оказалось у Костровой? Уж она точно не врач!

— У Костровой знакомства — могли отдать ей, чтобы она продала за хорошие деньги, — предположила Нина. — Попросила Шурочка подругу помочь.

— Думаю, у самой Уваровой знакомств не меньше, — возразила я. — А передавать на продажу ворованное… тогда уж логичнее, что Кострова сама это колье купила.

— Купила ворованное? — усомнился Гошка. — Она же не идиотка. Зачем ей за свои деньги на неприятности нарываться.

— Она могла не знать, что колье добыто преступным путем. Добросовестный покупатель — так это называется.

— Добросовестно купила у подруги, финансовые возможности которой ей хорошо известны, и спрятала среди театральных стекляшек? Скорее уж получила в обмен на услугу или… или на молчание?

— А вот у нас и шантаж нарисовался, тот самый, про который Кострова с директором говорила. — Баринов коротко постучал карандашом по столу. — Вот вам и ниточка.

— Если квартиры обворовывали Уварова и Стрелков, — начала загибать пальцы Нина, — а Кострова что-то об этом узнала… вот интересно, что именно и как… ладно, допустим, случайно что-то увидела, например, то же колье в руках у Уваровой. Узнала колье и потребовала его себе, пригрозив, что иначе пойдет в полицию или просто расскажет всем?

— А у меня еще одна интересная ниточка нарисовалась. — Я отставила пустую чашку в сторону. — У всех этих краж есть одна общая деталь — ни слова о повреждении замков, все двери были открыты ключами. Так?

— Так, — подтвердил напарник.

— Значит, прежде всего надо было украсть ключи. Но если это сделать, то хозяева просто поменяют замки. Так?

— Так. — Гоша кивнул.

— Следовательно, ключи надо было изъять на короткое время, чтобы сделать дубликаты и вернуть оригиналы на место незаметно для владельцев, так?

Гоша промолчал, но меня поддержала Ниночка:

— Так.

— А как это сделать? Вот я, например, ношу ключи в сумочке и нигде ее не оставляю. А ты, Гоша?

— Хм. У меня сумочки нет, ключи в кармане.

— В куртке или в брюках?

— Летом в брюках, зимой в куртке.

— У меня тоже в куртке, — подтвердил шеф. — Мужчины чаще всего держат ключи в карманах.

— У женщин такое тоже случается, — смущенно призналась Ниночка. — Я в сумке вечно ключи найти не могу, в кармане носить проще. Но что из этого?

— Да, мы уже поняли, ты хочешь сказать, что эта милая парочка добывала ключи из карманов ротозеев, но как?

— Элементарно, Ватсон. — Я подняла указательный палец вверх. — Мы уже выяснили что все потерпевшие — любители театра и регулярно бывают на спектаклях, а на премьерах обязательно! Но поскольку это не рядовые зрители, им и билетики на дом с курьером присылают, и в очереди в гардероб им стоять не приходится. У директора театра в кабинете огромный шкаф для верхней одежды стоит — специально для шуб важных гостей, которым после спектакля среди народа толкаться неуместно. Ну, и для большей сохранности. Они ведь шубы свои в запертом кабинете оставляют. — Я сделала многозначительную паузу.

— То есть ребятки просто заходят во время спектакля в кабинет главного администратора, — не подвел меня Гоша, — шарят по карманам гостей, забирают ключи, и у них есть пара часов, чтобы сделать дубликат! Вот наглые ворюги!

— Но тогда им сначала нужно иметь ключ от кабинета директора?

— Вот уж это не проблема. Артисты ключи от гримерок на вахте сами берут и прихватить два вместо одного — это не проблема.

— Один раз взять ключ и сделать дубликат, — уточнил Баринов. — Хм, похоже на правду.

— Дубликат ключа от кабинета директора не проблема, — поскольку я всю дорогу думала на эту тему, то излагала довольно складно, — а вот остальное сложнее. Во время спектакля ключ стащить нетрудно, но успеть еще и с дубликатом обернуться… им же на сцену выходить нужно. Разве что прямо здесь, в театре, есть мастер прикормленный.

— Или ребятам помогал кто-то третий, — предположил Гоша. — Что ты там про сестру говорила?

— А я знаю, почему они у ректора выгребли все, а у Лосева взяли только то, что на виду лежало! — неожиданно объявила Нина. — Раз супруга ректора модный салон держит и любит на свои вечера артистов приглашать, значит, сто процентов, они там раньше бывали и не раз. Вот и успели присмотреться, где что лежит.

— А Лосевы такими глупостями не занимаются, вот и пришлось ограничиться мелочовкой.

— Кострова не вовремя влезла, увидела, пригрозила…

— Потребовала колье и тем самым сама подписала себе смертный приговор…

— Похоже на правду, — повторил шеф. — Ладно, отложим пока все предположения в сторону и займемся делом. Нина, проверь Уварову и Стрелкова, посмотри, что там можно по сестре найти и по врачу…

Ниночка кивнула и скрылась в приемной, а Александр Сергеевич повернулся к Гошке:

— Тебе разобраться с ключами. Сколько у нас мастеров по изготовлению в базе?

— Основных восемнадцать, — бодро отрапортовал напарник. — Это те, которые на постоянных точках работают. Есть еще несколько умельцев-надомников, но они больше соседей выручают, от случая к случаю… с чужими людьми вряд ли станут связываться, побоятся попасть в неприятности. И естественно, криминал — там тоже специалисты есть.

— Криминал не рассматриваем, — покачал головой шеф. — Были бы слухи, сам понимаешь. А раз полиция там уже поработала и никого не взяли, значит, ключи делали в другом месте. Возьми сейчас фотографии всех причастных и проверь основных, по умельцам тоже пробегись на всякий случай — вдруг они с кем-то из подозреваемых приятельствуют… Нина, есть у тебя что? — повысил он голос.

— А как же, — донеслось из приемной. — Есть сестрица у Уваровой, старшая! Раиса Михайловна Сормова. И она не больная, она, наоборот, участковый врач-терапевт в четырнадцатой поликлинике! Я расписание посмотрела, у нее сегодня прием до семи. А красавица какая, на Элину Быстрицкую в молодости похожа! Сейчас я фотографию распечатаю.

Через минуту мы любовались изображением действительно очень красивой женщины со строгим взглядом.

— Вот кому бриллианты носить, — вздохнула Ниночка. — Я вам честно скажу, наше колье на хозяйке, на Завойтовой, как черкесское седло на буренке. И даже на Костровой, думаю, смотрелось не особо выигрышно. А эта… герцогиня!

— Ей бы гораздо больше пошла улыбка, — не согласился с нами Гошка. — Неприятная она женщина, злая. И никакие бриллианты этого не исправят. Ниночка, ты мне эту дамочку до кучи к остальным положи.

— Запутать хочешь ключарей? — засмеялась она. — Будешь подсовывать ее фото и спрашивать мастеров, не забегала ли к ним сама Быстрицкая ключики подправить?

— У всех свои методы, — туманно ответил напарник. — Ритка, ты со мной?

Я вопросительно взглянула на шефа.

— Нет, Гоша один справится. А ты давай-ка, как там Нина сказала, в четырнадцатую поликлинику. Покрутись там, посмотри на госпожу Сормову. Если услышишь что интересное, сразу звони, докладывай. Вопросы есть? Вопросов нет. Выполняйте.

* * *

Найти участкового врача Раису Михайловну Сормову не составило никакого труда — на листке с данными, которые распечатала для меня Ниночка, было и расписание работы, и номер кабинета. До окончания приема у Сормовой оставалось полчаса. Можно было, конечно, сразу пойти к заведующей и, показав редакционное удостоверение, пообещать хвалебную статью, для которой мне потребуется взять несколько коротких интервью, например, с… да вот хотя бы с Раисы Михайловны можно начать! А можно было помахать тем же удостоверением в регистратуре и, пообещав писать только о хорошем, поспрашивать у сестричек о врачах, выбирая фамилии прямо со щита с информацией, просто куда палец укажет! Кабинет номер семнадцать? И что вы можете сказать про врача Сормову Р.М.?

Я выбрала третий путь. Нашла этот самый кабинет номер семнадцать и скромно присела на стул рядом с двумя женщинами.

— Простите, я в первый раз, Раиса Михайловна здесь принимает?

Та, что сидела рядом со мной, только кивнула, зато ее соседка, наклонившись вперед, чтобы лучше меня видеть, доброжелательно заулыбалась:

— А вы переехали недавно? Это вам повезло, что на наш участок попали, Раиса Михайловна врач очень хороший! И в болезнях разбирается, и выслушает всегда внимательно, и лекарства выписывает не жадничая!

Она продолжала говорить, вдохновенно расхваливая участкового врача, но вот дверь кабинета раскрылась, оттуда вышел пожилой, очень недовольный чем-то мужчина, а моя молчаливая соседка встала и направилась в кабинет. Прежде чем дверь закрылась, я успела хорошо рассмотреть женщину-врача, сидящую за столом. Красавицу с фотографии, которой так к лицу, по мнению Нины, были бы бриллианты. И на несколько мгновений голос словоохотливой болтушки превратился для меня в бессмысленное жизнерадостное журчание — я слышала, но ничего не понимала, потому что уши красавицы украшали серьги. Те самые серьги, которые просто обязаны были составить комплект «нашему» колье.

— А кольцо? — Оказывается, я спросила это вслух, и довольно громко, потому что женщина осеклась и уставилась на меня, а недовольный мужчина обернулся и спросил:

— Вы о чем?

— Ох, извините, — спохватилась я. — Просто у Раисы Михайловны серьги такие эффектные и так ей идут! Но к ним, наверное, и кольцо должно быть? И тоже изумительно красивое!

— Есть кольцо, — коротко кивнул мужчина. — Красивое.

И, потеряв интерес к разговору, неторопливо удалился.

— А кольца, серьги — это все ерунда, — охотно сменила тему оставшаяся собеседница. — Бижутерия.

— Вы точно знаете? — усомнилась я. — Выглядят вполне как настоящие — издалека, по крайней мере.

— Не знаю, я не обратила внимания, что там за серьги, но сами подумайте, это же участковый врач! Какие могут быть бриллианты при их зарплатах! Бижутерия, конечно, и думать нечего. Ой, да сейчас такое научились из простых стекляшек делать!

И женщина начала подробно описывать серьги, которые она лично выбирала для свекрови на юбилей: как эти серьги выглядели, сколько стоили, где были куплены, и как довольна была свекровь, и что по этому поводу сказала золовка… Я кивала, время от времени издавая разные поощрительные звуки и думала о своем. О том, как мне теперь построить разговор с Сормовой: стоит ли морочить ей голову, представляясь журналисткой, или лучше сразу взять жесткий тон, припугнуть, обвинить, попробовать сломать? Вообще-то разумнее всего было бы доставить эту красавицу к шефу, и побыстрее — конечно, я уже научилась вести беседы-допросы, но до Баринова мне еще далеко.

Зазвонил телефон, и я, извинившись перед говорливой соседкой, отошла в сторону:

— Слушаю.

— Рита, ты уже с Сормовой встретилась? — весело спросил шеф.

— Пока только со стороны взглянула. Сан Сергеич, я хочу ее сейчас в офис привезти. Думаю, имеет смысл вам самому с ней поговорить.

— Надо же! — коротко хохотнул он. — Я тебе и звоню, чтобы ты эту мадам, не откладывая, сюда тащила. А ты у нас, оказывается, тоже гений!

— Э-э… спасибо, конечно, мне приятно. А кто еще?

— Гоша. Он только что сообщил нам эту новость. А гений он потому, что прихватил с собой фотографию Сормовой. Уже три мастера вспомнили, что делали ей ключи. Дамочка, видимо, осторожная, дважды в одно место не обращалась. А у тебя что?

— Похоже, не такая уж и осторожная. Я ведь почему стойку сделала — у нее серьги в ушах точно к нашему колье подходят.

— А кольцо?

— Кольцо тоже есть, я его пока не видела, но уверена, оно из того же гарнитура.

— Хорошо. Тебе помощь нужна? Как собираешься действовать?

Я коротко изложила свой план и удостоилась короткого:

— Одобряю.

Еще минут пятнадцать я провела под дверью семнадцатого кабинета, мысленно проигрывая варианты беседы и поглядывая на часы. Последняя на сегодняшний день пациентка Сормовой, пока разговаривала со мной, выглядела вполне здоровой и довольной жизнью, что же она так долго у врача делает?

Наконец дверь начала приоткрываться. Я встала и приготовилась. Как только женщина вышла из кабинета, я скользнула внутрь.

— Что такое? — недовольно спросила Сормова. Смотрела она на меня тоже крайне неодобрительно. — Без записи мы не принимаем.

— Здравствуйте. — Я пересекла маленький, трех шагов хватило, кабинет и присела на стул. — Я не больна и у меня к вам чисто деловой вопрос.

Раиса Михайловна поджала губы.

— Я ничего не покупаю. Потрудитесь освободить кабинет.

Я посмотрела на ее руки, точнее, на безымянный палец правой руки и не сдержала улыбки. Да, кольцо, серьги и колье были сделаны в одном стиле и, несомненно, составляли гарнитур. Тот самый гарнитур, что месяц назад был украден у Завойтовай.

— Вам ведь не нужны неприятности? — Я достала удостоверение сотрудника детективного агентства и показала Сормовой.

Она бросила короткий, но внимательный взгляд, и красивые брови удивленно приподнялись.

— Детективное агентство? Я не понимаю, зачем вы здесь? У меня нет никаких проблем.

— Сейчас начнутся.

Теперь я достала телефон и быстро сфотографировала ее так, что были хорошо видны серьги и кольцо.

— Что вы делаете! — Она дернулась было ко мне, но я уже спрятала телефон в сумку.

— Фиксирую ваши украшения. Мера предосторожности. Хотя особой нужды в этом нет, вас ведь сегодня многие видели и многие обратили внимание на ваши серьги… да и не первый день, я думаю, вы их носите. Но искать потом свидетелей, брать у них показания… и нам лишняя работа не нужна, и людей ни к чему тревожить. Собственно, я хотела пригласить вас в наш офис. Есть очень серьезные вопросы, которые надо обсудить, и желательно сделать это не здесь и не только со мной.

— С чего вдруг мне обсуждать с вами мои серьги? Это что, какой-то шантаж? Новый способ вымогательства? Вы аферистка?

— Ну что вы! Мы — абсолютно законопослушное агентство, у нас есть лицензия, и мы исполняем все правила.

— Так. — Она хлопнула ладонями по столу. — Я не знаю, кто ты и чего тебе надо, и знать не хочу! Встала и вышла вон! Иначе через пять минут здесь будет охрана, и тебя просто вышвырнут на улицу. Наши ребята это умеют, можешь не сомневаться.

— Да я-то не сомневаюсь. Охрана у вас наверняка профессиональная, им не только меня вышвырнуть не проблема, они, наверное, и старушку больную смогут скрутить, а при случае и с ребенком справятся. Но у вас от этого проблем только прибавится. Понимаете, мы, как частное агентство, не имеем права вас заставлять разговаривать с нами, мы можем только пригласить вас к себе и попросить ответить на наши вопросы. А вы имеете полное право отказаться.

— И почему вы думаете, что я этим правом не воспользуюсь?

— О, мы снова на «вы»? Это приятно. Так вот, Раиса Михайловна, вы не воспользуетесь этим потому, что вы женщина умная. И понимаете, что если сумеете ответить на наши вопросы, к всеобщему удовлетворению, то на этом все закончится, и о нашем разговоре никто не узнает. А вот если вы откажетесь, мы будем обязаны сообщить о наших подозрениях в полицию. И вас вызовут уже официально и официально будут допрашивать. Ну подумайте сами, пришлют вам домой повестку или сюда, на работу, звонить начнут… зачем вам такая слава?

— Повестки из полиции мне действительно не нужны, — неохотно согласилась она. — Но я не понимаю, о каких подозрениях идет речь? В чем меня, вообще, можно подозревать?

— Участие в преступной банде, квартирные кражи и убийства, — легко перечислила я и мило улыбнулась.

— Бред какой-то. — Она встала из-за стола и сняла белый халат. — В массовых казнях и в подготовке государственного переворота меня, надеюсь, не подозревают? Хорошо, давайте поедем в это ваше агентство и во всем разберемся. Но имейте в виду, я этого так не оставлю, я непременно буду на вас жаловаться. Говорите, у вас лицензия есть? Так уже завтра ее не будет, можете не сомневаться!

— Имеете право, — кротко согласилась я. — Прошу.

До офиса мы добрались в рекордные сроки и на посторонние разговоры по дороге не отвлекались. Раиса Михайловна сосредоточенно думала — очевидно, составляла в уме планы защиты и нападения. Я тоже молчала, прикидывая, какую линию она выберет. С украшениями, положим, понятно: пойдет в глухой отказ. Купила дешевую бижутерию, и ни про какие бриллианты знать не знаю. Да и какие могут быть бриллианты по бросовой цене? Понравилась вещичка у случайного продавца, вот и не пожалела копеечку, прикупила симпатичных стекляшек. Выглядят ведь действительно, как настоящие, правда? И даже продавца опишет, если не поленится, — толстая тетка, например, с верхними золотыми зубами и в оренбургском платке. Или хромой китаец в овчинном тулупе, ищите, господа сыщики, если делать больше нечего! А вот с дигитоксином будет посложнее отмазаться… С другой стороны, если все правильно оформила и в карточке прописала, то, опять-таки, вполне можно похлопать глазками: ничего не знаю, медицинские показания имеются, я выписала больному человеку лекарство, а уж то, что больной это лекарство не сам потреблял, а посторонним людям лошадиными дозами подливал, так это уже меня никак не касается. М-да, не так просто с этой дамочкой будет поработать… Даже интересно, как Сан Сергеич собирается от нее чего-то добиться? Мне вот, например, пока ничего дельного в голову не приходит.

Раиса Михайловна, уверенно цокая каблучками, прошла в кабинет Баринова, не удостоив Ниночку даже беглым взглядом. Царственно кивнула поднявшемуся ей навстречу шефу и без приглашения уселась в кресло.

— Ну, что у вас тут за подозрения? Имейте в виду, я приехала только потому, что не желаю нелепых сплетен, а ваша, — она небрежно кивнула в мою сторону, — сотрудница недвусмысленно пригрозила повестками, звонками из полиции и прочими неприятными делами. У меня безупречная репутация, и я хочу, чтобы она такой оставалась. Итак, на что жалуетесь?

Профессиональная оговорка Сормовой вызвала у меня легкую улыбку, шеф же остался невозмутимо серьезен.

— Минуточку, — попросил он и обратился ко мне, протягивая тонкую папку: — Займись, пожалуйста, прямо сейчас, не откладывая.

Я поспешно вскочила со стула, на котором успела устроиться, взяла папку и вышла в приемную, плотно прикрыв дверь. Сан Сергеич сейчас будет устанавливать контакт с подозреваемой, чтобы выстроить доверительные отношения, при которых обычный допрос выглядит как дружеская беседа. И совершенно ни к чему, чтобы Раиса Михайловна увидела, как Ниночка, надев наушники, ведет протокол этой беседы.

Вы, наверное, удивитесь, зачем нужны эти бумажные записи, ведь в кабинете Баринова имеется вся необходимая аппаратура, и видеозапись включается одной кнопкой, после первых же слов. Очень просто — Нина ведь не пишет все подряд, она конспектирует только самое важное. И если потом возникает необходимость что-то уточнить, не нужно просматривать километры пленки — достаточно пролистать бумажный протокол.

Выйдя в приемную, я открыла папку и внимательно изучила листок с короткой инструкцией. Хм, похоже, «наше все» тоже не рассчитывает расколоть милейшую Раису Михайловну одними разговорами, разве что нервы ей потреплет, рассчитывая вывести из себя к нужному моменту.

Чтобы не мешать Ниночке и чтобы мой голос не услышала случайно Сормова, я ушла в нашу с Гошей комнату и только тогда достала телефон. Уварова ответила после третьего гудка, и я, не давая ей времени даже для стандартного «алло», заговорила взволнованно и торопливо:

— Шурочка, ты не представляешь, нам дали такую наводку! Ты срочно нужна, я не могу по телефону сказать зачем, но ты ахнешь! Не зря ты мне про эсэсовца говорила… в общем, хватай Олега и быстро к нам в офис, машина уже у подъезда театра, ждет вас!

— Но что…

— Ты ведь Гошу видела? Значит, не ошибешься, серая «ауди». Садитесь с Олегом в машину быстрее!

— Да Олег тут при чем?

— Шурочка, не тупи! Я не могу сейчас все объяснять, но Феликс и Холодова… в общем, никому ничего подобного в голову не могло прийти! Тут такое творится… Все, мы вас ждем!

Я отключилась, не дожидаясь новых вопросов, и покосилась на исписанный четким крупным почерком шефа листок. «Не передави. Нужно, чтобы она заинтересовалась, а не испугалась». Вроде получилось нормально. Хотя по коротким репликам девушки трудно было судить, насколько она заинтересовалась, но испуга там точно не было, скорее недоумение. Гоша еще добавит по дороге, накрутит им нервы… он это умеет великолепно. Вроде ничего не сказал, так, обронил словечко, слегка улыбнулся, посмотрел многозначительно, а человек уже все свои грехи вспомнил, сам себе придумал, в чем его обвинить можно, но при этом остается в полной уверенности, что никто про него ничего дурного знать не может… я, конечно, тоже уже многое умею, но это — высший пилотаж, мне еще учиться и учиться. Хотя если я ошиблась и, по выражению шефа, «пережала», если Шурочка все-таки испугалась и они с Олегом предпочтут сейчас улизнуть через какой-нибудь особо черный ход и сбежать, тоже ничего страшного. Такое исчезновение — это половина признания вины, и, когда их найдут, очень трудно будет объяснить причины, по которым законопослушные, ничего плохого не сделавшие артисты вдруг ударились в бега.

Что ж, я сделала все, что могла и как могла, будем надеяться, что этого достаточно. А теперь пора выполнять последнюю строку из указаний шефа и тихо, не мешая разговору, вернуться в кабинет. Я на минуточку задержалась около Нины, проглядывая протокол разговора — что я интересного пропустила? Ага, с бриллиантами, как я и предполагала, полный отказ — купила случайно на улице у явно пьющей женщины со следами былого благополучия. Благотворительность своего рода. Нет, конечно, ей и в голову не пришло, что это не простые стекляшки. Да и сейчас она уверена, что уважаемый Александр Сергеевич ошибается. Сами подумайте, если бы эта женщина продавала настоящие бриллианты и сапфиры, то она бы их не на улице прохожим совала, на бутылку выпрашивая, а хотя бы в ломбард отнесла — там наверняка больше бы дали! И насчет лекарства — признает только небольшое нарушение: по-родственному приняла двоюродную сестру, которая по месту жительства не относится к ее участку. Ага, снова благотворительность. А что, это и нарушением считать нельзя: сестра — гражданка России, имеет полис, карточку социального страхования и прочие документы и, соответственно, право обслуживаться в любой поликлинике на территории РСФСР. Карточка на нее заведена, результаты анализов и обследования вписаны, диагноз поставлен и назначены препараты для лечения, среди них и дигитоксин.

— Идеально держится дамочка, — шепнула я Нине. — Вся такая беленькая, такая пушистенькая…

— А на самом деле седая и лохматая, — так же тихо хихикнула она. — Я одного не понимаю, если она такая умная, почему не побоялась в ворованных сережках разгуливать? Мало ли, что она про покупку бижутерии у случайной тетки рассказывает, а вдруг кто опознал бы серьги Завойтовой?

— Кому опознавать? — возразила я. — Четырнадцатая поликлиника не театр, вряд ли наша культурная элита часто ее посещает. Меня больше другое волнует: что, если и Уварова со Стрелковым такими же продуманными окажутся? Что тогда делать будем?

— Во-первых, не окажутся. Гоша за обоих ручается. Барышня еще покрепче, а парень сломается на раз, просто от неожиданности. А во-вторых, ты про ключики забыла, которые наша докторица у разных мастеров заказывала. Это объяснить посложнее будет.

Я согласно кивнула и тихой мышкой скользнула в кабинет Баринова. Раиса Михайловна сидела, положив ногу на ногу и откинувшись на спинку стула и терпеливо, позволяя себе лишь легкий оттенок раздражения, отвечала на вопросы шефа.

— …если бы вы припомнили, где вы были вечером семнадцатого января позапрошлого года?

— Вы смеетесь? Конечно, я не помню. Что тогда хоть случилось, убили кого-то, что ли? Что это хоть за день был?

— Пятница. И никого в тот день, слава богу, не убили. Из всех событий — премьера «Гамлета» в драмтеатре.

Мне показалось или она действительно на секунду задержалась с ответом?

— Ну и какое значение имеет, где я была, если ничего тогда не случилось? Театр меня, извините, не интересует, от этого искусства я далека, я предпочитаю смотреть сериалы.

— Не так уж и далеки, положим, — мягко упрекнул ее шеф. — Сестра ваша не последние роли играет. Неужели никогда не ходите на родственницу посмотреть?

— На «Гамлете» точно не была. Не люблю Шекспира. Я врач, всяких страстей и трагедий мне в жизни хватает.

— Бывает. Я, честно говоря, тоже не слишком… если уж говорить о Шекспире, то предпочитаю его комедии. Хотя вам, наверное, и комедий тоже в жизни хватает.

— Комедии в жизни, как правило, совсем не смешны. Разве только со стороны. Послушайте, я не понимаю, о чем мы ведем речь? Если я ответила на все ваши вопросы и рассеяла все подозрения, то вести дискуссию о Шекспире я не собираюсь.

— Нет, Раиса Михайловна, вопросы к вам у нас остались. Прежде всего, почему вы так не хотите говорить о своей сестре, актрисе Александре Уваровой? У вас ведь неплохие отношения, и, когда у нее проблемы со здоровьем начались, Уварова к вам поспешила…

— Господи, да какие там у нее проблемы со здоровьем? — раздраженно взмахнула рукой Сормова и тут же осеклась. — То есть проблемы, конечно, есть, как не быть. Работа у Шурочки нервная, все на эмоциях, вот на сердце и отражается. Но вы ошибаетесь, если думаете, что мы так уж близки. Так, встречаемся иногда.

— Но с ее молодым человеком вы, я надеюсь, знакомы?

— Вы кого конкретно имеете в виду? Я не хочу сказать, что Шурочка ведет беспорядочную личную жизнь, но так называемые «молодые люди» меняются у нее достаточно регулярно.

— Я имею в виду того, с кем госпожа Уварова встречается сейчас, Олега Стрелкова.

— Ах, Олег… — поморщилась она. — Не думаю, что этот красавчик долго возле нее задержится. Шурочка, конечно, предпочитает мужчин, которыми можно командовать, но все-таки мужчин. Тряпки ее не интересуют. Да и туповат он.

— Зато красив.

— Красив, — неохотно согласилась она. — Но знаете, это важно для экзальтированных девочек. А когда эти девочки подрастают и немного умнеют… красота — это совсем не самое важное для мужчины. Послушайте, я не думаю, что вкусы моей сестры — это тема для обсуждения. Если больше у вас вопросов нет… — Она оперлась руками на подлокотники, собираясь подняться с кресла.

— Есть, конечно, как не быть. Допустим, вы не помните, где были вечером двадцатого февраля. А что вы скажете про седьмое марта прошлого года? — Он сочувственно посмотрел на женщину, которая, успев приподняться, совсем неаристократично плюхнулась в кресло, но спрашивать не перестал. — Или двенадцатое октября, опять же в прошлом году?

— Вы о чем? — растерянно заморгала Сормова. — Не помню, конечно.

— Хорошо, поставим вопрос по-другому. Приходилось ли вам за последние два года обращаться к мастерам, чтобы сделать дубликат ключа?

— А? — Раиса Михайловна слегка побледнела, и лицо ее на мгновение утратило всякую подвижность. К вопросам про украшения и про лекарства она была готова и легко предоставляла логичные, непротиворечивые версии. А вот ключи явно застали ее врасплох. Но женщина быстро взяла себя в руки. — Я вас не понимаю… какие дубликаты? То есть, наверное, когда-то обращалась, все люди время от времени это делают. Вы, вероятно, тоже, и сотрудница ваша. — Она вдруг вспомнила обо мне, и даже рукой в мою сторону махнула.

— Разумеется, делают, — согласился шеф. — Люди ломают ключи, теряют, просто хотят иметь запасной экземпляр. Но, как правило, это не происходит по несколько раз за год. А если даже и найдется такой рассеянный товарищ, то он ходит к одному и тому же ближайшему мастеру, становится, так сказать, постоянным клиентом. Вы же, Раиса Михайловна, почему-то метались по всему городу, даже до пригорода не поленились доехать, лишь бы в одном месте не светиться. И я вижу только одну причину, по которой вы решили доставить себе столько хлопот.

— Не знаю, что вы там видите, но зрение вас явно подводит! — Да, с лицом Сормовой удалось справиться, а вот голос подвел, он явственно подрагивал. И слова, которые должны были быть ядовито-презрительными, прозвучали откровенно беспомощно. Тем не менее Раиса Михайловна продолжала сопротивляться. — Я сделала ошибку, когда повелась на угрозы и согласилась прийти к вам. Но больше я с вами разговаривать не намерена. Вы хотите втравить меня в какую-то уголовщину, но у вас ничего не получится, даже не надейтесь! И я не собираюсь дальше сидеть здесь, слушать ваши нелепые обвинения и отвечать на оскорбительные вопросы! В любом случае вы не имеете права меня задерживать! И имейте в виду, первым делом я пойду к адвокату! И накатаю такую жалобу, что вам небо с овчинку покажется! Эта, — она снова небрежно махнула в мою сторону, — говорила что-то про лицензию, так можете с ней распрощаться! Уже завтра никакой лицензии у вас не будет, агентство закроется, а все вы окажетесь на бирже труда, уж об этом я позабочусь!

Она резко, на этот раз даже не пытаясь опереться на подлокотники, вскочила и даже успела сделать шаг вперед. Я тоже быстро поднялась, загораживая дверь, и бросила вопросительный взгляд на шефа. Он почему-то посмотрел на часы, слегка поморщился и заговорил, неторопливо и внушительно:

— Мы не пытаемся втравить вас в уголовщину, Раиса Михайловна, вы сами в нее влезли. И ваша главная ошибка именно в этом. Я могу поверить, что, когда все начиналось, вы собирались ограничиться только квартирными кражами. Но преступления — такая подлая штука… начинали банальным воровством, а закончили двойным убийством.

— Какие убийства! — взвизгнула Сормова и попятилась от меня и от двери, подход к которой я закрывала. — Я ничего не знаю, и ничего такого не было! Вы меня не притянете, я даже близко к театру не подходила! И вообще, полиция дело уже закрыла, они сразу сказали, что Кострову убил ее любовник, а потом сам отравился! И при чем здесь я? Вы не докажете…

— Для человека, который далек от театра и ничего не знает о происходящем там, вы достаточно хорошо осведомлены, — печально улыбнулся Баринов.

— Но я… — Раиса Михайловна осеклась и облизнула пересохшие губы. — Я…

Хлопнула входная дверь, и громкий Гошкин голос объявил:

— Проходим прямо в кабинет, вас там ждет сюрприз! Заходим, не кричим, в обморок не падаем…

Мы уставились на дверь — я с нетерпением, шеф спокойно, а Сормова встревоженно. Первой вошла Шурочка. Сделала шаг и замерла, уставившись на сестру, нас она, похоже, просто не заметила. Губы ее шевельнулись, но сказать она ничего не успела — ее едва не снес рванувшийся вперед Олег.

— Ты! — заорал он, размахивая руками. Пожалуй, если бы Раиса Михайловна не отшатнулась, то могла бы и схлопотать пару пощечин. Впрочем, Гошка не зевал: он схватил героя-любовника поперек туловища, отодвинул к стене и придержал там. А Олег продолжал кричать: — Ты! Это ты нас сдала! Я так и знал! Я знал, что, как только запахнет жареным, ты сразу вильнешь хвостом налево, а нас оставишь все это дерьмо расхлебывать!

Я незаметно перевела дыхание. Разумеется, я верила опыту шефа и чутью Гошки, и если они не сомневались, что ловушка сработает, то и мне волноваться не о чем, но только теперь я успокоилась.

— Заткнись, дебил! — рявкнула Сормова. И, обернувшись к шефу, торопливо добавила: — Идиот, что вы хотите? У артистов же мозгов нет, одни эмоции. Сам придумал невесть что, сам себя напугал, теперь кричит ерунду какую-то… Молчи, говорю, придурок, без тебя разберемся!

— Я придурок?! — возмутился Олег, безуспешно пытаясь вырваться из Гошкиных рук. — Я идиот?! На себя посмотри, курица старая! Я, что ли, в ворованных сережках в детективное агентство приперся?! Сама дура! Твои сказки для соседок хороши и для ваших медсестричек в поликлинике, а здесь на слово не верят! Ты дел наворотила, ты язык распустила, а я теперь должен молчать?

— Олег, прекрати, ты ничего не понимаешь! — Шурочка попробовала схватить его за руку, но он только отмахнулся.

— Конечно, не понимаю! Не понимаю, как я мог с вами, двумя стервами, связаться! Легкие деньги, да? Точно, дебил! Да если бы я тогда уши не развесил, Лешка жив был бы, вот что я понимаю! Но я за вас отдуваться не буду, даже не рассчитывайте! — Он повертел головой, оглядываясь, и безошибочно выбрал шефа: — Вы здесь главный? Я хочу сделать заявление! Как это у вас называется, явка с повинной? Вот я и хочу…

— Ах ты бедненький, запутали тебя, обманули мальчика злые тетеньки, — очнулась наконец Шурочка. Когда свою долю забирал, ты так не возмущался! Лешку тебе жалко? Так ты сам ему отраву в водку наливал, своими руками! Заставили тебя, как же!

— Так ты ведь сказала, что это идеальный способ заставить ментов закрыть дело!

— Минуточку! — крикнула вдруг Сормова и подняла вверх руку. — Минуточку!

Она повернулась к Баринову и продолжила, громко и четко:

— Прошу зафиксировать мое заявление: никакого отношения к преступным деяниям этой парочки я не имею! Да, время от времени они просили меня сделать дубликаты ключей, но это было просто родственной помощью. Шурочка всегда была очень рассеянной, и я верила, что она потеряла ключи от квартиры, от гримерной, от квартиры любовника… к ключам я не присматривалась, сестра попросила, я сделала. И я понятия не имела…

— Ты понятия не имела?! — ахнула Шурочка. — А чей план был с самого начала? Кто все придумал?

Олег поддержал ее, разразившись длинной и абсолютно непечатной тирадой.

— Тихо! — Александр Сергеевич стукнул ладонью по столу. — Прекратить свару! Теперь уже нет смысла орать друг на друга. Сейчас вы все пройдете в соседнюю комнату и напишете все, с самого начала. Когда я говорю «все», я имею в виду именно все. Когда и как появился преступный замысел, кто, когда и как выполнял преступные действия, все четко и подробно, по пунктам! Гоша, Рита, подготовьте место, где они могут устроиться, Нина, ты обеспечь бумагой и ручками! Все ясно? Выполняйте!

На удивление тихо и послушно все трое последовали за Гошкой. Я замыкала шествие. Так же тихо и послушно заняли свои места: Сормова уселась за Гошиным столом, Шурочка за моим, а Олега устроили за небольшим боковым столиком.

Напарник удовлетворенно полюбовался, как старательно все трое начали строчить на предоставленных Ниночкой листках, и подмигнул мне:

— Что, даже не спросишь, почему мы еще не звоним Сухареву?

Я только улыбнулась. Да, пару лет назад я бы непременно задала такой вопрос, а то и сама схватилась бы за телефон. Но тогда я только начинала карьеру частного детектива, а с тех пор поднабралась опыта и поумнела. Если Сухарев сейчас приедет, то приедет для того, чтобы забрать подозреваемых. А на каком основании? Признательные показания еще не написаны и не подписаны. Допустим, есть видеозапись, но там больше крика и эмоций, чем подробностей. Нет уж, если взялись люди явку с повинной оформлять, не надо их отвлекать, пока делом заняты. А вот когда они закончат, когда мы их показания скопируем и подошьем, тогда можно и Сухарева звать.

Как я и думала, первой закончила описание своей преступной деятельности Раиса Михайловна. Она протянула мне исписанные листки и спросила — почему-то уже не у меня, а у Гоши:

— Я могу идти?

— Ни в коем случае! — живо откликнулся он. — Мы, конечно, не имеем права вас задерживать, но если вы уйдете до приезда полиции, то это будут рассматривать как попытку скрыться, что является отягчающим обстоятельством. Зачем же вам усугублять свое положение?

— А-а… а вы уже их вызвали? Полицию? — отвлекся на мгновение от работы Олег.

— Сначала вы все изложите и подпишете свои показания. Чтобы им не ждать, пока вы все закончите.

— Извините. — Раиса Михайловна нахмурилась и потянула из моих рук свои показания. — Отдайте, пожалуйста! Я подумала и кое-что еще хочу добавить.

* * *

— Сан Сергеич, готово. — Я положила на стол перед шефом довольно толстую пачку исписанных листков.

— Угу. Садись пока.

Я послушно присела в кресло. Баринов надел очки и начал читать показания. Когда он перевернул последний листок, то спросил:

— Копии сделали?

— А как же. Это они и есть. Оригиналы Ниночка уже в папку сложила и кое-какие данные по квартирным кражам. Колье тоже приготовила.

— Хорошо. — Он достал телефон и набрал номер. — Женя? Добрый вечер. Извини, что так поздно, но я по делу Костровой. Приезжай сейчас к нам или ребят своих подошли. У нас тут сразу трое отравление Костровой и Каретникова друг на друга валят. Да, в подробностях разбираться еще, но признательные показания написаны подробно, там данных хватит. Хорошо, ждем.

Баринов убрал телефон и улыбнулся:

— Хорошо поработали. Молодцы. Спроси у Гоши — он подождет или у него какие дела срочные?

У Гоши не было ничего срочного. Кто бы сомневался! Одно дело — притворяться, что они с Евгением Васильевичем незнакомы и вообще друг друга не замечают, и другое — полюбоваться, как Сухарев будет благодарить шефа за работу, которую мы сделали вместо него. Отказываться от такого удовольствия Гошка не собирался.

Евгений Васильевич, как я и думала, приехал вместе с Пашей и Костей, бросил неопределенно в пространство: «Добрый день» и сразу прошел в кабинет Баринова. За ним скользнула Ниночка, держа в руках подготовленный пакет с документами.

Паша с Костей были настроены гораздо более дружелюбно, хотя некоторое неудовольствие высказали.

— Опять вы из нас идиотов сделали! — привычно хлопнув меня по спине, пожаловался Костя. — Мы дело закрыли, а теперь его из архива возвращать! Да еще кражи эти квартирные — это же вообще не нам в плюс пойдет, а соседям. Чего это мы за них должны работать?

— Побойся Бога! — возмутилась я. — Работали за вас за всех мы, а вы готовый результат получили, да еще недовольны!

— И это вместо благодарности! — поддержал меня Гошка. — Забирайте уже своих признавшихся, освобождайте нашу комнату от посторонних!

— Да заберем, вам не оставим, — прогудел Паша. — И спасибо вам, а как же.

— Ага, спасибо, — поддержал его Костя, но особой благодарности в его голосе не чувствовалось.

— Не обижайся, Рита, — ухмыльнулся Паша — он просто завидует. Костя Васильичу пытался доказать, что нечисто там, с самоубийством Каретникова, они поругались даже. Вот ему теперь и обидно.

— Извините, я должна уточнить, — Сормова нелепо, словно школьница, подняла руку, — прошу вас сразу учесть: ни к каким отравлениям я отношения не имею. Во всю эту уголовщину меня втянули обманом, ничего противозаконного я не делала, а просто выполняла мелкие просьбы своей родственницы…

— Втянули! — взвизгнул было Олег, но Шурочка заглушила его неожиданно мощным меццо:

— Не имеешь понятия! Так я тебе напомню, сестричка, кто всю эту уголовщину придумал! Я тебе как волосенки-то повыдергаю, сразу вспомнишь, кто был головой, а кто руками! Так ведь ты говорила, когда дело до дележки доходило? Что руки без головы и вовсе ничего бы не имели?

— Спокойно, спокойно, гражданочка. — Костя, который был ближе, ловко перехватил всерьез двинувшуюся на разборки Шурочку, в то время как Паша на всякий случай придержал Олега. — Не сомневайтесь, мы во всем разберемся, все выясним, невиновные будут оправданы, а преступники понесут заслуженное наказание.

— Главное, я им говорила, что с директором филармонии связываться смысла нет, — невпопад пожаловалась Шурочка. — Я же видела, что у его жены нет ничего интересного — на что только люди деньги тратят! И была права! Двери на пять замков заперты, а из украшений — даже взять нечего! Копейки какие-то забрали и все!

* * *

— Ну что скажете, молодежь? — спросил шеф, когда все посторонние наконец удалились и мы привычно собрались в его кабинете.

— А что тут скажешь? — Гоша пожал плечами. — Я всегда говорил — обожаю работать с творческой интеллигенцией. Мы ведь их даже припугнуть не успели, одного намека хватило. Плывут моментально, сдают всех вокруг и себя в том числе.

— Шурочка с Олегом на интеллигенцию никак не тянут, — возразила я. — Творческие работники, возможно, но никак не интеллигенция. Скорее гопники какие-то. Шпана подзаборная.

— Зато Сормова врач, — хихикнула Нина. — Интеллигенция, хотя и не творческая.

— Хорошо, она как нетворческая интеллигенция сдает подельников, а себя очень даже творчески выгораживает. А творческая шпана просто топит всех вокруг, не обращая внимания, что и сама на дно идет.

— Вообще-то я имел в виду наши дальнейшие действия, — мягко прервал наши изыскания Баринов. — Не пора ли встретиться с клиентом и сообщить ему о результатах нашей деятельности? Или лучше отложить это на завтра? Ниночка?

— Если с отчетом по расходам и обоснованием счета, то лучше завтра, — правильно поняла его вопрос Нина.

— Если с отчетом по оперативной работе, то лучше послезавтра, — ухмыльнулся Гоша.

— Если по-человечески, то сегодня, — упрямо заявила я. Упрямо — потому что это больная тема. Мое стремление вести себя «по-человечески» вызывает постоянные насмешки напарника и столь же постоянно удивленно поднятые брови Ниночки. Шеф неудовольствия тем, что Гоша называет родимыми пятнами тяжелого педагогического прошлого, так откровенно не демонстрирует, но бросает на меня печальные взгляды, а на Гошу — укоризненные. Дескать, плохо воспитываешь молодое поколение. — Прямо сейчас и позвонить! Переживает же человек.

— Он переживал, пока сам под обвинением ходил, — живо возразил Гоша. — А как дело закрыли, чего ему переживать? Нет, нам, конечно, тянуть тоже смысла нет, а то расслабится, успокоится…

— С деньгами расставаться не захочет, — продолжила Нина.

— Примерно так. Рестаев, конечно, человек порядочный, но зачем рисковать. Так что ты, Ритка, завтра с утра садишься за отчет…

Зазвонил телефон, и Ниночка метнулась в приемную.

— Детективное агентство «Шиповник», чем мы можем вам помочь? — пропела она. — Да, конечно, Андрей Борисович. Вы прямо сейчас хотите подъехать?

Баринов кивнул, и Нина затараторила:

— Да, пожалуйста, и Феликс Семенович тоже. Да, Александр Сергеевич будет вас ждать. Хорошо, до встречи.

Она положила трубку и пожала плечами:

— Рита была права, переживает человек. Ладно, минут двадцать у нас есть, я пока хоть первые прикидки по счету набросаю.

— А мы отчетом займемся. — Гоша поднялся со стула. — Ритка, кому сидим? Пошли твои заметки в приличный черновик сводить!

* * *

Все-таки Ниночка — волшебница! Пусть у нее к приходу клиента еще не был готов полновесный финансовый документ, но Феликсу Семеновичу (Рестаев от всех бумаг с цифрами вполне ожидаемо отмахнулся) предоставленной схемы расходов вполне хватило. Изучал он ее с большим интересом, краем уха слушая, как Александр Сергеевич излагал содержание признаний, написанных Сормовой, Шурочкой и Олегом. Короткое вступление — как Раиса Михайловна довольно долго накручивала родственницу: дескать, к вам в театр всякие фифы в злате-серебре ходят, а ты всем стиль «веселый нищий» демонстрируешь, а также фантазии троицы на тему, как до этого чужого злата-серебра можно добраться, Феликса Семеновича не особенно заинтересовали. Когда речь зашла о том, как преступные фантазии постепенно превратились во вполне реальные планы, он поднял голову от Ниночкиных расчетов, а когда речь зашла об использовании его собственного кабинета для получения ключей от квартир обеспеченных любителей театра, и вовсе отложил их в сторону.

Рестаев же с самого начала слушал Баринова, затаив дыхание и не сводя с шефа округлившихся глаз.

— Я не понял, — произнес Феликс Семенович неуверенно. — А от моего кабинета ключи у них откуда?

— Шурочка взяла потихоньку на вахте, сделала копии, потом незаметно вернула, — коротко объяснил шеф. — Точно так же они потом поступали с ключами, которые доставали из карманов ваших гостей. Но поскольку Шурочка и Олег, как правило, были заняты в спектакле, им нужна была помощь Сормовой. Она подъезжала к театру, забирала ключи, делала копии и до конца спектакля возвращала. А Олег или Шурочка подбрасывали ключи на место.

— Какая гадость! — с чувством выдохнул Феликс.

— Этичным их поведение не назовешь, — согласился шеф. — И даже просто порядочным. Они ведь были знакомы с этими людьми, у некоторых даже дома бывали. При этом они не хотели, чтобы квартирные кражи были как-то связаны с театром, поэтому не торопились, приходили месяца через два-три. И были уверены, что поймать их невозможно. Но после кражи у Завойтовой Уварова проявила небрежность, оставила в сумочке особенно ей понравившееся колье. Серьги и кольцо она отдала сестре, а с колье не смогла расстаться. Она понимала, что не может носить его, но даже просто держать в сумочке было для нее удовольствием. Уварова не подумала, что ее соседка по гримерной не отличается особенной щепетильностью…

Лицо Рестаева исказила болезненная гримаса, и Александр Сергеевич сделал паузу, вопросительно глядя на него.

— Нет, ничего, продолжайте.

— У вашей супруги закончились бумажные салфетки, и она без особых церемоний полезла в сумочку Уваровой прямо на глазах у хозяйки. И естественно, зацепила колье. Достала его, рассмотрела… думаю, Галине Костровой не составило труда определить, кому принадлежало это украшение. А поскольку о краже из квартиры Завойтовой ей тоже было известно, нетрудно было понять, что Кострова обо всем догадалась. Если бы она сделала вид, что не узнала краденую вещь, а сама сразу же обратилась бы в полицию или хотя бы посоветовалась с кем-нибудь из вас, наверное, дальнейшей трагедии удалось бы избежать.

— Так вот что она имела в виду, когда спрашивала меня про шантаж, — медленно покивал Феликс. — Господи, вот ведь женщина! Просто фантастическая… — Он с заметным усилием сдержался и не договорил. Все-таки не принято о покойниках плохо выражаться, тем более — безутешный вдовец рядом сидит.

— Да, к сожалению, Галина Кострова… обладала несколько излишней живостью характера, — шеф тоже деликатно смягчил просившееся на язык «была полной дурой» — и восприняла это скорее как веселое приключение. Уварова довольно подробно описала — как Кострова забрала колье, заявив, что это будет плата за молчание. Мало того, Кострова заинтересовалась самим, так сказать, процессом изъятия ценностей.

— Галя хотела принять участие в квартирных кражах? — не скрывая ужаса, уточнил Рестаев. — Не может быть! Я в это никогда не поверю!

— Очень даже может, — расстроенно возразил Феликс Семенович. — Как раз на Галочку это очень похоже. Как вы сказали — веселое приключение? Так и есть! Для нее это было только приключением, и она даже не представляла… Эх!

— Да. К сожалению, госпожа Кострова не только не отнеслась серьезно к ставшей ей известной информации, но и дала понять, что дело, грозящее уголовным преследованием и немалым сроком для Уваровой и Стрелкова, является для нее простой забавой. Она захотела принять в следующей краже самое активное участие и потребовала организовать это как можно быстрее. Представляете, какое впечатление это произвело на Уварову? Они старались действовать максимально осторожно, а тут — давайте, с налета, без подготовки, все равно кого! Не ради добычи, а просто для развлечения. Уварова и Стрелков были просто вынуждены принять меры. С их точки зрения, это была почти самооборона. И действовали они вместе, разделили, так сказать, ответственность. Сормова передала сестре дигитоксин, и та влила его в бутылочку с водой, ей это было несложно, упаковка стояла в гримерной…

— Но как же… — Рестаев снял очки и близоруко прищурился. — Они же молодые люди, талантливые артисты? Как они могли?

— Талант тут ни при чем, — чуть резче, чем следовало, сказал Гошка. — Людьми надо быть, и желательно порядочными.

— Да, конечно, вы правы, но… ладно, о порядочности здесь говорить не приходится, но убивать? Убить человека только за то, что он мог где-то кому-то что-то рассказать?

— Им грозила тюрьма, — напомнил шеф. — А люди, которые уже преступили закон, гораздо легче делают следующий шаг.

— Подождите, — встрепенулся вдруг Феликс Семенович. — Ладно, я понял, почему они отравили Галочку. Но при чем здесь Алеша? Его зачем было убивать? Или Галочка ему успела что-то рассказать? И он тоже решил заняться шантажом? Но на Алешу это совсем не похоже. Он бы скорее пришел посоветоваться ко мне или к Мариночке… да что там, пришел — прибежал бы!

— Не думаю, что Кострова с ним поделилась, это была ее личная игра, которой она предпочитала наслаждаться в одиночку, по крайней мере, пока. Нет, Каретникова убили исключительно для того, чтобы полиция побыстрее закрыла дело, квалифицировав его как убийство и самоубийство. Уварова и Стрелков сразу напоили Каретникова до почти бессознательного состояния — это было очень умно. Пьяный, он уже не мог предпринять каких-либо самостоятельных действий, а со стороны это выглядело как трогательная забота о товарище. Потом заботливые друзья уложили его спать в гримерке, что тоже было совершенно естественно.

— Если смотреть со стороны, то все было выстроено очень логично и непротиворечиво, — признал Феликс Семенович. — Даже не ожидал такого от Шурочки, она несколько безалаберна, и так точно все просчитать… не ожидал. Или это Олег? Да нет, он и на два шага вперед ничего рассчитать не способен, он в лучшем случае исполнитель.

— Планированием у них занималась сестра Уваровой, — объяснил шеф. — Она же, как врач, выписывала необходимые препараты.

— А предсмертная записка Алексея? Как они смогли ее получить? Или это подделка?

— Нет, записку действительно писал Каретников. Когда он ночью проснулся, рядом был верный друг Стрелков. Он в своих показаниях очень подробно все описал. Как начал разговор о похоронах, как сказал, что они с Шурочкой хотят заказать отдельный венок, напишут на ленте: «От друзей». Естественно, Каретников тоже задумался о венке, начал придумывать варианты надписей… Стрелкову осталось только подсунуть ему бумагу и ручку и предложить записать их, чтобы не забыть до завтра. Слова: «Прости меня, Галя» тоже подсказал он. Ну, а потом осталось только влить дигитоксин в водку и предложить Каретникову допить. Когда тот умер, Стрелков придал телу естественное положение, оторвал от листка из блокнота нужную фразу и сунул ее в карман покойнику, забрал страницы с остальными вариантами, разложил на столе пустые ампулы… Надо признать, их план удался — дело было закрыто. Если бы не ваша, Андрей Борисович, настойчивость, они вполне могли выйти без потерь.

Рестаев вяло отмахнулся:

— Да что уж теперь. Но все это означает… вы передали все это в полицию? Их арестовали?

— Да. Всех троих. Теперь их ждет суд. — Шеф сделал короткую паузу и, нахмурившись, продолжил: — Я должен доложить о результатах расследования по делу о телефонных звонках, оно тоже закончено.

— Да? — Андрей Борисович без особого интереса посмотрел на Баринова. — И кто это был? Я, кажется, уже ничему не удивлюсь.

Феликс Семенович хотел что-то сказать, но неловко закашлялся, шеф тоже отвел глаза в сторону.

— Дело в том, что это были проделки… шутки… скверные шутки вашей супруги.

Губы Рестаева почти беззвучно шевельнулись.

— Галя?

— Да. Это она вам звонила.

Андрей Борисович помолчал, потом покачал головой:

— Ну что ж. Достойное завершение всей этой истории… финальный аккорд.

— Андрей, не надо сейчас об этом думать, — жалобно попросил Феликс Семенович. — Это действительно была просто дурная шутка. Ты же знаешь Галю.

— То есть ты был в курсе. А остальные? Впрочем, о чем я спрашиваю, наверняка всему театру было известно.

— Андрей! Я все понимаю, но не надо! Не надо… так.

— А как надо? — Рестаев перевел потухший взгляд на приятеля.

— Не знаю… но жизнь ведь не кончилась! А театр? Господи, как же теперь театр? Ведь Галочка, Алеша, Шурочка, Олег… Это же основные актеры! Ладно «Горе от ума» — форс-мажор, премьеру задержать можно, в министерстве нас поймут! Но «Гамлет»? «Дама-невидимка»? «Шум за сценой»? Да что там, на них ведь вся афиша держится! Что делать? Андрей, ведь впору закрывать театр!

— А может, и правильно? Может, действительно закрыть? Искусство должно нести добро, а у нас что? Воровство, убийства, предательство… притон какой-то бандитский. Зачем городу такой театр? — Рестаев неловко поднялся, тяжело оперся о спинку кресла. — Феликс, ты разберись, пожалуйста, с оплатой и отвези меня домой. Что-то мне нехорошо.

— Может, вам лекарство какое принять: валидол или еще что? — Я встревоженно смотрела на поникшего, превратившегося в слабого сгорбленного старика Рестаева.

— Нет, Рита, спасибо. Я просто устал от всего этого… полежу, отдохну, и все пройдет.

Андрей Борисович сам не верил в свои слова, и, разумеется, не верили мы. Не пройдет. Он умудрился до седых волос дожить наивным романтиком, не замечая, что рядом с ним есть не только беззаветные служители искусства, но и обыкновенные люди, со всеми их большими и малыми недостатками и грехами. И сейчас его мир, мир, в котором он счастливо существовал более пятидесяти лет, рухнул. Как бы я и все остальные ни хотели ему помочь, это было невозможно. Никакие лекарства не могут вернуть человеку веру, а именно вера была не просто уничтожена — растоптана.

— Да-да, сейчас, — вскочил Феликс Семенович, — сейчас я все сделаю! Александр Сергеевич, это у вас окончательная сумма? — Он снова схватил листки с расчетами и потряс ими. — Если да, то я бы прямо сейчас и заплатил, карточка Андрея Борисовича у меня…

— Сумма окончательная, но никакой спешки нет. Допустим, завтра мы все оформим более цивильно, сделаем подробную распечатку…

— Зачем, я и так все понял, у вас очень толковый бухгалтер. Поскольку это расчеты не с госучреждением, не с театром, а с Андреем Борисовичем, как частным лицом, то вполне достаточно и этого. Вы карточки принимаете или нужна наличка?

— Нина, разберись, — попросил шеф, и Ниночка, явно довольная, что ее назвали толковым бухгалтером, увела Феликса Семеновича в приемную.

— Вы меня извините, — не слишком удачно попытался улыбнуться Рестаев. — Я хочу сказать, я на самом деле вам очень благодарен. За то, что не бросили, что разобрались во всем… И за то, что убийцу Гали нашли, и за Алексея. У нас с ним непростые были отношения, но, чтобы его помнили как убийцу и самоубийцу, такого он не заслужил. Спасибо вам.

Честно скажу, я была рада, что не мне нужно ему отвечать — у меня и так комок в горле стоял, так что попробуй я что-то сказать, то, скорее всего, просто позорно разревелась бы. А Александр Сергеевич как-то умеет в таких ситуациях держаться достойно.

Когда Рестаев с Феликсом распрощались и ушли, в кабинет вернулась хмурая Ниночка, помахивая листочком-квитанцией.

— Деньги на счете. Дело закончено, клиент доволен, настроение у всех гадостное, все нормально.

— Да, все нормально, — печально покивал Гошка. — Ритка, не реви. Сказано тебе, клиент доволен… только жаль его. Хорошего человека доломали.

— Я не реву, — все-таки всхлипнула я. — Просто мне тоже Рестаева жалко. И Каретникова, ни за что парень погиб. Даже идиотку эту, Кострову, ее тоже жалко. И вообще весь театр жалко, как им теперь работать?

— Пару лет назад, — слабо улыбнулся Гоша, — ты бы сказала, что тебе и эту троицу преступную жалко, потому что они из-за каких-то денег себе жизнь сломали.

— А знаешь, — я вытерла глаза ладонью, — этих мне не жалко, ни капельки, пусть их посадят на полную катушку. Их ведь никто не неволил, не заставлял воровать и убивать, они взрослые люди и сами свой путь выбрали. Вот пусть теперь и расплачиваются. Что, скажете, я становлюсь бездушным сухарем?

— Ты становишься профессионалом, — мягко поправил меня шеф. — Начинаешь понимать, что преступление — это не несчастный случай, а осознанное решение, за которое надо отвечать. Впрочем, хватит философии. На сегодня рабочий день закончен, собираемся по домам.

М-да, по домам, это, конечно, хорошо. Но меня дома дожидается мама и никак не заканчивающийся разговор…

— А может, я задержусь? Отчетом займусь, а то мы с Гошей только основной план набросать успели.

— И что? — удивился Гоша. — Срочности-то никакой нет. Клиент отчета не потребовал, а внутренний ты не то что завтра, а и послезавтра написать можешь.

— Домой не хочешь? — В отличие от напарника, Ниночка сразу меня поняла.

— Не хочу, — честно призналась я. — Опять промывание мозгов начнется. Хоть совсем домой не ходи!

За моей спиной хлопнула дверь, и тут же я услышала веселый голос Кириллова:

— А ты и не ходи к себе домой! Ходи ко мне!

Я взвизгнула и через мгновение очутилась в объятиях самого лучшего мужчины на свете:

— Витька!

— Вот оно, самое лучшее средство от депрессии, — с легкой завистью сказал Гошка.

— Ритка, тебя как, еще волнуют проблемы городского драмтеатра?

Content

Ирина Комарова
Умереть на сцене