Соман Чайнани

Чудовища и красавицы. Опасные сказки

Марии Татар,

которая открыла дверь

Soman Chainani

BEASTS AND BEAUTY: DANGEROUS TALES

Text copyright © 2021 by Soman Chainani

Illustrations copyright © 2021 by Julia Iredale

Published by arrangement with HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers.

© Мольков К.И., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Красная Шапочка

В первый день весны волки съедают самую красивую девушку. Это их древняя традиция.

Они заранее извещают городок о том, какая именно девушка им нужна, ставят зарубку на дверь её дома и мочатся на ступени крыльца. При этом никто не видит этих волков точно так же, как никто не видит, например, росу, прежде чем она упадёт на траву. Когда заканчивается зима, опьянённый, убаюканный пришедшей весной городок начинает думать и надеяться, что его проклятие наконец снято. Но потом неизбежно появляется зловещая метка. Иногда волки наносят её за несколько недель до того, как съедят свою очередную жертву, иногда всего за несколько дней. Неизменным остаётся только одно: как только девушка выбрана, считается, что она принадлежит волкам. Ни сама девушка, ни её семья ничего не могут поделать, никому не могут пожаловаться и оспорить выбор волков не могут тоже. В начале весны волки воют от голода, требуя еды, и городские стражники, вместо того чтобы защитить девушку, сами выгоняют её на опушку леса. А что ещё им остаётся делать? Не доставишь в лес намеченную жертву, и с городком может случиться нечто худшее, чем потеря хорошенькой – но всего лишь одной! – девушки. Впрочем, что именно может при этом случиться, никто не знает и узнать, честно говоря, не торопится. Вскоре из леса снова раздаётся вой, но на этот раз более спокойный, довольный. Волки сделали своё дело, насытились, и народ расходится по своим домам. Цена, которую городку приходится платить за свой покой, заплачена. Принесённая в жертву девушка моментально забыта. Жизнь продолжается.

Но быстро, очень быстро пролетает ещё один год, и вот уже новая весна стоит на пороге.

И горожан охватывает озноб, их не радует ни волшебная дымка заката, ни сладкий аромат распустившихся в палисадниках цветов.

В одном из домов за столом сидят с потрескавшимися губами и обгрызенными до мяса ногтями мать и отец. Они напряжённо следят за тем, как их дочь отрывает зубами с варёной кости последние волоконца мяса, пачкая жирным соком не только щёки, но и свои огненно-рыжие волосы. Родители никогда не думали, что их может постичь эта кара. Они были уверены, что похожая на них как две капли воды девочка с тупым, словно свиной пятачок, носиком, тощими руками и ногами-палочками, с её грубой, смуглой, как у всех крестьян, кожей, останется с ними навсегда. На всю жизнь.

Но скрытая до поры до времени красота постепенно брала в их дочери верх над её внешним уродством. Расширились, став бездонными, её глаза цвета сапфира, кожа сделалась гладкой и золотистой, как мёд. Вытянулась лебединая шея, горделиво неся на себе украшенную рыжеватыми, словно медь или осенние листья, волосами голову…

Заметим, что появившаяся на двери их дома волчья метка не столько пугает, сколько удивляет девушку. Слишком долго она считала себя если не дурнушкой, то самой обыкновенной девчонкой, каких повсюду пруд пруди. Красота настигла её внезапно, словно болезнь, и при этом ничего для девушки не значит. Она относится к своей красоте как к краске, которую легко можно счистить и жить дальше. Жить…

Но умереть из-за такого пустяка, из-за такой ерунды?!

Что за глупые твари эти волки!

Страха перед ними у неё нет. Совершенно.

Ведь на её стороне благоразумие и храбрость. Справедливость, наконец.

Девушка берёт острый стальной нож, которым резала мясо, и тщательно вытирает его о свою накидку с капюшоном, пачкая её жиром. Эту накидку она связала сама – красную, как кровь, яркую, как огонь. Именно в ней она и отправится в лес, нисколько не пытаясь скрыться от волков. Напротив, в этой накидке она издалека будет бросаться в глаза, а значит, всё произойдёт быстро, очень быстро. А зачем откладывать то, что всё равно неизбежно?

Нож своей тяжестью приятно оттягивает руку.

Куда бы его спрятать?

– Мне нужна корзинка для бабушки, – объявляет девушка.

Мать ничего не говорит в ответ.

Отец тоже молчит, продолжает жевать, тяжело шевеля челюстями.

– Я пойду к бабушке, которая живёт за рекой, – поясняет девушка. – И дам вам знать, когда окажусь в безопасности.

Мать встаёт и, стараясь не вздыхать, собирает в корзинку подсохшие булочки, кое-что из фруктов, добавляет кусок домашнего, резко пахнущего сыра. Отец искоса бросает взгляд на жену. Он считает собранную еду выброшенной на ветер. Не доберутся эти булочки до бабушки, и сыр тоже не доберётся. Впрочем, вступить в спор отец не решается. Ему очень хорошо известно, что его дочь так же упряма, как мать. А мать так же упряма, как бабушка, которая будет ждать корзинку с гостинцами, даже если её внучке при этом придётся сломя голову бежать через весь лес, спасаясь от волков.

Солнечный луч огнём вспыхивает на стальном лезвии зажатого в кулаке ножа. В лесу воют волки.

Только теперь девушке впервые становится по-настоящему страшно.

До этой минуты она не сомневалась, что сумеет победить волков. В конце концов, когда человек выступает против животного, это поединок. Добро против зла.

Но этот вой… он приводит её в смятение. Девушка слышит в нём погребальную песнь волков – не по ней, нет – по себе. В ней они умирают от жалости к самим себе, страдают оттого, что не в силах себе помочь. Волки – пленники своей природы, им не дано превозмочь её.

Может ли доброта стать оружием против этих обречённых и одержимых тварей?

И всё же она совершенно спокойно входит в лес, до края которого её провожает весь городок. Мужчины, женщины, дети – все они ждут, когда она уйдёт, стоят, сложив руки на груди, словно молясь за её душу. Но, по правде говоря, они здесь только для того, чтобы не дать ей сбежать обратно.

Под туфлями девушки шуршат прошлогодние листья, время от времени похрустывают сухие веточки. Вперёд её ведёт узкая, едва заметная тропинка, по которой каждый год проходят посланные на смерть девушки. Отмеченные красотой, словно проказой, они задолго до прихода волков догадываются о своей участи, стараются реже попадаться кому-либо на глаза. Заранее знают, что в конце своей недолгой жизни станут просто мясом на волчьем пиру.

Тропинка постепенно сужается, деревья всё теснее обступают её. Впрочем, девушку в красной накидке это не пугает, она привыкла к узким глухим тропкам. Ведь от волков страдают, между прочим, не только красавицы. На тех девушках, которых не выбрали волки, словно появляется невидимое клеймо. Парни к таким девушкам относятся с пренебрежением, и если берут одну из них себе в жёны, это подразумевает, что от неё требуют и ждут полного, безропотного подчинения мужу. Ещё бы! Ведь эта девушка осталась жива только потому, что ею побрезговали звери! Одной из таких «мусорных девушек» была и мать девушки в красной накидке, это она постоянно чувствовала по поведению своего отца, по тому, как он смотрит на её мать. Что ж, все мужчины в их городке проводят свою жизнь в тоске по тем девушкам, которые могли бы стать их жёнами, но не стали. Достались волкам. Вот и пришлось выбирать себе спутницу жизни из тех, второсортных. Мусорных. Так что счастливым её отец не чувствует себя никогда. И если бы девушка в красной накидке вышла замуж за одного из местных парней, он тоже себя счастливым с нею не чувствовал бы.

Впрочем, теперь всё это уже не имеет значения.

Что бы ни случилось дальше, жизнь её будет другой. Совершенно другой.

Но эта другая жизнь имеет свою цену, и её необходимо заплатить.

Заплатить, пройдя для этого по узенькой тропинке между жизнью и смертью.

В корзинке спрятан нож, и в глазах девушки постепенно разгорается огонёк. Пусть они приходят, пусть.

И они беззвучно появляются, словно туман из темноты, – серые смутные тени, призраки с горящими жёлтыми полумесяцами глаз, в глубине которых таится вековая усталая мудрость. Завидев волков, девушка отбрасывает за спину, словно забрало шлема, капюшон своей красной накидки, пятится назад…

И замирает, пойманная, словно прожектором, серебристым лучом лунного света.

Они окружают её. Сейчас волки-оборотни превратились в парней в чёрных кожаных бриджах, с обнажёнными торсами, с набухшими венами на предплечьях. Посмотреть со стороны – обступили парни симпатичную девушку, сейчас начнут уговаривать её пойти вместе с ними. Но вблизи девушка видит, как блестит слюна на их приоткрытых губах, видит густую, как шерсть, дорожку волос у них на животе, чувствует идущий от оборотней приторный звериный запах мускуса.

Ну-ну, этим тварям мало убить жертву, им ещё и поиграть с нею хочется.

– Выбирай, с кем из нас пойдёшь, – говорит ей один из оборотней, смуглый, с выпирающими изо рта длинными зубами. Девушка вначале не понимает, почему так робко, почти жалобно звучит его голос.

Потом она ловит его голодный взгляд. И такие же взгляды других оборотней.

Теперь девушка понимает, что должна выбрать волка, который съест её. В этом смысл этой жуткой игры.

«Подыграй, подыграй им, – мысленно приказывает она себе. – Побеждает не тот, кто сопротивляется, а тот, кто умеет перехитрить врага».

Девушка в красной накидке не торопится, внимательно присматривается к каждому из оборотней, а рука её тем временем осторожно скользит в корзину, нащупывая нож. До чего же они худые, эти оборотни! Все рёбра наружу торчат, пересчитать можно. Неужели целый год голодали в ожидании этой минуты? Впрочем, есть среди них один оборотень, который отличается от всех остальных. Это, несомненно, вожак стаи. Сейчас он держится в тени, стоит с откровенно скучающим видом чуть в сторонке, сложив на груди руки. У него светлая, гладкая кожа, тёмные волнистые локоны до плеч, красивые черты лица. Да, он знает, что жертва выберет именно его. Так всегда случалось раньше, так будет и на этот раз. Во взгляде красавца-оборотня читается, что не будет очень уж желанной для него эта победа, слишком он привык быть первым. Под маской красоты он видит спрятанного внутри девушки гадкого утёнка, и это, несомненно, сделает не такой вкусной его очередную жертву. «Выбери кого-нибудь другого, – словно говорит он ей. – А я уже сыт по горло».

Впрочем, что толку так говорить? Это бесполезно. Оборотень знает, что он идеал красоты и девушка всё равно выберет именно его, и никак иначе быть не может.

И она это делает. Выбирает его.

– Ступайте прочь, – говорит он остальным волкам своей стаи.

Они скулят, но не пытаются возражать и уходят, медленно тащатся прочь.

– Ничего, им достанутся объедки, – успокаивает вожак девушку.

Теперь они остались наедине. Волк оглядывает свою жертву, в его холодных жёлтых глазах начинает разгораться золотистый янтарный огонёк. Появляется румянец на бледных матовых щеках. Он снова и снова рассматривает девушку, и с его губ медленно стекает вязкая слюна.

Потом волк замечает руку девушки в корзинке.

И сжатый в её кулаке нож.

Либо оборотень совсем этого не видит, либо это совершенно его не беспокоит.

– Чувствуй себя как дома, – говорит он девушке. – Подкрепись тем, что у тебя в корзинке. Потолстей немножко, от этого только ещё вкуснее станешь.

– Не могу, – отвечает девушка. – Это для моей сестры. Она у меня за рекой живёт. У бабушки.

Волк моментально настораживает уши.

– Река протекает за пределами нашей территории, – признаётся он. – Честно говоря, ничего не знаю о девушках, которые там живут. Да и зачем? Наверное, твоя сестра только кожа да кости, и больше посмотреть не на что.

– Неправда, – возражает девушка и добавляет со вздохом: – На самом деле моя сестра красивее, чем я. И полнее.

Розовые пятна на щеках волка становятся ярче.

– Моложе тебя или старше? – поспешно спрашивает он.

– Моложе.

– За рекой, говоришь? А где именно за рекой?

– Так я тебе и сказала! – хихикает в ответ девушка.

Оборотень бросается вперёд, хватает девушку за горло.

– Дом твоей бабушки. Где он? Скажи! Немедленно! – Глаза его теперь налиты кровью, с губ слетает пена.

– Или что? – насмешливо спрашивает девушка. – Съешь меня, да? Но ты и так собирался это сделать, так в чём проблема?

Оборотень приподнимает девушку, подносит к своему рту (или пасти?), словно собирается прокусить ей горло, но затем вновь ставит на землю и хрипло обещает:

– Скажи, где твоя бабушка живёт, и я отпущу тебя.

– А как же твои… друзья? – подумав немного, спрашивает девушка.

– Как только я уйду, они тоже уйдут вслед за мной. А ты побежишь домой, свою маму обрадуешь. И папу тоже. А теперь давай говори скорее, пока я не передумал.

– Волки лгут. Им нельзя верить, – продолжает свою игру девушка.

– Как и девицам, которые слишком много о себе воображают, – рычит оборотень, впиваясь своими когтями в шею девушки. – Придумала эту сказку про сестру, чтобы я освободил тебя!

По горлу девушки стекает струйка крови. Теперь волк не остановится, он любые пытки придумает, чтобы заставить девушку рассказать ему о том, где искать домик, в котором живёт её проклятая бабушка!

– Ладно, – сдавленным шёпотом говорит девушка, делая вид, что сдаётся на милость победителя. – Иди вдоль реки на восток. Увидишь ивовую рощу. Там есть мост. Перейди по нему на другую сторону реки и возвращайся назад, откуда пришёл. Вскоре увидишь домик в низине…

Оборотень швыряет девушку на землю, опускается над нею на четвереньки и начинает стремительно покрываться шерстью, снова превращаясь в волка.

– Запомни, – невнятно, с подвыванием, хрипит он. – Если твоей сестры там нет, я найду-у тебя. Все кости твои выр-рву-у-у. И матери твоей, и отцу-у тоже!

Волк бьёт девушку по лицу, чтобы оставить на нём отметину от своих когтей, и убегает прочь.

Вскоре девушка слышит топот волчьих лап – застигнутая врасплох стая несётся догонять своего вожака.

Девушка облегчённо переводит дух.

Затем она торопливо уходит, испытывая радость, но не от того, что вновь оказалась на свободе, а от того, что благодаря рассечённой щеке утратила свою ненужную, опасную красоту. Девушка уже представляет себе лица матери и отца. Сначала они будут сиять от радости, но потом…

Потом радость сменится жалостью и разочарованием, ибо кому, скажите на милость, нужна такая девушка – слишком своенравная, чтобы покорно принести себя в жертву ради спасения всего городка. Её поступок может стать дурным примером для других девушек, может заронить в их головы всякие нехорошие мысли, и что тогда? А то, что добрые жители городка решат, скорее всего, избавиться от неё. Сожгут, например, на площади или утопят в реке. Нет уж, нет! Лучше съеденной волками быть! С этим и отец с матерью согласились бы, да только вот не увидит она их больше. Никогда не увидит.

Бабушкин дом? А он неподалёку здесь, на запад только пройти немного, и всё. Волки, конечно, бегут быстрее, чем она, но ведь им сначала до ивовой рощи добраться нужно, а потом назад, в обход. Всё это займёт у них немало времени.

В сгустившихся сумерках девушка пробирается среди деревьев. Страх её уже прошёл, и следа от него не осталось. Она даже не слишком спешит, находя время полюбоваться резным узором ветвей, прислушаться к шороху ветра в подлеске, помахать рукой змейкам, поднимающим точёные головки, чтобы проводить своими горящими, словно рубины, глазками скользящую мимо них девушку в кроваво-алой накидке.

«Волкам недостаточно владеть территорией, доставшейся им при рождении, – размышляет она. – Они хотят большего. Им нужны страдания невинных жертв. Волки хотят упиваться своей властью. Желают разорять и грабить то, что им не принадлежит».

Девушка замечает, что слишком сильно замедлила шаги, и идёт быстрее. Кстати, когда волк голоден, он тоже бежит быстрее, чем обычно, об этом нельзя забывать.

Вскоре до неё доносится журчание воды. Девушка переходит реку вброд по мелководью – течение мягко толкает её под колени, глупая рыбка залетает, высоко подпрыгнув, в откинутый за спину красный капюшон – приходится доставать её, чтобы отпустить назад, в воду. За зарослями орешника открывается поросшая папоротником поляна, посреди которой стоит старый деревянный домик. Два его маленьких окна блестят в лунном свете, словно два глаза, а с их карнизов свисают длинные, напоминающие седые усы плети мха. Сюда девушка приходила всего лишь несколько раз, причём довольно давно, однако шагает легко и уверенно – так находят дорогу к своему дому потерявшиеся, казалось бы, в лесу кошки.

Тук-тук.

Девушка стучит тихо – это на тот случай, если у волков вдруг окажутся шпионы.

Тук-тук.

Дверь открывается.

На пороге стоит бабушка. Лицо у неё сморщенное, как чернослив, седые волосы коротко подстрижены. Под глазом виден толстый шрам, уголки губ сердито опущены вниз. Она бросает на внучку внимательный взгляд, обнюхивает свежую рану на её щеке.

– Заходи, – говорит бабушка.

Стая мчится по следам слюны своего вожака через ивовую рощицу, через мост, затем назад, на запад вдоль берега реки.

Наконец волки окружают кольцом деревянный домик, скрежещут зубами в ожидании обещанных вожаком объедков его трапезы. Волки устали, они не понимают, зачем нужно было отказываться от пришедшей к ним в лес жертвы. Возможно, они даже могли бы взбунтоваться, если бы у них на это хватило смелости.

Но не бунтуют, само собой.

Вожак уже поджидает их. Он вновь превратился в юношу, стоит на двух ногах, приглаживает роскошные волосы, а затем не спеша приближается к двери – истинный джентльмен, почти сказочный принц.

Дверь для него открыта.

Оборотень неслышно заходит в дом. Слегка скрипят половицы под его бледными волосатыми ногами. Он не привык трудиться, чтобы получить свой ужин. И на двух задних лапах… то есть на ногах, стоять не привык. Ему тяжело, но в то же время интересно. Это, знаете ли, очень увлекательно – прикидываться «своим» среди людей.

В камине разведён огонь, он потрескивает, выстреливая время от времени красные искры – щёлк, щёлк, щёлк…

Дом старый, в нём пахнет плесенью и запустением. Ничего интересного вокруг оборотень не видит – облысевшая метла с толстой ручкой, на стене тикают громкие древние ходики, то и дело сбивающиеся с ритма. На кресле-качалке валяется скомканное одеяло. Пустая корзина на столе. Рядом с ней крошки – хлебные и сырные.

А вот кровать в углу выглядит вполне привлекательно – чистая, с женской фигурой, лежащей на ней, закутавшись в простыни.

– Кто там? – раздаётся с кровати приглушённый голос.

– Твой принц, – плотоядно облизывается оборотень.

– Подойди ближе.

– Боже, какая у тебя морщинистая кожа! – восклицает он.

– Колдовское заклинание. Чтобы скрыть от посторонних глаз мою несравненную красоту. Подойди ещё ближе.

– Ох, какие у тебя мутные глаза, – говорит волк.

– Это чтобы лучше разглядеть твою душу, принц. Наклонись ближе.

– А какие сморщенные у тебя губы! – с ужасом восклицает он.

– А это чтобы крепче поцеловать моего принца. А когда твой поцелуй разрушит наложенные на меня чары, я обернусь несравненной красавицей!

Оборотень с отвращением целует вялые губы и с нетерпением ждёт обещанной награды.

Но никакие чары не разрушаются.

Вместо этого трещат древние кости, старуха хихикает, затем начинает во весь голос смеяться, глядя оборотню прямо в глаза. Она видит его насквозь. Она знает, кто он на самом деле.

Глаза оборотня вспыхивают злым огнём, он обнажает зубы.

Старуха знает, что будет дальше. Этот юноша готов убивать, и он станет рвать её плоть и пить её кровь до тех пор, пока не впадёт в беспамятство. Оборотень вспрыгивает на кровать, его кожа начинает стремительно покрываться шерстью, он на глазах превращается в волка…

Эх, почему же ты, простофиля, не проверил кресло-качалку, когда вошёл в дом?

Острый нож пронзает его сердце, оборотень в ужасе поворачивается и видит перед собою девушку в красном, как его кровь, капюшоне. Сейчас эта девушка кажется ему красивее всех на свете, но уже поздно, поздно, поздно…

На крик вожака прибегают остальные волки, но они слишком истощены, чтобы всерьёз сражаться. Бабушка хватает метлу и одного за другим бьёт их по голове. Щёлк, щёлк, щёлк…

И они падают, завывая, и их предсмертный вой долетает до жителей городка, которые кивают головами, считая, что очередная жертва принесена.

Триумф и катастрофу очень трудно порой различить, особенно на слух.

Каждый год волки намечают очередную жертву, и тогда на двери её дома появляется зловещая метка.

В первый день весны девушка слышит призывный вой волков. Жители городка ведут её к лесу, на краю которого красавица в последний раз целует своего отца и мать. Затем она, дрожа от страха, уходит в темноту, по указанной ей тропинке.

Но в конце тропы нет никаких волков.

Вместо этого девушка находит дом, полный таких же девушек, как она.

Это красавицы, которые пережили свою красоту, оставили её в прошлом.

Девушку встречает и ведёт к столу старуха со шрамом на щеке.

У стола собираются остальные девушки. Берутся за руки, соединяясь в стаю.

Старуха улыбается из-под своего красного капюшона.

Когда-то она тоже была красавицей.

Затем все они дружно запрокидывают головы и начинают по-волчьи выть.

Белоснежка

Девушка выходит замуж за робкого, нерешительного человека. За безвольного принца.

Он любит её, произносит нежные слова, обещает ей счастливую долгую жизнь впереди. К сожалению, совершенно иначе смотрят на девушку остальные, те, кто окружает её. Им она со своей чёрной кожей видится воплощением греха, они относятся к ней брезгливо, словно к куску угля, к комку засохшей грязи. Ещё бы! Ведь она совершенно не похожа на других, светлокожих девушек, которые считаются признанными красавицами в этом королевстве! Но принц заставляет свою избранницу забыть об этом, он переносит её на руках через порог своей спальни, чистой и белой, и девушка чувствует себя красавицей.

Однако люди не перестают относиться к ней с подозрением и недоверием. Точно так же относится к ней и отец принца, здешний король. С чего это его сыну вздумалось жениться на этой… этой… Неужели ему было мало вокруг других, правильных девушек? Так думает король, так думают многие другие, но все молчат и скрывают своё недовольство. Соблюдают правила вежливости.

Соблюдают до тех пор, пока не умирает король.

Теперь новым правителем становится вчерашний принц, а его принцесса, само собой, становится королевой. Нравится ли это жителям королевства? Хотят ли они видеть её королевой? Нет, нет и ещё раз нет. Да, люди продолжают молчать, но молодой король не может не чувствовать их недовольства, которое, словно яд, отравляет воздух, которым он дышит. И его королева это тоже чувствует. Король принимает всё это близко к сердцу, но, не обладая сильной волей, не находит в себе сил сражаться за свою любовь. Он проиграл, он отступает. Боясь пойти наперекор людской неприязни, он выбирает самый лёгкий путь: начинает флиртовать с местными светлыми красавицами и почти перестаёт общаться со своей темнокожей королевой.

Это, разумеется, успокаивает людей. Народ такое положение дел вполне устраивает.

Наступает середина зимы – суровое, холодное время. Одинокая, как всегда, королева сидит в своей комнате у окна и шьёт, то и дело отрываясь, чтобы посмотреть, как ложится, укрывая весь мир своим белым саваном, крупный, густой снег. Вот ворона села на подоконник у открытого окна, замерла на месте, глядя на королеву круглым блестящим глазом. А снег не медлит, падает на чёрные вороньи перья, делает их белыми, прямо на глазах превращая ворону в голубя. Королева вздрагивает и укалывает иглой палец, из которого выступает капелька крови и падает на покрытую снегом птицу.

«Вот если бы у меня был ребёнок, – печально думает королева. – Девочка. Белая, как снег. Чёрная, как воронье оперение. Алая, как кровь. Как я любила бы её! Ах, как бы я её любила!»

И она целует птицу, словно желая запечатлеть своё заветное желание.

Проходит положенное время, и у королевы рождается дочь – девочка с чёрной, как вороново крыло, кожей, кроваво-красными губами и сверкающими, как снег, белками глаз.

Королева называет свою дочь Белоснежкой и смеётся от радости.

Она очень, очень любит свою дочь, оказавшуюся в точности такой, как ей хотелось. Но в Белоснежке нет ничего, ровным счётом ничего от короля, и потому он-то, в отличие от матери, видеть эту девочку не желает. То же самое можно сказать и о жителях королевства, которым Белоснежка представляется посланным им с небес проклятием. Королева постоянно держит дочь рядом с собой, неусыпно следит за нею, охраняет словно величайшую драгоценность. Королева знает, что только она, одна она сможет научить девочку любить и быть любимой.

Но на королеву, словно снег на ворону, обрушивается болезнь, и к концу зимы королевы уже нет больше на этом свете.

Проходит год, и король снова женится. У его новой избранницы молочно-белая кожа, пышная копна каштановых волос и цепкий, словно медвежий капкан, взгляд. Новая королева терпеть не может Белоснежку, считает её позорным пятном на своей семье. Она заставляет падчерицу делать самую грязную, самую тяжёлую работу – мыть полы в замке, стирать, убирать за лошадьми навоз на конюшне. При этом обзавестись собственным ребёнком королева не спешит, она ужасно боится вследствие родов потерять частицу своей, как она считает, несравненной красоты. Красота становится её навязчивой идеей, вот почему королева каждый день по несколько раз подходит к висящему на стене её огромной, с гулким эхом спальни волшебному зеркалу, чтобы спросить его:

– Зеркало волшебное на моей стене,

Я прошу тебя, скажи поскорее мне.

Не скрывая ничего, честный дай ответ:

Я на свете всех милей – правда или нет?

И зеркало неизменно отвечает ей в своей чопорной старомодной манере:

– Много дивных чаровниц видел этот свет,

Только ты прекрасней всех, в том сомнений нет.

После этих слов настроение королевы сразу улучшается, появляется румянец на щеках, становится легко на душе. Наступает то, что она называет счастьем.

Однако Белоснежка тем временем взрослеет, и с каждым днём всё более ослепительной становится её красота, которую не спрячешь ни на конюшне, ни на кухне, ни в чулане, ни под слоем муки и пыли. Честно сказать, королева совсем уже и думать забыла о том, что у неё есть падчерица, как вдруг…

– Зеркало волшебное на моей стене,

Я прошу тебя, скажи поскорее мне.

Не скрывая ничего, честный дай ответ:

Я на свете всех милей – правда или нет?

В очередной раз спросила однажды утром королева и услышала в ответ:

– Ты, конечно, хороша, милая царица,

Но красивее тебя есть одна девица.

– Как? Кто? Немедленно покажи мне её! – завопила королева, и зеркало показало ей Белоснежку.

Сначала королева глазам своим не поверила, усмехнулась. Белоснежка! Вот эта дурнушка – и красивее её? Впрочем, все предыдущие годы зеркало говорило, что королева прекраснее всех на свете, и она ему верила. Но если зеркало тогда правду говорило, то, наверное, говорит её и сейчас? С одной стороны, в мире существуют общепринятые стандарты красоты. Но что, если своей красотой Белоснежка нарушит эти правила? А что, если люди вслед за зеркалом признают внешность Белоснежки новым каноном красоты?

С этого момента королева начинает ненавидеть Белоснежку в десять – нет, в сто! – раз сильнее прежнего. Придумывает для неё всё новую и новую работу, заставляет спать в каморке без окон, пилит своего мужа, если тот осмеливается хотя бы взглянуть на свою дочь. Но чем больше измывается над падчерицей королева, тем сильнее терзает её зависть и ревность, и нет теперь ей от этого покоя ни днём, ни ночью. Особенно ночью.

Пришло лето, накрыло дворец душным одеялом. От жары ненависть королевы распаляется всё больше – хотя, казалось бы, куда же ещё? Теперь мачехе уже недостаточно просто помыкать Белоснежкой, недостаточно делать вид, что она просто не замечает её. Королеве хочется, чтобы падчерица взбунтовалась, и тогда можно будет обвинить её… да в чём угодно, хоть бы и в государственной измене, за которую, как известно, положена смертная казнь. Но девушка на провокации не поддаётся, держит язык за зубами и молча смотрит на мачеху. Чувствует, как та теряет уверенность в себе, теряет силы, а это значит, что с каждым днём Белоснежка становится всё сильнее. И красивее.

И зеркало тоже подтверждает.

– Она тебя приятнее для глаз

В сто раз.

И снова, и снова повторяет это, хоть каждые пять минут его спрашивай.

Теперь королева знает, что ни сломить, ни победить девушку ей не удастся.

Значит, остаётся только один выход: Белоснежка должна умереть.

Королева зовёт к себе егеря.

– Отведи Белоснежку в лес и убей её там, – говорит она ему. – А после того, как убьёшь, вырежи её легкие и печень и принеси мне.

Егерь не спорит, молча соглашается, потому что королева обещает щедро заплатить за это злодеяние, а у егеря дома жена, дети…

Егерь ведёт Белоснежку в лес, она идёт спокойно, убежать не порывается, и даже не плачет, когда он наконец достаёт нож и направляет его в грудь девушке. Вместо этого она лишь задаёт короткий вопрос:

– За что?

Этот вопрос ставит егеря в тупик. Он привык к тому, что люди, оказавшись в смертельной опасности, кричат, мечутся, пытаются убежать подальше…

А действительно, за что?

Егерь опускает нож.

– Уходи и никогда не возвращайся, – говорит он Белоснежке, и она скрывается в густом подлеске.

Охотник вздыхает, глядя ей вслед. Он знает, что этой ночи девушка не переживёт, её всё равно задерут дикие звери. Пусть так, но, по крайней мере, не от его руки она умрёт. Егерь терпеливо дожидается появления кабана, умело, безжалостно закалывает его, взрезает живот, достаёт лёгкие и печень. Они у кабана очень похожи на печень и лёгкие человека, на вид не отличишь.

Вернувшись в замок, егерь отдаёт лёгкие и печень королеве, та приказывает повару сварить их и с жадностью съедает. Ей кажется, что вместе с лёгкими и печенью она забрала себе красоту убитой падчерицы.

Избалованный ребёнок в лесу не выживет, это точно. Запутается в лианах, застрянет в зарослях ежевики и станет жертвой первого же хищника, которому приглянется. Но Белоснежка – девушка не избалованная и к тому же сохранившая тесную связь с дикой природой. Почему, спросите вы? Да потому, что её красота берёт начало в красоте величественных деревьев и нежных цветков, порхающих бабочек и грациозных лис. Красота Белоснежки не имеет ничего общего с напудренными лицами, нелепыми париками и тяжёлыми, как броня, платьями придворных модниц. Она другая, потому-то королева и приказала убить её. Для неё видеть падчерицу было всё равно что смотреть на слепящее солнце, не прикрыв глаза рукой. Егерь думал, что Белоснежка погибнет, оставшись одна в лесу. Он ошибался. Лес принимает Белоснежку с радостью как свою, как родную. Медведи и волки вежливо уступают ей дорогу, спелые плоды и ягоды сами падают к её ногам. А Белоснежка всё бежит и бежит вперёд, туда, где за рекой, на границе королевства, поднимаются в небо заснеженные вершины гор – одна, вторая, третья. А затем в серебристом лунном свете появляется домик. Маленький, чистенький, окружённый белым забором из штакетника, с аккуратно подстриженной лужайкой, на которой пышно растут петунии. Тихое, мирное место. Белоснежка подходит к двери, стучит, но никто не отзывается. Девушка тихонько толкает дверь – она не заперта, и Белоснежка без опаски заходит внутрь. О, да это просто музей настоящий – повсюду вазы с цветами, ковры, украшенные драгоценными камнями подсвечники… Однако здесь живут! Вот стол, а на нём семь маленьких глиняных мисочек и семь маленьких глиняных кружечек, а рядом с ними такие же маленькие ножи и вилки. Кувшины с медовым вином. На подносе тыквенный, разрезанный на семь частей пирог. В тазике груда свежей, но немытой зелени. Вдоль стен стоят семь маленьких, накрытых красивыми покрывалами кроваток, возле каждой из них пара домашних тапочек.

Белоснежка моет зелень, делает из неё салат, заправляет лимонным соком и найденным в буфете оливковым маслом. Берёт кусок пирога, наливает полный кубок – тоже маленький, как и всё здесь, – медового вина.

«Пора уходить, – говорит она себе. – Оставаться здесь опасно. Опа-асно…»

Но спит уже Белоснежка, уютно свернувшись калачиком на чьей-то чужой кроватке.

Поздно-поздно вечером возвращаются хозяева домика. Это семь гномов, которые целыми днями работают в глубоких горных пещерах, добывая в них золото и драгоценные камни. Работают там, куда никогда не рискуют спускаться обычные шахтёры королевы. Негромко насвистывая и подсвечивая себе фонариками, они проходят по дорожке в дом – и сразу замечают, что кто-то в нём недавно побывал. Без них.

– Кто это, интересно, пил наше вино? – удивляется один из гномов.

– А пирог наш кто ел? – вторит ему второй гном.

– Смотрите-ка, кто-то приготовил нам салат, – замечает третий.

А самый старший, самый главный из них, гном с самой длинной бородой и самыми усталыми глазами, сразу переходит к главному.

– А кто это на моей кровати разлёгся и спит, хотелось бы знать? – спрашивает он.

И все гномы освещают своими фонариками Белоснежку, которая так привыкла спать в темноте в своей каморке без окон, что сразу же вскакивает.

Она впервые видит таких же чёрных, как она сама, маленьких мужчин с блестящей как антрацит кожей, белоснежными бородами, одетых в разноцветные накидки с яркими шляпами-колпачками на голове. Во дворце, в котором жила Белоснежка, людей, похожих на неё, не было. Никого. Впрочем, Белоснежку это нисколько не волновало, она считала, что цвет кожи не имеет ровным счётом никакого значения. И какое ей дело до того, что кто-то осуждает её за это? Тот, кто видит только внешность человека, но не видит его самого, – слеп. Хотя, если вдуматься, Белоснежка сама была не права. Рано лишившись матери, не имея даже зеркала, она не была уверена в себе, в своей полноценности, как не бывает уверен в этом чёрный лебедь, затесавшийся в стаю белых лебедей. Они твердят ему, что он урод, хотя на самом-то деле этот чёрный лебедь – настоящая жемчужина. Но ничего этого Белоснежка о себе не знала и становилась всё более замкнутой. Решила, что молчать гораздо правильнее, чем отвечать словами протеста на людскую несправедливость. И только теперь, оказавшись, если можно так сказать, «среди своих», она сбросила эти сковывавшие её изнутри путы и, почувствовав себя свободной, сбивчиво, торопливо рассказала гномам свою историю. Всё рассказала и о себе, и о мерзкой тщеславной королеве, обманувшей своего мужа и пытавшейся тайно убить его дочь. Да-да, убить, причём только лишь потому, что, по словам волшебного зеркальца, королеве начинала угрожать красота её падчерицы. И это притом, что сама Белоснежка красивой себя никогда не считала.

Выслушав рассказ гостьи, гномы долго переглядываются.

– Вот потому-то и мы всегда живём исключительно сами по себе, – негромко ворчит себе под нос старший гном.

На глазах Белоснежки появляются слёзы.

– Простите, я не хотела вас беспокоить. Я не знала, – говорит она, направляясь к двери.

– Куда ты пойдёшь? – спрашивает её старший гном.

– За горы, – отвечает девушка.

– За горы? Но мы сами оттуда пришли, – вздыхает в ответ гном. – Тамошний король не хочет таких людей, как мы. Там ничуть не лучше. В другом королевстве ты всё равно не будешь в безопасности.

Белоснежка растеряна. Она не знает, что ей делать. Похоже, этот мир создан не для неё, хотя она и родилась в нём.

Гномы негромко совещаются, сблизив головы, затем старший гном поворачивается к Белоснежке.

– Ты знаешь какие-нибудь хорошие сказки, чтобы рассказывать их нам на ночь? – спрашивает он. – Если да, то можешь остаться у нас. Мы очень любим сказки.

– У вас всегда будут самые лучшие сказки на ночь, – облегчённо улыбается Белоснежка. – Я их знаю… У меня в голове этих сказок как звёзд на небе.

На самом деле она не знает никаких сказок. Хороших сказок, во всяком случае. Те истории, что она слышала в замке – о чудовищах, красавицах и принцах, – лишены, как ей кажется, всякого смысла. Но Белоснежка слишком умна, чтобы признаться в этом и просто сказать, что для таких, как она и гномы, хороших сказок ещё не придумано. Ничего, она сочинит их. Сама придумает.

Тем временем застелена восьмая кроватка – для неё.

На следующее утро гномы возвращаются в пещеры, но перед уходом старший гном строго-настрого приказывает Белоснежке быть начеку и опасаться своей мачехи.

– Если королева действительно такая, как ты рассказывала, – говорит он, – то у неё должно быть чёрное-чёрное сердце. А люди с чёрными сердцами не могут спать спокойно в своих белых-белых замках. Так что рано или поздно она придёт за тобой.

Белоснежка слушает гнома вполуха, невнимательно, и давайте простим девушку за это, потому что у неё в голове много других мыслей, много других забот. Нужно и в доме прибрать, и сказку новую сочинить, и приготовить салат, который так понравился гномам. Так что мысли о мачехе если и есть, то они отходят на второй план, и это тоже неудивительно, потому что куда приятнее думать о том, что доставляет тебе удовольствие и радость, не правда ли? А мачеха… Что ж, она становится главной злодейкой в сказках Белоснежки. Это она, ведьма с белой до прозрачности кожей и взглядом, похожим на острые зубья медвежьего капкана, будет отныне мучить доблестных сказочных героев с тёмной кожей.

А королеве снятся тем временем лёгкие и печень Белоснежки – как жаль, что их оказалось так мало и это восхитительное блюдо закончилось! Ах, ещё бы немножко…

Первое время королева обходит своё волшебное зеркало стороной. Ей не нужны его подтверждения, она и без них уверена, что вновь стала прекраснее всех на свете. На душе королевы светло и спокойно, а зеркало… да-да, пусть зеркало знает, что она и без него может обойтись. Предательское стекло! Это наказание тебе за то, что ты столько времени называло другое, чужое имя!

Но проходит несколько недель, и что-то тревожно становится королеве, словно вылезает из сырой могилы чья-то холодная костлявая рука и хватает, сжимает ей сердце.

От таких кошмаров есть лишь одно лекарство. После долгого перерыва королева вновь подходит к зеркалу.

– Зеркало волшебное на моей стене,

Я прошу тебя, скажи поскорее мне.

Не скрывая ничего, честный дай ответ:

Я на свете всех милей – правда или нет?

Спрашивает королева и с ужасом слышит в ответ:

– Ты, конечно, хороша, милая царица,

Но прекраснее тебя есть одна девица —

Белоснежка всех милей, что с недавних пор

Вместе с гномами живёт в домике у гор.

Если честно, чего-то подобного королева ожидала и боялась. Было предчувствие, что не оставит её Белоснежка в покое, будет преследовать, словно грозный призрак. То, что падчерица живёт где-то далеко, у самых гор, в какой-то хибаре, да ещё вместе с какими-то грязными карликами, – слишком слабое утешение. Белоснежка жива, и это самое главное. Само её существование – это смертельная угроза тому миру, в котором живёт королева.

План в голове королевы рождается почти моментально. У таких женщин, как она, проблем с этим не бывает. Что ж, Белоснежка должна умереть, и на этот раз по-настоящему. Такое серьёзное дело нельзя перепоручать никому, а значит, королеве придётся убить её собственной рукой. Впрочем, почему придётся? Сделать это самой будет приятнее, да и надёжнее.

Королева варит зелье из праха летучих мышей, змеиного языка и жабьей крови. Приготовив, выпивает его залпом и хрипит, схватившись за горло, а её лицо тем временем темнеет, почерневшая кожа складками свисает с черепа, делая уродливым лицо, которое волшебное зеркало совсем ещё недавно называло прекрасным. А зелье продолжает опускаться вниз по пищеводу, высасывая из королевы последние силы, убивая её душу. Когда чёрная магия заканчивает своё дело, королева едва жива. Собрав последние силы, она смачивает в остатках зелья зубцы гребней для волос, кладёт их в холщовую суму и, волоча ноги, уходит в лес.

В домике у подножия гор Белоснежка напевает весёлую песенку, уговаривая тем самым поскорее подняться поставленное тесто, из которого она испечёт хлеб, и одновременно заканчивает придумывать новую сказку, чтобы рассказать её на ночь гномам.

– А вот гребешки для волос! – раздаётся резкий голос за окном. – Покупайте гребешки, чтобы стать красивыми!

Белоснежка открывает дверь. На пороге стоит сгорбленная, омерзительного вида торговка с чёрным, словно обожжённым, лицом и голодным, каким-то волчьим взглядом. На мгновение в голове Белоснежки проносится мысль: «Не королева ли это явилась, чтобы убить меня?»

Но нет, нет, разве может её мачеха дойти до того, чтобы так изуродовать своё прелестное личико? А потом, надев на себя эти рваные грязные тряпки, пойти через весь лес искать затерявшийся у подножия гор маленький домик, в котором живут гномы? Нет, так низко она не опустится. Ни за что.

Белоснежке становится жалко старуху, и она покупает у неё все три гребня, заплатив за них медяками, взятыми из копилки гномов.

– Позволь мне причесать тебя, красавица, – предлагает торговка.

Пожалуй, звучит это скорее как приказ, чем просьба.

Белоснежке сразу вспоминается, как издевалась над её волосами мачеха в замке, как требовала завязывать их в мокрую тряпку, чтобы распрямить локоны.

Те дни миновали, локоны Белоснежки могут теперь расти свободно, однако от воспоминаний ей всё равно никуда не деться.

– Хорошо, – неохотно соглашается Белоснежка.

Королева с силой втыкает гребень в голову Белоснежки, он царапает ей кожу, и яд проникает в организм. Белоснежка понимает свою ошибку, но уже слишком поздно, и она падает замертво в белые цветки петуний.

«Прекрасно она теперь выглядит! – думает королева, с ухмылкой глядя на мёртвую падчерицу. – Хороша как никогда!»

И, ковыляя, уходит прочь.

Спустя некоторое время семь гномов возвращаются домой и находят Белоснежку – она лежит у порога без признаков жизни. К счастью, старший гном замечает торчащий в волосах Белоснежки гребень. Гном наклоняется и чувствует исходящий от гребня тяжёлый горький запах чёрной магии. Старший гном немедленно выдёргивает гребень и велит поймать пиявку в ближайшем пруду. Пиявка отсасывает из ранки яд, Белоснежка начинает дышать и открывает глаза. Придя в себя, Белоснежка начинает рассказывать о несчастной старухе-торговке с гребнями, которая взялась причесать ей волосы, чтобы сделать красивой… но замолкает, увидев лица гномов, и понимает, насколько глупо она поступила.

Тем временем королева, вернувшись во дворец, всю ночь готовит противоядия – спешит вернуть себе красоту, очень беспокоясь о том, не потемнела ли навсегда её прекрасная молочно-белая кожа. Кожа возвращает свой прежний матовый цвет, но оживает зеркало и говорит само, хотя его никто ни о чём не спрашивает:

– Царица, быть милее всех тебе не суждено.

Лучше Белоснежки стать не сможешь всё равно.

Какой удар для королевы! Значит, её падчерица жива! Но как? Как ей это удалось? Да, такую соперницу не только ненавидеть, её даже уважать, пожалуй, можно. Вот это воля к жизни! Но если эта мерзавка думает, что сумела победить, она сильно ошибается. Королева снова и снова будет пытаться убить её. До тех пор, пока наконец не убьёт. Что ж, не желая откладывать дело в долгий ящик, королева вновь начинает варить в жабьей крови прах летучих мышей и змеиный язык.

А на другом конце леса старший гном наставляет Белоснежку, отрывая её от возни с тестом.

– Смотри, никому дверь не открывай, слышишь?

– Ага, – рассеянно отвечает ему Белоснежка.

Старший гном огорчённо качает головой и вместе с остальными гномами отправляется в пещеры. У этой девушки совершенно нет чувства опасности! Она беспечна настолько, что непременно вновь попадёт в очередной раз расставленные ведьмой сети.

Что ж, быть может, гном прав. Или всё-таки нет?

Это становится ясно спустя несколько часов, когда в дверь домика снова стучат, а вслед слышится хриплый голос.

– Яблоки! Кому свежие, спелые, сладкие яблоки?

В доме никто не откликается.

Тук-тук-тук!

– Большие сочные яблоки!

Тишина.

– Яблоки с королевского стола! Лучшие в мире!

Дверь открывается.

– Ну если лучшие в мире… с королевского стола… – говорит Белоснежка, держа двумя прихватками горячую, прямо из печи буханку хлеба.

Она поднимает взгляд и едва не роняет хлеб из рук. Мачеха вновь затемнила себе лицо, но на этот раз перестаралась: и чёрная краска слишком глубоко ушла внутрь, а на поверхность вывернулась наизнанку молочно-белая кожа, превращая лицо королевы в жуткую уродливую маску, которой и название-то сложно подобрать.

Белоснежка берёт себя в руки, а ничего не подозревающая мачеха, которая не может видеть себя со стороны, говорит с придыханием:

– У меня есть яблочко для тебя, моя дорогая.

– Такое же, как тот гребень? – прищурив глаз, спрашивает Белоснежка.

– Гребень? Какой ещё гребень?

– Тот, что ты вчера мне продала.

– Ты, видно, спутала меня с кем-то, милая, – возражает торговка.

«Ах так! – думает про себя Белоснежка. – Ну что ж, тогда играем дальше».

– Вчера одна похожая на тебя торговка продала мне гребень для волос. Он оказался отравлен, и я едва не умерла. Извини, но больше я ничего у незнакомых людей не беру, – объясняет Белоснежка.

– Гребень? Отравленный? Какой ужас! Нет, я так никогда не поступила бы, что ты! – качает головой старуха. – Хорошо, если ты так боишься, давай я это яблоко пополам разрежу. Вот, возьми его красную половинку, а я себе белую половинку возьму.

Торговка откусывает от своей половинки яблока и мычит от наслаждения:

– М-м-м… божественно! Бери, ешь.

Но девушка взять свою половинку яблока не спешит.

– А сколько стоит половинка твоего яблока? – спрашивает она.

– Сколько стоит… А сколько не жалко! Две медные монетки. Или даже одну.

– Но у меня нет денег, – говорит Белоснежка.

– Но как же вчера-то… – хмурится торговка, но спохватывается, умолкает и говорит, протягивая девушке красную половинку яблока. – Ладно, бери так. Бесплатно.

– Бесплатно? – усмехается Белоснежка. – Ты прошла через весь лес и хочешь отдать своё, как ты сама сказала, бесценное яблоко просто так, задаром? Нет, так не бывает. Мне, конечно, хочется съесть это яблоко, но должна же я чем-нибудь за него заплатить… Послушай, а как насчёт хлеба? Я его только что испекла. Он слегка пригорел сверху, но очень вкусный и белый внутри, как твоя половинка яблока.

Торговка буквально насильно суёт девушке в руку красную половинку яблока.

– Ешь скорее, пока сок на срезе не засох, – говорит она.

– А как же мой хлеб? Ты действительно не желаешь его попробовать? – спрашивает Белоснежка, поглядывая на свою буханку. – Ведь я пеку свой хлеб на особом масле, которое сохраняет мою красоту и даже делает меня ещё краше…

– Правда? – быстро переспрашивает торговка, и её глаза загораются жадным огнём.

– Правда, – заверяет Белоснежка. Она отламывает кусок хлеба и протягивает его торговке. – Съешь и, может быть, тоже станешь красивой.

– Ну-у… – Торговка выхватывает хлеб, моментально проглатывает его и бормочет, прикрыв глаза: – Какой странный горький привкус… Знакомый какой-то… Но это же…

Белоснежка спокойно смотрит на мачеху. Да, она запекла в своём хлебе отравленный гребень, потому-то и кажется королеве знакомым его вкус.

Ведьма широко открывает глаза, хватается рукой за горло, а затем замертво валится своим чёрным лицом в белые цветы возле дома.

Белоснежка вырывает из мёртвых рук мачехи яблоко и, чтобы оно не оставило семян, спешит сжечь его в камине вместе с отравленным хлебом.

Вернувшиеся домой гномы долго не могут решить, что им делать с телом королевы. Смерть вернула её лицу прежнюю бледность и вновь сделала похожей на саму себя. Белоснежка предлагает отвезти тело к своему отцу, королю, но гномы уверены, что это может обернуться смертным приговором для них всех, включая саму Белоснежку. Увидев мёртвую королеву, гномов и Белоснежку, народ начнёт требовать, чтобы им отрубили головы, а наш король сами знаете какой бесхарактерный! Согласится на всё, лишь бы бунта не было.

Наконец решение принято. Гномы кладут королеву в стеклянный гроб, относят его на вершину самой крутой горы и оставляют там, в надежде, что кто-нибудь когда-нибудь заберёт королеву. Теперь каждый день, направляясь в рудники, гномы мельком бросают взгляд на стеклянный гроб, приподнимают свои колпачки и на секунду склоняют головы. У гномов принято с уважением относиться к мертвецам. К любым мертвецам.

Лето сменяется зимой, и вновь приходит весна. Летят года, птицы вьют гнёзда на стеклянной крышке гроба, ставшего со временем частью самой горы.

И вот однажды, когда гномы уже почти забыли, по правде говоря, о мёртвой королеве, они вдруг видят стоящего возле гроба юношу.

Это принц – высокий, красивый, с серебристыми волосами цвета инея.

Сын короля, который правит по ту сторону гор. Того самого короля, который выгнал из своей страны гномов из-за цвета их кожи.

Но принц никакой враждебности к гномам не проявляет. По правде говоря, он вообще не замечает их, разглядывает лежащую в стеклянном гробу королеву.

– Какая красивая, – говорит принц. – Самая прекрасная во всей стране… Нет, на целом свете!

Гномы с трудом удерживаются, чтобы не ахнуть, потому что…

Потому что принц этот с чёрной кожей, как они сами.

– Нет, не самая красивая, – говорит старший гном, заметив искорку в глазах принца.

– Что? – переспрашивает принц, впервые замечая гномов.

Старший гном что-то шепчет сидящей в гнезде птице, и та, поднявшись в воздух, стремительно летит к домику.

Принц ещё долго продолжает, как загипнотизированный, смотреть на лежащую в гробу королеву и отрывается лишь тогда, когда замечает движущуюся на стекле тень.

Повернувшись, он видит Белоснежку, они смотрят друг на друга, словно на своё собственное отражение в зеркале.

Принц настолько ошеломлён, что вздрагивает и, отпрянув назад, сбивает стеклянный гроб, который падает с горы в бездонную пропасть.

Девушка выходит замуж за робкого, нерешительного человека.

Он любит её, произносит нежные слова, обещает ей счастливую долгую жизнь впереди. К сожалению, совершенно иначе смотрят на девушку остальные, те, что окружают её. Им она со своей чёрной кожей видится воплощением греха, они относятся к ней брезгливо, словно к куску угля, к комку засохшей грязи. Ещё бы! Ведь она совершенно не похожа на других, светлокожих девушек, которые считаются признанными красавицами в этом королевстве! Но принц заставляет свою избранницу забыть об этом, он переносит её на руках через порог своей спальни, чистой и белой, и девушка чувствует себя красавицей.

Однако люди не перестают относиться к ней с подозрением и недоверием. Точно так же относится к ней и отец принца, здешний король. С чего это его сыну вздумалось жениться на этой… этой?.. Неужели ему было мало вокруг других, правильных девушек? Так думает король, так думают многие другие, но все молчат и скрывают своё недовольство. Соблюдают правила вежливости.

Соблюдают до тех пор, пока не умирает король.

Теперь новым правителем становится вчерашний принц, а его принцесса, само собой, становится королевой. Нравится ли это жителям королевства? Хотят ли они видеть её королевой? Нет, нет и ещё раз нет. Да, люди продолжают молчать, но молодой король не может не чувствовать их недовольства, которое, словно яд, отравляет воздух, которым он дышит. И его королева это тоже чувствует. Король принимает всё это близко к сердцу, но, не обладая сильной волей, не находит в себе сил сражаться за свою любовь. Он проиграл, он отступает. Боясь пойти наперекор людской неприязни, он выбирает самый лёгкий путь – начинает флиртовать с местными красавицами и почти перестаёт общаться со своей королевой.

Это, разумеется, успокаивает людей. Народ такое положение дел вполне устраивает.

Наступает середина зимы – суровое, холодное время. Одинокая, как всегда, королева сидит в своей комнате у окна и шьёт, то и дело отрываясь, чтобы посмотреть, как ложится, укрывает весь мир своим белым саваном крупный, густой снег. Вот ворона села на подоконник у открытого окна, замерла на месте, глядя на королеву своим круглым блестящим глазом. А снег не медлит, падает на чёрные вороньи перья, делает их белыми, прямо на глазах превращая ворону в голубя. Королева вздрагивает и укалывает иглой палец, из которого выступает капелька крови и падает на покрытую снегом птицу.

«Вот если бы у меня был ребёнок, – печально думает королева. – Девочка. Белая, как снег. Чёрная, как воронье оперение. Алая, как кровь. Как я любила бы её! Ах, как бы я её любила!»

И она целует птицу, словно желая запечатлеть своё заветное желание.

Проходит положенное время, и у королевы рождается дочь – девочка с чёрной, как вороново крыло, кожей, кроваво-красными губами и сверкающими, как снег, белками глаз.

Королева называет свою дочь Маленькой Белоснежкой, или Белоснежечкой, и смеётся от радости.

Она очень, очень любит свою дочь, оказавшуюся в точности такой, как ей хотелось. Но в Белоснежечке нет ничего, ровным счётом ничего от короля, и потому он-то, в отличие от матери, видеть эту девочку не желает. То же самое можно сказать и о жителях королевства, которым Белоснежечка представляется посланным им с небес проклятием. Королева постоянно держит дочь рядом с собой, неусыпно следит за нею, охраняет словно величайшую драгоценность. Королева знает, что только она, одна она сможет научить девочку любить и быть любимой.

Но затем на королеву обрушивается болезнь, и…

Нет. На этот раз всё происходит иначе.

Семь гномов крадут королеву и увозят её в лес. С любовью ухаживают за ней, сражаются за каждый её день, за каждый вдох. Они защищают её с той же страстью, с какой защищала свою красоту тщеславная королева-мачеха. И старшая Белоснежка выживает, хотя и должна была умереть.

Двери замка распахнуты перед нею настежь.

Она возвратилась, став ещё сильнее, чем раньше.

Король вздрагивает – история свернула куда-то в сторону, выбилась из сценария, всё пошло не так…

Белоснежка смотрит ему прямо в глаза.

Её ребёнок не потеряет свою мать.

Её дочь не будут унижать, не станут держать в узде.

Её дочь будет воспитана правильно.

Как чёрный лебедь, который знает, что он – королева, жемчужина в белой стае.

Мать прижимает дочь к своей груди и садится на трон.

Волосы у неё растрёпаны, ноги прочно упираются в пол.

Она словно чёрный алмаз, что сияет ярче золота.

Нет, никуда она не денется, никуда не уйдёт!

Спящая Красавица

Принцу было ясно, что его кровь пьют демоны.

Другого объяснения быть не могло.

Ну чем иначе объяснить такую странную вещь, что шестнадцатилетний юноша каждое утро просыпается с больной головой, кожа у него при этом липкая, бледная, а на простынях алеют капли крови? Чем иначе объяснить крохотные ранки, красными точками усеявшие его шею, плечи, грудь? А его сны? Принцу каждую ночь снились безликие фигуры, наседающие на него, пирующие на нём, сосущие его кровь…

А наутро – разорванная ночная рубашка в кровавых пятнах, раскалывающаяся голова… и никого рядом.

Сначала принц пошёл к своему отцу, королю, но какой отец захочет выслушивать рассказы своего сына о его мучениях по ночам в спальне? И уж особенно невнятные какие-то истории о демонах, которые восстают против Бога. Юноша пытался настаивать, показывал проклятые отметины у себя на шее и вынудил-таки короля послать за доктором. Доктор послушал юношу через трубочку стетоскопа, постучал ему по коленям маленьким, но тяжёлым молоточком и подтвердил «диагноз», который поставил своему сыну король: пора женить принца.

Выслушав это, юноша бросился к матери, рассказал ей о своей утренней бледности и недомогании, о кровавых отпечатках ладоней на его простынях, об исчезающих под утро призраках…

Королева ничем ему не помогла, она слишком хорошо знала, что не выйдет ничего хорошего, если она поверит принцу наперекор своему мужу.

Вот так всё продолжалось и дальше. Принц каждую ночь боялся засыпать, подолгу лежал, широко раскрыв глаза и настороженно высматривая своего врага, но затем проваливался в сон, чтобы проснуться поутру в разорванной окровавленной рубашке, поцелованный, словно спящая красавица, солнечным лучом, чувствуя висящий в спальне слабый аромат роз. И с больной головой, разумеется.

Старые ранки на коже принца со временем заживали, чтобы тут же смениться свежими, продолжавшими появляться по всему его телу. Принц давно уже не сомневался в том, что стал пленником демона, который никогда не показывал своего лица, не требовал от юноши ни сделки, ни выкупа, ни жертвы, но являлся каждую ночь только затем, чтобы пить его кровь. Когда же внимание принца всё больше начали стараться обратить на себя девушки, его сердце наполнил тёмный стыд. А девушки не просто старались обратить на себя внимание принца, они откровенно соперничали за него, потому что он вошёл, как это принято говорить, в брачный возраст. Иными словами, готов был к тому, чтобы жениться. Вот и проходили перед ним и каждое утро, и после обеда отборные красавицы, а принц, бледный и опустошённый, равнодушно смотрел на них, сидя словно в жюри конкурса красоты вместе со своим отцом и матерью.

А между тем вы просто не представляете, что за девушки были там, какие красавицы и искусницы!

Например, романтичная княгиня Сарапульская, которая привезла принцу в подарок сотню цветущих вишнёвых деревьев. Или отважная графиня Хоркина, та самая, что сунула однажды свою голову в пасть тигру. А поразительная маркиза Солтинбенк с её танцем вуалей, от которого все мужчины впадали в транс и засыпали! Все, кроме принца. Он-то даже не зевнул ни разу, когда маркиза извивалась и кружилась под самым его носом. Она покачивала бёдрами, приседала в шпагате, звенели колокольчики на браслетах, надетых на её запястья и лодыжки. Мужчины, глядя на неё, стонали, закатывали глаза и засыпали. Увидев, что его отец храпит, принц тоже прикинулся спящим – исключительно из вежливости. Странное дело: во время борьбы с демоном сон непременно одолевал принца, а сейчас у юноши сна не было, как говорится, ни в одном глазу.

«Почему демон выбрал именно меня? – печально размышлял принц, глядя на стелющуюся перед ним в танце маркизу. – Почему не кого-нибудь другого?»

Впрочем, случалось принцу мельком видеть и совсем юных мальчиков-пажей, и мужчин на городских улицах, и даже рыцарей с такими же бледными до прозрачности, как у него самого, лицами, в каких-то странным образом обёрнутых вокруг шеи шарфах или с поднятыми воротниками. И взгляд… Да, у них был такой же испуганный взгляд, как тот, что каждое утро видел принц, взглянув в зеркало. Взгляд неизлечимо больного человека.

И всё же он отбросил эту мысль. Почему? Потому что он был единственным. Да-да, принц твёрдо верил, что ночной демон избрал его, и только его одного. Но чем больше думал об этом принц, тем сильнее начинало казаться ему, что демон… как бы это сказать… промахнулся со своим выбором, что ли. Ну зачем, скажите, ему понадобился принц, когда в королевстве было столько распутных герцогов, продажных священников, злобных предателей. Да что уж там, даже король, отец принца, был страшным грешником, причём даже не скрывал своего пристрастия к хорошеньким женщинам и славной выпивке. Но принц – совсем другое дело! Он был юношей во всех смыслах хорошим – набожным, трудолюбивым, послушным, честным. Почему же именно он тогда стал игрушкой в лапах дьявола? Уму непостижимо. Что же тогда с ним не так? Дурная кровь или наследственность? Невидимая, скрытая гнильца в душе? Этого принц не знал, и потому с удвоенной силой принялся молиться и творить добро. По его понятиям это означало ласково и внимательно относиться к своим придворным, которых он, по правде сказать, терпеть не мог. Характер придворных от этого не улучшался, не исчезал и утренний ужас, с которого начинался каждый новый день принца, – новые ранки, кровь на простынях и тяжёлый, удушливый аромат роз.

И тогда принц устроил ловушку – положил себе в постель капкан с острыми как бритва зубьями.

Две ночи демон не появлялся, словно что-то почувствовал и не хотел искушать судьбу. Но на третью ночь принца разбудил дикий крик и сильный запах роз.

Что-то упало, навалилось на принца.

Но не демон это был и не чудовище, а юноша примерно одного с принцем возраста.

У него оказались волнистые рыжие волосы, длинный тонкий нос и бледная, как лунный свет, кожа. Пришелец зажимал уцелевшей рукой своё окровавленное запястье и глухо мычал от боли, испуганно озираясь по сторонам блестящими от страха глазами.

А в капкане лежала отрубленная кисть руки.

Принц весь был в крови, но на этот раз это была не его кровь. Чужая.

Принц и разбойник встретились взглядами, затем незнакомец раненой птицей метнулся к окну, оставляя за собой кровавый след.

Принц бросился следом, но схватить преступника не смог, не успел.

Юноша исчез в ночи, оставив в капкане часть себя самого.

Весной принц выбрал себе невесту.

Причин откладывать это больше не было. Ночные нападения прекратились, простыни поутру оставались чистыми, к принцу вернулось здоровье и силы. Порозовела кожа, дышалось легко, уверенным сделался взгляд – одним словом, всё, что было, осталось позади, и теперь принц окончательно созрел для любви.

Правда, выбор его оказался весьма неожиданным. Избранницей принца стала графиня Тагерийская, отличавшаяся не только красотой, но и каким-то ледяным характером, отчего она выглядела неприступной и слишком надменной, словно считала саму себя драгоценной статуей, к которой лучше не прикасаться. Если другие девушки соперничали, чтобы добиться руки принца, то графиня просто потребовала её у него, и принц безропотно согласился, словно сам мечтал о том, чтобы его вела по жизни такая вот сильная женщина. Короче говоря, ближе к концу весны назначили свадьбу. Король, правда, находил свою будущую невестку слишком холодной, королева, напротив, считала её слишком нескромной, но оба они охотно дали своё благословение на этот брак, довольные уже хотя бы тем, что их сын не говорил больше о своих ночных демонах.

Однако, по мере того как приближалась свадьба, принц вновь начал чахнуть, и к нему постепенно возвращалась его прежняя болезненная бледность. Ночами он лежал без сна в своей спальне, глядя в оставленное широко открытым окно и гадая о том, что стало с тем юношей, который приходил когда-то пить его кровь. Затем урывками приходил сон, в котором принцу виделись отрубленные руки и разбитые сердца. Именно эти бросающие то в жар, то в озноб ночи постепенно сделались для принца его настоящей жизнью, а дневные часы превратились в подёрнутый сонной дымкой мираж. Невеста изо всех сил старалась пробудить принца, вовлечь его в подготовку к свадьбе, но он в ответ смотрел на неё отсутствующим взглядом, словно на незнакомку.

Вскоре взгляд самой графини стал острым и пристальным, как у змеи, теряющей из виду свою добычу.

Слишком многое было поставлено для неё на карту, и вот, чтобы разбудить, растормошить принца, графиня предложила ему поехать в небольшое двухнедельное турне по соседним королевствам. Парады, торжественные приёмы, королевские обеды и балы – всё это ждало жениха и невесту в этой поездке. А сколько нужных знакомств можно было завести за это время!

Король нашёл эту идею графини просто блестящей. Он очень надеялся, что это путешествие взбодрит сына, поможет вернуть его к жизни.

Вскоре чемоданы были упакованы, и будущие супруги отправились в путь. Король на прощание велел им денег не жалеть и делать всё на широкую ногу.

Принц всю дорогу оставался погружённым в свою обычную меланхолию. Желаниям графини – а они появлялись у неё чуть ли не каждую минуту – он не препятствовал, своих же собственных желаний у него не было, кроме одного. Он попросил, чтобы в каждом городе, что встретится на их пути, к нему приводили всех местных жителей, у которых нет руки. Этих несчастных принц одаривал кошельками с золотом, и каждая такая встреча улучшала – на время, во всяком случае, – его настроение. Графиню подобные бессмысленные траты раздражали, однако она своего неудовольствия не выказывала, разве что лишь спросила – небрежно, словно между прочим, – когда они выехали из очередного города, Равенны:

– Почему вас так интересуют эти убогие, сир?

Принц ничего не ответил, сидел, уставившись в окно кареты, и тогда графиня продолжила:

– В жизни многие люди страдают, так уж им судьбой на роду написано. Что ж поделаешь? К тому же несколько золотых монет всё равно рук им не вернёт.

– Золото нужно для того, чтобы он показал мне своё лицо, – коротко ответил принц.

– Он? – не поняла его невеста.

Принц промолчал.

– Он? – повторила графиня. – Кто он?

Её жених долго молчал, прежде чем повернуться к ней.

– Ночью ко мне приходил вор. У меня был поставлен капкан, и в нём осталась рука того вора. Теперь я хочу вернуть её.

– Вор… в ночи… – фыркнула графиня. – И теперь вы хотите вознаградить его? За что?

– Это не награда, – покачал головой принц. – Я просто хочу возвратить ему то, что было отнято.

– Возвратить… Вору?! Что за ерунда, – поджала губы его невеста.

Принц вновь повернулся к окну. Он уже жалел, что сказал ей об этом.

С тех пор графиня очень внимательно стала наблюдать за новыми встречами принца с однорукими инвалидами. Следила, не встретит ли он своего ночного вора. Но поездка закончилась, кошельки с золотом раздали, но того, кого он искал, принцу найти не удалось.

Так, во всяком случае, думала графиня.

И ошибалась, потому что ещё в Равенне её жених увидел того юношу, хотя едва узнал его. На юношу сразу же жадно набросились его одетые в грязные лохмотья родители – отбирать перепавшее их сыну золото, а тот лишь отступил в тень, сжимая обрубок на своём запястье. Юноша сильно изменился: мертвенно-бледный, с запавшими щеками, он очень слабо напоминал того злого купидона, что являлся пить кровь принца при свете Луны. Теперь, отобрав у сына кошелёк, его чудовищные родители переключились на принца, принялись выпрашивать у него золото. Ещё, ещё, ещё золота! Принц и юноша вновь, как когда-то, встретились взглядами, и юноша сжался так, словно хотел стать невидимкой. Принц двинулся вперёд – у него под ногами продолжали крутиться отец и мать юноши, они заискивали, фальшиво льстили, клянчили до тех пор, пока он не швырнул им ещё несколько монет. Пока они подбирали их, принц подошёл к юноше и сунул ему под рубашку записку, в которой говорилось, что тот должен на двенадцатую Луну после нынешней явиться в Эданский лес.

Дело в том, что спустя ровно двенадцать дней принц и графиня поженились. Сады вокруг королевского замка сияли огнями, тысячи приехавших на свадьбу гостей толпились среди оранжерей, зеркальных прудов, возле фонтана с громадной статуей Нептуна. Король и королева наблюдали за всем, сидя на своих тронах, герцоги и бароны рассыпáлись в любезностях перед новобрачной – оказывать ей знаки внимания не мешало им даже новенькое обручальное кольцо у неё на пальце. Никто, разумеется, не обратил в этой суматохе на переодетого конюхом принца, который незаметно ускользнул в окружавший замок Эданский лес, чтобы найти там пришедшего по его просьбе юного вора из Равенны.

Оба они долго молчали, юноша старательно прятал обрубок своей руки.

– Ну что же, – сказал он наконец, тяжело вздыхая. – Заверши начатое. Убей меня, ведь ты за этим позвал меня, правда? Давай, прикончи меня и возвращайся к своей невесте. Никто и не заметит, что меня больше нет на этом свете.

Принц сунул свою руку в карман, и юноша вздрогнул, ожидая, что сейчас в лунном свете блеснёт лезвие ножа.

Но не нож вытащил принц из кармана, а отрубленную кисть юноши. Он поднял её вверх, словно показывая Луне, затем сразу же прижал к своей груди.

Юноша-вор стоял не шевелясь. Принц подошёл вплотную к нему, взял за изуродованную руку, приложил отрубленную кисть к запястью, и она как по волшебству моментально приросла!

В лунном свете сплелись две тени.

На глаза юноши навернулись слёзы, падая на землю, они превращались в розы…

Их аромат одурманил принца, голова его закружилась.

Когда же принц вздрогнул и очнулся, его рубашка была разорвана, на боку появились новые кровавые раны.

Слегка одичалый, он возвратился на свою свадьбу окровавленный, с обнажённой грудью, с запутавшимися в волосах розами. Несмотря на это, все гости низко кланялись ему, отец-король расцеловал сына в обе щеки, придворные жались и заискивали перед принцем, словно волки перед вожаком своей стаи.

Всё это видела и замечала новобрачная графиня.

Не могла она не заметить, разумеется, и башню, которую вскоре выстроил для себя её муж – высокую, с единственным окном наверху, с крепко запертыми входными дверями. Двери были позолоченными и густо украшенными резными деревянными розами.

Ключа от этих дверей графине не дали.

Разумеется, то, что принц отгородился от своей жены, ужасно раздражало графиню, но ей и пожаловаться-то было некому. Король занимался своими делами и прилагал все усилия к тому, чтобы избегать любых встреч с собственной женой, а королева безвылазно сидела в своём крыле замка. Подступиться к королю было невозможно, к королеве – бесполезно.

Ну что тут сказать? Было, само собой, что-то неприятное, зловещее даже в том, что красивый мужчина в расцвете молодости не обращал совершенно никакого внимания на свою супругу, даже когда она появлялась перед ним в прозрачных шелках или воздушной пене чего-то кружевного, невесомого. А дальше всё пошло по извечным законам природы. Отвергни красивую женщину раз, отвергни второй, и она превратится в ведьму. Вот и графиня тайком выставила свою собственную ночную стражу в кустах возле башни принца. Её люди должны были следить за гостями принца, однако никто к нему не приходил. Другую пару своих наблюдателей графиня посадила на верхушку высокого дерева – шпионить за окном принца, только и из этого ничего не вышло. Как ни боролись шпионы со сном, устоять против него не могли и просыпáлись на рассвете, ничего не помня и лишь ощущая странный слабый аромат роз. Всё это приводило графиню в отчаяние, она ходила в яростном молчании, с растрёпанными волосами, и её глаза, сверкавшие когда-то как изумруды, превратились в осколки холодного серого гранита.

А что же принц, спросите вы?

А принц каждое утро спускался вниз и выходил из башни с сияющим лицом, несмотря на тёмные от бессонницы мешки под глазами и горячие свежие раны на коже.

Конечно, всё было бы гораздо проще, если бы графиню интересовали только бриллианты и шампанское, роскошные платья и золотые кольца! Всего этого у неё было хоть отбавляй. Но не находила графиня утешения в этих удовольствиях. Когда она видела, как принц становится день ото дня всё счастливее, глухая, обжигающая, словно лава, ярость начинала клокотать в её груди, крепло навязчивое, ставшее страстным желание наказать принца за счастье, которым он обладает вопреки воле своей жены. И вскоре графиня почувствовала, как просыпается в тёмной глубине души чёрная магическая сила, превращающая её в ведьму. А, собственно говоря, что такое ведьма, как не принцесса, желающая избавиться от своего принца?

И вот глубокой ночью графиня сама подошла, сжимая в руке нож, к запертым дверям башни. Полоснула ножом себе руку и размазала кровь по резным украшающим двери розам. И тут же силой тёмного заклятия капли крови превратились в густую сеть колючих, усыпанных длинными шипами стеблей. Пурпурные, цвета задушенной любви, эти лозы опутали башню принца снизу доверху, превратив её в подобие капкана, таившегося некогда под его простынями.

Сделав всё это, графиня впервые за долгое время уснула крепким спокойным сном, в полной уверенности, что счастью принца пришёл конец. Каким же сильным оказалось её разочарование, когда на следующее утро она увидела своего мужа. Он сидел на своём обычном месте за столом, в рубашке с расстёгнутым воротником, из выреза которой выглядывали свежие алые раны, и блаженно улыбался, глядя на графиню так рассеянно, так отрешённо, словно не мог вспомнить, кто она такая и что она здесь делает.

Взглянув в окно, графиня увидела, что на её колючих, увивших башню принца лозах расцвели розы.

«Всё, больше никакой магии, – решила она. – Теперь я сама обо всём позабочусь».

Худшая из ведьм – это та, которая собирается довести всё до конца своими собственными руками.

В тот же вечер графиня дождалась, пока принц уйдёт в свою башню. Потом на кухне наточила разделочный нож и по розовым лозам забралась наверх, к раскрытому окну башни. Вошла через него внутрь. Принц спал, раскинувшись на белых простынях, с лёгкой улыбкой на лице. Красавец, ожидающий, когда его разбудят поцелуем.

«Ну уж нет, сегодня ты этого не дождёшься», – подумала графиня. Она одним быстрым ударом перерезала ножом горло принца, спустилась по розам вниз и с недоброй усмешкой возвратилась на цыпочках в свою спальню.

На следующее утро она присоединилась за завтраком к королю и королеве. Продолжая улыбаться про себя, неторопливо наслаждалась блинчиками с клубничным вареньем, позволяя сладкому липкому сиропу стекать у неё по подбородку и ожидая, когда же раздадутся крики горничных, пришедших убираться в башню. Но вместо этого, как только часы пробили девять, в столовую вошёл принц. Живой. Тихо напевая себе под нос, он сел за стол рядом со своей женой, не сводя с неё глаз. На шее принца, в точности на том месте, где его перерéзала графиня, красовалось сплетённое из свежих роз ожерелье.

Не выдержав всего этого, графиня вскочила со стула. Глаза у неё метались по сторонам, щёки пылали, сердце готово было разорваться. Закричав во весь голос, графиня принялась изо всех сил топать ногой по каменному полу, и топала до тех пор, пока плиты не раскололись, и она с диким воплем полетела вниз навстречу своей смерти.

А король и королева как ни в чём не бывало продолжали завтракать. Ну мало ли какие вещи случаются порой между супругами, это же их личное дело, не правда ли?

Спустя несколько дней принц привёл с собой юношу из Равенны и усадил его за стол на место исчезнувшей графини. На горле юноши алел неровный шрам, оставленный разделочным ножом. Он находился на том же самом месте, что и ожерелье из роз на шее принца. Можно было подумать, что они обменялись друг с другом этой болью. Король и королева смотрели на юношу с бледной, как лунный свет, кожей и буйными рыжими волосами молча и вопросов никаких не задавали. Молчал и рыжий юноша, так что в королевской семье царил мир, покой и согласие. Ведь именно такой и должна быть образцовая семья.

Но однажды рыжеволосый юноша к завтраку не пришёл, а окно башни оказалось заколоченным.

– Мне нужен внук, – сказал король принцу. Сказал это таким же ровным тоном, которым объявил когда-то сыну, что тому пришла пора жениться.

Принц угрюмо молчал, глядя на пустой стул рядом с собой. Юноша пропал.

– Настанет день, когда ты станешь королём, – продолжал настаивать отец. – А у короля должен быть наследник. Ты меня слышишь?

Принц по-прежнему не сводил глаз с пустого стула.

– Подари мне наследника, и мои стражники оставят незапертым твоё окно.

Вот теперь принц повернулся к нему.

– Ах, если бы только отцы вкладывали в любовь столько же, сколько они вкладывают в своих сыновей, – загадочно произнёс он.

Затем принц удалился в свою башню и больше не выходил из неё ни на обед, ни ко двору, ни к какой-либо из прекрасных девушек, страстно желавших подарить ему наследника. Разъярённый король приказал днём и ночью охранять заколоченное окно башни, но сон всегда брал верх, и стражники просыпались лишь на рассвете, и первым, что они при этом ощущали, был тяжёлый запах роз. А затем в башню заходили горничные, чтобы вернуться с охапками окровавленных простыней. И так ночь за ночью, летом и зимой – кровь и розы, розы и кровь. Наконец король сдался и отозвал стражу, предоставив самим себе принца с его неуловимым гостем-невидимкой.

И вот однажды случилось нечто странное.

Горничная, как всегда, меняла простыни, но когда обернулась, запятнавшая их кровь исчезла, а на её месте появился… ребёнок.

Маленький мальчик с розово-рыжими волосами.

Услышав про это, король немедленно сам прибежал в башню, схватил у принца ребёнка, но тут же испуганно отшвырнул его прочь.

– Укусил! Он меня укусил! – закричал король.

Королеву ребёнок укусил тоже.

А вот принцу ни боли, ни неприятностей он не причинял и жил с ним в башне, отгороженный от всего мира, если не считать, конечно, юноши из Равенны, который каждую ночь влезал к ним в окно, чтобы сторожить их обоих до утра, словно посланник матери Луны.

Рапунцель

Остерегайтесь родителей, которые мечтают завести ребёнка для того лишь, чтобы исцелить своё разбитое сердце. Остерегайтесь их!

Нет, намерения у них при этом бывают самыми лучшими, как вот у этого, например, человека с некогда густыми розово-рыжими, но теперь поседевшими и поредевшими волосами, обвисшей дряблой плотью и сгорбленной спиной. Когда-то он был мальчиком, которого его родители безвылазно держали в башне и буквально душили своей любовью. Душили до тех пор, пока ему не стало поздно искать другую любовь, свою собственную. И вот теперь он мечтает иметь собственного ребёнка, хотя знает, знает при этом, что будет любить его слишком сильно, чрезмерно, так, как любили родители его самого, и потому…

И потому вместо этого он ухаживает за садом, который стал для него всем. Стал его миром. Вот капуста, вот лук-порей, вот фасоль. Колокольчики. Наперстянка. Он пропалывает этот сад, он полностью распоряжается им, и сад не возражает, не обижается на него. Напротив, сад процветает, потому что хозяин обожает каждый росток, лелеет его, растит большим и сильным, чтобы срезать его, когда придёт время, и продать за звонкие монеты. Правда, есть в саду одно растение, которое не продаётся никогда и никому. Это рапунцель. Знаете, что такое рапунцель? Это салат со свёрнутыми в тугую косичку листиками – в такие косички отец садовника заплетал ему волосы, когда они становились слишком длинными, не такими жалкими, как теперь. Зелёный-зелёный салат. А уж вкусный какой!

Больше всего в своём саду сгорбленный мужчина любит именно рапунцель, который всё растёт и растёт, сплетается, словно пряжа, тянет свой искривлённый шпиль к Луне. Тянет до тех пор, пока не закончится его жизнь, и тогда увядший рапунцель падает на землю, напоминая садовнику о том, что вещь, которую он так любит, не вечна и он не может её защитить, а потому и ребёнка ему иметь нельзя. Вместо этого ему достаточно рапунцеля, который поднимается и падает, чтобы вновь завязать свой новый росток, похожий на плетёную зелёную башню, в которой от рождения до смерти проходит его жизнь.

А затем на авансцене появляется женщина. Какая же история любви может обойтись без женщины?

Она живёт в красивом трехэтажном особняке с видом на сад. У неё есть всё, о чём только можно мечтать, – муж, дом, две горничных и, наконец, ребёнок, которого она носит сейчас под сердцем. Всё? Нет, оказывается, нет, потому что из своего окна женщина видит рапунцель – такой пышный, такой восхитительный, такой сочный и зелёный! Она сердито смотрит на копошащуюся в саду костлявую сгорбленную ведьму в плаще с капюшоном, из-под которого выбиваются неопрятные жидкие пряди розоватых волос. То, что женщина по ошибке принимает садовника за ведьму, становится её роковой ошибкой. Знай она, что это мужчина, она сама заговорила бы с ним о рапунцеле, попросила бы его дать ей немного этих чудесных зелёных листьев. Но она видит ведьму и потому говорит своему мужу, чтобы тот залез ночью в соседский сад и украл для неё этот рапунцель. Её муж прекрасно знает, что нельзя соваться в ведьмин сад, но и перечить жене он не в силах. Можно, конечно, надеяться на то, что страстное желание отведать рапунцель у неё пройдёт, как неожиданно и часто проходят многие желания у беременных, но этого не происходит. Женщина с ума сходит – вот насколько сильно хочется ей отведать этого салата, в который, как она чувствует, столько любви вложила вырастившая его ведьма!

– Ну как ты не понимаешь? – сердито говорит она мужу. – Я должна попробовать этот рапунцель. Если я не сделаю этого, то умру.

Мужчины не знают, что можно возразить, когда женщина говорит такое. А вы знаете?

Одним словом, той же ночью мужчина пробирается в сад и крадёт пригоршню тугих зелёных косичек. Их слишком мало, чтобы утолить аппетит жены, но достаточно, чтобы пропажу можно было заметить. На следующую ночь мужчине приходится возвратиться за добавкой, но в саду его уже поджидает ведьма. Она валит мужчину с ног, прижимает к земле, приставляет нож к его горлу. Хуже того – ведьма оказывается мужчиной! Неудавшийся вор начинает умолять, чтобы ему сохранили жизнь, говорит о своей жене, об их будущем ребёнке, у которого должен быть отец. Должен же быть, правда?

Он сказал слишком много.

Он читает это по глазам схватившего его мужчины.

Этот ведьмак хочет ребёнка.

Ему неважно, что это не его ребёнок.

Если это будет девочка, он уже придумал для неё имя.

Рапунцель.

Отец ещё не рождённого ребёнка отчаянно цепляется за свою жизнь.

Он заключает сделку. Соглашается отдать своего ребёнка за то, чтобы остаться в живых.

Объясняет своей жене, что у него не было выбора.

Жена… Она слишком зависит от мужа, чтобы возразить.

Умрёт её муж – без его денег умрёт и она сама.

Итак, дело сделано.

Вскоре рождается ребёнок, девочка.

Её, как договорились, забирают и увозят прочь.

Становится заброшенным сад. Вскоре он дико разрастается, тянется своими ветвями через заборы и стены к соседним домам, страстно ища любви, которой ему теперь так не хватает.

Заблуждается тот, кто считает, будто выросшая взаперти в башне девочка только и делает, что мечтает о том, «внешнем» мире.

Как она может мечтать о том, чего не знает?

Сейчас ей пятнадцать. Её годы быстро летят, они настолько похожи друг на друга, в них так мало всего происходит, что по большому счёту ей и вспомнить-то нечего. Когда она смотрит в окно, то не видит ничего, кроме густого леса вдали да заросли колючих кустов, окружающих её башню. Единственный способ как-то почувствовать ход времени – это следить за длиной своих волос. Её заплетённые отцом блестящие и гладкие цвета золота косы каждую неделю становятся чуть-чуть длиннее. Наконец они уже спускаются из окна башни почти до самой земли. Когда девушка была моложе, она часто спрашивала, почему ей нельзя спуститься вниз, чтобы свободно бродить, как её папа? Почему ей нельзя бегать по лесным опушкам наперегонки со свиньями, собаками и козами, которых она мельком видит из своего окна? Почему ей нельзя рвать растущий у подножия башни шиповник?

Отец ничего не отвечает, но вскоре возвращается с охапкой диких роз, или с поросёнком, или щенком, или козой. Девушка постепенно начинает понимать, что отец, словно сказочная фея, доставит ей прямо в башню всё, что она пожелает. При этом его подарки с каждым годом становятся всё более необычными, даже странными порой. Например, расшитые блестящими хрусталиками платья из тонкого шёлка или чёрные ржаные блинчики с ванильным кремом. Нежные орхидеи и мохнатые американские астры – рудбекии в горшках. Щенки, котята, птенцы, кролики вдобавок к её и так уже большому зверинцу.

Она не знает, откуда всё это берётся. Просто её отец каждое утро уходит в лес, а вечером возвращается с новыми и новыми сокровищами. Теперь некогда скромная комната девушки превратилась в роскошный дворец с коврами на каждой стене, тонкими одеялами из овечьей шерсти на кровати, с туалетным столиком, который ломится от всевозможных коробочек, флакончиков, баночек с мылом, кремами, духами, блестящими безделушками и прочими милыми вещицами, которые делают такой уютной жизнь любой девушки и женщины. Жизнь течёт так спокойно, так приятно, что девушке уже и не хочется больше покидать свою башню. Её не интересует внешний мир, она лишь пытается угадать, каким будет следующий подарок, который принесёт отец. Откуда он их берёт? Неважно. И потом разве не читал он ей однажды историю о мальчике по имени Джек, который забрался на бобовый стебель, чтобы украсть сокровище у живущего на небесах великана? Читал. А какова мораль этой истории? Людям позволяется воровать у великанов, не так ли?

Девушке всё больше нравится лениться, быть избалованной, оберегаемой как зеница ока. Теперь её единственное занятие, единственный труд – это сбрасывать из окна свои волосы, чтобы отец мог по ним забираться к ней в башню. И она делает это, услышав его срывающийся крик:

– Рапунцель, Рапунцель, сбрось вниз свои косы!

Отец каждый раз так волнуется при этом, словно боится, что сегодня сплетённые из её волос золотые верёвки не спустятся к нему. Зная это, она нарочно медлит дольше, чем это нужно, распутывая косы. Ей нравится заставлять отца ждать и нервничать. Но вместе с тем она всегда чувствует облегчение и гордость за себя, и даже принцессой себя ощущает, хотя на самом деле какая она принцесса? Так, всего лишь обычная девушка.

Но однажды всё меняется.

Девушка вдруг понимает, что ей надоело отцовское обожание, и вообще ритуал их общения устарел и пора что-то менять в жизни, только непонятно, что именно менять и куда стремиться дальше. Она начинает дерзить отцу, огрызаться, он, естественно, огорчается и дуется на неё, она, само собой, раскаивается – вот таким становится теперь их странный союз, который они привыкли называть любовью.

Теперь девушка всё дольше сидит за туалетным столиком, разглядывая себя в зеркале, всё дольше лежит в ванне, укрытая одеялом душистых пенных пузырьков, всё тщательнее – правда, непонятно для кого, – подводит глаза, подкрашивает губы. Другими, тревожными, становятся сны девушки, в которых выползают из тьмы неясные тени, окружают, привязывают к постели её же собственными волосами. Первое время эти сны пугают девушку, потом она начинает скучать, если они не приходят. Отец всегда уверял её, что в мире нет ничего, что стоило бы искать или открывать для себя, что буквально всё, чего она пожелает, он может принести ей прямо сюда, в её башню. Теперь она начинает подозревать, что отец лжёт.

Отец теперь постоянно начеку, он внимательно наблюдает за ней, словно выслеживающий кролика ястреб. Его отражение всё чаще мелькает на заднем плане, когда она разглядывает себя в зеркале. Да, теперь девушка увлечена собой гораздо больше, чем своим отцом, и это сильно огорчает его. Когда Рапунцель начинает петь, садясь у раскрытого окна, он резко обрывает её, приказывает замолчать, словно боится, что кто-то может услышать это пение. Но кто его услышит здесь, в этой глуши?

Взбираясь вечером по волосам Рапунцель, отец грубо цепляется за них и сильно дёргает – раньше такого не было никогда. Проще говоря, оба они ждут чего-то другого, большего, ждут того, что каждый из них смутно чувствует в глубине души, но не может, не смеет назвать словами. В результате они повисают друг на друге тяжёлыми кандалами, которые делают их заключёнными в созданной ими самими тюрьме.

Но вот однажды вечером отец где-то задерживается, запаздывает, и когда к окну девушки слетаются птицы, она поёт для них. Поёт громко, долго, потому что отца нет рядом и некому остановить её. Поёт до тех пор, пока не слышит голос:

– Рапунцель, Рапунцель, сбрось вниз свои косы!

Какой странный этот голос! Бархатный, спокойный, без тени волнения, он совершенно не похож на голос её отца, но всё же девушка решает, что ей всё это просто послышалось, и она сбрасывает свои волосы вниз. Прищуривается, всматриваясь в чернильную темноту за окном. Отец взбирается по её волосам осторожно, словно боится причинить ей боль. «Наверное, пытается быть милым. Хочет заставить меня думать, что у нас всё хорошо», – думает она. Внезапно девушка сожалеет о том, что не оставила отца, не сбежала от него. Впрочем, как ей спуститься отсюда и, самое главное, куда идти? Об этом она думает каждый день, причём именно в тот момент, когда отец возвращается домой. Ну ладно, сегодня всё равно уже поздно размышлять о побеге. Завтра, быть может.

Отец запрыгивает в окно…

От неожиданности девушка резко отскакивает назад, поскальзываясь на каменном полу. Этот человек не её отец.

На вид он примерно одного с нею возраста – ну, чуть-чуть постарше, на пару-тройку лет. У него гладкая коричневая кожа и дымчато-серые глаза. Широкий, слегка приплюснутый нос, толстые, растянутые в улыбке губы, золотая серьга в правом ухе и гладко выбритая, блестящая крупная голова.

Кто бы мог подумать, что совершенно безволосый мужчина может оказаться таким красивым?

Зверюшки, домашние любимцы девушки, не проявляют никакого желания броситься на защиту своей хозяйки. То ли побаиваются…

Незнакомец говорит девушке, что он принц из Анереса. Что во время своих поездок по лесу услышал, как она поёт, а потом несколько недель наблюдал за нею издалека, выжидал момент, когда её сторож припозднится до темноты и можно будет обманным путём забраться наверх. Девушка едва слышит его, она заворожена видом прилипших к рукавам принца конских волос и пристёгнутым к его поясу мечом. В себя она приходит только после того, как он умолкает. Только теперь начинает понимать, что это не сон.

– Что ты от меня хочешь? – спрашивает девушка.

– О, я многого хочу от тебя, – отвечает он, разглядывая комнату, тесно набитую растениями в горшках и сытыми, раскормленными домашними животными. – Очень многого. Но прежде всего хочу забрать тебя отсюда.

– Мои волосы опущены до земли, и путь свободен, – отвечает девушка. – Уходи, а я должна остаться.

– Тогда я уйду, но буду возвращаться каждый день до тех пор, пока не уговорю тебя, – клятвенно обещает он.

На это у девушки нет ответа. На словах, во всяком случае. А вот её тело само тянется навстречу юноше, и девушка не может понять, почему это вдруг так происходит. Не может понять, но почему-то догадывается, что нужно сделать, когда незнакомец наклоняется над ней, и подставляет ему свои губы.

«Какая странная вещь поцелуй, – думает она. – И кто только его придумал?»

Больше она ни о чём не думает, и их поцелуй всё длится, длится, а когда он заканчивается, девушка говорит:

– Хочу ещё.

– Завтра, – улыбается ей в ответ юноша.

Потом он уходит через окно, и девушка слышит цокот конских копыт, который постепенно удаляется, стихает и наконец пропадает совсем.

Вскоре возвращается её отец. Он насторожён, он принюхивается и крадётся, словно почуявшая угрозу собака, однако не замечает ни отпечатка сапога под окном, ни конского волоса на груди дочери. И всё же отец понимает, что что-то не так, он ругает дочь за растрёпанные волосы и размазанную помаду. Когда отец засыпает наконец и жарко храпит, обхватив руками подушку, девушка гадает, чувствует ли он при этом сохранившийся в воздухе запах поцелуев.

На следующий день принц возвращается, и прежде чем девушка успевает насытиться поцелуями, говорит ей:

– У меня есть план, как нам с моими помощниками спасти тебя. Завтра ты уедешь со мной.

– На край света? – тяжело переводя дыхание, спрашивает она.

– В мой замок.

– Ну… – недовольно надувает она губки. – Из одной башни в другую!

– Нет, не так, – отвечает принц, становясь перед ней на колено. – Ты будешь моей женой. Женой принца, понимаешь? Словно девушка из волшебной сказки.

Она смотрит на него снизу вверх. Женой! Нет, таких сказок отец ей не читал. В его сказках все девочки были хорошими, смирными и тихо сидели дома, пока их мужчины убивали монстров.

– Расскажи мне, как это – быть женой, – просит она.

– Ты будешь жить в моём дворце, у тебя будут слуги, горничные и придворные, исполняющие любую твою прихоть, – отвечает принц.

– Какой кошмар! – качает она головой.

– У тебя будут роскошные платья, и драгоценные украшения, и богатство, о котором ты даже никогда не мечтала. А ещё тебе будут подносить дары приехавшие к нам в гости императоры и короли.

– У меня и здесь есть богатство, и мне не нужно наряжаться, чтобы получить его, – отвечает девушка. – И потом, зачем мне нужны подарки от незнакомых людей? А вдруг они коварные, эти короли и императоры?

– Жена принца помогает своему мужу вести своё королевство к миру и процветанию, – хмурится он.

– Какая скука, – зевает девушка.

– Чего же ты хочешь в таком случае? – спрашивает принц, поднимаясь с колен.

– Чего я хочу? Хочу бегать в одной ночной рубашке по лесу и танцевать под дождём, – отвечает девушка.

Ей нравится видеть, как всё сильнее хмурится принц, но она говорит правду. Да-да, когда идёт дождь, ей всегда хочется выбежать и танцевать под ним. Почувствовать, каково это – быть не защищённой от дождя. Почувствовать, каково это – промокнуть под его струями.

– Танцевать под дождём? – переспрашивает принц. – Это пусть сумасшедшие так танцуют, но не моя жена.

– Тогда я не стану твоей женой, – говорит девушка.

Подумать только, ведь ещё вчера она готова была пойти за ним на край света!

– Что-что? – принцу кажется, что он ослышался.

– Я не хочу быть твоей женой, – повторяет она. – Мне только целоваться с тобой нравится, и больше ничего.

– Но это неправильно, – сердится он. – Если хочешь, чтобы я тебя целовал, ты должна стать моей женой.

– Что за чушь, – фыркает она. – Ты всего лишь первый, с кем я целовалась, но должна и другие поцелуи попробовать. Как иначе я узнаю, что твой поцелуй самый лучший на свете?

Принц краснеет, он совершенно не привык к такому обращению. И где только она научилась так ловко ставить мужчин на место? Со своим сторожем, что ли?

Но сдаваться принц не привык и не собирается.

Он пристально смотрит на девушку, она так же пристально смотрит на него.

– Тебе хоть известно, сколько девушек на свете мечтает о том, чтобы стать моей невестой? – грозно спрашивает принц.

– Должно быть, не слишком высока им цена, – усмехается в ответ она.

Принц вскипает, кривит губы, и девушка на мгновение вспоминает отца.

– Ты слишком засиделась здесь в одиночестве, – говорит принц, беря себя в руки. – Посмотрим, что ты запоёшь завтра, когда я вернусь.

– Не стоит возвращаться, – отвечает она. – Я буду ждать принца, который не требует платы за свои поцелуи.

– Таких принцев нет, – уверенно заявляет он. – Можешь ждать сколько угодно, только не дождёшься всё равно.

– Да? Ну посмотрим, далеко ли слышна моя песня.

– Если принц целует девушку, но она не его жена, то это и не девушка вовсе! – в сердцах бросает он. – Это ведьма!

– А мне показалось, ты говорил, будто нет таких принцев на свете, – ехидно напоминает она ему. – Во-первых, без того, чтобы что-то не случилось, не будет никакого «если». А во‐вторых, разве не ты сам целовал девушку, которая тебе не жена? Причём не раз целовал, и даже не два. Значит, нравятся тебе ведьмы? – облизывает она перед ним свои губы. – Интересно получается…

Кровь бросается принцу в лицо. Его глаза пылают. Он выхватывает из-за пояса меч и бросается на девушку. Рубит ей волосы – раз, другой, третий, пока на голове у неё не остаётся лишь коротенький, как у гоблина, ёжик.

– Посмотрим, кто теперь захочет тебя поцеловать… – начинает принц, но закончить не успевает, потому что коза, свинья и собака дружно врезаются в него, и принц летит из окна вниз, в колючки, а обрезанные волосы девушки опутывают его тем временем по рукам и ногам.

Возвратившийся домой отец девушки находит юношу бьющимся в кустах шиповника. Юноша испуган и опутан золотистыми локонами.

«Хорошая девочка, – думает отец. – Дала отпор. Очень хорошая девочка».

– Эй, держитесь подальше! Там, в башне, ведьма! – хрипит, бредит юноша, почувствовав приближение отца девушки. – Держитесь от неё подальше!

– Она не ведьма, – склоняется над ним отец девушки. – Она моя принцесса.

Эти слова отрезвляют юношу. Он бросает на мужчину взгляд, вырывается из золотистых локонов, выбирается из кустов и бежит прочь.

Юноша убежал, но как же теперь отцу попасть в башню?

Золотые косы разорваны на куски и перестали служить верёвочной лестницей. Отец здесь, внизу, дочь наверху.

Её отец сажает под башней рапунцель. И его дочь тоже у себя в башне сажает рапунцель в горшке. Ростки, посаженные отцом, тянутся вверх, посаженные дочерью – вниз. Месяц за месяцем рапунцель растёт, свивается в тугие стебли, которые наконец касаются друг друга и сплетаются вместе.

Новый мост готов. Отец поднимается наверх, а дочь спускается вниз. На середине они встречаются под проливным дождём. Отец цепляется за свою дорогую Рапунцель и спрашивает себя, достаточно ли любви, которую вырастила дочь, чтобы заполнить давнишнюю, зияющую пустоту в его сердце. Очнувшись и открыв глаза, он обнаруживает, что в руках у него ничего нет, кроме криво растущего зелёного стебля. Затем он переводит взгляд вниз и видит окутанный ночным сумраком огромный сад и смутную тень, танцующую под дождём, словно вырвавшийся на свободу и возвращающийся домой призрак.

Джек и бобовый стебель

Ну что вы прикажете делать с таким парнем, как Джек?

Ему четырнадцать лет, а он всё ещё ждёт, что мать его накормит, маслом намажет хлеб, а сам он…

Да ничего он сам не делает – целыми днями горошинами из трубочки стреляет, песни сочиняет, глядя на облака, и оживляется только тогда, когда увидит проходящую мимо хорошенькую девушку. Наконец ближе к вечеру мать высовывает голову в окно и кричит:

– Джек, бездельник, иди доить эту никчемную корову!

И он идёт в сарай дёргать за вымя Белянку, ужасно жалея о том, что нет у них с коровой своего дома, где они могли бы жить-поживать, а не здесь, где их обоих ну совершенно не уважают. Прежде всего Джек не любит свою мать потому, что она не любит его. Очень хочется ему сделать что-нибудь такое, что заставит мать по-новому взглянуть на него, понять, что вовсе он не такой безнадёжный человек, как она думает. Вот только как это сделать? Ну а пока что Джек полностью зависит от матери. Ест её еду, пьёт её чай и при этом ведёт себя в её доме словно грабитель – топает повсюду грязными сапогами, безжалостно ломает вещи… Одним словом, превращает дом в хлев, который мать больше не пытается даже содержать в чистоте и порядке, потому что это бессмысленно.

Разумеется, в том, что Джек стал таким, мать винит его отца. Кто должен приучать сына к порядку? Кто должен держать его в строгости? Отец, конечно. Только вот отец Джека был таким же никчёмным человеком, каким и сын его растёт. Папаша Джека целыми днями шатался по улицам, выпрашивал у прохожих мелочь, охотно вызывался сбегать в лавочку за чем-нибудь, чтобы сдачу себе оставить, а затем шёл и проигрывал в кости все свои гроши. Да если бы только свои гроши! Он и в долг играл, и такие деньги задолжал, что вовек не расплатиться. А поздно ночью папаша Джека возвращался домой – грязный, пьяный, бормоча о том, как он распорядится своим богатством, когда судьба-злодейка повернётся наконец к нему лицом. Разумеется, жена встречала его затрещинами, но до этого он успевал каким-то образом поцеловать её и даже напомнить о том, что это он и Белянку в дом привёл (ну да, выиграл он как-то давным-давно корову, едва ли не единственный раз в жизни удачно бросив игральные кости), и сына прекрасного ей подарил.

Джека отец любил, этого не отнимешь. Охотно возился с ним, твердил, что Джек унаследовал отцовское данное богом обаяние, а значит, и женится, как его отец, то есть удачнее некуда. Что ж, и это тоже правдой было, потому что мать Джека в своё время была прелестной, трудолюбивой девушкой с красивым именем Алина, которую каждый парень в городке хотел бы взять в жёны, а она выбрала отца Джека. Знала, конечно, что он так же ленив, как и красив, но решила, что пусть у неё муж хотя бы красивый будет. А лень, как она тогда надеялась, и прогнать можно.

Вот так бездельничал отец Джека, но бесконечно это продолжаться не могло…

И вот пришли однажды ночью за отцом Джека пятеро, которым он задолжал. Пять огромных, словно призраки великанов, теней. Забрали отца Джека, увели его с собой, и больше его никто никогда не видел. Вот так и осталась мать Джека одна, с сыном-бездельником на руках.

О том, что случилось с отцом Джека, особо гадать не приходилось. Скорее всего, утопили его в болоте, да и дело с концом. Может, хоть для его сына это хорошим уроком станет, поможет ему исправиться? Но нет, Джек свою историю выдумал, будто вовсе не умер его отец, а улетел высоко в небо, в далёкую страну, где был объявлен королём. Правит он своей страной, подсчитывает богатства, каждый день радуется тому, что вырвался из когтей жёнушки, и ждёт, когда к нему присоединится его сын.

– Дурак ты, дурак, – говорит ему мать.

– Однажды он вернётся за мной, – настаивает на своём Джек. – Вот увидишь.

Ну что после этого остаётся вдове? Только стиснуть зубы и продолжать намазывать маслом хлеб для мальчишки, который ещё большим дураком будет, чем его отец, это уже и сейчас видно. Ни одна девушка замуж за такого дурня не пойдёт, это тоже ясно, а значит, жить им вдвоём до седых волос, до самой старости.

Много ли сыну отцовского обаяния досталось? Мать считает, что нет. Разве что зелёные глаза, да ухмылочка кривоватая, да ещё копна каштановых волос.

А во всём остальном и взглянуть не на что. Одежонка мало того что бедная, так ещё и мятая, грязная всегда. Шнурки на ботинках вечно развязаны, и ходит Джек как-то вприпрыжку на своих длинных тощих ногах, да при этом задом виляет, словно никто его правильно ходить не учил. Мать постоянно ворчит, пилит Джека, но он молчит, потому что знает, что спорить с нею бесполезно. Всё, что накопилось у него на сердце, Джек своей Белянке выкладывает, когда вдвоём с ней в сарае остаётся. Старая корова вежливо слушает его. Когда-то чистенькая, молодая, она пришла сюда с хорошей фермы, а теперь отощала, состарилась и едва-едва несколько струек молока может дать перед тем, как устало вздохнуть и снова задремать, лениво сопя и покачиваясь. Дряхлая, костлявая, но Джек обожает её, прижимается к животу Белянки так, словно это она его настоящая мать, которая никогда не кричит на него, не осуждает и не ругает. За это Джек почти каждый вечер приносит корове половину своего скудного ужина.

– Если бы ты обо мне так заботился, как об этой своей корове, – ворчит по привычке мать. – Работу нашёл бы, чтобы хоть себя самого прокормить, не сидеть у меня на шее. Пустое место, Джек.

– А вот Белянка меня пустым местом не считает, – возражает Джек.

– Белянка, Белянка… – продолжает мать. – Много она о себе думает. Вот перестанет молоко давать, продадим её на мясо.

Но Джек только посмеивается и отвечает матери, что Белянка не простая корова, а волшебная, а у волшебных коров молоко никогда не переводится.

Но всё-таки наступает день, когда Джеку не удаётся выдоить из Белянки ни капли молока ни утром, ни днём, ни вечером. Лежит себе на сене, свернувшись калачиком, и молча ждёт своего ужина, хотя и не заслужила его. Нет, Джек и в тот день Белянку покормил, конечно, но его мать решает, что пора кончать со всем этим.

Сыну пора взрослеть, а корове отправляться к мяснику.

На следующее утро она накидывает на шею Белянки верёвочную петлю и говорит.

– Всё. Продаём Белянку. Отведу её к мяснику, надеюсь, он неплохие деньги за неё заплатит.

– Нет! – кричит Джек. – Я найду работу! Сегодня же! День и ночь работать буду, что угодно делать, только корову не продавай!

– Да? Ну что ж, иди, попробуй, – подзадоривает его мать.

И Джек идёт искать работу, но только не нужен он никому. Ни кузнецу, ни мельнику, ни пекарю, потому что все они помнят его отца, да и самого Джека хорошо знают. Один только дворник жалеет Джека и предлагает ему работу – за два медяка навоз с улицы убирать, который проезжающие лошади оставили. Джека на этой работе только до обеда хватило – уж очень противное занятие. А ведь где-то на небе отец сейчас своё королевское золото пересчитывает…

Итак, домой Джек возвращается с пустыми руками, а на следующее утро мать решительно выводит Белянку за ворота.

– Позволь, я сам её отведу, – умоляет Джек, загораживая матери дорогу. – Иначе Белянка поймёт, куда её ведут, и испугается слишком сильно.

Вдова решает, что так, пожалуй, даже лучше для всех будет. Ведь ей же с сыном ещё жить да жить под одной крышей! Пусть уж своими руками корову к мяснику отведёт, вопросов меньше будет.

– Хорошо, отведи её сам, – соглашается она. – Но только смотри, меньше чем за десять серебряных монет отдать корову не соглашайся, иначе тебя такая взбучка ждёт!

Вот и пошли на свою последнюю прогулку паренёк и его волшебная корова, у которой кончилось молоко, но никогда не кончалась любовь к своему единственному другу. Пройдут они несколько шагов, Белянка остановится и смотрит на Джека огромными остекленевшими глазами, а он целует её в нос и чешет за ухом. Постоят и дальше идут.

Джек ведёт себя так, словно они с Белянкой останутся вместе до самого конца света, где их в волшебной небесной стране ждёт его отец. У Белянки мысли мрачнее. Что-что, а запах мясника она чует за много вёрст.

До конца этого печального пути им остаётся совсем немного, когда Джек замечает какую-то женщину. Она стоит в траве у обочины дороги, сложив руки на груди. На женщине белая блузка и цветастая, вьющаяся на ветру лёгкая юбка. Кожа у женщины гладкая, шоколадного цвета, губы ярко-красные, карие глаза в зелёных крапинках. Золотые браслеты на запястьях, золотые серьги в ушах.

– Привет, моя хорошая, – говорит она, глядя на корову, и добавляет уже для Джека: – У некоторых животных древние, мудрые души.

– Это моя Белянка, она очень славная, – отвечает Джек. – Думаю получить за неё десять серебряных монет.

– Десять? Серебряных? Нет-нет, что ты, она гораздо больше стоит, – хмурится женщина, она подходит ближе, гладит Белянку и продолжает: – Продай её мне. Я о ней хорошо позабочусь, и ни к кому на тарелку она не попадёт.

Джек замирает, ему очень нравится, что Белянка не пойдёт под нож.

– А обратно вы мне позволите её выкупить, когда у меня появятся деньги? – спрашивает он.

– Ну только если твоя цена будет такой же справедливой, как моя, – отвечает женщина.

– А сколько вы за неё заплатите?

Женщина достаёт из кармана пять крошечных зелёных стручков. Они переливаются на солнце как изумруды.

– Бобы? – усмехается Джек.

– Волшебные бобы, – поправляет женщина.

– Э… – начинает Джек, но женщина уже наклонилась к нему и шепчет, положив руку ему на спину:

– Посади их в своём саду, и они вырастут выше облаков. Поднимешься по ним до самого неба, и там тебя ждут чудеса, а все беды твои позади останутся…

Её взгляд гипнотизирует, её дыхание сладко пахнет ванилью.

«Небо… – думает Джек. – Папа…»

А дома у вдовы масло кончилось. И хлеб засох.

Джек влетает домой радостный, взвинченный, словно вырвавшийся из тюрьмы на волю заключённый. Коровы с ним нет.

– Молодец, – вздыхает его мать. – Сколько ты за неё получил? Десять? Пятнадцать?

Джек раскрывает ладонь.

– Волшебные бобы! Они вырастают, и…

Договорить Джек не успевает, мать набрасывается на него с кулаками и лупит, лупит, а потом прогоняет прочь, даже чёрствой корки ему не дав.

Уйдя в свою комнату, Джек ложится на кровать и плачет. Возможно, материнские колотушки вложили парню немного ума, и он начинает трезво соображать, что ему вскоре исполнится пятнадцать лет, а нет у него ничего – ни коровы, ни девушки, ни уважения, а одна лишь пригоршня каких-то бобов. Та женщина, наверное, с одного взгляда поняла, какой он дурак и как легко его можно облапошить. Белянку у него забрала. Может, хоть корове теперь хорошо будет? Или та женщина сама её мяснику продала? Бедная старая Белянка! Он подвёл её! А отец его самого обманул. Нет на небе дворца никакого, и волшебных бобов тоже не бывает. И выходит так, что мать его права, а он кругом в дураках остался.

Джек вышвыривает бобовые стручки в окно и прячет голову под подушку. Завтра ему придётся в городок возвращаться и с высоко поднятой головой браться за работу – конский навоз с улиц убирать.

Обычно каждое утро начинается для Джека с того, что его будит ударивший в глаза солнечный луч. Затем слышится голодное мычание Белянки – и покатил очередной день. Но сегодня никто не мычит, и солнце в глаза не бьёт – густая тень висит за окном, позволяет ещё немного поваляться в постели, позевать, потянуться. И тут Джек вдруг понимает, откуда взялась эта тень.

А поняв, скатывается с кровати и начинает прямо на бегу натягивать штаны.

Выбежав за дверь, Джек не справляется со штанами и валится лицом прямо в грязь, а когда затем медленно поднимает голову, то упирается взглядом в колоссальный зелёный столб. Шириной с двух слонов в обхвате, он уходит высоко за облака, так высоко, что верхушки его не видно. Рядом со стеблем стоит мать Джека и несколько соседей, сбежавшихся поглядеть на это чудо. Все они молча, приставив козырьком ко лбу ладони, смотрят вверх, словно ожидая, не упадёт ли что оттуда. А может, ждут, не рискнёт ли кто-нибудь залезть по этому стеблю.

«Я залезу, – решает Джек. – Это должен быть я. Ведь это мои волшебные бобы, верно? Так что же, выходит, та женщина, что Белянку взяла, правду мне сказала? Да, но если она сказала правду о бобах, тогда и обо всём остальном тоже?»

Джек с разбега прыгает на бобовый стебель и начинает карабкаться по нему, хватаясь руками за жилистые выступы на стебле.

– Нет, Джек, нет! – кричит снизу его мать, но как-то слабо кричит, без особого волнения, словно чужому.

Потихоньку, понемногу юноша взбирается наверх, вдыхая запах бобового стебля – спелый, свежий, и оживает, начинает трепетать сердце Джека в предчувствии загадочной, удивительной жизни, которая ждёт его впереди, такой непохожей на ту прежнюю жизнь, которую он оставил далеко внизу, в городке своего детства. Джек чувствует голод – ведь он не ужинал вчера и не завтракал сегодня, – но он продолжает карабкаться дальше. Птицы кружат над Джеком, клюют его, не понимая, кто он: враг или друг, – но он продолжает продвигаться вперёд. Один раз Джек оскальзывается, но успевает вовремя схватиться руками за шершавый выступ стебля и в эту секунду понимает, что впервые в жизни удача улыбнулась ему.

Наконец Джек добирается до верхушки стебля, до крепкого, широкого зелёного листа, соединённого с другими такими же листьями, а все вместе они образуют подобие гигантского лабиринта, внутри которого жарко и влажно. Лабиринт быстро переходит в самые настоящие джунгли, где всё кажется вдвое, впятеро больше, чем внизу: деревья, цветы, фрукты, скалы далеко на горизонте…

Поначалу Джек набрасывается было на еду, но тут мимо него стремительно проносятся лоси и лемуры, они бросают на юношу испуганные взгляды, в которых ясно читается: «Не до еды тебе сейчас, Джек, потому что ты сам теперь еда». И Джек понимает эти взгляды и бежит со всех ног, хотя сам не знает, куда он несётся и зачем.

Потом перед Джеком возникает дом. Огромный, самый большой из всех, какие он когда-либо видел. Выше, намного выше их всех. Дом похож на замок, хотя построен из заплесневелого, позеленевшего от времени дерева. У этого дома центральная башня и два крыла, и все окна в нём почему-то закрыты ставнями. Дом напоминает Джеку притаившуюся среди ветвей зубастую хищную тварь. На входной двери висит сделанный из чистого золота молоток в форме дракона. Джек на время замирает на месте, но затем снова слышит топот копыт и рёв несущихся в панике животных, и тогда он стучит золотым молотком в дверь – тук, тук, тук. Никто не откликается. Джек нервничает, сдувает упавшую ему на глаза прядь каштановых волос, тяжело пыхтит. Затем стучит снова, и на этот раз дверь открывается.

Джек чувствует себя так, словно его под дых ударили.

– Папа? Папа? – растерянно бормочет он, потому что открывший дверь мужчина на самом деле очень похож на его отца. У него густая каштанового цвета борода, буйная грива волос на голове, морщинистый лоб. Правда, он гораздо костлявее отца, у него нет приятного мягкого животика, и торчат словно палки из рукавов и штанин тощие руки и ноги. Джека он совершенно не узнаёт, ворчит, сверля юношу подозрительным взглядом.

– Я тебе не папа. Я слишком занят, чтобы быть папочкой и всё такое прочее. Мне с одной хозяйкой хлопот хватает. Папа! Давай беги лучше отсюда, пока она не вернулась, иначе тебя такие неприятности ждут! Скит-скат.

Он начинает закрывать дверь, но Джек успевает просунуть ногу и не дать ему это сделать.

– Папа, ну прошу тебя. Я голоден. Дай мне что-нибудь поесть! Иначе у меня идти дальше просто сил нет.

– Я тебе не папа, – повторяет мужчина, и теперь Джек видит, что тот говорит правду, потому что очень уж холоден и твёрд его взгляд. Джек собирается убрать свою ногу, но в этот момент в лице мужчины что-то меняется, и он ворчит, но уже довольно добродушно.

– Такой молодой парень не должен быть тощим, как скелет, и всё такое прочее. Ладно, заходи давай, пока хозяйка не вернулась. Накормлю тебя, и ступай откуда пришёл. Ну, шевелись же, тебе сказали! Скит-скат!

Он приоткрывает дверь, приглашая прикинувшегося его сыном озорника войти, но в дом Джек не проходит, вместо этого он буквально бросается на мужчину, крепко-крепко его обнимает. Да, пускай это не его отец и дом это не его, но для такого парня, как Джек, и такое гостеприимство большая редкость.

Затем Джек всё же проходит внутрь и оказывается в очень, очень странном доме. Здесь высокие потолки и много свободного места, а немногочисленные предметы, которые видит Джек, удивляют громадными размерами, как вон та кровать, например, или птичья клетка размером с садовую беседку. Мужчина ведёт Джека на кухню и молча указывает на стол и стоящий возле него стул.

Джек садится и наблюдает за тем, как мужчина, шаркая ногами, достаёт из кладовки и приносит на стол всё новые тарелки с едой, не переставая бормотать при этом о своей жизни, которая, по его словам, проходит на кухне и надоела ему хуже горькой редьки. И о том, как хотелось бы ему уйти отсюда, но никак не получается.

«Нет, он точно не мой отец, – размышляет Джек. – Во-первых, папа понятия не имел, где и что лежит у нас на кухне, а во‐вторых, всегда был рад видеть меня, когда возвращался ночью из пивной. И обнимал меня так, что у меня кости трещали».

Да, этот мужчина был совсем другим. Неласковый, колючий какой-то, измождённый – полная противоположность приветливому, вечно весёлому и полноватому отцу Джека.

«Что за жена у этого мужчины, если она позволяет ему быть таким?» – продолжает размышлять Джек, а мужчина уже ставит перед ним блинчики с сиропом и яичницу из трёх яиц с хрустящим беконом. Это настоящий пир! Такого пира Джек не помнит с тех пор, когда его мать несколько раз пыталась отблагодарить отца, когда тот получил работу на мельнице и даже бросил пить. Впрочем, продолжалось это совсем недолго.

Джек принимается за еду и жуёт до тех пор, пока живот у него не раздувается, а разум окутывает приятный туман, в котором гаснут все мысли. Только сейчас Джек замечает, что гостеприимный хозяин сам ничего не ест, просто сидит напротив и пристально смотрит на него.

– А вы почему ничего не едите? – спрашивает Джек.

– Миссис не любит, когда я ем без неё, – отвечает мужчина.

– Но миссис здесь нет, – вяло замечает Джек.

– Что случилось с твоим отцом? – спрашивает мужчина.

– Исчез, – пожимает плечами Джек и добавляет, немного подумав: – Точнее говоря, его убили. Долгов он слишком много накопил.

Мужчина хмурится, он знает, что оставлять молодого паренька здесь слишком опасно, но как же поступить?

– Ну а мать у тебя есть, наверное? – спрашивает он.

– Есть, да что толку? – вздыхает Джек. – На неё никогда не угодишь.

– Точь-в-точь как на мою хозяйку, – кивает мужчина.

В саду раздаётся топот.

Он приближается, и вскоре начинает ходить ходуном весь дом. Опустевшие тарелки падают на пол и со звоном разбиваются. Джек поворачивает голову к мужчине, хочет спросить его о том, что это такое, но не успевает, потому что тот хватает Джека под мышки, тащит к духовке, запихивает внутрь и захлопывает дверцу. Джек прикладывает глаз к трещине в кирпичной кладке и видит, как мужчина мечется по кухне, суетливо заметая осколки разбитых тарелок.

– Фи-фо-фум, чеснок-морковь! Чую маленького кровь! – раздаётся яростный, громкий, как раскат грома, женский голос. – Сам ко мне обед пришёл, подавай его на стол!

Дверь кухни распахивается под ударом босой ноги с такой огромной чёрной подошвой, которая может, кажется, походя раздавить всё, что под неё подвернётся. Да, это хозяйка, она самая. Ростом под три метра, с тёмно-зелёной кожей и всклокоченными тёмными волосами, в которых торчат запутавшиеся листья, веточки, личинки и ещё какая-то дрянь. Пахнет от великанши отвратительно, словно от затхлого зловонного болота. Лицо великанши напоминает чудовищную маску с налитыми кровью глазами и кривыми пожелтевшими зубами, её сжатые кулаки напоминают два мельничных жёрнова. О таких монстрах Джек только в сказках читал, живьём же впервые видит. Жуткая, конечно, картина, однако есть в поведении этой грозной великанши что-то странно знакомое Джеку. Кого же она ему напоминает? Неужели его собственную матушку?

– Я чую, что в моём доме прячется мальчик! – кричит великанша. – Костлявый никчёмный мальчишка! Здесь всё им пропахло, каждая щель, каждый уголок! Ну-ка, муженёк, свари-ка ты его мне на завтрак. А ещё лучше поджарь. Чтобы внутри сырое мясцо осталось, а сверху корочка. Хрустящая…

У Джека сердце уходит в пятки. Он и не знал, что от него так сильно пахнет.

– Какой мальчишка, что ты? – отвечает великанше муж. – Это от тебя такой запах идёт, помыться тебе нужно. Покажи лучше, что ты там с охоты принесла.

Великанша снимает подвешенную у неё на поясе маленькую тёлочку, ещё живую, и бросает её на стол.

– Ну тогда вот этот бифштекс мне поджарь. И приберись уже в доме, бездельник! Такую грязь развёл, что мне уже мальчишки на каждом шагу мерещатся!

– Хорошо, любовь моя, – покорно соглашается её муж. – Сейчас приготовлю тебе завтрак, а ты пока что присядь да золото своё пересчитай.

Великанша садится за стол, а Джек тем временем следит за нею из духовки, размышляя обо всём подряд – о своём запахе, о славной тёлочке, которую должны сейчас зарезать, о том, что он заперт в этом доме, и кажется, надолго заперт…

А потом великанша начинает клевать носом и засыпает над своими мешками с золотом. От её могучего храпа ходуном ходят стены дома. Муж великанши быстро открывает дверцу духовки, выпускает Джека и молча подталкивает его к двери, а сам поворачивается к нему спиной, отправляясь в кладовку – наверное, за специями, в которых он собирается приготовить тёлочку. Джек понимает, что нужно уходить отсюда как можно скорее и при этом с пустыми руками – да-да, именно с пустыми руками, иначе будут неприятности.

Конечно, поступить так было бы правильно. Конечно, именно так и поступил бы на месте Джека любой хороший мальчик. Любой, но не Джек, который никогда не делает того, что правильно.

И Джек подхватывает под одну руку тёлочку, под другую один из мешков с золотом, крадётся мимо храпящей великанши, а дальше – прочь из дома и бегом, со всех ног, к бобовому стеблю. Добежал, а там вниз, вниз, вниз…

Вот и знакомый двор, где по-прежнему стоят в тени бобового стебля мать Джека и их соседи. Джек спрыгивает на землю, обнимает свою – теперь уже свою! – тёлочку, высыпает из мешка целую груду золота и горделиво улыбается. Ну что теперь скажешь, мать? Никудышный у тебя сын, да?

Но проходит несколько месяцев, и всё возвращается на круги своя.

Какое-то время всё шло хорошо, замечательно даже. Джек сделался знаменитостью в своём городке, все девушки буквально охотились за ним, мечтали посидеть в «Гавроше», где Джек всех-всех потчевал утиной грудкой с яблоками и шоколадным суфле, а также – на десерт – своими рассказами о том, как он победил великаншу. В награду за подвиги Джек надеялся получить – и получал – девичьи поцелуи.

Но мешок золота как-то очень быстро закончился, особенно если учесть, что помимо девушек в «Гавроше» нужно было тёлочку выкармливать, да тут ещё матери вздумалось пристройку к дому затеять, да гладкие кожаные сапоги себе купить и в лисьи меха с ног до головы одеться. Она тоже человек, ей тоже хотелось, чтобы на неё мужчины внимание обращали.

Одним словом, кончилось вскоре золото, а вместе с ним кончилась и слава Джека. Девушки вновь стали сторониться его, соседи, как раньше, смотрели теперь на него с презрением, а мать Джека перестала получать приглашения на балы и торчала теперь дома, злая, как ведьма. По старой привычке она пилила сына за всё – за то, что слишком часто моется, например, воду зря переводит. Дышит слишком громко. Места в доме много занимает, ну и так далее. Так что днём теперь Джек без конца её сварливый голос слышит, а как заснёт – в голове у него рёв великанши раздаётся, и не знаешь даже, что из этого приятнее.

А на дворе тёлочка мычит от голода. Джек ласкает её, обнимает, успокаивает так же, как когда-то старушку Белянку, но не может при этом не думать о том, что вот подрастёт тёлочка, Белянка Вторая, придётся её на мясо сдать, и тогда он опять один-одинёшенек останется. Отца, по которому Джек скучает, у него нет. Любить его некому, заботиться о нём тоже – мать не в счёт, а девушку найти ему так и не удалось. Тупик.

Джек мечтает, что будь у него всё богатство мира, не стал бы он, как его мать, покупать себе ни одежду, ни драгоценности, ни новый дом, а купил бы себе новую семью. Интересно, сколько это стоит?

Лёжа в сухих сорняках, Джек смотрит на бобовый стебель, закрывающий по ночам всё небо так, что звёзд не видно. Вернуться туда, наверх, Джек не осмеливается, знает, что та мерзкая великанша его насмерть убьёт. И съест, людоедка проклятая. И тому славному мужчине, что принял его тогда как родного, показаться на глаза Джек не может. Как же покажешься, если он к тебе со всей душой, а ты его обокрал?

Конечно, Джек пытается убедить себя в том, что не мог он тогда поступить иначе, просто не мог. Почему? Да потому что обманул его настоящий отец, вот так. Обещал Джеку небесные замки, и где они? А сам он где? Слёзы текут по щекам Джека. Ведь это из-за него Джек тогда на бобовый стебель полез, обещанную другую жизнь искать. Жизнь, совсем непохожую на ту, что для него мать выбрала. И ведь нашёл! Стал, пусть на короткий сияющий миг, Великим Джеком, заплатившим сполна и за отцовские неудачи, и за свои собственные. Ну, пришлось украсть для этого тёлочку да золота мешок, что ж теперь…

Вот если бы ещё разок туда вернуться и снова взять мешок золота… нет, лучше два мешка… тогда бы уж он новую жизнь начал, тогда бы уж он всё по-умному сделал…

Впрочем, сколько золота ни укради, оно всё равно закончится. Золото утечёт, а ты от своей судьбы никуда не денешься. Судя по всему, отец Джека хорошо усвоил этот урок, пора усвоить его и Джеку. А значит, нужно взять топор, срубить бобовый стебель и забыть навсегда о том, что у него когда-то были волшебные бобы. Если этого не сделать, сам свой конец в каком-нибудь болоте встретишь, как отец.

Ну, давай, Джек. Вон у садовой ограды наточенный топор лежит. Несколько хороших ударов, и рухнет твоя лестница в небо…

Но проходят дни, а бобовый стебель по-прежнему остаётся на месте.

И вот однажды ночью мать пробирается в сад, пока Джек спит, и пытается украсть его тёлочку. Тёлочка визжит и будит Джека как раз вовремя, чтобы он смог отбить её. Драться с Джеком у матери настроения нет, однако теперь он точно знает, что при первой же возможности она продаст Белянку Вторую на мясо. Продаст его драгоценную тёлочку, ради которой он, можно сказать, жизнью рисковал. Растил, выхаживал, любил. Ох уж эти великанши-людоедки и ведьмы безжалостные! И на небе они, и на земле, и нет нигде от них спасения! Нет больше для Джека места, где он мог бы чувствовать себя в безопасности. А раз так…

На рассвете Джек взбирается на бобовый стебель, а там, на вершине, его уже встречает мужчина. Тот самый.

– Я знал, что ты придёшь, – говорит он.

Мужчина ни словом не вспоминает ни об украденной тёлочке, ни о золоте, вместо этого ведёт Джека к дому и предупреждает, что хозяйка вышла на охоту, но может вернуться в любой момент, так что им лучше поторопиться.

Затем он снова устраивает Джеку пир – подаёт к чаю хрустящие тосты с засахаренными лесными ягодами, карамельные булочки с корицей и печёные яблоки в глазури.

– А вы, случаем, не на ту ведьму работаете, которая заманивает сладостями в свой дом детей, чтобы потом съесть их? – с набитым ртом спрашивает Джек.

– Готовить детей – ужасно тяжёлая работа, – вздыхает мужчина. – Что варить, что жарить.

– Так, значит, вам уже доводилось раньше делать это? – нервно сглатывает Джек.

– Я готовлю всё, что мне приносит хозяйка, – печально поясняет мужчина. – А дети… Сюда в поисках лучшей жизни много детей приходит вроде тебя.

– Тогда почему же вы мне помогаете? – спрашивает Джек.

– Наверное, потому, что знаю, каково это – желать лучшей жизни и всё такое прочее, – снова вздыхает мужчина. – А разница с другими у тебя в том, что ты готов попробовать…

Его перебивает раздавшийся в саду топот.

Дом трясётся, Джека швыряет со стула, тарелки летят на пол и разбиваются, и раздаётся яростный рёв.

– Фи-фо-фум, чеснок-морковь! Чую маленького кровь! Сам ко мне обед пришёл, подавай его на стол!

Джек снова сидит в духовке, мужчина подметает осколки.

Распахивается дверь, и вваливается великанша-людоедка. Волосы у неё растрёпаны, зубы оскалены, в каждом кулаке зажат мёртвый павлин.

– Где он? Где этот воришка жалкий? – рычит она. – Телёнка моего украл! Золото моё украл! Он здесь, я чувствую его запах! Веди его сюда, муженёк, я своими руками этого поганца придушу!

– Не говори глупостей, – машет на неё руками муж. – Во-первых, никто ничего не крал. Телёнок убежал, а на один мешок золота ты сама просчиталась. А во‐вторых, никого здесь нет, это от тебя так пахнет.

– Дом этот с мылом вымыть нужно, и тебя с ним заодно! – кричит ему в ответ жена, бросая на стол павлинов. – Давай, лентяй, приготовь их по-быстрому. И арфу мою золотую принеси, всё лучше её слышать, чем твоё тявканье!

Джек видит, как мужчина приносит маленькую золотую арфу. Людоедка сжимает её своими короткими толстыми пальцами и заставляет играть. Каждый раз, когда арфа издаёт звук, с неё на пол падают золотые хлопья. Настоящие!

Приготовить павлинов мужчина не торопится, а великанша, наигравшись, засыпает.

Мужчина освобождает Джека из духовки и говорит, подталкивая его к двери:

– Беги отсюда поскорей. Скит-скат!

Но как только мужчина поворачивается к нему спиной, Джек ничего не может с собой поделать. Он хватает золотую арфу и бежит с нею к двери.

Но это же не простая арфа, как вы сами понимаете, а волшебная.

А с волшебными вещами так легкомысленно обращаться нельзя, очень опасно это!

– Хозяйка! Хозяйка! – громко звенит арфа.

Великанша-людоедка просыпается, широко раскрывает глаза, раздувает ноздри. Бросается на Джека, замахивается на него кулаками, но… тут её бьёт в подбородок брошенный снизу медный котёл. Великанша отшатывается, удивлённо смотрит на своего мужа, который швыряет вслед за первым ещё один котёл, затем мёртвого павлина, второго павлина…

Пока его жена приходит в себя, мужчина выталкивает Джека за дверь и бежит вместе с ним к бобовому стеблю. Людоедка, опомнившись, бросается вслед за ними, расшвыривая ногами огромные валуны и вырывая с корнем подвернувшиеся ей на пути деревья. Кажется, что от её тяжёлых шагов трясётся само небо.

Мужчина прижимает Джека к своей груди.

– Вы всё это ради меня делаете? – задыхаясь, спрашивает Джек.

– Не ради тебя, – отвечает мужчина. – Благодаря тебе.

И Джек его понимает.

Один из них поднялся, чтобы мог спуститься другой.

И оба они делают это в поисках лучшей жизни.

И оба они спускаются сейчас по бобовому стеблю, а за ними медленно, тяжело плетётся великанша. Джек, разумеется, проворнее её, он тащит мужчину за собой, а когда внизу показывается земля, первым спрыгивает со стебля, призывно машет мужчине рукой, но тот запутался в зелёных плетях прямо на виду у великанши. А тем временем из дома выбегает мать Джека и кричит, завидев великаншу-людоедку:

– Что ты натворил, дурак?

Джек хватает топор и рубит, яростно рубит стебель; сзади зудит его мать, а сверху его проклинает великанша, и голоса этих двух женщин сливаются, перетекают один в другой.

– Грязный воришка!

– Тупица!

– Поганец!

– Бездельник!

Под этот аккомпанемент Джек всё усерднее машет топором, и наконец подрубленный стебель начинает проседать. Сокращается, сжимается пространство между людоедкой и матерью Джека, они вот-вот столкнутся друг с другом, а между ними висит запутавшийся в зелени муж великанши.

– Прыгай! – зовёт его Джек, протягивая ему руки, зовёт его, как сын зовёт отца, и мужчина прыгает наконец. Джек ловит его, мужчина тоже хватает топор, и они вместе продолжают рубить бобовый стебель под крики двух женщин-монстров, земной и небесной.

Вскоре наконец раздаётся громкий треск, бобовый стебель рушится на землю, и великанша вместе с ним. От удара земля раскалывается, и людоедка вместе со стеблем скрывается в бездне. Высоко в небо взлетает огромное, подкрашенное зелёным облако пыли, а когда оно рассеивается, Джек начинает искать свою мать.

Он ищет её, но не находит – похоже на то, что она вместе с бобовым стеблем и великаншей-людоедкой тоже провалилась под землю.

Утро будит Джека нежным солнечным поцелуем.

Он потягивается и выкатывается из-под тёплого коровьего живота, чтобы обнять свою тёлочку, которая растёт теперь не по дням, а по часам.

Из дома доносится весёлая мелодия, которую насвистывает мужчина, а ещё восхитительный аромат горячих блинчиков с сахаром.

Вскоре Джек вместе с мужчиной сядет завтракать, слушая, как наигрывает им золотая арфа, которую мужчина спрятал под своё пальто, когда они удирали с бобового стебля. Теперь арфа называет своим хозяином мужчину. Джек и мужчина будут смотреть на то, как падают со струн арфы золотые хлопья – их уже достаточно много, чтобы купить всё, что пожелаешь, но они не станут собирать эти хлопья, просто позволят им разлететься по ветру словно сверкающее рождественское конфетти.

Потом Джек поедет в городок и будет весь день трудиться на мельнице, перемалывая зерно в муку, чтобы заработать себе на хлеб. Когда же он вечером возвратится домой, мужчина накормит его ужином и пожелает спокойной ночи, прежде чем Джек отправится в сарай, чтобы уснуть в обнимку со своей любимицей, Белянкой Второй.

Одну семью Джек потерял, зато нашёл другую, новую.

– Никогда не меняйся, – шепчет он своей Белянке, обнимая её за шею. – Оставайся навсегда такой.

А затем настанет день, и Джека разбудит сладкий поток коровьего молока, и он поймёт, что его Белянка выросла, как вырос и он сам. Они оба выжили и оба выросли несмотря ни на что. Выросли, словно поднявшийся до неба бобовый стебель.

Люди называют это волшебством, хотя единственная магия на свете – это любовь.

Гензель и Гретель

Никто не любит слушать сказки с поучениями.

И тем не менее детям постоянно их рассказывают.

Истории о мальчиках и девочках, сбившихся с верного пути и наказанных за это.

Но ведь иногда детям самим приходится искать тот самый верный путь, случаются такие ситуации.

Например, когда дом, в котором живут дети, из милой тёплой гавани превращается в холодное ведьмино логово.

А случается это тогда, когда ведьмой становится их мать или отец.

И тогда дети сами уходят в далёкие запретные леса.

Уходят в поисках любви, которую они потеряли.

В поисках места, которое они могли бы назвать своим новым домом.

Вот возьмём, например, случай с Гензелем и Гретель.

Последнее, что вы слышали об этих двух светловолосых малышах, – это то, что они свернули с лесной тропинки не туда, куда нужно, обгрызли ведьмин пряничный домик, за что их самих едва не испекли в пироге. Слышали вы эту историю? Конечно же, слышали. Эту полную предупреждений и нравоучений сказку очень, очень любят рассказывать своим детям занудные взрослые. Конечно, как же иначе им укротить, удержать под контролем свободолюбивый детский дух?

А ведь это не настоящая история Гензеля и Гретель.

Хотите узнать настоящую?

Тогда слушайте, хотя и эта история полна предостережений.

Правда, эти предостережения адресованы не детям.

Совсем не детям.

Итак, когда-то давным-давно в деревне под названием Бага-Пурана в пропахшем сладостями доме жили двое детей.

Все в округе знали этот дом, потому что это был дом Шакунталы, самой лучшей в стране, а может, и во всём мире, мастерицы печь сладости. Само собой, что двое её детей были самыми счастливыми в своей стране – а может, и не только в своей, – потому что могли самыми первыми пробовать все новые сладости перед тем, как те появлялись в кондитерской лавке. Детей звали Риши и Лакшми, это были брат и сестра, мальчик и девочка с коричневыми, покрытыми румянцем щеками и лёгким, весёлым нравом. Лакшми была девочкой рассудительной, любила всё планировать точно и заранее, а Риши всегда оставался смельчаком, готовым нарушить любые правила и предложить самую необычную идею. Так, дополняя друг друга, они помогали Шакунтале улучшать рецепты и даже придумывать новые, когда её ладу или джалеби казались им всем троим не совсем, как бы это сказать… правильными, что ли. Или, скажем так, неидеальными.

О, быть может, вы не знаете, что такое ладу? Это сладкие шарики из манной крупы, сахара и топлёного масла, в которые разные кондитеры добавляют кто изюм, кто кардамон или другие пряности, а то так и орехи кешью, например, или кокосовые хлопья, или мак… Да чего только они не добавляют в ладу! Ну а джалеби – это тонкие, хрустящие, свёрнутые колечком полоски сладкого теста, в который тоже добавляют и корицу, и ваниль, и прочие пряности. Вкусно – пальчики оближешь!

– Чего-то не хватает, – может сказать Лакшми, попробовав.

– Розовой воды? – предлагает Риши.

– Или капельки шафрана, – подумав, отвечает Лакшми.

– Этого мы не узнаем, пока не попробуем! – решительно засучивает рукава Шакунтала. Нужно заметить, что она, в отличие от большинства родителей в деревне, всегда доверяет чутью своих детей больше, чем своему собственному.

Днём Риши и Лакшми ходят в школу, а по вечерам до поздней ночи вьются возле матери, словно котята возле кошки, пока мать варит сливочные конфеты бурфи, печёт творожные шарики расмалай и пропитанные маслом гулаб джамун, чтобы её муж, Атур, вернувшись домой, попробовал их и застонал от удовольствия, потирая свой живот: «А-а-ах!»

Своей главной задачей Шакунтала считает заставить Атура не один раз произнести своё «А-а-ах!», а хотя бы два. Лучше – три. На следующее утро творения Шакунталы появятся в его лавке «Сладости Атура». Почему так, спросите вы? Почему печёт Шакунтала, а продаёт и всю славу присваивает себе Атур? Ну, знаете, так уж заведено тогда было, что женщина не может ни в чём быть лучше мужчин. А что, скажете, сейчас всё ещё не так кое-где?

Разумеется, все знали, кто делает сладости, которые продаются в лавке Атура, но принимали это как должное. Шло время, и год от года сладости Шакунталы становились всё вкуснее, всё изумительнее, и вскоре уже никто в Бага-Пуране не хотел больше ничьих других сладостей, особенно дети. С раннего утра возле лавки Атура уже выстраивалась очередь, а к полудню весь его товар был продан. Другие пекарни – а их было ещё несколько в деревне – одна за другой начали закрываться. Ничто не помогало их владельцам – ни скидки, ни даже бесплатные образцы на пробу. Никто не мог даже приблизиться в своём мастерстве к Шакунтале, потому что в свои сладости она не только добавляла сахар, но и вкладывала в них любовь, смирение и доброту, чтобы через сладости ещё сильнее укрепить свою связь с Риши и Лакшми, любимыми своими детками. Ну а что лавочники и пекари из Бага-Пураны? Да известно что. Ведь мужчины не могут сражаться честно, когда женщина начинает их побивать в чём бы то ни было. Вот и стали всё чаще, всё громче кричать в деревне, указывая на неё пальцами:

– Ведьма! Ведьма!

А потом, недолго думая, и суд над нею назначили.

– В чём вы обвиняете меня? – спросила судей Шакунтала.

– В том, что ты приманиваешь к себе детей своими сладостями, – отвечали ей судьи. – А зачем приманиваешь? Не для того ли, чтобы навредить им?

Вызвали свидетелей.

Риши и Лакшми, разумеется, принялись защищать мать, и в тот момент ход судебного разбирательства ещё можно было повернуть. Если бы и Атур встал на защиту своей жены, Шакунталу наверняка оправдали бы. Но не стал этого делать Атур, ему, видите ли, не нравилось, что все говорят о том, что это Шакунтала печёт сладости, которыми он торгует в своей лавке. Да, это, конечно же, правда, но она очень неприятна, и потому Атур молчит. Его молчание решает судьбу Шакунталы.

Её объявляют ведьмой.

Потом мужчины ослепляют Шакунталу, выколов ей глаза, и отводят далеко в лесную чащу, откуда она не найдёт пути назад.

Риши и Лакшми ищут мать ночь за ночью, год за годом, но безуспешно.

Она ушла, она пропала навсегда.

А спустя какое-то время их отец снова женится.

Её зовут Дивья Симла. Она намного моложе Атура и носит короткие платья, из-под которых торчат её костлявые ноги. Дивья Симла вообще выглядит так, словно никогда в глаза не видела сладкого, но она выдаёт себя за прекрасную мастерицу печь сладости, а ещё притворяется, будто любит детей Атура. Притворяется довольно долго, но как только становится женой Атура, сбрасывает с себя эту маску. Вскоре Риши и Лакшми понимают, что их отец женился на настоящей ведьме. На ведьме, которая презирает мужа, ненавидит его детей и заботится только о себе.

Нет для детской души ничего страшнее, чем ненавидящая этого ребёнка мачеха.

И следом неудачи обрушиваются на их дом одна за другой. Пекарня приходит в упадок, дети простужаются и болеют, туалет засорился, вода из крана не течёт. В доме теперь даже в знойные дни холодно, зябко, пахнет сыростью, затхлостью. Деньги, которые в своё время сумел скопить Атур, стремительно тают, почти все уходят на врачей и еду. Дивья Симла всё больше выходит из себя, сверлит детей своими глазками-буравчиками, разве только проклятий пока вслух не произносит.

И вот однажды ночью, когда Риши и Лакшми должны были бы уже спать, они подслушали разговор, который шёпотом вела с их отцом Дивья Симла.

– Неужели ты не понимаешь, Атур, что это из-за них нам так не везёт? Из-за них все наши беды! Они всю жизнь нам испортили, разорили, объели и при этом волком на меня смотрят. Нет, как хочешь, но мы должны от них избавиться!

Атур вяло отбивается, протестует. Ведь это же его дети!

– Если мы этого не сделаем, то все умрём, – заверяет его Дивья Симла. – Всё ещё хуже станет, хотя вроде бы и некуда.

На следующий же день предсказание – а может быть, проклятие – Дивьи Симлы сбывается. Молния ударяет в их дом и дотла сжигает половину его.

В ту же ночь Риши и Лакшми слышат, как Дивья Симла вновь разговаривает с их отцом.

– Я не могу больше терпеть такого невезения, – жалуется Атур.

– Тогда ты знаешь, что мы должны сделать, – продолжает гнуть своё Дивья Симла.

– Но… но… – Атур в отчаянии и уже готов уступить. Как всегда.

– Я отведу их в лес, – решает Дивья Симла. – Они дети сильные, и с ними всё будет в порядке. Когда-нибудь они вырастут и поблагодарят нас ещё за то, что мы научили их крепко стоять на своих собственных ногах.

Атур снова молчит.

Риши и Лакшми очень хорошо понимают, что это означает, когда их отец ничего не говорит. Точно так же он промолчал, когда нужно было защищать на суде Шакунталу, их мать.

– Что нам делать, Лакшми? – волнуется Риши.

– Предоставь всё мне, – отвечает ему сестра.

На следующее утро Дивья Симла будит детей на рассвете и говорит им:

– Вставайте! Вставайте, бездельники! Идти пора!

– Куда идти? – спрашивает Лакшми.

– Дров нарубить, дом чинить нужно, – отвечает Дивья Симла.

Однако топор с собой, как замечают дети, их мачеха не берёт.

Лакшми к такому повороту событий готова. Её карманы набиты пеплом, которого много на сгоревшей половине их дома, и когда мачеха ведёт их в глубь леса, Лакшми то и дело приотстаёт, чтобы посыпать этим пеплом землю, отмечая пройденный путь.

– Отлично придумано, сестра, – шепчет Риши.

– Эй, вы двое, чем вы там заняты? – кричит, подозрительно оглядываясь на них, Дивья Симла.

– Риши нужно было сделать пи-пи, – отвечает Лакшми.

– Хватит прохлаждаться! – рявкает на них Дивья Симла.

Тем не менее брат и сестра не торопятся, плетутся чуть сзади, чтобы Лакшми удобнее было незаметно помечать пеплом дорогу.

– А теперь вы почему отстаёте? – снова кричит на них Дивья Симла.

– А теперь Лакшми пи-пи сделать пришла пора, – отвечает Риши.

Но сколько ни останавливайся, а в конце концов мачеха заводит наконец детей в такую лесную глушь, где даже солнце не пробивается сквозь кроны кривых тёмных деревьев.

– Побудьте здесь, – говорит им Дивья Симла. – Я скоро за вами вернусь.

И торопливо уходит, скрывается в чаще.

Проходит час, другой. Лакшми и Риши играют в палочки и танцуют под песенку, которую сочиняют тут же, на ходу.

Что может хуже быть дождя, что зарядил на целый день?

Дивья Симла, конечно, Дивья Симла!

Что может хуже быть собаки, играть которой лень?

Дивья Симла, конечно, Дивья Симла!

Потом, наигравшись, напевшись и натанцевавшись, дети по следам пепла возвращаются домой.

Дверь открывает отец и, увидев их, падает от счастья на колени.

У него за спиной показывается Дивья Симла и застывает на месте.

– Где вы пропадали так долго? – со злостью спрашивает она.

Доверять Дивье Симле, конечно, нельзя, однако её пророчество о невезении сбывается.

Спустя несколько недель на деревню обрушивается засуха, какой здесь никогда ещё не было. Гибнет весь урожай, умирают от голода животные. Того хлеба, который Атуру удаётся добыть у своих друзей и соседей, не хватает, чтобы прокормить жену и детей.

И вот ночью супруги вновь шепчутся друг с другом.

– Ты должен выбрать между мной и ними, – говорит Атуру Дивья Симла. – На всех у нас еды не хватит.

– Но сами боги привели их назад к нам, – возражает Атур. – И потом, они моя плоть и кровь.

– А я тебе кто? Я вышла за тебя, когда ни одна другая женщина на это не соглашалась, а теперь ты позволишь мне умереть, да? – злобно шипит в ответ Дивья Симла. – А дети… Ну что ж, они уже достаточно взрослые, чтобы самим о себе позаботиться. Мы за них не отвечаем. А с ними невезение становится всё хуже, ты сам это видишь.

– Да куда уж хуже-то? – закатывает глаза Атур.

– А ты оставь их здесь, и увидишь, – грозно предупреждает его Дивья Симла.

Атур молчит. Детям всё понятно.

– Что делать будем, брат? – спрашивает Лакшми, обнимая Риши.

– На этот раз предоставь всё мне, – отвечает он.

На следующий день Дивья Симла опять ведёт детей в лес, за ягодами. Правда, корзинки они с собой не берут, да и какие ягоды в такую засуху? Когда они покидают дом, отец отворачивается в сторону, у него нет сил смотреть на это.

А что же Риши? Он за завтраком сделал вид, будто ест свою сухую чёрствую лепёшку – чапати, а вместо этого сунул её к себе в карман. И вот теперь, когда они углубляются в лес, он сыплет позади себя крошки, оставляя след.

– Хорошо ты придумал, – шепчет Лакшми.

– Что вы там опять отстаёте? – ворчит на детей Дивья Симла.

– Я вот цветочки для вас ищу, мачеха, – как ни в чём не бывало отвечает Лакшми. – А Риши делает пи-пи.

– Я не люблю лесные цветы! – хмурится Дивья Симла. – Пошевеливайтесь уже.

– Да, мачеха, – отвечает Лакшми.

А Риши тем временем разбрасывает хлебные крошки.

На этот раз Дивья Симла заводит детей так глубоко в лес, что они не только солнца, но даже тени своей не видят. А с веток вороны смотрят, кричат, словно предупреждают, что неподходящее для детей это место.

– Побудьте здесь, – говорит Дивья Симла. – Я скоро за вами вернусь.

И она поспешно уходит, скрывается за деревьями.

На этот раз Риши и Лакшми слишком напуганы, чтобы петь и играть. Им чудятся чьи-то голодные жёлтые глаза в подлеске, чьи-то шорохи в кустах, что-то холодное и скользкое касается их лодыжек. Дети хватаются за руки, считают до ста и решают возвращаться назад по своим хлебным крошкам.

Смотрят – а крошек-то и нет!

Все крошки склевали вороны и пронзительно каркают теперь, словно издеваются:

– Дивья Симла! Кар-р! Дивья Симла!

Куда же им идти?

– Нам туда, – указывает на восток Лакшми.

– Нет, сюда, – указывает на запад Риши.

Но Лакшми упрямее, и потому они идут на восток. Всю ночь идут, и весь следующий день тоже, и уже ясно становится им, что никакой Бага-Пураны в этих краях нет, а голод и усталость уже валят с ног, и не осталось больше никаких сил. Тогда, держась за руки, дети ложатся под кустом и засыпают, и никто из них не уверен в том, что этот сон не станет для них последним. Но всё же спустя какое-то время у них хватает сил на то, чтобы открыть глаза.

И что же они видят? Точнее, кого?

А видят они двух воронов. Первый роняет что-то перед Риши.

Конфета. Большая розовая конфета.

Риши жадно проглатывает её.

– С розовой водой, – говорит он. – Моя любимая.

Второй ворон кладёт другую конфету перед Лакшми.

Конфета тоже большая, жёлтая.

– С шафраном, – мычит от удовольствия Лакшми. – Моя любимая!

Вороны поднимаются в воздух и медленно летят, указывая дорогу, а брат с сестрой следуют за ними, всё ещё продолжая ощущать во рту божественный вкус конфет.

Вскоре они выходят на поляну, в центре которой стоит маленький домик. Подойдя ближе, дети с удивлением обнаруживают, что домик это не простой, а сложен он из пряников с фисташками и кардамоном, крыша у него крыта шариками сливочной помадки, а окна вместо стёкол затянуты липкой прозрачной плёнкой мёда.

Брат и сестра смотрят друг на друга. Им обоим кажется, что перед ними мираж.

– Неужели это всё настоящее? – спрашивает Лакшми.

Риши осторожно отламывает кусочек пряничной стены, кладёт его в рот и жуёт, жмурясь от удовольствия.

– Нет! – кричит ему Лакшми. – Нельзя! Мы не можем есть чужой дом! Что сказала бы мама, если бы увидела это?

– Она сказала бы: «Ешьте, чтобы остаться в живых!» – отвечает с набитым ртом Риши. – Я никого не вижу в окнах. Давай ешь скорее, пока хозяева домой не возвратились!

Он карабкается на крышу, Лакшми остаётся внизу, и они оба едят, едят, едят до тех пор, пока животы у них не раздуваются и не начинает клонить в сон, и вот тогда изнутри дома вдруг доносится нежный голос, напевающий:

– Скажи, мышонок милый мой,

Кто домик наш грызёт с тобой?

Открывается дверь, из неё, словно летучие мыши из пещеры, вылетают вороны, а следом за ними появляется женщина. Она вся в чёрном: чёрная развевающаяся накидка, высокая чёрная шляпа на голове, чёрная вуаль прикрывает лицо. А в руках у женщины тяжёлая чёрная трость.

– Это кто же смелый такой, что половину моего ведьминого домика съел? – с усмешкой спрашивает она. – И кто, интересно, воспитал таких проказников?

Риши и Лакшми бросаются бежать, но вороны окружают их, цепляют когтями за плечи, уносят назад к дому. Ведьма хватает их большими сильными руками, принюхивается…

Брат и сестра визжат от страха, а ведьма говорит вдруг:

– Риши? Лакшми?

Она откидывает вуаль.

– Мама? – дружно ахают дети.

Шакунтала бережно прижимает их к груди, не отпускает.

– Я не вижу вас, – говорит она. – Но я по запаху узнаю своих детей. Своих прекрасных, чудесных детей.

Дети тоже вдыхают знакомый материнский запах сахара и пряностей и начинают плакать.

– Я все эти годы ждала вас, – говорит Шакунтала. – Мои вороны по всему лесу искали заблудившихся в нём детей. Эти глупцы из Бага-Пураны обвиняли меня в том, что я заманиваю к себе детей своими сладостями. Что ж, пожалуй, я так и поступила, чтобы найти вас.

Она ощупывает костлявые руки, торчащие рёбра Риши и Лакшми и спрашивает их:

– Почему вы похожи на скелеты? Что с вами случилось? И где ваш отец?

– Отец? Он в Бага-Пуране, – отвечает Лакшми.

– Со своей Дивьей Симлой, – хмуро добавляет Риши.

Теперь и Шакунтала хмурится тоже.

– Пойдёмте в дом, там вы мне обо всём подробно расскажете, – говорит она.

Когда дети заканчивают рассказ о своих несчастьях, даже вороны с сожалением смотрят на них, склонив набок головы.

Шакунтала постукивает пальцами по столу, её незрячие глаза устремлены на детей так, словно она внимательно наблюдает за ними.

А Риши и Лакшми тем временем восторженно осматривают дом, от пола до потолка заваленный всевозможными, всех цветов, сладостями. Здесь помимо уже знакомых Риши и Лакшми ладу и гулаб джамуна немало новинок: янтарные шарики расгулла с лимонным сиропом, коричневые подушечки – халаканды из сладкого творога, воздушное печенье нанхатаи, обсыпанное сверкающей сахарной пудрой. Потрескивает угольками большая печь, выпекая золотистые лепёшки и хрустящие слойки. А в каждом углу дома, как на страже, сидят чёрные вороны.

– Когда меня оставили одну среди леса, – рассказывает Шакунтала, указывая на воронов, – эти птицы спасли меня, приносили мне ягоды, ещё какую-то еду. Вороны – такие же лесные изгои, как и я. Вот почему я, в свою очередь, кормлю их теперь и защищаю от ястребов и лис так, словно они мои приёмные дети. Я много рассказывала им о вас, моих родных детях, Риши и Лакшми, о том, какие у них лица, какие голоса, о том, что они, должно быть, ищут меня в лесу…

– Мы искали тебя, мама, – перебивает её Риши.

– Я знаю, – кивает головой Шакунтала.

Но так просто счастливый конец в сказке не случается. Сначала должно свершиться правосудие, а это требует времени, порой довольно долгого.

И она продолжает стучать пальцами по столу в том же ритме, в котором совсем недавно вороны кричали в лесу имя Дивьи Симлы. Шакунтала размышляет, и кажется, что птицы вокруг улыбаются, следя за её мыслями.

– Скажите-ка, – неожиданно спрашивает Шакунтала, – как далеко отсюда Бага-Пурана?

– Мы не знаем, – отвечает Риши. – Вороны склевали все крошки, которыми мы отмечали свой путь.

– Да-да, всё съели, никакого следа не оставили, – подтверждает Лакшми.

– Да неужели? – притворно удивляется Шакунтала. – Ай, негодники! Впрочем, именно так они и нашли вас – шаг за шагом, крошка за крошкой, так что не будем слишком сильно сердиться на них.

Она поднимает голову и с улыбкой поворачивается к воронам. Те кивают головами, подтверждая, что запомнили дорогу назад.

А в Бага-Пуране оставшиеся в живых молятся посылающей дождь богине Дурге.

Вот уже двести двадцать дней, как на землю не упало ни капли.

В доме Атура царит мрачное настроение. А откуда ему быть другим? Работу Атур потерял, детей потерял, остался с женой, которая всё время строит какие-то безумные планы заработать денег. Много денег. Разумеется, все её планы рушатся.

Какие планы строила Дивья Симла, спросите вы? Ну что же, скажу, если это вам интересно. Например, она предлагала заплатить пандиту (нет-нет, не бандиту, не путайте, а пандиту, как называют в Индии учёных-богословов – брахманов), чтобы тот… Нет, вы не смейтесь только, пожалуйста! Так вот, за то, чтобы он объявил Атура сыном той самой богини Дурги, и пусть все заплатят ему за то, чтобы он уговорил свою мать пролить дождь на землю. А в другой раз она предложила набить сухой землёй маленькие чашечки и продавать их по пять серебряных рупий, сказав, что в этой земле будет расти что угодно даже без полива.

– Ага, а что будет, когда ничего в той земле не вырастет? – спрашивает Атур.

– А ничего. Скажем, что они неправильные молитвы читали, – не задумываясь, отвечает Дивья Симла.

Атур на это только молча головой качает.

Но вот однажды он слышит за дверью резкий, тревожный крик воронов. Атур открывает дверь, а на пороге стоит коробка. Он поднимает крышку и видит в коробке двенадцать прекрасных митаев – ароматных подушечек с молоком, мёдом и фруктами, то есть со всем тем, о чём в Бага-Пуране все давным-давно забыть успели.

Атур пробует один митай и закатывает глаза от наслаждения. Последний раз такое чудесное лакомство он пробовал ещё тогда, когда его женой была Шакунтала. Нет, Атур знает, конечно, что она мертва, а это значит…

Да, это, наверное, означает, что такие сладости, как эти митаи, могли быть посланы ему только богом, и никем больше. Это, наверное, знак свыше. Знак о том, что теперь Атура ждёт удача.

– А это что ещё такое? – раздаётся у него за спиной неприятный, как удар хлыста, голос жены. – Митаи? Откуда они взялись?

Она пробует один митай и удивляется.

– Можно продать их в деревне, – предлагает Атур. – По два, а то и по три рупии. Этого хватит, чтобы до конца засухи дотянуть.

Но Дивья Симла ничего не отвечает, и смотрит она не на мужа, а на усыпанную сладкими крошками землю. Они прочертили дорожку, которая ведёт к лесу.

– Там, откуда взялись эти митаи, их гораздо больше, – хищно улыбается Дивья Симла. – Оставайся здесь. А когда я вернусь, у нас будет достаточно товара, чтобы заново открыть нашу пекарню и торговать сладостями по пять… нет, по десять рупий за штуку!

Атур пытается остановить жену, говорит о том, что не надо искушать судьбу, которая и так была к ним добра, но Дивья Симла, не слушая его, уже направляется в лес и вскоре исчезает за деревьями. В этот момент на чистом небе впервые за многие месяцы появляются белые ниточки, словно облака начинают вспоминать о том, как делается дождь.

А Дивья Симла тем временем уже приближается к пряничному домику. Она подходит к нему не таясь, громко стуча каблуками, радуясь вдвойне – и тому, что избавилась от этих ужасных детей, и тому, что ей улыбнулась удача. Обеими руками Дивья Симла отламывает большие куски пряничных стен, набивает ими и молочной помадкой бездонные карманы своего платья, которое раздувается на ней, как шатёр.

«Да здесь не на одну, здесь на десять пекарен хватит! – думает она. – Промахнулась я. Нужно поскорее домой возвращаться, пару пустых корзин прихватить, самых больших, конечно, и снова сюда!»

Она так и собирается сделать, но уйти не успевает, услышав доносящуюся из дома песенку:

– Скажи, мышонок милый мой,

Кто домик наш грызёт с тобой?

Дверь домика распахивается, и Дивья Симла застывает с куском пряничной стены в руках.

– Ведьма! – с придыханием произносит она.

Появившаяся на пороге женщина смотрит на Дивью Симлу незрячими глазами. На плечах у ведьмы грозно восседают чёрные вороны.

– Так это ты ешь мой домик? – говорит ведьма.

– Я! – плачущим голосом отвечает Дивья Симла. – В моей деревне беда, засуха! Я взяла ровно столько, чтобы продать, и тогда мои детки, мои бедные детки смогут выжить!

– Детки! – понимающе кивает ведьма. – А сколько их у тебя?

– Д… двое, – всхлипывает Дивья Симла.

– А как их зовут?

– Риши и Лакшми! Прошу тебя! – умоляет Дивья Симла. – Позволь мне вернуться к ним! Домой!

Слепая ведьма поджимает губы. Сидящие у неё на плечах вороны переглядываются.

– Что ж, я никогда не лишу мать её детей, а детей – их матери. Это неслыханное, непростительное преступление, – говорит ведьма. – Если ты говоришь правду, тогда поспеши назад.

– Благодарю тебя, – с облегчением вздыхает Дивья Симла, поворачивается, чтобы уйти, но неожиданно слышит за спиной голос ведьмы.

– А что ты будешь делать, когда закончится то, что ты взяла? Я-то всегда могу испечь ещё сладостей, но у тебя их едва хватит на продажу.

Налетают вороны, выхватывают кусок пряничного домика, который по-прежнему держит в руке Дивья Симла.

– Ну вот, теперь у тебя ещё меньше осталось, – сочувственно вздыхает ведьма. – Пойдём в дом, дорогая. Я поделюсь с тобой своими рецептами и дам кое-что из редких специй. Я хочу, чтобы ты и твои дети процветали.

– Рецепты? И специи? – радостно переспрашивает Дивья Симла, но тут же настораживается. – А что ты попросишь взамен?

– А ты взамен составь компанию одинокой старухе и расскажи мне всё о своих Риши и Лакшми, – отвечает ведьма. – Честная сделка, не правда ли?

Дивья Симла усмехается.

«Наконец-то и эти чёртовы дети на что-то сгодятся, – думает она. – А сделка действительно честная».

Войдя в дом, Дивья Симла не может оторвать взгляд от разноцветных свежеиспечённых сладостей и конфет, у неё кружится голова от запаха сахарной пудры, парного молока и мёда.

Но не сладости и конфеты видит она на самом деле. Она видит деньги. Огромные деньги, которые заплатят ей за эти сокровища голодающие жители Бага-Пураны. Любую цену заплатят, а уж она постарается спросить как можно больше и скидок никому не даст. Никому.

– Сколько и чего я могу взять у тебя? – спрашивает Дивья Симла ведьму, окидывая жадным взором полки с мукой, яйцами, баночками взбитых сливок, с листочками бумаги, исписанными торопливыми каракулями. – И какие рецепты ты мне дашь? Мне ведь только всё самое лучшее нужно, чтобы мои детки выжили.

– Бери всё, что пожелаешь, – без колебаний предлагает ведьма. – Единственное, чего я не могу тебе дать, так это, конечно, мой рецепт шакунталы. Это слишком большая драгоценность.

Глаза Дивьи Симлы загораются.

– Шакунтала? – переспрашивает она. – А что это такое – шакунтала?

– О, это сладость, испечённая с такой любовью, которая делает её бесценной, поэтому шакунталу невозможно продать, – говорит ведьма. – Стоит человеку однажды попробовать шакунталу, и он вновь и вновь будет хотеть её и никогда не насытится. Что угодно за неё отдаст. И дом, и драгоценности, и лошадь. Всё, что попросишь.

Из серебряной шкатулки ведьма достаёт алую, как кровь, конфету, сделанную в форме сердца и посыпанную золотыми кристалликами сахара.

– Только самые смелые решатся попробовать её, – с усмешкой говорит ведьма.

Дивья Симла так взволнована, что даже «да» сказать не может, лишь чуть слышно пищит что-то, но ведьма понимает её и протягивает конфету. Дивья Симла осторожно пробует её…

О нет, не описать никакими словами, что при этом чувствует Дивья Симла! Это не просто сладость, это нечто… божественное! Это нектар самой богини Дурги! После алой шакунталы все сладости, которые пробовала в своей жизни Дивья Симла – а их было немало, поверьте! – кажутся безвкусными, пресными… тусклыми какими-то. Да, за шакунталу действительно можно душу продать, не обманула ведьма! А представьте только, какие деньги… – нет, деньжищи! – можно сделать на этой шакунтале!

– Мне нужен рецепт шакунталы, – требует Дивья Симла. – Я не смогу уйти, не узнав этой тайны.

Сидящие в углах комнаты вороны негромко каркают, словно хихикают в кулак.

Да и ведьма, кажется, с трудом подавляет усмешку.

– Боюсь, что ты просишь о невыполнимом, – говорит она.

– Ты… Ты лишаешь мать возможности спасти своих детей? – с искажённым лицом кричит Дивья Симла.

И тут ведьма впервые за всё время теряет самообладание. На секунду она сжимает челюсти и кулаки, напрягается, словно перед броском, но тут же снова берёт себя в руки.

– Прости меня, я, наверное, слишком упряма, – говорит ведьма. – Я ведь тоже была когда-то матерью и знаю, что такое настоящая любовь. И на что способна мать ради того, чтобы спасти своих детей, тоже знаю. Я поделюсь с тобой рецептом шакунталы, только записывать его бесполезно, нужно своими глазами увидеть, как это делается. Ну что же, тогда, быть может, приготовим её вместе?

– Да! Да! – радостно восклицает Дивья Симла, а ведьма уже толкает её к полкам, выкрикивая:

– Какао! Розовая вода! Сливочный крем! Яйца! Кардамон! Корица!

Вороны моментально находят всё это на полках и передают Дивье Симле, а та трудится, следуя приказам ведьмы, которая напевает, размахивая, словно дирижёр, руками.

– Яйца взбить! Сливки влить! Ложечку какао добавить, розовой водой разбавить! Всего остального по щепотке насыпай, а теперь воздушные поцелуи посылай! Думай обо всех, кого любишь, кого никогда не забудешь!

И Дивья Симла послушно посылает горшочку воздушные поцелуи, думая при этом только о себе любимой, конечно.

Ведьма тоже посылает воздушные поцелуи, затем берёт в руки горшочек и говорит:

– А теперь запечём всё это вместе с одним секретным ингредиентом, который имеет решающее значение!

– Что это за секретный ингредиент? Скажи, скажи мне! – семенит за ведьмой Дивья Симла.

– Открой духовку, и сама узнаешь! – звенящим от напряжения голосом отвечает ей ведьма.

Дивья Симла открывает дверцу духовки и вскрикивает.

Внутри духовки двое детей, мальчик и девочка – связанные по рукам и ногам, с кляпами во рту, словно поросята, которых собираются зажарить заживо.

Детские личики перепачканы сажей, испуганными глазками они смотрят на Дивью Симлу как на свою спасительницу.

– Риши? – похожим на лягушачье кваканье голосом спрашивает Дивья Симла и бледнеет. – Лакшми?

– Кто-кто? – раздаётся у неё за спиной низкий, утробный смех ведьмы. – Эти двое – твои Риши и Лакшми? Не смеши меня! Я нашла их в лесу – голодных, брошенных матерью, а ты говорила мне, что твои дети дома.

– Ну да… конечно… – бормочет Дивья Симла.

– Вот и хорошо, – кивает ведьма. – Потому что этих двоих я откормила. Видишь, какие они хорошенькие да пухленькие? А как же, без этого ингредиента шакунталу приготовить нельзя, и теперь ты знаешь мой секрет. Нелюбимые дети. Их аромат пропитает твою шакунталу, и её хватит тебе на тысячу дней! Ну вот, а теперь давай, приступай!

– Но… но… – хватается за горло Дивья Симла. – Испечь детей?

– Ну, тогда с тобой всё понятно, – холодно говорит ей ведьма. – Тогда бери любые другие сладости и проваливай. – Она начинает закрывать дверцу духовки.

– Подожди! – останавливает её Дивья Симла.

Её мысли мечутся, словно стая вспугнутых воробьёв. Нет, не может она уйти без этого сокровища, не может отказаться от своей шакунталы. Да и с какой стати ей отказываться? Почему её должна волновать судьба этих маленьких отродий? Не её же это дети, в конце концов! К тому же это они, они навели проклятие на её дом и на Бага-Пурану, это из-за них все несчастья у неё с Атуром! Так что избавиться от них и жестоким поступком-то считать нельзя, напротив, это… ну, как бы победа добра над злом, правда? Да-да-да, эти двое детей – само воплощение зла. Воплощение всяческих бед. Неудивительно, что с их способностью притягивать к себе несчастья они оказались в ведьминой печи! А значит… Значит, пришло время сжечь это зло и избавиться от него навсегда.

Размышляя так, Дивья Симла смотрит в дверцу духовки на детей и коротко говорит ведьме:

– Давай горшок с тестом.

Если ведьма и удивлена, внешне она никак этого не показывает.

– Рано горшок ставить, – отвечает она. – Сначала духовку прогреть надо. Проверь, идёт туда тепло или нет.

– А как я это проверю? – не понимает Дивья Симла.

– Как-как, залезай внутрь, как ты иначе проверишь? Или никогда даже лепёшек не пекла? – ворчит ведьма.

– Ну да, понятное дело, – вздыхает Дивья Симла и лезет внутрь. Садится, свернувшись клубочком, рядом с детьми.

Духовка холодная.

Брат и сестра молча смотрят на Дивью Симлу, она же всячески избегает их взглядов.

– Ну что, греется? – спрашивает снаружи ведьма.

– Нет, как лёд, – раздражённо отвечает Дивья Симла.

– В чём же дело? – удивляется ведьма, а затем спохватывается. – Ну да, всё правильно, я же забыла заслонки открыть, прежде чем детей в духовку сажать! – Она открывает дверцу, вытаскивает связанных детей и снова закрывает её, оставляя Дивью Симлу внутри. – Сейчас ещё разок попробуем…

На секунду Дивья Симла даже рада избавиться от детей.

Потом она чувствует жар.

– Ну что, теперь греет? – спрашивает сквозь дверцу ведьма.

– Да, да, да! – кричит Дивья Симла.

Начинают таять набитые в её карманы конфеты. Она толкает дверцу духовки ногой… наваливается на неё всем телом…

Дверца остаётся запертой.

Ещё одна попытка… ещё одна.

Бесполезно.

А внизу, под полом духовки, всё сильнее гудит, разгораясь, огонь.

– Что такое? – вопит Дивья Симла. – Что вы делаете?

А снаружи ей отвечают два высоких детских голоса.

– Оставайся там, – говорит мальчик.

– Мы за тобой вернёмся, – добавляет девочка.

Вторя им, страшно хохочут вороны.

Риши и Лакшми вытаскивают из духовки чёрный липкий пудинг и пробуют его, отщипнув по маленькому кусочку. За прошедшие дни дети поздоровели, у них округлились животики, появился румянец на щеках. Снаружи завывает ветер, хлещет, не прекращаясь, дождь, а в домике тепло, в нём всегда звучит смех и вкусно-вкусно пахнет. Вскоре царящая здесь любовь стирает из памяти плохие воспоминания, как склёвывают разбросанные на траве хлебные крошки лесные птицы. Брат и сестра откусывают ещё по кусочку пудинга и вдумчиво, медленно пережёвывают его.

– Корицы нужно добавить, – говорит Риши.

– Но только самую-самую капельку, – предупреждает Лакшми. – Думаю, хорошо получится.

– Ну насколько хорошо получится, узнаем только тогда, когда попробуем, – замечает Шакунтала.

Лакшми вдруг замечает, что в углах комнаты, на своём месте, снова нет ни одного ворона.

– Мама, а куда по ночам летают наши вороны? – спрашивает она.

– И откуда они возвращаются на рассвете? – добавляет наблюдательный Риши.

– Наверное, это их секрет, – улыбается Шакунтала.

Сама-то она знает, разумеется, куда летают её вороны.

Знает, что каждую ночь после того, как дети отправятся спать, вороны улетают в Бага-Пурану, чтобы оставить на пороге её мужа три сладости, самые лучшие из тех, что она испекла за день. Утром он найдёт их, и попробует, и ахнет, как когда-то, от восхищения, поглаживая свой живот. Один раз ахнет, и второй, и третий, вспоминая со светлой печалью о своей единственной настоящей, но – увы! – потерянной любви.

Красавица и Чудовище

Представьте себе юношу, который затмевает своей красотой солнце.

Он словно сам светится изнутри. У него гладкая коричневая кожа, покрытая ярким здоровым румянцем, тугие завитки чёрных волос на голове, сильная нижняя челюсть с ямочкой на подбородке, широкие чувственные губы. Он похож на купидона, но только не небесного озорного бога любви, а вполне земного, мальчишеский дух которого заключён в мощное мускулистое тело атлета. Юноша очаровывает каждую увидевшую его девушку, очаровывает, не прилагая для этого никаких усилий. Впрочем, точно с такой же лёгкостью он завоёвывает себе и друзей среди парней. Иными словами, у него врождённый дар очаровывать и притягивать к себе людей.

Кроме всего прочего, он ещё и младший из четырёх наследных принцев славного королевства. Старшие братья юноши до сих пор не женаты, потому что девушки, которых они прочат себе в невесты, предпочитают самого младшего их брата. Они готовы по первому зову броситься за ним куда угодно, даже если это оставит их без малейших шансов на то, чтобы стать королевой. Сами понимаете, быть четвёртым в очереди на корону дело практически безнадёжное.

Король и королева видят всё это и не могут не тревожиться всё сильнее. Красота, как известно, страшная сила и божий дар, но нельзя же из-за неё перекраивать будущее всей страны!

Вот почему, как следует подумав, родители отсылают своего младшего, своего самого красивого мальчика от себя, от двора, при котором он затмевал всех, и вообще подальше от столицы. Они полагают, что в его отсутствие ярче засияют и станут намного привлекательнее его старшие братья. Наивные! Нет, можно, конечно, привыкнуть к красивым закатам и прославлять их и легко при этом обвинять солнце в том, что оно до этого мешало во всей красе проявить себя облакам, но…

Вернёмся к нашему младшему принцу. Итак, он изгнан отовсюду и оказывается в глухом лесу, где первым существом, которое он повстречал, становится старая сгорбленная фея. Она уводит принца в свою волшебную страну, что находится высоко в кронах деревьев, и ухаживает за ним, и любит его, словно мать. Наконец-то принц чувствует себя в безопасности, он благодарен фее за заботу и расспрашивает её о том, как найти такую девушку, которая полюбит его за добрую душу, а не за красивую внешность. Он спрашивает, но старая фея лишь молча улыбается в ответ. Каждую ночь в уютном домике на дереве для принца появляется застеленная свежими простынями кровать, сам собой возникает стол, на котором стоят блюда с зеленью, пирогами и кремовыми пирожными. В древесном королевстве много других фей, молоденьких и прекрасных, все они тайком бросают на принца влюблённые взгляды, все они мечтают выйти за него замуж. Честно говоря, от этих фей у принца нет отбоя, передышка наступает только тогда, когда старая фея прогоняет их всех прочь. Но вот однажды она, эта фея, приводит принца на верхушку дерева и там признаётся ему в своей любви, которую так долго скрывала. Потом она не просит даже, а требует, чтобы он поцеловал её, а когда принц отказывается, приходит в ярость и произносит заклятие, которое чёрным дымным облаком вылетает у неё изо рта. Отныне принц обречён стать чудовищем и будет жить в этом зверином облике до тех пор, пока не получит поцелуй истинной любви, тот самый, которым хотела наградить его старая фея, но он отверг её. Произнеся заклятие, старая фея сталкивает принца вниз, и он падает в раскинувшееся под деревьями озеро.

Сказать по правде, принц вначале чувствует только облегчение.

Быть может, теперь, вновь оказавшись в реальном мире и став таким же обычным, как все люди, он сможет наконец найти настоящую любовь?

Но обычным принц не стал.

Он видит своё отражение в озере и приходит в ужас. Насколько идеальной, совершенной была раньше его красота, настолько же абсолютным стало его нынешнее уродство. Оказывается, что тогда, что сейчас у него слишком мало шансов на то, чтобы найти истинную любовь. А точнее, вообще никаких шансов нет.

И это означает, что он навсегда останется один.

Далеко-далеко от того леса и того озера в небольшом городе Мон-де-Марсан живёт богатый купец по имени Лю Вэй. У него трое сыновей и три дочери.

Их семья родом не отсюда. В своё время Лю Вэй приплыл сюда через океан, чтобы продать здесь свой товар. Потом снова приплыл с товаром, и ещё раз, и ещё, а потом решил совсем переселиться на эту землю. Трое сыновей помогают ему вести дела, они постоянно плавают через океан за товарами, а две старшие дочери купца расхаживают по городу, щеголяя в дорогих мехах, сверкая драгоценными кольцами на тонких пальцах, – присматривают себе женихов. А найти себе подходящих женихов дочерям Лю Вэя непросто. Очень непросто, потому что они привыкли к тому, что у них всё должно быть самое лучшее. Значит, и женихов они ищут красивых и богатых. Но мужчины попадаются им, как назло, либо красивые, но бедные, либо богатые, но уроды. Нет, встречаются, конечно, и красивые богачи, но это, извините, как правило, преступники, а их дочерям Лю Вэя тоже не нужно. Можно, конечно, было бы осчастливить какого-нибудь бедного красавца, но сёстры считают, что для этого они всё ещё недостаточно богаты, и корят, корят своего отца, требуют, чтобы он зарабатывал всё больше денег, всё больше, больше…

Да, но как же младшая дочь Лю Вэя? О, она совершенно не похожа на своих старших сестёр. Её не интересуют ни замужество, ни бриллианты, ни модные платья. Она ухаживает за отцом, следит за чистотой в доме и целыми днями читает книги – даже когда суп варит, одной рукой его помешивает, а в другой раскрытую книжку держит, вот как.

– Я назвал тебя Мэй, что означает Красавица, – добродушно хмыкает Лю Вэй. – А ты словно служанка за мной ухаживаешь, ни на шаг не отходишь. И всё читаешь, читаешь, глаза свои не бережёшь. Но ведь ты же не сможешь жениться на своих книгах, Мэй! Как ты найдёшь мужчину, о котором ты станешь заботиться?

– Ничего, у меня уже есть один такой мужчина, и мне его хватает, – с улыбкой отвечает Мэй, подмигивая отцу.

– Но тебе всё равно пора замуж, – стоит на своём отец.

– А ты будешь счастлив, если меня больше не будет рядом? – спрашивает Мэй.

– Нет, – честно отвечает Лю Вэй.

– Вот видишь, – снова улыбается Мэй.

Она приносит отцу его любимый жемчужный чай и крабовый суп с кукурузой.

– Знаешь, Мэй, когда будет продана следующая партия товара, я стану самым богатым человеком во всём Мон-де-Марсане, – говорит Лю Вэй. – И я вас всех троих выдам замуж и уж позабочусь о том, чтобы вам самые лучшие женихи достались, самые лучшие!

– Надеюсь, мой муж научится готовить сам, потому что я и тогда буду рядом с тобой, – тихо отвечает Мэй.

«Сколько доброты, сколько красоты пропадает впустую в моей любимой девочке! – думает, покачивая головой, Лю Вэй. – Сколько добродетели в её сердце!»

Ошибается Лю Вэй. Сильно ошибается, как и многие отцы. Не добродетель движет его дочерью, не доброе сердце.

Мэй считает своего отца упрямым, высокомерным и одержимым деньгами, но роль послушной дочери, которую она играет, имеет свои преимущества. Почему? Потому что позволяет спокойно сидеть дома и читать книги, пока её сёстры ищут себе мужей. Мэй замуж не хочет. Мужчины в этом городе грубы и примитивны, они видят, какая у тебя фигура, но не видят твоей души. Мэй не желает общаться с ними, не говоря уже о том, чтобы стать женой одного из них. Мужчины в этом мире считают, что за деньги можно получить всё, включая понравившуюся им девушку, – вот ещё одна причина, по которой Мэй старается держаться возле отца, быть его тенью. Всякий раз, когда отец даёт своим дочерям – всем поровну! – денег, Мэй, в отличие от своих сестёр, не тратит их на украшения или новые платья. Часть денег она тратит на то, чтобы купить книги, а остальное прячет под половицей, чтобы когда-нибудь купить на них свой дом с огромной, в два этажа, библиотекой и садом и жить в нём одной. Совершенно одной. Если всё будет идти по-прежнему, свою мечту она сможет исполнить уже через несколько лет.

Но по-прежнему ничто идти не желает, потому что в море тонет корабль.

Корабль с новыми товарами её отца, с товарами, в которые он вложил почти все свои деньги и с которыми связывал все свои надежды, чтобы стать самым богатым купцом в городе или даже во всей стране.

Вместе с кораблём идут ко дну и надежды Мэй.

Лю Вэй теперь так беден, что трое его сыновей вынуждены наняться на работу к торговым конкурентам отца, а старшие дочери в безутешном горе плачут, запершись в своих комнатах. Сам Лю Вэй совершенно раздавлен и даже, кажется, слегка тронулся умом. Он с трудом встаёт по утрам с постели, бесцельно бродит по дому в ночной пижаме, а затем требует подать ему крабовый суп с кукурузой и жемчужный чай, хотя в доме ни на то, ни на другое нет уже денег. А что же Мэй? Вот она не сдаётся. Ей нужен дом с библиотекой и садом, и она полна решимости достичь своей цели. Мэй пишет знакомым банкирам в ближние и дальние города, пытается уговорить их вложить деньги в торговлю её отца. Не дождавшись ответа, Мэй пишет снова, напоминая им, что Лю Вэй был когда-то самым богатым человеком в Мон-де-Марсане и его имя снова прогремит, если только они помогут ему. Наконец приходит один-единственный ответ от банкира из далёкой Тулузы. Он готов встретиться с отцом Мэй, чтобы выяснить, стоит ли заключать с ним сделку.

Мэй помогает Лю Вэю надеть его самый лучший костюм, седлает заметно отощавшего за последнее время коня. Проводить отца выглядывают из своих комнат старшие сёстры.

– Ты в Тулузу, отец? – спрашивает первая из них. – Говорят, там очень красивые сумочки делают, привези мне одну.

– А ещё там шляпки чудесные шьют. Купи мне, отец! – говорит вторая.

– Теперь, когда наши проблемы, можно сказать, решены, я каждой из вас и сумочку куплю, и шляпку! Нет, по две сумочки и по две шляпки! – щедро обещает Лю Вэй, а затем спрашивает, повернувшись к своей младшей дочери: – А что бы ты хотела, Мэй?

На самом деле Мэй хочется только, чтобы отец произвёл хорошее впечатление на того банкира из Тулузы и заключил с ним сделку. Тогда есть шанс на то, что сбудется мечта самой Мэй. А сумочки, шляпки? Не нужно ей этого! Ей нужен дом. Свой. С большой библиотекой и садом, в котором можно целыми днями читать книги. Да, но нужно тоже что-то попросить у отца, иначе никто не поймёт её…

– Знаешь, отец, если вдруг увидишь по пути красивую розу… – потупив глазки, говорит она.

– Самую! Самую лучшую розу на свете привезу тебе, дочка! – улыбается Лю Вэй, целуя Мэй в щёку.

Встреча в Тулузе не удалась, причём по вине Лю Вэя. Слишком привык он чувствовать себя богатым, а значит, могущественным, привык к тому, что люди ищут его благосклонности, разучился просить, забыл о скромности. Он разговаривает с банкиром из Тулузы свысока, через губу, что называется, и потому возвращается сейчас в Мон-де-Марсан с пустыми руками. Или несолоно хлебавши, если вам так больше нравится. Едет, молча проклиная банкира, потому что винить самого себя ему просто не приходит в голову.

Когда до конца пути остаётся с полсотни километров, настроение Лю Вэя постепенно начинает улучшаться. Да, он не везёт сумочек и шляпок для старших дочерей, да, он ни о чём не смог договориться с банкиром из Тулузы, зато дома его ждёт Мэй. Она, несмотря ни на что, улыбнётся ему и поцелует. «Как же мне повезло, что у меня есть такая любящая дочь! – думает он. – Нужно, нужно будет найти ей хорошего, подходящего мужа. Не сидеть же ей в одиночестве до самой старости, читая книги…»

Занятый этими мыслями, Лю Вэй перестаёт следить за дорогой, сбивается с пути и оказывается на окраине совершенно незнакомого ему леса. Сеявший до этого лёгкий снежок превращается в настоящую метель, Лю Вэй уже прощается с жизнью, он не сомневается, что вскоре ему придётся умереть – не от холода, так от голода, не от голода, так от волков, которые завывают за деревьями громче ветра.

– Мэй… Мэй… Мэй… – хрипит он немеющими губами.

И тут, прорезая снежную пелену, впереди загорается яркий свет.

Медленно подобравшись ближе, Лю Вэй видит стоящий посреди поляны огромный замок. Все его окна светятся золотистым огнём, который ярко освещает подъездную дорожку. Лю Вэй заводит свою лошадь в небольшой тёплый сарай, где для неё уже приготовлено целое ведро зелёных свежих яблок. Оттуда Лю Вэй направляется к крыльцу, стучит в парадную дверь. Она оказывается незапертой, и Лю Вэй входит внутрь, проходит через просторное фойе и оказывается в большой комнате. Здесь весело потрескивает в камине огонь, накрытый белоснежной крахмальной скатертью стол ломится от серебряных блюд, а на них…

Боже мой, чего только нет на этих блюдах! Тушёная говядина под сливочным соусом, запечённые с сыром грибы шампиньоны, окорок с хреном, хорошо поджаренная свиная грудинка с хрустящей корочкой и обложенная яблоками, цветная капуста с маслом, пюре из пастернака, сладкие пирожки со сливовым джемом и заварным кремом. К столу приставлен единственный стул. Лю Вэй так проголодался и настолько привык сидеть за столом один, когда Мэй прислуживает ему, что он не раздумывая садится на этот стул и ест, ест, ест…

Конечно, Лю Вэй помнит, что ему нужно домой, но от еды он осоловел и едва передвигает ноги. Выйдя из столовой, он минует застеклённую галерею, с завистью поглядывая на виднеющийся за её стёклами сад, огромную, в два этажа, библиотеку и наконец находит маленькую комнату с догорающим камином, в которой стоит кровать, застеленная перинами из гусиного пуха и взбитыми подушками. Именно так застилает ему постель Мэй, когда он дома. Не раздумывая, Лю Вэй раздевается, ложится в неё и засыпает.

Наутро на столике рядом с кроватью лежит стопка чистой одежды его размера и обтянутая бархатом шкатулка, в которой Лю Вэй находит два украшенных драгоценными камнями гребня. Их он тут же укладывает в свой внутренний карман – это будет подарок его старшим дочерям. Идеальный подарок! Наконец, здесь же стоит поднос с варёными яйцами, тостами и кружкой горячего шоколада. Более скромный человек непременно задался бы вопросом, откуда взялись все эти вещи, но Лю Вэй ведёт себя так, словно он гость в роскошном отеле. Позавтракав и одевшись, Лю Вэй идёт за своей лошадью. Отдохнувшая и сытая, она уже ждёт его, привязанная к увитой розами беседке у ворот.

Лю Вэй уже собирается уезжать, как вдруг вспоминает о просьбе Мэй, срывает самую пышную розу у себя над головой и прячет её в карман.

Затем он слышит звук хлопнувшей двери, и из замка выскакивает чудовищная фигура с ужасным лицом и волосами болотного цвета и рогами на голове, как у дьявола. Лю Вэй в шоке падает с лошади, отползает на спине назад…

– Ты очень неблагодарен, чужеземец! – кипит от гнева чудовище. – Я спас тебе жизнь, дал приют в моём замке, а чем ты отплатил мне за это? Тем, что сорвал мою любимую розу? Ну так я тебе за это печень вырву, посмотрим, что ты тогда запоёшь!

– Простите, мой господин, – испуганно складывает ладони перед грудью Лю Вэй. – Пожалуйста, пощадите меня! Я взял ваш чудесный цветок для своей дочери, она просила меня подарить ей самую красивую в мире розу. Это единственный подарок, о котором она просила…

– Не называй меня «мой господин». Называй меня просто «Чудовище» или «Зверь», если хочешь, потому что именно таким ты меня видишь. Смотри, как сильно ты дрожишь. Посмотри, как старательно ты отводишь глаза. Посмотри, как сильно ты хочешь избавиться от меня! – рычит Чудовище, нависая над Лю Вэем.

Потом его ужасное лицо несколько смягчается, Чудовище, кажется, обдумывает что-то.

– Так ты говоришь, что из всех подарков на свете твоя дочь выбрала только самую прекрасную розу? – переспрашивает он.

– Да, да, – торопливо кивает головой Лю Вэй. – Она у меня такая скромная, добрая! Её зовут Мэй. Это в честь красоты её лица и её души. Прошу вас, позвольте мне вернуться к ней. Домой.

Зверь думает, поводит морщинистым горбатым носом.

– Хорошо, – рычит он наконец. – Иди домой.

– Спасибо вам, о добрый… Зверь, – падает к его ногам Лю Вэй.

– Да, я отпускаю тебя живым, и к вечеру ты должен добраться до своего дома. А там ты немедленно должен будешь послать сюда свою Мэй, чтобы она заняла твоё место в моём замке, – требует Зверь. – И учти, если вздумаешь обмануть меня, я найду и тебя, и твою семью и всех вас разорву на куски, слышишь? А теперь выбирай: умрёшь ты здесь сейчас или пришлёшь мне свою дочь.

– Но… но… – растерянно бормочет Лю Вэй.

Чудовище грозно рычит ему в лицо, и Лю Вэй в испуге вскакивает на лошадь и несётся прочь, скрепляя этим поступком своё обещание прислать Чудовищу свою дочь.

По дороге Лю Вэй решает ничего не говорить Мэй. Нет-нет, они просто уедут из этого дома, из этого города, уплывут хоть на край света, чтобы спастись от ужасного демона. Да, но что, если Зверь не успокоится? Что, если станет преследовать их и всё-таки найдёт, где бы они ни спрятались? И что тогда?

Возвратившись домой, Лю Вэй пытается изображать улыбку. Его старшие дочери с увлечением примеряют новые гребни, их совершенно не интересует то, чем закончилась встреча отца с банкиром в Тулузе, их сейчас от зеркала не оторвать. Но Мэй гораздо внимательнее своих сестёр и лучше знает своего отца, поэтому она не может не заметить страдальческого выражения на лице Лю Вэя, когда он дарит ей розу. Мэй начинает осторожно, но настойчиво расспрашивать отца, пока тот не признаётся ей во всём и не рассказывает о неудавшейся встрече с банкиром в Тулузе, о метели, о ночи в незнакомом замке и о Звере, который едва не убил его. Ну и о том, какое требование выставил ему этот Зверь, рассказывает тоже.

– Не бойся, – говорит Лю Вэй, держа Мэй за руку. – Я никогда не отдам тебя этому Чудовищу.

А Мэй вовсе и не выглядит испуганной, скорее заинтересованной.

– Расскажи мне больше об этом… Чудовище, – просит Мэй. – Он богат?

– О, не просто богат, а сказочно! – отвечает ей отец. – У него в замке даже дверные ручки из чистого золота.

– А большой этот замок? – спрашивает Мэй.

– Огромный, как дворец! С галереями, залами, с библиотекой в два этажа. Я едва не заблудился в нём, вот какой это замок!

– И там никто не живёт, кроме… Зверя? – вновь с небольшой запинкой интересуется Мэй.

– Никого там, кроме него, нет. Даже мышей.

– Понятно, – кивает Мэй. – Ну что же, значит, я должна пойти туда вместо тебя, как вы и договаривались.

– Да, но как… Почему… – бледнеет Лю Вэй.

– Потому что слово нужно держать, – твёрдо отвечает Мэй.

Лю Вэй пытается уговорить Мэй не делать этого, не ходить к Чудовищу, но старается при этом довольно вяло, поскольку заранее знает, что решимость и смелость дочери так же велики, как и её добродетель.

Хотя, между нами, добродетель никак с решением Мэй не связана. На условия Зверя девушка соглашается совершенно по другой причине – ей уже не терпится отправиться в огромный замок с библиотекой и садом, в котором никто не живёт. Ну кроме Зверя, разумеется, которого ей остаётся лишь убить, чтобы стать там хозяйкой.

Кому какое дело будет до того, что она убила Чудовище?

Никто о нём и не вспомнит даже.

А она зато станет жить так, как давно мечтала – одна, в огромном замке. А сад! А библиотека в два этажа!

Но с убийством всё складывается не так просто, как представляла себе Мэй, хотя и подготовилась к нему.

По дороге к замку она постоянно ощущала холодное прикосновение кинжала, пристёгнутого к ноге у неё под платьем. Лошадь шла спокойно, весело даже, предвкушая ещё одно ведро яблок, которые станут ей наградой за работу. Как и рассчитывала Мэй, возле замка она оказалась ещё до наступления темноты – при свете дня меньше опасность попасть в засаду. Войдя за ворота, лошадь радостно ржёт и прямым ходом направляется к тёплой конюшне. К яблокам.

А Мэй…

Мэй самой себе удивляется, ведь она почему-то ни капельки не боится этого Зверя.

Быть может, потому, что уже ненавидит Чудовище?

Интересно, что задумал этот Зверь. Убить дочь вместо отца?

Насладиться мучениями юной девушки?

Очень по-злодейски, но при этом слишком предсказуемо.

А может быть, Чудовище всё-таки прежде всего человек?

Хрустнула веточка.

Мэй оборачивается и впервые видит Зверя. Он стоит возле увитой розами беседки, держа в руках серебряный поднос с шоколадными сердечками и двумя бокалами шампанского. Да, Чудовище выглядит именно таким, как его описывал ей отец. Странного болотного цвета лицо с широко расставленными жёлтыми глазами и сморщенным носом. Он похож на искалеченного льва, рождённого где-то на дне морском. Но Чудовище не рычит и явно не собирается нападать. На нём, между прочим, отлично сшитый и отглаженный костюм, буйные волосы на голове заплетены в косички и украшены ленточками. Чудовище смотрит на Мэй и переминается с одной волосатой ноги на другую, не зная, что будет дальше.

И тогда Мэй понимает, что её отец ошибся.

Этот Зверь не собирается убивать её.

Ему просто нужна компания, и это для Мэй едва ли не хуже смерти.

– Теперь ты навсегда моя пленница, – ревёт Зверь трубным голосом. – Ты никогда больше не возвратишься домой. Ты останешься здесь навечно!

– Посмотрим, – хладнокровно отвечает Мэй, входя в дом.

Замок настолько велик, богат и красив, что кажется, будто его создали не люди. А ещё замок ведёт себя словно живое существо: каменные статуи улыбаются Мэй, когда она проходит мимо них, оконные занавески сами собой раздвигаются, освещая ей путь, колдовские зеркала тихо шепчут: «Сюда… Здесь налево… Теперь прямо…» – знают, похоже, что именно ищет Мэй.

И она наконец находит её – библиотеку, и замирает в восторге. Библиотека выше любого дома в Мон-де-Марсане, шире королевского бального зала и оборудована волшебными лестницами, которые, стоит только им приказать, унесут тебя к любому разделу. Хочешь – к полкам, где собраны романы о любви, или фантастика и сказки, или книги о путешествиях и дальних странах. У Мэй разбегаются глаза, она просто не знает, с чего начать, какую книгу первой взять в руки.

В библиотеке неслышно появляется Зверь. Он всё ещё держит поднос с шоколадными сердечками. Мэй понимает, что вот он, подходящий момент, чтобы убить Зверя и зажить спокойно и счастливо, но…

– Попробуй начать вот с этого, – говорит Чудовище.

Он берёт с полки книгу и кладёт её на стол.

А затем исчезает.

Всё те же колдовские зеркала направляют Мэй к её комнате. На первый взгляд она кажется девушке даже слишком большой – в ней три огромных шкафа, набитых платьями и туфлями, которых Мэй никогда не наденет. А вот кровать здесь очень удобная, мягкая, и девушка, свернувшись на ней калачиком, открывает книгу, которую дал ей Зверь, и начинает читать.

Речь в этой книге идёт не о кораблекрушениях или приключениях в джунглях, а о человеке по имени Синяя Борода, который так красив и богат, что берёт одну жену за другой, проверяет каждую из них, будет ли она беспрекословно подчиняться его правилам и выполнять его требования. Если нет – а именно так всякий раз и оказывается, – Синяя Борода отрубает ей голову и находит себе новую жену. Но вот одной девушке удаётся сбежать, темнокожий красавец-принц убивает Синюю Бороду ударом шпаги в сердце, спасает девушку и, разумеется, женится на ней. Конец.

Мэй с громким стуком захлопывает книгу, отчего привыкшие к тишине колдовские зеркала на стенах холла вздрагивают и начинают испуганно перешёптываться.

Обед здесь подают в шесть часов. К этому времени Мэй достаёт из шкафа тяжёлое, похожее на рыцарские доспехи платье из серебряной парчи и надевает его.

Стол в большой, ярко освещённой свечами столовой уставлен серебряными блюдами, на которых разложен салат из омаров с трюфелями, тушённые в сметане фазаны, заварной яичный крем, нежные бифштексы с хрустящей корочкой, маленькие солёные песочные печеньица, творог с лимонным соусом и малиновым вареньем…

Но Мэй просит подать ей лишь немного куриного бульона с варёным рисом, и он моментально появляется перед нею.

«Как это получается? – удивляется про себя Мэй. – Кто всё это готовит?»

– Замок заколдован феями, – словно прочитав её мысли, говорит сидящий напротив Зверь. – Они нашли меня потерявшимся в лесу и привели сюда. Феи всегда меня любили. Они умеют видеть людей насквозь, для них внешний вид не главное.

«Так-так, – думает Мэй. – Феи, значит. Интересно, понравлюсь ли им я?»

И она решает повременить с убийством Чудовища, не хочет стать нежеланной гостьей в доме, который заранее считала своим. Лучше подождать, пока феи не встанут на её сторону. Трудная задача, между прочим, если учесть, что Мэй даже видеть их не может и как разговаривать с ними не знает…

– Понравилась вам книга? – отвлекает её от размышлений голос Зверя.

– Я не знала, что Звери читают книги, – поднимает она глаза.

– А я перестаю быть Зверем, когда читаю книги, – говорит он и повторяет свой вопрос: – Так понравилась вам книга или нет?

– Не очень, – отвечает Мэй. – Девушка должна была сама сразиться с Синей Бородой, а не звать принца на помощь.

Зверь долго, внимательно смотрит на неё.

– Завтра я вам ещё одну книгу оставлю, – говорит он наконец.

Дальше они едят молча. Манеры Чудовища оказываются намного лучше, чем ожидала Мэй. Он умеет всё – и вилку держать, и ножом правильно пользоваться, и бокалы не опрокидывает. И не чавкает, чего она особенно боялась.

Вечером, читая в саду в надвигающихся сумерках, Мэй невольно гадает о том, что за книгу ей предложит Зверь завтра. До сих пор книги для себя Мэй всегда выбирала сама, а теперь её волнует ожидание. Интересно, что это будет за книга, очень интересно…

Переодеваясь перед тем, как улечься спать, Мэй натыкается на пристёгнутый к её ноге кинжал. Боже, она совершенно забыла про него! Снять? Или нет? И Мэй решает, что кинжал лучше пока что оставить на месте. Так, на всякий случай.

Теперь день за днём повторяется одно и то же. Утром после завтрака Мэй ждёт новая книга, а вечером, за столом, Чудовище ждёт, что о ней скажет его… пленница? Гостья? Неважно.

Мэй видит, с каким нетерпением ждет их вечерней встречи за столом Зверь. Он даже в свою тарелку не смотрит, только на девушку, жадно ловит каждое её слово. Не очень хочется Мэй делать комплименты Зверю, однако она вынуждена признать, что его, скажем так, вкус к литературе заметно улучшается день ото дня.

Среди книг, оставленных Зверем для Мэй, есть, например, история о короле, у которого было четверо сыновей, и о том, как трое из них обманом заставили его убить своего младшего сына, самого любимого. Есть история о бедной деревенской семье, которая внезапно получает огромное богатство, и оно в конце концов губит их. Была ещё книга о том, как животные, взбунтовавшись, прогоняют людей и возвращают себе свои леса и земли. Большинство предлагаемых Зверем историй заканчиваются печально, многие предупреждают девушек о том, что нельзя, никак нельзя доверять мужчинам, – о, подобные книги Мэй готова читать не отрываясь. Чем ярче начинают гореть глаза Мэй за обеденным столом, тем легче становится Зверю выбирать книги, которые ей понравятся. И новые истории следуют одна за другой. О потерявшемся мальчике, который после долгих скитаний находит на далёком острове свою семью. О том, как в страшную засуху жители одного городка находят волшебное заклинание, вызывающее дождь. О том, как совершенно невероятная, невозможная дружба возникает между королевой и скромной кухаркой.

Но вот, наконец, Мэй попадается книга, которая сильно задевает, можно даже сказать, оскорбляет её. Это история об одной любящей читать книги и очень независимой девушке, которая сначала постоянно ссорится с одним угрюмым, замкнутым и скучным мужчиной, потом влюбляется в него и становится его невестой.

– Вы думаете, у них в конце всё будет хорошо? – спрашивает Мэй, едва усевшись за стол.

– Они женятся по настоящей любви, – отвечает Зверь.

– Настоящей? – не соглашается Мэй. – Да девушка почти не знает его.

– А что нужно девушке знать о мужчине, чтобы выйти за него замуж? – спрашивает Чудовище.

– Ну-у, то, что он на всё готов ради неё. Что он способен понять её. Что если она упадёт, он поймает её…

– Хорошо, – говорит Зверь. – Я предлагаю тебе всё это. Ты выйдешь за меня?

Мэй сомневается, моргает, краснеет.

– Просто тот парень симпатичный, – хмыкает Зверь. – Вот и весь тебе секрет их «настоящей» любви. Вот и всё, чего хочется девушкам – иметь рядом с собой красавца. Дешёвка это, а не любовь.

На следующий день Мэй находит книгу о некрасивой девушке, которая отдаёт ведьме свой голос в обмен на красоту. Делает это она для того, чтобы выйти замуж за красавца-принца.

Эту книгу Мэй не хочет даже дочитать до конца и оставляет её на столике в освещённом солнцем саду. Она знает, что Зверь непременно наткнётся на брошенную книгу и всё поймёт.

– Ты на меня обиделась? – спрашивает он за обедом.

– Ты решил, что я не выйду за тебя только потому, что ты… так выглядишь, – отвечает Мэй. – Но не забывай при этом, что ты – Чудовище, которое держит меня в заложницах. Надеешься дождаться, что любовь расцветёт в позолоченной тюремной клетке твоего замка?

– А если я тебя освобожу, ты выйдешь за меня замуж? – спрашивает Зверь.

– А что, если я вообще не желаю выходить замуж? – вопросом на вопрос отвечает Мэй. – Что, если я вообще не хочу искать свою любовь?

– Быть одному – не самое великое счастье, – вздыхает Зверь. – Можешь мне поверить, ведь я всю свою жизнь провёл в одиночестве.

– Возможно, мы с тобой очень разные, – возражает Мэй. – Я, например, всегда счастлива, когда бываю одна.

– Тебя создали мать и отец. Тебя сотворила Любовь, – качает своей огромной головой Зверь. – Тебя даже назвали Мэй, что означает «красота». Ты – Любовь и Красота. Это твоя суть, и её ты не спрячешь, и сама от любви не спрячешься ни за пыльными книгами, ни за ледяными стенами, ни за звериной жестокостью. Любовь всё равно найдёт, настигнет тебя. Точно так же, как свет тысячи фей нашёл меня.

В его глазах мерцают искорки, похожие на отражение крошечных светящихся крылышек.

Мэй пристально смотрит на него, чувствуя, как у неё начинают пылать щёки.

Но потом её лицо вновь застывает.

– Ты знаешь о любви ровно столько же, сколько и о красоте, – холодно говорит Мэй и уходит, оставив Зверя одного.

На следующий день он впервые не оставляет для неё новой книги.

Пожав плечами, Мэй сама забирается к самой верхней полке, чувствуя себя покорившим горную вершину альпинистом. Она горда собой, она уверена, что сейчас, вот на этой полке найдёт такую кни…

Нога девушки соскальзывает со ступеньки, и Мэй падает, падает вниз, беспомощно хватая руками воздух.

Вот-вот сейчас, вот-вот ещё немного, и конец…

Мягкие лапы подхватывают её, и в это мгновение сердце Мэй переполняет любовь, которую она столько лет копила, сдерживала в себе, которую забыла с тех пор, как умерла её мать. Теперь, наполненная светом и силой, любовь вырывается наружу, словно вспышкой молнии озарив погружённое в вечную мглу сердце Мэй. Теперь она знает, что выйдет, конечно же, выйдет замуж за своего прекрасного, верного Зверя. Чудесного, чудесного Зверя!

Но по своей многолетней привычке Мэй думает только о себе.

Она упала с большой высоты. Зверь спасал её, не жалея себя, и он, поймав девушку, рухнул спиной на какой-то мраморный выступ и сломал себе позвоночник.

Когда Мэй осторожно освобождается из лап Зверя, он уже едва дышит, он бледен как снег, в глазах его начинает гаснуть свет.

– Не уходи, прошу тебя, – шепчет Мэй.

Она нежно целует Зверя в губы, обнимает, когда он вздрагивает, и тут…

И тут снаружи, со двора раздаются крики и топот конских копыт.

Мэй бежит к входной двери, распахивает её.

Перед замком Лю Вэй в полном вооружении, и с ним шестеро красавцев-рыцарей на лошадях – в доспехах, с мечами и луками. Он снова стал богат, её отец. Впрочем, ничего в этом удивительного нет, это, по сути, был лишь вопрос времени да пары удачных корабельных рейсов за океан.

А теперь он явился, чтобы отобрать у Чудовища свою любимую дочь.

Мэй мстительно захлопывает двери, запирает их на все засовы и бежит в библиотеку.

На том месте, где она его оставила, Зверя нет.

Зато появился откуда-то принц с шоколадно-коричневой кожей. Красавец в расшитом золотом костюме, словно сошедший со страниц волшебных сказок.

«Очевидно, это каким-то образом сюда просочился один из людей отца!» – решает Мэй. Она не колеблясь выхватывает пристёгнутый к её ноге кинжал, наносит ему смертельный удар в грудь, а когда рыцарь падает, прижимает его коленом к полу и требует объяснить, что тот сделал со Зверем.

– Скажи мне! – кричит Мэй. – Скажи немедленно!

И только тут она с ужасом замечает знакомую улыбку на губах принца и знакомый блеск в его глазах, полных любви и печали.

Она отводит взгляд, не в силах видеть конец.

Девушка сидит в пустом замке и читает книгу. Появляются феи, приносят ей шоколад и чай.

Но ей не нужен чай, не нужен шоколад.

Она хочет только одного – тишины.

И тишина возвращается и висит до той секунды, пока не дочитана последняя страница. И тогда девушка прислушивается, ждёт, когда невидимая рука прошуршит страницами в библиотеке и на её столе появится новая книга.

Ага, она уже слышит.

Ш-ш, шур-р-р, фффф…

Словно призрачные шаги по мраморному полу.

Словно падающие на него лепестки розы.

Синяя Борода

Когда приходит человек с синей бородой, никто из мальчиков не хочет с ним идти. Никто.

И это тревожит директора приюта, потому что каждый попавший сюда мальчик просто должен мечтать о доме, в котором не придётся спать на сырых простынях, есть холодную кашу, где его не будут нещадно бить – без всякого повода, просто ради порядка. Приют – это такое ужасное место, где не нужно заставлять мальчиков улыбаться, тянуться изо всех сил, когда сюда приезжает очередная бездетная пара, желающая взять ребёнка к себе в семью.

Впрочем, синебородый всегда приходит один, без женщины. Шагает по коридору, закутанный в белую тигровую шкуру, на шее и пальцах кровавыми огоньками светятся рубины, звонко гремят по полу подкованные каблуки его остроносых чёрных сапог – Клац! Клац! Клац! Все мальчики в испуге прячутся по своим комнатам, им приходится угрожать плетью, чтобы выманить оттуда. Они неохотно выходят, дрожа от страха. Они уже видели этого человека раньше. Он дважды приезжал в их приют, выстраивал его питомцев в ряд и осматривал каждого пустым немигающим взглядом своих тёмных, как чёрные камни, глаз. Выискивал в мальчиках что-то особенное, известное только ему самому. В те разы он этого не находил и покидал приют всё так же один, волоча по полу край своей тигровой шкуры.

У него мохнатые чёрные брови, коротко подстриженные чёрные волосы и чёрная, со странным синим отливом, борода. Чёрный человек, одним словом.

Мальчишки так и прозвали его – Синяя Борода, и шепчутся о нём, придумывая самые разные истории. Например, что эта борода появилась у мужчины, когда на него наложила проклятие ведьма. Другие говорят, будто не борода это вовсе, а гнездо дракона. Или портал в ад. Но чем бы ни была эта борода на самом деле, мужчина тщательно ухаживает за нею, расчёсывает волосок к волоску. Заметим, наконец, что мужчина этот и красив собой, и очень богат, но даже при всём при этом никто из приютских мальчиков не хочет, чтобы Синяя Борода выбрал его. Он для них страшнее холодной каши и заточения в четырёх стенах приюта.

Но вот в приюте появляется новый мальчик по имени Пьетро. Ему только что исполнилось шестнадцать, у него мягкие, девичьи черты лица, длинные светлые волосы и большие, зелёные, мигающие, как у куклы, глаза с пушистыми чёрными ресницами. Новичку в приюте всегда приходится туго, нужно привыкать к тому, что здесь ты никому не нужен, здесь тебя бьют исподтишка, здесь ты моешься в ледяной ванне и не получаешь подарка на Рождество. Впрочем, Пьетро в приюте встречают настороженно. Когда он идёт по коридору, плавно переступая длинными ногами, улыбаясь широкими розовыми губами, поблескивая двумя маленькими жемчужными серёжками в ушах, все остальные мальчики сторонятся его, словно опасаясь заразиться от Пьетро тем, что сделает их самих женственными, меньше похожими на мужчин. При этом они не перестают тайком рассматривать его, чувствуя, как у них пересыхает во рту и краснеют щёки.

И за стол никто не садится рядом с Пьетро, один лишь Энцо, и то лишь потому, что он обжора, этот Энцо, а Пьетро ест мало и неохотно. Вот Энцо и рассчитывает, что ему что-нибудь перепадёт и из миски Пьетро.

– Откуда ты? – спрашивает в первый же день за ужином Энцо.

– Калабрия, – коротко отвечает Пьетро.

Голос у него звучный, нежный. Мальчишки с других столов швыряют в него комками каши, которая застревает в волосах Пьетро, но он невозмутим, словно и не замечает этого. Для него все эти мальчишки – братья. Всех их породнило страдание.

– В другом приюте до этого был? – спрашивает Энцо.

– Нет, – всё так же коротко отвечает Пьетро.

– Отец с матерью умерли?

– Да, когда мне было девять.

– А с кем же ты жил?

– С моим дядей.

– Он хороший человек?

– Как когда.

– Бросил тебя?

– Не совсем.

– Что же с ним случилось?

– Я убил его.

В приюте любые новости разлетаются очень быстро. Особенно такие.

Мальчишки перестают кидаться в новичка кашей.

В ту же ночь Пьетро резко просыпается в своей постели.

К нему протягивает руку синебородый мужчина, похожий на сидящего в темноте ангела.

Никто из остальных мальчиков не проснулся, и Пьетро думает, что всё это ему самому снится, но тут он замечает директора сиротского приюта. Он стоит за спиной синебородого незнакомца и сжимает в руке большой мешочек с золотом.

– Хочешь жить со мной? – спрашивает мальчика Синяя Борода.

Пьетро затаил дыхание.

Те же самые слова произнёс дядя, когда нашёл его.

С тех пор Пьетро многому научился. Теперь он знает об опасностях, которые подстерегают людей буквально повсюду.

Теперь он знает о том, что люди скрывают за запертыми на все засовы дверями.

Да, всё это Пьетро знает, но мыслить практично он тоже научился.

Каждый должен заботиться о себе сам, за него никто этого не сделает.

Если это его шанс выбраться отсюда, он его не упустит.

На пальцах Синей Бороды звёздочками сверкают драгоценные камни в перстнях.

Пьетро наклоняется и целует их.

– У вас есть жена? – спрашивает он Синюю Бороду, когда они едут в его карете через горы.

Заходящее солнце бросает на них кроваво-красный луч, высвечивая лицо мальчика, а его нового хозяина оставляя теряющимся в тени.

– Когда-то у меня была жена, – отвечает Синяя Борода. – Но жёны любопытны, словно кошки. Они суют нос не в своё дело и задают слишком много вопросов. А ещё они никогда не умеют быть благодарными за то, что имеют. Не то что ты. Ведь ты благодарен судьбе теперь, когда тебя взял под свою защиту такой человек, как я, не правда ли?

Голос у Синей Бороды громкий, властный, и он продолжает раньше, чем Пьетро успевает что-либо ответить. Зачем Синей Бороде ответ мальчика, если здесь всё решает он, и только он? Сейчас Пьетро благодарен слепящему солнцу, заслоняющему от него лицо человека, который говорит с ним как повелитель. Как хозяин и господин.

– Не бойся, – говорит Синяя Борода. – Тебе у меня будет хорошо. Ты даже сможешь пригласить к нам в гости всех, кого пожелаешь. У тебя есть семья?

– Нет, – отвечает Пьетро.

– А друзья?

– Тоже нет.

– Тоже нет. Значит, только ты и я, – говорит Синяя Борода.

Карета поворачивает, вместе с нею смещается солнечный луч, теперь он освещает лицо Синей Бороды.

Что ж, вот вам его портрет. Нос Синей Бороды искривлён так, будто был сильно сломан. На правой щеке не очень старый шрам. Кожа у Синей Бороды неестественно гладкая, как у забальзамированного покойника. От него исходит сильный странный запах – Синяя Борода пахнет горячим дымом костра и ещё чем-то неуловимым, тревожным. Тигровая шкура сейчас сброшена с плеч, и видны выпирающие из-под рукавов расстёгнутой рубашки мясистые волосатые руки и прикрытая синей бородой волосатая грудь. Он кивает на стоящую рядом с мальчиком коробку с инжиром, солёным миндалём и сыром, но Пьетро не ест. Он знает, что, взяв что-нибудь из этой коробки, сразу станешь кем-то вроде пса, который послушно выполняет команды своего хозяина.

За окном кареты проносится лес. Можно пинком ноги распахнуть дверцу, выскочить из кареты и умчаться в этот лес. Всего несколько секунд, и ты свободен.

Свободен?

Нет, Пьетро знает, что случается дальше с такими беглецами. Их находят. Их всегда находят. Не имеет значения, куда ты направишься, тебя всё равно найдут. В мире столько предателей! Столько людей-стервятников, притворяющихся львами!

Лес заканчивается. В оконном стекле Пьетро видит отражение лица Синей Бороды, который внимательно наблюдает за ним. Вскоре карета замедляет ход, поднимаясь по крутому склону к стоящему на вершине скалы замку. За окном Пьетро замечает старого тощего лиса, одиноко сидящего в траве. Хищникам этот лис кажется, наверное, лёгкой добычей, однако он же выжил до сих пор, не так ли? А почему выжил? Да потому, что он, как и его сородичи, хрупок телом, но силён духом и всегда настороже, всегда готов скрыться от погони. Потому что придёт день, и все сильные духом станут, наконец-то свободны в этом мире и озарят его своим светом, заставляя стыдливо потупиться тех, чьи слабые сердца оказались неготовыми к борьбе и слишком рано, слишком покорно сдались на милость победителя.

Они братья – Пьетро и этот лис. Точно так же, как братья Пьетро и все мальчики из приюта, как вообще каждая душа, которой пренебрегают и которую недооценивают.

Пьетро успевает глубоко заглянуть в глаза лиса, почувствовать историю его жизни, в которой слышит отголосок своей собственной.

Карета прибавляет ход. Лис исчезает.

– А что случилось с твоими родителями? – спрашивает Синяя Борода.

– По Калабрии пронёсся грипп, – отвечает Пьетро. – Иммунитет, чтобы устоять против него, был только у детей. В нашей деревне объявили карантин, и несколько месяцев никого к нам не пускали, а нас не выпускали. Большинство детей умерли от голода. Когда наконец пришёл мой дядя, я сам был еле жив, из еды у меня лишь крошечный кусочек от пачки масла оставался.

– Тебе повезло, – замечает Синяя Борода.

– Я умный, – смотрит на него Пьетро.

Когда Пьетро был маленьким, его мать и отец читали ему сказки о любви, о принцах, у которых отбоя от влюблённых в них девушек не было. Пьетро мысленно ставил себя на место этих девушек, мечтающих оказаться в крепких объятиях принца. Родители читали ему также сказки о красивых мужчинах с тёмным прошлым, которые душили своих жён или перерезали им горло. Иногда Пьетро задавался вопросом, а не те ли это самые избалованные вниманием девушек принцы превращались в таких убийц?

Замок Синей Бороды стоит на самом краю утёса, три его каменные башни с остроконечными крышами торчат в тёмное ночное небо, словно вилы, поднимающиеся из бушующего у подножия утёса моря. Когда карета въезжает в ворота и поднимается по подъездной дорожке к замку, Пьетро слышит шум волн – он напоминает ему толпу ломящихся, стучащих в дверь призраков. В замке нет ни конюхов, ни слуг, ни дворецкого. Когда карета уезжает, Синяя Борода ведёт Пьетро в замок, где они остаются одни, вдвоём.

Первое, что видит Пьетро, – это изогнутое лезвие меча. В полумраке оно напоминает светящуюся отражённым лунным светом улыбку. Темнота неожиданно отступает, её прогоняет яркий свет загоревшихся как по волшебству люстр – их огни бесчисленными искрами отражаются в зеркалах и хрустальных подвесках. Теперь и висящий на стене меч полностью виден, и покрытые красными ковровыми дорожками длинные коридоры. Замок пахнет точно так же, как его хозяин, он буквально пропитан густым дымным мускусом. Вдыхая этот запах, Пьетро идёт по замку, без спросу рассматривает всё вокруг – а здесь есть на что посмотреть! Замок похож на волшебную страну, полную цветов и сладостей. В каждой комнате, буквально на каждом шагу можно увидеть фиалки и олеандры, гардении и бегонии, а также – что гораздо интереснее – столики с банками марципана, плитками шоколада, упаковками замороженных сладких блинчиков. А ещё повсюду шкатулки, сундуки, шкафы – многие из них заперты и сверкают блестящими замочными скважинами, отчего ещё сильнее хочется в них заглянуть. И куклы. Фарфоровые девочки и мальчики изо всех углов молча следят своими неподвижными глазами за Пьетро, куда бы он ни шёл. Впрочем, Синяя Борода тоже наблюдает за ним, тенью идёт следом. Их взгляды встречаются в висящем на стене зеркале.

– Где моя комната? – спрашивает Пьетро.

– В этом замке все комнаты твои, – отвечает ему Синяя Борода. – Кроме одной.

Пьетро удивлённо поднимает бровь, но Синяя Борода уже идёт дальше по коридору, и красная ковровая дорожка тянется за ним словно струя крови.

– Прими ванну и надень свежую одежду, – приказывает Синяя Борода. – Её ты найдёшь для себя в любом открытом шкафу. Поспеши. Ужин через двадцать минут.

Пьетро находит ванную комнату. Ванна уже наполнена горячей водой, по поверхности которой плавают розовые ароматные пузырьки и лепестки вишни. Мальчик запирает за собой дверь, сбрасывает одежду и, прежде чем погрузиться в воду, внимательно изучает в зеркале своё худое грязное лицо.

«Это мои последние минуты на свободе, – думает он. – Как только мы с хозяином сядем за стол, начнётся Игра».

О том, что это за Игра, Пьетро узнал от своего дяди.

Первый этап Игры – сделка.

То есть «я позабочусь о тебе, а ты за это будешь хорошим мальчиком».

Второй этап – угроза.

«Смотри, если только ты посмеешь предать меня, мигом вновь окажешься на улице».

Третий этап – наказание.

Это когда нарушена сделка. Её можно возобновить.

Но всё возвратиться на круги своя и стать как прежде не может.

Смерть непременно будет искать обходные пути, словно нефть, ожидающая попавшей в неё искры.

Приняв ванну, Пьетро открывает шкаф и находит подходящую ему по размеру чистую, роскошного синего цвета шёлковую рубашку и пару белых льняных брюк. Он смотрит в зеркало и находит себя похожим в этом наряде на ясное летнее небо. О том, где именно будет накрыт ужин, Синяя Борода не сказал, поэтому Пьетро идёт на запах жареного мяса и вскоре действительно находит своего хозяина. Одетый во всё чёрное, Синяя Борода уже сидит за длинным стеклянным столом, примыкающим к стеклянной стене, за которой видна бескрайняя поверхность моря. На столе стоят блюда с бифштексом, картофелем, горохом, жестяные коробки с шоколадными конфетами отражают на своих блестящих стенках свет высокой зажжённой свечи, с которой медленно стекают капли воска.

Пьетро ковыряется ножом и вилкой в своём куске мяса.

Синяя Борода с улыбкой наблюдает за ним.

– Завтра я поеду по своим делам в Астаполь, – говорит он. – Меня не будет дома как минимум две недели. Это даст тебе время освоиться в новом доме. На кухне полно еды, хотя тебе, как я вижу, много не понадобится.

Пьетро тянется за шоколадкой…

Синяя Борода резко захлопывает крышку коробки.

– Послушай меня, – резким тоном говорит он.

Пьетро поднимает глаза.

Первая часть Игры. Сделка.

Синяя Борода достаёт из кармана связку ключей и кладёт её на стол. На огромном стальном кольце нанизаны десятки ключей, они торчат во все стороны, словно острые зубы.

– Это ключи от всех комнат в моём замке, – снова говорит Синяя Борода. – В эти комнаты ты имеешь полное право заходить. В запертые шкафы заглядывать можешь. Даже в сейфы с драгоценностями. Но на связке есть один маленький чёрный ключ – вот он, видишь его? – Пьетро смотрит на совсем маленький ключик, в отличие от остальных ключей он не блестит, он чёрен, как уголь, как ночь, как сама преисподняя. – Это единственный ключ, которым тебе запрещено пользоваться, – продолжает Синяя Борода. – Он открывает дверь комнаты, что находится в подвале Северной башни. Я запрещаю тебе входить в эту комнату, и если ты это сделаешь, то будешь жестоко наказан.

«Ну вот, сразу и вторая часть Игры, и даже третья, – думает Пьетро, глядя сквозь стекло на бушующее у подножия скал море. – Обычно части Игры отделяются одна от другой, а здесь они все вместе, как… ключи на связке – один, второй, третий. Первый ключ – сделка, второй – угроза, третий – наказание…»

– Возьми ключи, – приказывает Синяя Борода. – Теперь они твои.

У Пьетро нет выбора.

Игра уже началась.

На рассвете Синяя Борода уезжает в Астаполь. Перед отъездом он стучит в комнату Пьетро, заглядывает в неё, просунув голову в дверь, но Пьетро делает вид, будто спит. Завернувшись с головой в атласное одеяло, он ждёт, и лишь услышав, как хлопает входная дверь замка, соскакивает с кровати и бежит к окну. Видит, как Синяя Борода с маленьким чемоданом в руке подходит к карете, садится в неё, затем лошади трогают с места, и карета катит по дороге, чтобы вскоре скрыться из вида.

Затаивший дыхание Пьетро наконец выдыхает.

Шесть дней он живёт как в раю. Расхаживает по замку то в меховых накидках Синей Бороды, то в модных костюмах и сапогах на высоких каблуках, то в бархатных куртках или пушистых, мягких, как облако, халатах. Он ест шоколад, пирожные, конфеты. Развалившись на диване, читает книги, которые находит на полках. В солнечную погоду выходит на улицу и загорает на лужайке перед замком или танцует под воображаемую музыку, которая звучит только у него в голове, или устраивает себе пикник и ест дыню, йогурт и корнишоны, воображая, что сидит в саду возле своего собственного загородного дворца. По вечерам Пьетро изобретает новые блюда и, не жалея времени, пытается приготовить их. Острый суп с манго и имбирём, грибное ризотто с трюфельным маслом, рататуй с топинамбуром или кускус с гранатом и чечевицей. Приготовив, он съедает своё творение, упиваясь его вкусом, даже если он оказывается ужасным. Закончив ужин, тщательно убирается на кухне, доводя её до безупречного блеска, чтобы назавтра начать всё заново. Каждую ночь Пьетро спит в другой комнате, а этих комнат, как ему кажется, не счесть в этом замке. Но к концу первой недели у него появляется неприятное ощущение. Пьетро всё чаще, всё сильнее чувствует себя то ли лабораторной крысой в клетке, то ли рыбой, перед которой забросили крючок с наживкой. Это означает, что однажды, сидя за завтраком в купальном халате с повязанным поверх мокрых волос полотенцем и набивая свой живот нежным кремом из кокосового молочка, Пьетро вдруг осознаёт, что не может думать ни о чём, кроме маленького чёрного ключа, о котором он должен был забыть. Игра очень проста – посмотреть, удержится ли он от того, чтобы заглянуть в комнату, что находится в подвале Северной башни, или нет. Что в нём победит: любопытство или страх перед наказанием? Большинство мальчиков его возраста не выдержали бы такого искушения и сунулись в эту комнату. Но Пьетро не таков, он ни на что не хочет менять свою нынешнюю жизнь – сытую, безмятежную. Жизнь, в которой можно владеть огромным замком на скале и выть на Луну.

Вот именно, выть.

Призрачные тиски всё туже сжимаются на шее Пьетро. Можно ли назвать настоящей и счастливой жизнь, в которой тебе хочется выть на Луну? Нет. Долго ли он будет ощущать себя владельцем этого огромного замка? Нет, только до возвращения Синей Бороды. А что дальше? А дальше он станет рабом этого страшного, странного человека. Именно таков смысл заключённой между ними сделки. Такова конечная цель Игры, которую затеял Синяя Борода. А он, Пьетро? Разве он не затеял свою собственную Игру, когда там, в приюте, взял Синюю Бороду за руку? И цель его Игры – свобода. Хотя бы для себя одного, если он не может спасти своих братьев из приюта. Свобода любой ценой.

И как можно соблюдать договор, если не знаешь истинной цены заключённой тобой сделки?

Пьетро поднимается из-за стола и спускается в подвал, так и оставшись в халате и с тюрбаном на голове. Он идёт с таким видом, словно отправляется всего лишь затем, чтобы взять в подвале новую бутылку с оливковым маслом, но внутри у него всё напряжено, его мышцы горят, они накачаны адреналином и готовы в любой момент взорваться, как у скрывающегося от погони лиса.

В подвале пусто, здесь почти ничего нет, если не считать высокого стеллажа с бутылками вина и нескольких запертых сундуков, но при этом подвал выглядит ухоженным и чистым. Сначала Пьетро думает, что он, вероятно, ошибся башней, потому что не видно здесь никакой двери.

Но потом…

Потом он находит её, спрятанную в тени, в самом дальнем углу подвала. Подойдя ближе, Пьетро замечает, что пол возле порога этой комнаты покрыт тёмными пятнами и глубокими отпечатками ног, словно хранит следы тех, кто приходил сюда раньше, и память о них невозможно стереть. Пьетро понимает, что сейчас у него последний, самый последний шанс повернуть назад, однако он не повернёт, нет, потому что для него за этой дверью открывается путь к истине. Пальцы мальчика на ощупь находят гладкий чёрный ключ и вставляют его в замок. Пьетро резко поворачивает ключ, раздаётся щелчок, он тянет на себя тяжёлую дверь и…

Отшатывается, роняя ключ, который со звоном летит на пол. За дверью видна комната, вдоль стен которой расставлены трупы. Это шесть мальчиков, они разные по росту, размеру, оттенку кожи, но все примерно одного с Пьетро возраста, с одинаковыми мягкими, словно девичьими, чертами лица. У каждого из них перерезано горло, их одежда перепачкана кровью, глаза широко открыты, словно неизмеримым был ужас, который они видели перед смертью.

Пьетро хватает себя за горло, у него перехватывает дыхание. Он понимает, что ему необходимо убраться отсюда, причём сейчас же! Немедленно! Сию секунду! Пока он не оставил никаких следов. В панике Пьетро хватает упавшие на пол ключи и видит на чёрном, как ночь, ключе свежее кровавое пятно. Он трёт его рукой – пятно не стирается. Пьетро бежит наверх, моет ключ водой с мылом, протирает хлоркой, но пятно не исчезает, напротив, с каждой новой попыткой свести его оно становится всё ярче.

Что же делать? Что же делать? Спрятать чёрный ключ куда-нибудь подальше? Выбросить его в море? А если Синяя Борода спросит про этот ключ, прикажет показать его? А он обязательно спросит, непременно! Спросит и увидит кровавое пятно, которое невозможно скрыть и стереть тоже невозможно…

И тут Пьетро всё понимает.

В точности то же самое совершили все те шестеро мальчиков до него и сейчас подпирают своими мёртвыми телами стенки в той ужасной комнате.

Сделка, угроза, наказание.

Три этапа Игры.

Сделка была нарушена.

Почему? Потому что была оставлена без внимания угроза.

Теперь должно последовать наказание.

Это означает, что теперь он умрёт.

Умрёт, если только не убежит отсюда прямо сейчас, не спустится с горы, не спрячется за деревьями. Бежать, бежать, бежать!

Поздно.

Снаружи доносится шум.

Пьетро бросается к окну. По дороге в гору поднимается карета. Освещённая двумя горящими факелами, она напоминает мрачную тень, вырвавшуюся из ада. Синяя Борода уже спешит в замок, почувствовав совершённое мальчиком преступление. Почувствовав, что тот нарушил сделку.

Точно так же Синяя Борода сверхъестественным образом почувствовал в своё время появление Пьетро в приюте.

Спасения нет.

Пьетро падает на колени, рыдания душат его, когда он думает о чудовище, направляющемся сюда, чтобы убить его. С ужасом вспоминает пустое место у стены в той подвальной комнате. Место, которое вскоре займёт его собственный труп…

Постепенно рыдания Пьетро сходят на нет.

Его дыхание становится сильным и ровным.

Нет, Игра ещё не закончена.

Каждый из тех мальчиков думал, что он не такой, как все.

Каждый из тех мальчиков считал, что ему позволено нарушать правила Игры.

И все они нашли свою смерть.

Но Пьетро на самом деле не такой, как они, не такой, как все.

Потому что он сражается не только за себя.

Но и за своих братьев тоже.

А тот, кто сражается за других, так просто не сдаётся.

Его дядя крепко усвоил этот урок.

Он думал, что сумел запугать Пьетро, навеки загнать его в угол.

Как бы не так. Три капли, всего три капли яда, добавленные в дядин бокал с вином…

Хитрый лис всегда найдёт выход из любой ситуации.

Теперь Пьетро возвращается в подвал, в ту комнату ужасов.

Но на этот раз он держится уверенно и прямо, и чёрный ключ с кровавой меткой не дрожит у него в руке.

Вновь войдя в комнату, Пьетро не торопится, не суетится, спокойно склоняется над первым трупом темнокожего мальчика с раскрытыми, остекленевшими глазами. Пьетро с братской любовью целует его в холодный лоб и слышит сердцем историю этой жертвы Синей Бороды.

А сам Синяя Борода уже входит в свой замок, он жаждет убийства, мести, крови.

Он ухмыляется, тянется рукой к белому полумесяцу лезвия, призывно светящего ему в полутьме. Снимает меч со стены и крепко стискивает в кулаке его рукоять. Затем Синяя Борода отправляется в подвал, чтобы поставить точку в очередной Игре.

Ему совершенно не нужно видеть окровавленный ключ.

Ему не нужны доказательства. Он уже чувствует у себя во рту металлический привкус крови.

Ради таких мгновений он, собственно говоря, и живёт.

Догнать, поймать и убить того, кто нарушил сделку.

Мальчик…

Но где же он, этот мальчик?

Синяя Борода никогда не называет их по именам – зачем?

В спальнях мальчика нет, нет его и в шкафах. И под кроватями тоже.

Большинство из них почему-то прячутся именно под кроватью.

Но где же он?

Синяя Борода вспоминает, что один мальчик так и не посмел покинуть запретную комнату, слишком испугался и сидел там рядом с трупами, ожидая наказания. Вот до чего мягким и нежным был тот мальчишка! Кстати, этот новенький, за которым он сейчас идёт, чем-то напоминает того мальчишку. Такой же светловолосый, с открытым, слегка наивным взглядом…

Дверь в подвал открыта.

Синяя Борода видит следы мальчика на полу. Следы свежие, и их на удивление много. Синяя Борода протискивается в запретную комнату и застывает на месте.

Они… ушли? Но как? И куда?

Но факт остаётся фактом, все трупы исчезли.

Комната пуста, в ней ничего не осталось, если не считать пятен крови.

Синяя Борода приходит в себя, стремительно бежит вверх по лестнице, грохоча сапогами, стискивая в руке рукоять меча, тяжело дышит, словно за ним гонятся все силы ада. Наверху он несётся по освещённым факелами коридорам с красными ковровыми дорожками и наконец влетает в столовую, ту самую, с огромным, во всю стену, застеклённым окном, выходящим на скалу, под обрывом которой бушует море.

Да, они здесь.

Они ждут его.

Шестеро мальчиков сидят за обеденным столом. Их рубашки разорваны, а на груди у каждого кровью написано имя.

Алистер, который любит кошек.

Роуэн, который любит шоколад.

Лукас, который любит море.

Стефан, который любит бегать.

Педро, который любит лошадей.

Себастьян, который любит петь.

Синяя Борода издаёт странный сдавленный звук, такой, словно ему не хватает воздуха. Щёки его наливаются тёмной кровью и становятся одного цвета с бородой. Затем Синяя Борода тигром набрасывается на мёртвые тела, пытается стереть с их груди имена, но лишь размазывает кровь, которая пятнает его лицо, руки, бороду. Последним он добирается до Себастьяна и здесь вдруг чувствует чьё-то присутствие позади трупа. Синяя Борода отталкивает в сторону мёртвое тело Себастьяна…

Вот он, испачканный кровью седьмой мальчик.

Пьетро, который любит своих братьев.

Синяя Борода заносит над ним меч…

Но Пьетро уже вонзает ему в сердце остро заточенный столовый нож, а затем бьёт подхваченным с пола стулом. Синяя Борода вместе со стулом пробивает стекло и с огромными от ужаса глазами падает, падает, падает вниз, в бушующее море.

Директор сиротского приюта не спит допоздна, прислушивается, не шумит ли кто из его воспитанников – ведь ему нужен кто-нибудь провинившийся, чтобы выпороть его завтра утром!

За окнами завывает ветер, набирает силу. Шторм начинается.

А затем стук подкованных сапог по булыжной мостовой – цок, цок, цок…

Дверь распахивается, и входит человек в шкуре белого тигра.

Директор приюта встаёт со стула.

«Синяя Борода, – думает он. – Значит, у меня будет ещё больше золота».

Но когда мужчина приближается, директор приюта замечает, что у него нет бороды – ни синей, ни какой другой. Лицо у посетителя гладкое, сам он стройный, в низко надвинутой на глаза шляпе. Он тащит с собой большой сундук, который ставит перед директором приюта и пинком ноги поднимает крышку.

Директор приюта уже дрожит от нетерпения, он ожидает увидеть в сундуке блеск золота и сверкание драгоценных камней.

– Я здесь из-за мальчика, – говорит незнакомец.

– Ка… какого мальчика? – заикаясь, переспрашивает директор приюта.

– Такого, – отвечает Пьетро, поднимая своё лицо к свету.

Как и все они.

Золушка

Полгода назад Магдалена собиралась выйти замуж за прекрасного принца, но потом её превратили в мышь.

Да-да, в мышь. Такие вещи случаются, поверьте, когда ты самая очаровательная девушка во всей Малаге и великолепный принц Данте с бронзовой кожей и развевающимися на ветру волосами встречает тебя во время своего путешествия по побережью, когда ты продаёшь на рынке зелёные дыни. Правда, на тот момент принц был уже помолвлен с принцессой Инес, но все же знают, что это должен был стать брак по расчёту.

Итак, принц Данте увидел Магдалену, и принцесса Инес моментально вылетела у него из головы. Как казалось, вылетела навсегда. Но, к несчастью для Магдалены, Инес была не только принцессой, но ещё и ведьмой, и за то, что Магдалена похитила сердце принца Данте, она превратила её в маленькую белую мышку. Довольно симпатичную мышку, нужно признать.

Попав под проклятие Инес, белая мышка Магдалена поспешила в Мадрид, в замок Данте, чтобы объяснить принцу, что не погибла она в огне пожара, как сказала – солгала! – ему Инес, и всё ещё может выйти за него замуж. Для этого нужно лишь найти волшебника, который сможет снять с Магдалены проклятие. Но мыши с людьми разговаривать не умеют, а к мышам в замке Данте относились, мягко говоря, не слишком дружелюбно и котов для борьбы с ними держали, так что Магдалене, можно сказать, повезло, что она сумела оттуда живой выбраться. После этого Магдалена какое-то время скиталась по окрестным деревням, искала безопасное место, где можно было бы спрятаться и спокойно обдумать свои дальнейшие планы. Искала она, искала такое место и наконец нашла его в доме Золушки – редкостной, быть может, даже единственной во всей Испании девушки, которая не боялась мышей, а, наоборот, любила их.

Была Золушка девушкой печальной, как и её прозвище. Настоящего своего имени она никогда никому не называла – Золушка, и всё. Ходила в грязном рваном платье, чумазая, робкая и кроткая. Мученица, одним словом. Этим с большим удовольствием пользовались мачеха и сводные сёстры Золушки, которым давно уже не мешало хорошую трёпку задать, только сделать это некому было. Вот и сейчас Золушка на рассвете, едва продрав глаза и даже чаю не выпив, уже стирает бельё своей сводной сестры.

– Ну что ты делаешь? – спрашивает её Магдалена, размахивая крохотными лапками. – Хочешь, чтобы все над тобой смеялись, говорили, что от тебя мокрой тряпкой пахнет? Чтобы окончательно имя твоё забыли и только Золушкой тебя называли? Нужно тебе это? Ну зачем ты так прогибаешься перед мачехой и своими сводными сёстрами? Перед этими толстозадыми дурами, у которых волосы торчат, словно шерсть у нестриженого пуделя. А про их духи я вообще молчу. Выльют на себя полфлакона этой дешёвой дряни и воняют потом на весь дом, не продохнёшь.

– Ах Магдалена, Магдалена, – вздыхает в ответ Золушка, потому что понимает язык мышей. – Мне кажется, это единственный способ сохранить мир в этом доме. Мачеха меня ненавидит, а отец любит её больше, чем меня. Нет-нет, я, собственно говоря, не возражаю, пусть любит. Вот и получается, что ничего не остаётся у меня в этой жизни, кроме работы. Ну и ладно, зато я всегда чем-то занята, да и в доме чистота и порядок.

– Ничего не остаётся! Ничего не остаётся! – передразнивает её мышка. – Твой отец человек богатый. Стяни у него немного золота и сбеги отсюда. В мире столько всего интересного! Можно на корриде в Памплоне побывать или в знаменитом магазине «Портале дель Анджело» в Мадриде. Или в Ибицу поехать, на золотых пляжах там позагорать, в море искупаться…

– Нет, – решительно обрывает её Золушка. – Моя мама часто повторяла мне: будь добродетельной и доброй, и всё хорошее само к тебе придёт.

– Хороший совет, только много ли ей самой он пользы принёс? Умерла молодой, а потом её муж женился на гадюке, – парирует Магдалена.

На это Золушка ничего не отвечает, но мышка замечает, с каким остервенением она начинает тереть о стиральную доску нижнее бельё своей сводной сестры.

Сказать по правде, к этой девушке Магдалена относится хоть и неплохо, но всё же не без некоторой неприязни. Почему, спросите вы? Да потому, что Золушка – если её хорошенько отмыть, конечно, – со своими тонкими чертами лица и карими, огромными, словно у лани, глазами, была красивее Магдалены в её бытность торговки дынями. Впрочем, у Магдалены имелись свои преимущества. В отличие от Золушки она была достаточно хитрой и гордой и никогда не позволила бы обращаться с собой как с прислугой в своём собственном доме. Да ещё на побегушках у каких-то выскочек, хотя они даже и не родственницы ей никакие! И со вкусом у неё дело обстояло лучше, чем у махнувшей на себя рукой Золушки. Хотя, если подумать хорошенько, так, может быть, как раз слишком хитрой лисой оказалась в своё время Магдалена? В общем-то, такие, как она, бедные девушки из Малаги обычно выходили замуж за таких же юношей-бедняков, как они сами. Сереньких, с гнилыми зубами и бородавками на пальцах. А она, смотрите-ка, принца к себе приманила! Нет, умные бедные девушки на принцев зариться не должны, потому что в сказках есть свои правила, и одно из них гласит, что в подобных случаях на девчонку-выскочку непременно найдётся злая ведьма. Так оно и случилось, и вот теперь Инес всё же собирается выйти за принца Данте, а Магдалена бегает по углам, в норках прячется. Кстати, она не сказала Золушке, что в неё когда-то был влюблён принц Данте. Не сказала потому, что Золушка почему-то решила, будто у неё самой есть шанс выйти замуж за принца Данте, оттеснив Инес в сторону. Ну не разубеждать же её в этом, не лишать же наивной девичьей мечты?

Проблемы начинаются с того, что к ним в дом приносят приглашения, пахнущие крепким, грубоватым одеколоном принца Данте. Скорее даже приказы, а не приглашения. Короче говоря, принц требует, чтобы все незамужние девушки в возрасте от шестнадцати до двадцати лет явились в королевский замок на бал, который состоится за два дня до свадьбы принца. Исключения не допускаются, и никакие оправдания во внимание приниматься не будут.

– А ведь он явно не хочет жениться на Инес, – убеждённо замечает Золушка. – Иначе зачем принцу приглашать такую толпу девушек на бал буквально накануне свадьбы?

«А мне кажется, что Данте всё ещё ищет меня и надеется найти, – думает Магдалена, жадно принюхиваясь к идущему от приглашения запаху знакомого одеколона. – Значит, не поверил он до конца рассказу Инес о том, будто я в огне погибла. Значит, есть у меня ещё шанс! Нужно только на бал этот попасть и показать Данте, что я жива. И тогда он заставит Инес снять с меня проклятие, и я снова стану его невестой!»

Так-то оно так, только есть пара проблем.

Во-первых, Магдалена мышь. Каким же образом ей объясниться с принцем, а?

Во-вторых, таких, как она, девушек, думающих, что самый красивый во всей Испании принц на самом деле присматривает себе другую невесту, не Инес, пруд пруди. Взять ту же Золушку хотя бы. Так что соперниц у Магдалены будет не перечесть.

– Бал, – мечтательно вздыхает Золушка, подметая полы на кухне. – Ах, бал…

– Бал, ага, – ворчит в ответ Магдалена.

Она не знает, что делать, никак ничего не может придумать, а до королевского бала осталась всего неделя, и Магдалена пытается успокоить свои нервы, грызя в тёмном уголке припрятанный для подобных случаев кусочек масла. Это помогает, знаете ли, почти не обращать внимания на сводных сестёр Золушки, которых зовут Бруха и Брута. А те то кудахчут, как куры, то смеются, как гиены, обсуждая свои платья, которые наденут на бал, и перья всякие, и шляпки, и мечтают взахлёб о том, что принц Данте непременно влюбится в одну из них. Ну этого-то Магдалена нисколько не опасается. На Бруху и Бруту принц внимания не обратит, даже если ослепнет и оглохнет, на это у них нет ни единого шанса. Но раздражает их трескотня, ужасно раздражает. Да ещё их маменька уголька в топку, как говорится, подбрасывает, поощряет дикие фантазии своих дочек ненаглядных, расхаживая по дому в чёрных мехах и с белой копной волос на голове – вылитый скунс! Впрочем, поощрять-то поощряет, а у самой на лице такая тоска, такое разочарование написано. Знает она истинную цену своим дочкам, понимает, что пустые это всё хлопоты – может, потому и к Золушке она так жестока? Какой матери понравится, что чужая дочь намного ярче и красивее её собственных?

Магдалена заставляет себя отбросить ненужные мысли про Бруху, Бруту и их мамашу, которые отвлекают её от главного. До бала остаётся всего лишь несколько дней, и за это время она обязательно должна придумать, как ей самой попасть на этот бал и как сообщить принцу Данте о том, что жива его любимая торговка дынями из Малаги, жива! А для этого…

Да, для этого ей нужна помощница. Точнее, марионетка, которая просто передаст принцу всё, что нужно Магдалене, сама смысла этих слов не понимая. А поскольку во всей Испании есть лишь один человек, способный разговаривать с мышами…

Магдалена весело щурит свои мышиные глазки-пуговки и улыбается испачканной в масле мордочкой, глядя на чумазую, всю в саже, Золушку.

– Что тебе? – спрашивает Золушка, когда перед ней появляется белая мышка.

– Мы с тобой пойдём на бал, – отвечает Магдалена, гордо выпрямляясь на своих задних лапках.

– Мы? – переспрашивает Золушка. – Тебе-то зачем туда идти?

– Чтобы помочь тебе завоевать сердце принца, конечно же, – подавляя в себе чувство вины, лжёт Магдалена.

За неделю ей нужно будет многое сделать, чтобы подготовить Золушку, причём сделать очень аккуратно и осторожно. Золушка должна быть достаточно красивой, чтобы привлечь внимание Данте, но при этом не настолько очаровательной, чтобы принц влюбился в неё и забыл о Магдалене. Это, знаете, как с солью в супе – недоложить плохо, а переложить ещё хуже.

– Ой! Ой! – вскрикивает Золушка, когда мышка причёсывает ей брови и выщипывает лишние волоски. – Это просто глупо! Принц же не на красивых бровях захочет жениться, а на девушке, с которой обо всём поговорить можно! Он же не дурак, он в девушке душу прежде всего почувствовать должен!

– Ага, душу! Плохо ты в мужчинах разбираешься, моя милая! – фыркает Магдалена. – А теперь щеками займёмся.

Конечно, за долгие годы домашнего рабства состояние кожи у Золушки оставляет желать лучшего, но мышка хорошо знает своё дело. Очищающие маски из сырой глины, в течение пяти дней строгая диета – только арбуз и сладкий картофель, – и Золушка становится настоящей красавицей, начинает сиять как вечерняя звезда. Теперь пора подумать о том, во что её одеть.

– Быть может, что-то вроде кимоно из золотой парчи или платье со спрятанными в декольте живыми бабочками? – размышляет вслух Магдалена, рисуя лапкой наряды на остывшей золе камина. – Бал состоится уже завтра. Нам нужно что-то этакое… такое… экзотическое, что ли…

– А как насчёт этого? – перебивает её голос Золушки.

Она держит в руках серебряное атласное платье. Оно похоже на наряд ангела, только вместо крыльев у него пышный бант на спине. Платье такое простое и вместе с тем красивое, что у Магдалены перехватывает дыхание.

– Думаю, что… нет, – говорит мышка.

– А почему нет? – удивляется Золушка.

«Да потому, что как только Данте увидит тебя в этом платье, все девушки на свете, кроме тебя, перестанут для него существовать. И я в том числе. А мне не хочется оказаться в одной упряжке вместе с Инес», – думает Магдалена.

– Потому что серебряные платья – это вульгарно, – вслух говорит она, внезапно почувствовав, что становится настоящей ведьмой. – Кстати, где ты его вообще откопала?

– Это платье моей мамы, – с печалью в голосе поясняет Золушка.

– В-вот как? – растерянно пищит мышка.

Всё ясно. На бал Золушка наденет именно это платье, кто бы что ни говорил.

Пока Магдалена беспокоится о том, как будет выглядеть на балу Золушка, она упускает из виду главную опасность. И вот пожалуйста. В день бала, чуть не перед самым отъездом, мачеха бросает злобный взгляд на свежую, розовощёкую, улыбающуюся Золушку в великолепном, тщательно отутюженном платье и… посылает её на конюшню выгребать навоз. Падчерица должна убрать его, а затем успеть искупаться, одеться и успеть сесть вместе со всеми в карету.

– Брось, не делай этого. Откажись хоть раз, – предупреждает её Магдалена. – Это ловушка.

– Глупая ты, мышка, – вздыхает в ответ Золушка.

Она быстро наводит порядок на конюшне, выбегает во двор, вся перепачканная навозом, и видит, что её сводные сёстры и мачеха уже садятся в карету и слуга закрывает за ними дверцу. Сестра Бруха одета во что-то несуразное. На сестре Бруте серебряное платье Золушки.

– Как… – ахает Золушка. – Почему…

– Ну просто это платье на ней лучше смотрится, чем на тебе, – сквозь зубы отвечает мачеха.

– Но… – Слёзы набегают на глаза Золушки, а когда она смахивает их, кареты уже нет, только клубится вдали пыль над дорогой.

А перед Золушкой сидит на земле белая мышка и тихо раскачивает головой.

«Тут только настоящее чудо может помочь, – думает Магдалена. – А я кто? Я просто мышь, и больше никто. Так теперь, наверное, и умру мышью».

– О, святая Тереза, – тихо пищит она, сложив на груди лапки. – Прошу тебя, помоги нам с Золушкой попасть на бал.

– Святые мольбы грешников не слушают, – говорит Золушка.

– Грешников? С каких это пор я грешницей стала, интересно бы узнать! – возмущается мышка.

– С такой! – отвечает Золушка. – Кто на кухне масло и сыр ворует? Кто в подвале вино потихоньку отпивает? А мачехин будуар? Кто в него каждое утро как в туалет ходит, а?

– Будуар, будуар, – ворчит мышка. – По-моему, куда больший грех – это то, в каком виде твоя матушка каждое утро из этого будуара на люди выходит.

– Ладно, не пойду я на бал. И правильно, нечего мне там делать, – с мрачной решимостью заявляет Золушка. – И платье серебряное на Бруте лучше смотрится, чем на мне, права мачеха.

– Брось, – огрызается Магдалена. – Ты была бы счастлива, если бы они все трое мышьяком отравились. Или мухоморами, например. Хватит уже святую мученицу из себя строить. Ты хочешь пойти на бал, я знаю. За принца хочешь выйти замуж, чтобы с усмешкой посмотреть после этого в глаза своим так называемым сёстрам. Или, по крайней мере, убраться подальше от этого дома, где тебя за прислугу держат, хотя ты законная наследница отцовского состояния. А что касается платья… Знаешь, мне доводилось видеть варёные яйца, в ломтики бекона завёрнутые, так вот, они гораздо изящнее смотрелись, чем Брута в твоём серебряном платье. Давай скажем честно, что корова на льду рядом с ней просто отдыхает. Так что прекращай из себя жертву строить и хотя бы раз в жизни скажи всё, что ты на самом деле думаешь!

Золушка молчит, смотрит, прищурившись, на мышку, потом говорит со вздохом:

– Думай, не думай, а на бал мы с тобой всё равно уже опоздали…

– Нет! – перебивает её мышка. – Ещё не поздно! И мы должны попасть на этот бал. Должны, ты понимаешь? Ты спросишь, с чего это я так переживаю и что я, мышка белая, на том балу забыла? Скажу только, что есть у меня на то свои причины, как и у тебя. А больше ничего не… Эй, что ты делаешь?

– Загадываю желание на звезду, – отвечает Золушка, задрав голову к небу. – Мама мне всегда говорила, что если ты добрая и любящая, то загадай желание, глядя на вечернюю звезду, и к тебе сразу твоя фея-крёстная придёт. Придёт и желание твоё исполнит.

Мышка и девушка ждут фею-крёстную.

Никого нет.

Потом раздаётся стук копыт и колёс, и мимо них проносится карета…

– Фея! Фея-крёстная! – кричит Золушка, бросаясь вслед за каретой.

На мгновение даже Магдалена поддаётся этому порыву Золушки. Она догоняет карету, прыгает на колесо, оттуда на облучок и потом прямо на нос кучеру. Тот пугается, резко натягивает поводья, останавливая лошадей, а Магдалена, укусив его за нос и ткнув своей остренькой мордочкой в глаз – чтобы не спешил снова тронуться с места, – даёт Золушке возможность догнать карету и вскочить в неё. Следом за ней в какую-то дырку внутрь кареты просачивается мышка и чинно устраивается на коленях Золушки.

На противоположном от них сиденье расположилась старая женщина с косынкой на голове и большой, почти в половину лба, родинкой. Она внимательно и молча смотрит на девушку.

– Фея-крёстная, прошу вас, отвезите меня на бал к принцу Данте. Пожалуйста, – умоляет Золушка. – Мне просто необходимо попасть туда, понимаете?

– Ну начнём с того, что я не твоя фея-крёстная, – с сильным незнакомым акцентом отвечает старуха. – Я Светлана, графиня Варениковская из России, и сама еду на бал к принцу Данте. Ну раз уж ты всё равно уселась в мою карету, да ещё с грязной мышью на коленях, можешь поехать со мной, хотя, по правде сказать, от тебя не духами пахнет. Как тебя зовут?

– Её зовут Золушка, – выпаливает Магдалена, забыв о том, что она мышь.

– Понятно. У нас в стране таких замарашек тоже Золушками зовут. Или Чернавками, – кивает графиня Светлана.

– По… Постойте, вы меня поняли? – удивлённо спрашивает мышка.

– Конечно. А что тут такого? Я же ведьма, – улыбается Светлана. – Я еду на бал к принцу Данте потому, что он женится на моей внучке Инес. А она волнуется, боится, что принц хочет другую, более… подходящую, что ли, девушку себе найти, затем и весь этот бал затеял. Инес умоляла меня приехать и следить за любой девушкой, которая начнёт любезничать с принцем. Или он с нею. Как только я что-то такое замечу, та девица у меня мигом в гнилую сливу превратится. Или лучше в таракана. Для своей внучки я всё на свете сделать готова.

Лицо ведьмы выражает такую решимость, что мышке становится не по себе и ей хочется ненадолго оказаться по своим неотложным делам в будуаре Золушкиной мачехи. Последняя встреча с ведьмой для Магдалены закончилась превращением в мышь, и вот теперь она оказалась в одной карете с бабушкой той самой ведьмы. Ничего себе совпадение! Впрочем, графине Светлане пока что невдомёк, что вот эта несчастная мышь на самом деле настоящая любовь принца Данте. И очень хорошо, что невдомёк. А вот Золушку старая ведьма изучает пристально, внимательно, чует в ней угрозу для своей Инес.

– Нет, тебя я не опасаюсь, Золушка, – говорит она наконец. – Ты, конечно, хороша, спору нет, но, ты уж не обижайся, есть в тебе что-то такое… забитое, бесхребетное. Не понравишься ты принцу.

Мышка очень рада тому, что мнение старой ведьмы совпадает с её собственным. А Золушка и не слышит ничего, вся ушла в свои мысли, глядя в окно.

План в голове Магдалены сложился быстро. Он очень простой и, как всё простое, гениальный. Заставить Данте обратить внимание на Золушку, затем дать принцу через неё понять, что его прекрасная торговка дынями из Малаги жива и в полном порядке, если, конечно, не считать того, что она превратилась в белую мышь.

Справедливости ради следует заметить, что Магдалене хотелось бы просто взять и рассказать Золушке всё как есть. Что она возлюбленная принца Данте, помещённая с помощью чёрной магии в тельце белой мыши. И что она действительно использует Золушку в своих интересах в надежде вернуть с её помощью своего принца. И о том, что для такой идеальной девушки, как Золушка, это будет очень, очень хорошим поступком, который сделает ей честь. Но Магдалена помнила, что Золушка, которая никогда ничего не хотела лично для себя, буквально ожила и засветилась, когда пришло то приглашение на королевский бал. Разумеется, мечтам бедняжки о принце сбыться не суждено, и Магдалена жалела об этом, но и себя саму ей тоже было жаль, и выбора, как она считала, у неё не было. Да, ужасно, конечно, что она подведёт Золушку вплотную к исполнению её мечты, а затем, в последний момент, всё разрушит, чтобы забрать принца себе, но что поделать…

Тем временем их карета приближалась к залитому лунным светом и ярко освещённому изнутри дворцу, катила по длинной подъездной дорожке мимо аккуратно подстриженных кустов, мраморных статуй, зеркальных бассейнов, окружённых цветущими, источающими горьковатый аромат апельсиновыми деревьями. Карета становится в очередь других экипажей, из которых выходят и начинают подниматься по широким ступеням крыльца всё новые и новые девушки – юные, в ослепительных платьях, с веерами, которыми они обмахиваются, потому что ночь стоит по-настоящему испанская, жаркая. Девушки молча окидывают друг друга внимательными взглядами, безошибочно выделяя тех, кого им следует опасаться в борьбе за внимание принца, а о ком и волноваться не стоит. Золушка из окна своей кареты – нет, не своей, конечно, а графини Светланы – зачарованно наблюдает за ними, а Магдалена морщит свой мышиный носик. Она прекрасно понимает, что с такой спутницей, как пропахшая навозом Золушка в её рваном грязном платье, во дворец ей не попасть, не говоря уже о том, чтобы заставить принца Данте хотя бы взглянуть на них.

– Она же не может пойти на бал в таком платье? Её даже на порог в таком виде не пустят! – волнуется мышка, нервно поглядывая на ведьму и указывая лапкой на Золушку. – Но вы же ведьма, не так ли? Так может, соорудите для неё какое-нибудь приличное платьице?

– То есть ты просишь ведьму сделать доброе дело? – хихикает графиня Светлана. – Ладно, я готова заключить с тобой и с твоей Золушкой сделку. Вы будете приглядывать за девушками, которые попробуют отбить принца у моей внучки, и отгонять их, а я взамен, так и быть, сделаю Золушку такой красавицей, что никто ей в подмётки годиться не будет.

Золушка и мышка переглядываются.

– Договорились, – отвечает Золушка, а мышка просто молча кивает головой.

Ведьма делает какие-то загадочные движения своими руками – у магов они называются пассы, приговаривая при этом вполголоса какую-то абракадабру вроде «вада-прада, шакты-макты», и вдруг всё внутри кареты заволакивает густой золотистый туман. А когда он рассеивается, из него появляется Золушка. До блеска отмытая, она сидит в невообразимо красивом морозно-голубом, расшитом сверкающими хрусталиками платье и стеклянных туфельках. Волосы ставшей похожей на Снежную королеву красавицы аккуратно уложены, лицо покрывает нежный золотистый загар, а пахнет от Золушки уже не навозом, а персиками, молоком и тонкими французскими духами.

– Не забудьте, что моё заклинание продлится только до полуночи, – предупреждает ведьма. – Это для того, чтобы вам самим не вздумалось волочиться за принцем моей внучки. Как только часы на башне пробьют двенадцать раз, всё станет по-прежнему. Рваное платье, навоз… ну, сами понимаете.

«Так-так-так, – думает мышка. – В полночь, значит. А сейчас уже почти десять. Спешить нужно, спешить…»

– Тебя, мышка, тоже, пожалуй, принарядить следует, – бормочет ведьма.

Взмах руки и – тадам! – Магдалена уже в маленьком белом картузе и белом смокинге с бронзовыми пуговицами, а на шее у неё яркий красный галстук-бабочка.

– Всё это у тебя тоже только до полуночи останется, – напоминает Магдалене ведьма. – А теперь пойдёмте знакомиться с моей внучкой.

– Графиня Светлана Варениковская и мадемуазель Золушка! – торжественно объявляет лакей с моноклем в глазу, и ведьма вместе с Золушкой спускается по лестнице в освещённый сотнями свечей бальный зал. Здесь уже столпилось не меньше тысячи юных красавиц в белых, как снег, жёлтых, как львиная шкура, зелёных, как древесная змея, красных, как огонь, платьях. И все они ждут своей очереди потанцевать с принцем Данте. Он, кстати, единственный мужчина на этом балу, у него конкурентов-соперников нет. Забравшись Золушке на голову, Магдалена высматривает своего принца, но его заслоняет толпа девушек. Зато она сразу замечает Инес, навстречу которой ведёт их ведьма. Инес осталась всё такой же, какой её запомнила Магдалена, – костлявая, угрюмая, с тонкими губами и бесцветными выщипанными бровями.

– Теперь я понимаю, что ты имела в виду насчёт бровей, – шепчет мышке Золушка.

Инес со слезами бросается в объятия бабушки, не обращая ни малейшего внимания на её спутницу.

– Он за весь вечер ни разу даже не взглянул в мою сторону! – мяукающим голосом жалуется она на принца. – Танцует, как заведённый, то с одной девушкой, то с другой, словно ищет кого-то. А я знаю, кого он ищет! Ту, на которой захочет жениться вместо меня!

– Ничего! Главное – найти эту мерзавку, а уж там я позабочусь, чтобы она ушла отсюда в виде прилипшей к твоей подошве раздавленной гусеницы, – трубным голосом обещает графиня Светлана. – Мы же с тобой потомственные ведьмы, не забывай. А значит, ничто нас не остановит. Ладно, всё! Нет у нас времени на нытьё. Ставки высоки, а времени мало. Нужно вычислить ту, которую ищет принц, раньше, чем он сам найдёт ее. Так что раскройте шире глаза, навострите уши и вперёд!

В этот момент взгляд Инес останавливается на девушке, которая пришла вместе с графиней Светланой.

– А это ещё кто такая? – спрашивает Инес.

– Это? Это так, Золушка, – отвечает ей бабушка. – Она приехала в моей карете и поможет нам найти ту, что нацелилась на твоего принца.

Инес искоса смотрит на Золушку. Магдалена при этом напрягается так, что у неё отрывается бронзовая пуговка от смокинга. Пуговка вылетает из причёски Золушки и шлёпает Инес прямо по кончику носа.

– Давайте разделимся, – предлагает Золушка. – Мы с одной стороны бального зала будем искать, а вы с другой. Как только увидим что-то подозрительное, мы сразу вам сообщим.

И они с ведьмами расходятся в разные стороны.

– Отличная работа, – шепчет Магдалена, выглядывая из волос Золушки. – Надеюсь, мы их потеряли.

– Ага. И нашли кое-что похуже, – отвечает сквозь зубы Золушка.

Дело в том, что прямо перед ними сейчас стоят Брута, Бруха и их мерзкая маменька. Магдалена впервые слышит, чтобы Золушка с такой неприязнью отзывалась о своих «родственницах» – наверное, последней каплей, переполнившей чашу её терпения, стало присвоенное Брутой серебряное платье Золушкиной матери. Сводные сёстры мельком бросают на Золушку хмурый взгляд и вновь начинают искать глазами принца Данте.

«Они меня даже не узнали», – изумляется про себя Золушка.

А у Магдалены тем временем начинают сдавать нервы. Две ведьмы ждут их на другой стороне зала. Ещё три стоят перед ними. Одни ведьмы вокруг!

– Сеньорита? – склоняется перед ними лакей в монокле на глазу. – Принц Данте желает потанцевать с вами.

– Со мной? – одновременно переспрашивают Золушка и мышка.

– С вами, – раздаётся голос за спиной лакея.

Это принц Данте собственной персоной. Сотни девушек застывают вокруг, словно садовые статуи, тысячи глаз направлены на Золушку, готовы прожечь её насквозь. Магдалене ужасно хочется выпрыгнуть из волос Золушки прямо на знакомое, родное лицо Данте с его густыми бровями, ямочкой на подбородке, с ослепительной белозубой улыбкой. Прыгнуть, покрыть поцелуями, как раньше, но…

Но принц, словно забыв о существовании Магдалены, нежно сжимает руку Золушки и начинает кружить её в вальсе.

– Тебя зовут Золушка, я знаю, – говорит принц Данте. – Но откуда ты взялась?

Золушка слишком потрясена, слишком взволнована, чтобы отвечать, а Магдалене хочется врезать по носу этому предателю-принцу. Но тут мышка чувствует, как с головы Золушки начинает градом стекать пот, слышит неровный, сбивающийся с такта перестук её стеклянных туфелек.

«Э, да она совершенно танцевать не умеет», – думает Магдалена и решает рискнуть.

– Зелёная дыня из Малаги, – шепчет мышка. – Скажи ему, что ты торговка дынями из Малаги. Ну же!

– Зачем? – удивлённо шепчет в ответ Золушка.

– Затем! Говори! – приказывает Магдалена.

Золушка слишком потрясена, чтобы сказать принцу что-то от себя, и она послушно отвечает срывающимся от волнения голосом:

– Дыня. Из Малаги. Зелёная. Торгую я там. Дынями.

– Что? – широко открывает от удивления глаза принц Данте.

– Скажи ему, что тебе нравятся устрицы в масле чоризо, – продолжает командовать Магдалена. Золушка сопротивляется, и мышка сильно дёргает её за волосы.

– Мне нравятся устрицы в масле чоризо, – взвизгивает Золушка.

Движения принца Данте замедляются, он склоняет голову набок.

– Я… Мы знакомы? – тяжело дыша, спрашивает он.

– Скажи ему, что тебе нравится целоваться на пляже Каминито-дель-Рей, – шёпотом приказывает Магдалена.

– Мне нравится целоваться на пляже Каминито-дель-Рей, – послушно повторяет Золушка, утопая в бездонных глазах принца.

Он взмахом руки заставляет музыкантов замолчать. Бальный зал погружается в мёртвую тишину, слышно, как потрескивают фитили горящих свечей.

– Магдалена? Это ты, Магдалена? – спрашивает принц.

– Магдалена… – потрясённо шепчет Золушка.

– Значит, это ты, – хрипло бормочет Данте. – Ходили слухи, что Инес ведьма, и я… Да, я знал, я чувствовал, что она что-то сделала с тобой…

Принц легко обнимает Золушку за талию. Ослепительно улыбается, буквально оживает на глазах. Он закрывает глаза и наклоняется, чтобы поцеловать свою истинную, потерянную и вновь найденную любовь, и… отшатывается назад, когда его губы касаются меха. Открыв глаза, принц видит сидящую на носу Золушки белую мышь. Она прыгает на лицо принцу Данте, начинает покрывать его новыми и новыми поцелуями. Он замахивается на мышь, выкрикивая при этом разные нехорошие слова – по-испански, разумеется.

Мимо них проносится Инес в своём красном, как пожар, платье.

– Мышь! – кричит она, тыча своим костлявым пальцем в лицо Данте. – Мышь! – повторяет она и выстреливает и в принца, и в белого грызуна огненными заклинаниями, а бабушка Светлана в это время произносит нараспев свои проклятия, которые волшебным образом пробивают дыры в полу вокруг принца Данте, стремясь уничтожить его, стереть с лица земли.

А вокруг эхом повторяется самое страшное изо всех слов, какие только можно услышать на балу.

– Мышь!

– Мышь!!

– Мыши!!!

Юные красавицы превращаются в стадо диких слонов. Они сносят с ног принца Данте, и он валится на простреливаемый проклятиями пол. Магдалена мечется, уворачиваясь от мелькающих красными молниями, направленных в её маленькую головку заклинаний. Затем чьи-то мягкие руки подхватывают её и бросают в карман. Магдалена кувыркается в темноте, карабкается наверх, чувствует наконец порыв прохладного ветра. Осторожно высунув голову, она видит, что сидит в кармане у Золушки, которая спешит сейчас через королевский сад к воротам дворцовой ограды.

– Золушка… – начинает Магдалена.

– Сиди там и молчи, – сердито обрывает её Золушка и снова засовывает Магдалену глубже в карман.

– Прости… – виновато произносит Магдалена.

– Значит, всё это время ты оставалась настоящей возлюбленной принца Данте, только засунутой с помощью магии в тельце мыши, да? – кипит Золушка. – Почему же ты мне ничего не сказала? Как ты могла?

– Я не думала, что ты сможешь мне поверить, – плаксиво признаётся Магдалена. – И потом ты казалась такой счастливой, когда пришла на этот бал…

– Я была бы гораздо счастливее, если бы знала, что могу тебе помочь, – устало говорит Золушка. – Если он твой принц, то о чём разговор? Ты принадлежишь ему, он тебе, и я никогда не встану между влюблёнными, не стану им мешать. Я бы помогла тебе, если бы ты дурака не сваляла!

– Неужели ты всегда такая хорошая и правильная? – краснеет Магдалена, хотя покраснеть для мыши – даже белой – задача сложная.

– Ты была моей единственной подругой, Магдалена, – сердито смотрит на неё Золушка. – И ты солгала мне. Ну как мне теперь к тебе относиться, скажи на милость?

На этот раз Магдалена просто не знает, что сказать в ответ. Нет у неё подходящих слов.

За воротами Золушка замечает стоящую на крутом взгорке отцовскую карету и спешит к ней. Кучера на месте нет, он куда-то отошёл, и лошади сонно топчутся на месте. Золушка вскакивает на облучок, и в этот момент у неё за спиной раздаётся знакомый, противный, как звук пилы, голос:

– Ба, да это никак та самая кошечка, что принцу Данте приглянулась!

Золушка оборачивается и видит свою мачеху, следом за которой, как две баржи на буксире, плетутся Брута и Бруха.

– Она самая, – говорит Брута. – А теперь нашу карету украсть пытается. Мало ей одного принца, так ещё и карету подавай…

– Интересно, а принцу Данте известно, что ты воровка? – ехидно спрашивает Бруха.

– Спорим, платье у неё тоже краденое! – подхватывает Брута.

– Ладно, девочки, перестаньте, – лениво успокаивает их мачеха. – Да вы только посмотрите на неё! Тоже мне принцесса нашлась! Притворщица! Самозванка! Но знаете, чем дольше я на неё смотрю, тем больше она мне Золушку нашу напоминает. Отмытую, принаряженную, конечно, но… Золушку. А что, наша чумазая тоже всегда думала, будто сможет сердце принца завоевать. Очень, очень похожа. Но это же не может быть Золушка, правда? Мы же её дома оставили, и платья у неё такого быть не может… и французских духов…

И всё же она пристально рассматривает сидящую на облучке девушку.

К карете тем временем уже приближается кучер, а вместе с ним три дворцовых стражника с блестящими мечами наготове.

Золушка приоткрывает свой карман, и они с Магдаленой молча обмениваются понимающими взглядами. Мышка выскальзывает из кармана, пробирается к сцепке, которая соединяет лошадей с каретой.

– Ну, и что ты можешь сказать в своё оправдание… принцесса? – с недоброй усмешкой спрашивает мачеха.

– Могу сказать, что я не Золушка, – слышит она в ответ. – Меня зовут Лурдес.

Мышка вытаскивает металлический шкворень, карета «отстёгивается» от лошадей и быстро скатывается с пригорка. Сбивает с ног Бруху, Бруту, мачеху и сминает их, размазывая по склону.

Успевшая вовремя соскочить на землю Лурдес подхватывает мышку и бегом бросается прочь. Сбрасывает на ходу одну тесную стеклянную туфлю с ноги, вторую, но, когда ей кажется, что она уже ушла от погони, застывает на месте, столкнувшись лицом к лицу с Инес и графиней Светланой.

Молчаливые, мрачные, они ждут её.

Одна девушка против двух опытных, сильных ведьм.

Силы явно неравны, и Лурдес впервые в жизни теряет веру в добро и справедливость.

Готовится принять как неизбежное выпавший на её долю жребий.

Погибнуть, проще говоря.

Вот уже разгораются, наливаются ослепительным алым светом направленные на Лурдес проклятия…

Но тут белый комок шерсти выпрыгивает из её рук навстречу этим дьявольским молниям, подставляет им свою грудку.

Проклятия пронзают мышку вместо девушки.

Часы на башне отбивают полночь.

Волшебство кончается.

Всё возвращается вспять, как и обещала старая ведьма.

Магдалена падает на землю, но она уже больше не мышь.

Она превратилась в красавицу, от которой когда-то был без ума принц Данте.

– Магдалена? – шепчет Лурдес.

– Лурдес… – чуть слышно выдыхает Магдалена.

Лурдес обнимает её, утешает, пытается удержать теплящуюся в сердце Магдалены искорку жизни, не дать ей погаснуть.

Но ведьмы ещё не закончили. Они дружно поднимают руки, готовясь нанести последний, смертельный удар по девушке с испачканным сажей лицом и лежащей у неё на руках знойной красавице.

Но нанести этот удар ведьмам не суждено, их уже хватают за руки посланные принцем Данте стражники.

Следом за ними верхом на коне – белом, само собой разумеется! – появляется и сам принц.

Лурдес поднимает на него свой взгляд и лишь ещё крепче обнимает Магдалену, с которой не может расстаться.

Принц с улыбкой поднимает на своих раскрытых ладонях две стеклянные туфельки. Они как два обручальных кольца, как символ того, что в сердце принца достаточно любви к обеим девушкам.

Он приводит их в свой дворец.

Сразу две красавицы в доме – мечта каждого принца.

Две судьбы на выбор, два варианта своего «долго и счастливо».

Но…

Но вместо принца Лурдес каждое утро ищет первым делом Магдалену, а Магдалена ищет Лурдес.

Вскоре Данте начинает скучать и в конце концов находит себе другую, третью невесту. Первые две его невесты, впрочем, к этому времени уже успели упорхнуть из его дворца, покинули позолоченную клетку. Теперь они сами по себе, они свободны и могут позволить себе легко перебираться с места на место, менять города и страны. Проходят годы, тяга к приключениям проходит, подруги понимают, что им, как говорится, пора пустить корни.

Магдалена выходит замуж, но вскоре разводится. Лурдес замуж не выходит, но у неё так называемый гражданский брак, в котором рождаются трое сыновей. Жизнь Магдалены и Лурдес постепенно меняется, годы начинают брать своё, но ни болезнь, ни беды, ни расстояния, ни само время не способны победить их дружбу. И до своих последних дней они рядом – уже сгорбленные, хрупкие, бледные, словно две мышки, они хранят любовь друг к другу. Хранят так, словно кроме этой любви никогда не было и нет ничего другого в этом мире, и не будет ей конца.

Русалочка

– Ты знаешь его имя? – спрашивает морская ведьма.

– Нет, – отвечает юная русалочка.

– А он знает, как тебя зовут?

– Нет.

– Вы с ним вообще-то разговаривали? Хотя бы парой слов обменялись?

– Нет.

– И, несмотря на это, ты всё же хочешь обменять свои плавники на ноги, отречься от друзей и семьи, заплатить любую цену… и всё это лишь для того, чтобы подняться в верхний мир. Преследовать там этого принца, которого, собственно говоря, ты и не знаешь вовсе. Пытаться заставить его полюбить тебя, даже если он при этом окажется вдруг ненормальным, или донжуаном, или вообще принцем, который… э… предпочитает общество других мужчин.

– Когда я его увидела, то с первого взгляда поняла, что он именно тот, за кого я должна выйти замуж, – настаивает на своём русалочка.

– Ах, этот румянец на твоих щеках, эта дрожь в твоём голосе… Знаешь что, дорогая моя, по-моему, ты просто путаешь страсть с любовью, вот и всё. Ну что ж, в твоём возрасте и я сама что-то подобное пережила с твоим отцом, Дрогоном. Он целовал меня в зарослях водорослей, и мы с ним оба были такими молодыми… а я ещё и очень наивной. Да, тогда мы целовались, а теперь он дважды в месяц посылает своих стражников, чтобы попытаться убить меня. Только я больше не молода и не наивна, меня просто так не возьмёшь. А в юности да, в юности то, что кажется любовью, оказывается на самом деле замаскированной страстью. Страсть проходит, и что остаётся? Спроси об этом у своего отца, если захочешь. Когда-то Дрогон клялся мне в любви, обещал, что я стану его королевой. А теперь меня прогнали из его дворца, и я живу вот здесь… Ну, сама видишь.

– Но моя любовь к этому принцу настоящая, она никогда не пройдёт! – восклицает девушка. – Я… умереть за него готова!

– Ой, не надо этих мелодрам! Ты красивая девушка, а смысл красоты в том, чтобы заставить людей умирать за тебя. Им за тебя, понимаешь, а не тебе за них. Ну ладно, скажи, что же в твоём принце такого, что ты до смерти хочешь замуж за него.

– Он красив, как греческая статуя бога. Идеально сложен.

– А, это со временем пройдёт. Вскоре твой принц станет лысым, сварливым и таким же пузатым, как я. Нет, ещё толще. Одной красоты недостаточно. Что ещё?

– Он храбрый и сильный. Он мог погибнуть во время шторма, но выжил, когда я помогла ему добраться до берега.

– Ага, помогла. Но теперь он будет говорить всем, что сам выплыл. Супермен! Он хоть поблагодарил тебя за помощь?

– Он не знает, что это я ему выбраться помогла, – отвечает русалка. – Я положила его на берегу и присматривала за ним, пока он спал. До тех пор, пока на следующее утро принца не нашли две девушки.

– Хорошенькие? – быстро спрашивает ведьма.

– Да какое это имеет значение?

– Огромное. Потому что принц, который даже не подозревает о твоём существовании, сейчас уверен, что это те две девицы его спасли. А они, как я вижу по твоему лицу, такие же молоденькие и красивые, как ты, только у них, в отличие от тебя, есть стройные, маленькие ножки, да?

– Потому я к вам и пришла, – говорит русалка. – Хочу, чтобы вы сделали меня человеком.

– А хочешь, я скажу тебе, почему я не человек, хотя могла бы в него превратиться? – спрашивает ведьма. – Потому что русалки вроде нас с тобой живут намного дольше людей. Как минимум триста лет, и этого времени вполне достаточно, чтобы сполна насладиться жизнью. Вот сейчас, например, у меня период гастрономических утех. Проще говоря, я очень много ем. Фрикасе из омаров, пряные креветки, икра во всех видах. А потом мне это надоест, и я попробую что-то другое. Стану, например, вместо ведьмы ресторанной певичкой… или профессором истории… или шпионкой по имени мадам Икс. А когда закончатся отпущенные мне триста лет и я устану от жизни, то просто усну – тихо, мирно, легко, как опадают с дерева осенние листья. Люди, они не такие. Они верят в то, что после короткого пребывания на земле жизнь для них не заканчивается, но будет продолжаться вечно, только в каком-то другом мире. Вот почему им наплевать на землю и на наши моря. Они губят, загрязняют их, потому что готовятся, видишь ли, к своей «другой», вечной жизни. Глупцы! А ты хочешь к ним присоединиться, девочка. Зачем? Мне трудно поверить, что всё это из-за какого-то одного несчастного принца, пусть он даже и хорош на вид. Пока хорош. Скажи, кроме него есть что-то такое в жизни там, наверху, что может привлекать тебя? Мне очень хотелось бы это узнать.

– Их души вечны, – убеждённо отвечает русалка. – Они так говорят, и я думаю, что у меня есть тому доказательство. Значит, если я стану частью их «верхнего» мира, моя душа тоже будет жить вечно с душой моего принца.

– Доказательство у тебя есть, говоришь? Какое же?

– Когда я несла своего принца через бушующее море, он на секунду открыл глаза, и я в них увидела такую чистоту, такую доброту, равных которым нет и не может быть в нашем подводном мире. Это было… это было всё равно что заглянуть в ворота какого-то нового царства, яркого, как жемчужина в солнечном свете, бесконечного, как водоворот, у которого нет дна…

– Красиво говоришь, но я уверена, что это просто отражение молнии ты в его глазах увидела. Такое кого хочешь одурачить может, даже меня, пожалуй.

– Я так и думала, что вы меня не поймёте, – вздыхает русалка.

– Это почему же?

– Потому что вы ведьма.

– Кто это тебе сказал?

– Все говорят. Да сами взгляните только на место, где вы обитаете. Это же просто логово какое-то на дальнем краю болот, где никто, кроме вас, не живёт. Ну, кроме пиявок да полипов, которые хватают своими щупальцами всех, кто пройти здесь пытается. А в доме у вас что творится? Какие-то котлы булькают, зелье в них варится. На полках такие вещи стоят, которые только у ведьмы и могут быть, – лягушачьи лапки сушёные, языки змеиные маринованные, русалочья кровь в банках…

– Ну хорошо, предположим. А зачем ты тогда ко мне пришла, если я ведьма?

– Потому что вы желания можете исполнять, так мне сказали. А мне нужно быть с моим принцем.

– А что сказал бы твой отец, узнай он о том, что ты здесь? С ведьмой?

– Другие русалки приходили к вам за помощью и умирали ради неё, я это понимаю. Я же не слепая, вижу, вон их скелеты гниют в водорослях возле вашего дома. Знаю, что цена ваша высока, только любовь дороже. Мой отец, говорите? Да, он не поймёт. Он считает, что хорош лишь тот брак, что одобрен родителями. Считает, что девушка должна быть тихой и послушной. Уверена, что отцу никогда и в голову не могло бы прийти, что я приду сюда. Или что кто-то из других его дочерей может прийти. Почему? Да потому, что мы знаем, как сильно он вас ненавидит. Он и нам всегда втолковывал, что вы его – а значит, и наш – смертельный враг.

– Ох, опять ты мелодраму разыгрывать начинаешь…

– Отец говорит, что вы тщеславная, мелочная, жадная и злая старая карга, которая могла бы использовать свои магические силы на благо, но вместо этого всякие козни ему и нашему народу строит, а всё потому, что он в своё время не женился на вас. Отец уверяет, что и отвратительной ведьмой вы себя сделали, только чтобы досадить ему, потому что все знают, что он был с вами до того, как женился на моей матери. Хотите всем показать, что вот, дескать, какой «изысканный» вкус у вашего правителя!

– Что… Дрогон так и сказал всё это?

– Так и сказал. Он так уверен, что вас все презирают и боятся, что даже не держит охранников в этой части рифа. Поэтому мне и удалось прийти сюда никем не замеченной.

– Что ж, значит, Дрогон считает, что никто из вас не осмелится связаться с морской ведьмой. Польщена, польщена. Послушай, а что, если я скажу, что и ты сама тоже ведьма?

– Я?

– Да.

– Но разве я похожа на ведьму?

– А вот похожа, представь себе. Давай порассуждаем. Итак, есть старая дева-русалка, примерно ровесница твоей матери. Она любит уединение и живёт себе где-то на отшибе, на самом краю королевства. Она не причиняет вреда ни одной живой душе, ну за исключением тех только случаев, когда кто-то вторгается в её владения. А ведь вторгаются, вторгаются, потому что морской король то и дело пытается убить её. Наконец старая русалка уже не может отличить друга от врага и впадает в отчаяние. Она замыкается внутри своего дома, который становится её крепостью. Питается любой дрянью, которую вылавливают растущие поблизости полипы. Водит компанию с угрями, змеями и прочими водяными гадами. Старой русалке совершенно не нравится то, как она выглядит, но она дряхлеет, потому что её покой больше не нарушают даже королевские головорезы. Она совершенно одна, а это означает, что ей больше не за что соперничать, не перед кем утверждать себя… Будь добра, передай мне вон то блюдо с крабовыми клешнями. А заодно и суфле из морских гребешков и мидий. Спасибо… Так вот. Однажды в пасмурный денёк повидать старую русалку приходит дочь короля. Заметь, что она не договаривается об этой встрече заранее, нет. Я тебе больше того скажу, эта девица даже не стучится, когда является. Просто распахивает дверь и с порога начинает требовать помощи, зная при этом, что старая русалка – или ведьма, если хочешь, – злейший враг её отца. Занятная картина получается, верно? Любому ясно, что пришедшая юная русалочка – предательница. Она предаёт сейчас свою семью и своего отца предаёт, потому что пришла к той, которую считают злейшим врагом её отца. К той, которую морской король много лет пытался убить, да и сейчас, наверное, попытаться может. И тут выясняется, что числятся за юной русалочкой и другие грехи, причём не менее серьёзные. Во-первых, она бродила по верхнему миру, что указом её отца строго-настрого запрещено. Но мало этого, она ещё и какого-то принца спасла, который тонул вместе со своим топорно сделанным кораблём. Не умеешь корабли строить – не ходи в море. А уж если идёт ко дну твоё корыто – тони вместе с ним. Ты это заслужил. Думаешь, это всё? Ничуть не бывало! Та русалочка оказалась не просто предательницей, она не просто нарушила законы и вышла в верхний мир, но ещё и влюбилась в того принца! Причём исключительно из-за того, как он выглядит, поскольку ни единым словом, ни даже взглядом они с этим красавцем не обменялись. Что она знает об этом принце? Решительно ничего! Поэтому добавим к списку её грехов ещё и легкомыслие. И вот теперь она требует у старой больной ведьмы, чтобы та помогла ей выйти замуж за принца. Заметим при этом, что в доме этой ведьмы она ведёт себя вовсе не как гостья! Требует оказать ей услугу, а о плате за неё даже не заикается, между прочим! Так что добавим к легкомыслию ещё один грех – чёрную неблагодарность. Так стоит ли после этого удивляться тому, что старая русалка – или ведьма, как хотите, – всё дальше пятится прочь от своей непрошеной гостьи, с подозрением косится на неё. А может, даже и убить её хочет, кто знает? А теперь скажи сама, кем юную русалочку назовёт каждый, услышавший эту историю, как не ведьмой, а?

– Конечно, конечно, – ворчит юная русалка. – Только всё в вашей истории за уши притянуто.

– За уши? А ну, скажи, где я была не права? Где я палку перегнула?

– В каждой красивой истории, какие я слышала, главный ответ на всё – любовь, – говорит русалочка. – Если нашла свою единственную настоящую любовь – борись за неё, чего бы тебе это ни стоило. Счастливое «долго и счастливо» можно только с боем завоевать. Быть для этого смелой и отважной. Такой я и была, когда пришла к вам. Готова была идти до конца там, где другие могли бы сдаться и отступить. Или согласиться на что-то меньшее. Мои грехи? Там, где вы видите грехи, я вижу любовь и добродетель.

– А я, значит, злая, – кивает головой старая русалка. – Ведьма, да? А что, по-твоему, делает меня этой ведьмой?

– Что делает вас ведьмой? – переспрашивает русалочка. – Наверное, то, что вы преграда для любви. Моей любви, во всяком случае. Вы мешаете мне, а кто вы при этом на самом деле – злая ведьма или добрая фея-крёстная, – мне всё равно, если честно. Дело ваше, как говорится…

– И всё же, если мне так легко удаётся тебе мешать, значит, ты плохо борешься за свою любовь. Или вообще за неё не борешься, не так ли? – усмехается ведьма.

– Девушка, пытающаяся завоевать своего принца, сражающаяся за свою любовь, – это ли не величайшая волшебная сказка на свете? – возражает русалочка. – А в сказках, как известно, героям ничто так просто и легко не даётся.

– Героиня, – вновь усмехается ведьма. – Хотя ты знаешь, возможно, у нас с тобой больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Я ведь тоже сражалась за своего принца. Правда, удачей для меня это не закончилось.

– Вероятно, вы недостаточно сильно упорствовали, – размышляет вслух русалочка. – А может, сердце у вас не такое, как надо. Злое там, где оно должно быть добрым…

– Или, быть может, всё гораздо проще, – перебивает её ведьма. – Я увидела любовь там, где хотела её увидеть, вот и всё. Придумала мужчину таким, каким мне хотелось его видеть. Решила, что он мой идеал, ответ на все мои вопросы. Вот это я и называю настоящим злом.

– А теперь вы, как мне кажется, переносите эту ситуацию на меня. Или я не права? – спрашивает юная русалка.

– А почему нет? Ты же стоишь вот здесь, передо мной, и готова заплатить цену, которую твой мужчина за тебя никогда не заплатит. Та же самая история в принципе. Я бы отдала всё ради твоего отца, но Дрогон ради меня не пожертвовал бы ничем, даже малейшей тенью на своей репутации. Да и с какой стати ему было жертвовать? Для мужчины нет привлекательнее игрушки, чем девушка, которая упорно борется за него. Между прочим, это один из основных приёмов, на которых строятся сказки. Девушки выбиваются из сил, стараясь завоевать мужчину, проходят ради этого испытания болью и страданием, сквозь огни и воды проходят, а мужчина тем временем сидит себе по другую сторону костра, зевает, почёсывает живот и ждёт, когда одна из них прорвётся через всё это. Вот и ты готова на всё ради принца, который даже не знает о твоём существовании! Что ж, сюжет вполне сказочный, что и говорить. Отдать себя, свою душу, свой мир, надеясь, что эти страдания окупятся, что красавец тебя поймёт и полюбит и откроется тогда перед тобой дорога к вечному счастью. Знакомая сказочка. Немало девушек себе на таких мифах крылышки опалили. Я сама когда-то ринулась было по этой тропинке, и видишь, куда она меня привела? Одиночество, а впереди лишь тьма. Непроглядная… Впрочем, может быть, она отличается от моей, эта ваша история с принцем, не знаю. Может быть, твой отец просто не тем человеком оказался. Ты сама сказала, что Дрогон любит девушек послушных и тихих. Я не такая, да и ты тоже. Мы с тобой два мятежника, два бунтаря. Две ведьмы, отколовшиеся от своего короля, твоего отца. Ах, знать бы мне о том, кто он на самом деле, уже тогда, раньше! Знать так же хорошо, как ты знаешь своего принца. Или кажется тебе, что знаешь.

– Не кажется, – возражает русалочка. – Я знаю, что он хороший человек, и…

– Ты знаешь только то, что видишь. Или желаешь видеть. А чтобы по-настоящему узнать человека, с ним говорить нужно. Долго говорить, обо всём. Задать ему вопросы, которые в своё время я должна была задать твоему отцу, да не задала. Будешь ли ты верен мне? Будешь ли любить меня такой, какая я есть? Будешь ли ты считать меня равной себе? Ответов на эти вопросы ты не знаешь… Впрочем, тебе, возможно, всё равно…

– Любовь чувствуешь сердцем, – пылко восклицает русалочка.

– И этого достаточно, чтобы ни в чём не сомневаться? Во всём быть уверенной?

– Но… если задавать слишком много вопросов… – хмурится девушка.

– И что тогда? Увидишь вдруг перед собой свинью вместо принца? Дьявола вместо морского короля? Ах-ах, неприятность какая! Просто кошмар!

– Я… э… но я не такая, как вы… и мой отец… – запинаясь, возражает ей русалочка. – Мой принц… он совсем другой…

– Конечно, моя дорогая, конечно. Между твоим принцем и Дрогоном определённо есть разница, – легко соглашается ведьма. – Ведь ты, в отличие от меня, готова отдать свою вечную душу и изуродовать своё тело ради человека, хотя не знаешь даже его имени. Я хотя бы это знала.

Наступает тишина. Глубокая, словно бездонное синее море.

– Ну ладно, – прерывает затянувшееся молчание ведьма. – Хватит болтать. Итак, тебе нужны ноги. Как у человека. Давай обсудим цену.

Но русалочка не спешит отвечать, она уже делает шаг назад, на выход из пещеры.

Румпельштильцхен

Дьявол не хочет, чтобы вы знали его имя.

В этом его сила. Ведь пока ты не знаешь его имени, он для тебя остаётся погружённой в призрачный туман неясной тенью без лица, бушующим морем, готовым в любой момент поглотить тебя, где бы ты ни был. Но стоит узнать его имя, и дьявол перестаёт быть загадкой, перестаёт даже вообще дьяволом быть, но всего лишь душой, принадлежащей тому, кто дал ему это имя. Потому что давший имя всегда сильнее того, кому это имя дано. Нет-нет, нельзя нам знать имени дьявола, иначе у него появится своя жизнь, своя история, а у любой истории, как известно, есть не только начало. У неё всегда ещё и конец есть, вот в чём ужас. Нет, не для нас с вами ужас, а для дьявола. Имеющего имя и историю своей жизни можно приравнять к обычному человеку, а значит, и сам ад перестаёт таить в себе угрозу, если в нём работают такие вот… простолюдины.

При этом дьявол очень любит риск – пусть даже самый что ни на есть минимальный, – а потому часто и с огромным удовольствием играет в свою возможную гибель. Условия его игры просты, очень просты. Дьявол подлавливает слабых, жадных или провинившихся в чём-то людей в самые худшие моменты их жизни и предлагает «сыграть на имя». Угадаешь правильно имя дьявола – и будешь вечно жить припеваючи. Не угадаешь – извини, добро пожаловать в ад, чтобы гореть там в вечном огне. Разумеется, жертвы дьявола всегда терпят неудачу, а он ликует, он даже гордится собой – а как же, он ведь дал несчастному шанс одолеть себя! Ну, разве он не благороднейший из благородных? И хохочет дьявол, и подмигивает самому себе, и пританцовывает.

А затем начинает новую жертву искать, а уж этого добра, этих душ пропащих на свете пруд пруди. Вот и сегодня склонился дьявол над своей пахнущей серой рекой по названию Стикс и всматривается в бурлящие в ней пузыри. И каждый пузырь показывает ему душу, готовую к тому, чтобы её вырвали из земного бытия и времени и унесли в адское небытие и безвременье, к вечным страданиям. Сюда, до реки, доносится эхо многомиллионного хора голосов – это кричат, вопят, молят о помощи те, кто уже горит в адском пламени. Ну что ж, пора, пора пополнить их ряды, не так ли? И дьявол поёт, упиваясь своей силой и властью.

Скрипка ди дум, дили-ди, раз-два-три,

Ну-ка, взгляни на мои пузыри!

Ты веселее, скрипка, играй,

Мне игрока выбирай, выбирай,

Кто, на своё положившись чутьё,

Не угадает имя моё?

Кто ошибётся, сказав наугад?

С кем мы сегодня отправимся в ад?

С девчонкой? С хвастливым папашей вдвоём?

А может быть, с жадным лжецом-королём?

О, поглядите-ка, да они все трое в одном пузыре! Надменная девчонка, её папаша-хвастун и король с косящими от жадности глазами. Вот это удача! Не двух, а целых трёх зайцев одним выстрелом убить – это ли не высший класс? Дьявол приплясывает от нетерпения, берёт пузырь с тремя душами в свои длинные кривые когти и, словно морскую раковину, подносит его к уху, чтобы послушать, о чём разговаривают они между собой.

– Я слышал, ты всем рассказываешь о том, что твоя дочь – самая первая красавица во всей стране, поэтому захотел увидеть её сам, своими глазами, – говорит король, обращаясь к отцу девушки.

– А кто скажет, что это не так? – ухмыляется в ответ отец, обнимая свою дочь. – Матильда. Моя прекрасная маленькая Матильда.

– Она действительно хороша, – соглашается сидящий на золотом троне король, поправляя свою мантию. – Я, пожалуй, даже себе в жёны взял бы её, не будь она всего лишь дочерью какого-то мельника. Нам, королям, жениться на простолюдинках как-то не того, знаете ли. Не комильфо. Женщина, которую я возьму в жёны, должна быть аристократкой до седьмого… нет, лучше до десятого колена. Как принцесса Габсбург-Лотарингская, например, или вдова фон Дю. Да, они не такие красивые, как твоя дочь, не спорю, но порода… происхождение! И приданое, прошу заметить. Приданое. Красота, конечно, вещь хорошая, но скоропортящаяся, а золото вечно, между прочим. И бриллианты тоже. Хотя, я думаю, было бы неплохо держать твою девчонку где-нибудь неподалёку от моего замка. Наверное… э… она могла бы стать хорошей женой для моего племянника Годафрида.

– Считайте, что дело сделано, ваше величество, – поспешно отвечает отец. – Выдать дочь за придворного вельможу, да ещё и вашего родственника, будет величайшей честью для…

– Могу я вначале увидеть этого вашего Готт… Мотт… Фирда… – перебивает его Матильда.

Король окидывает взглядом золотоволосую девушку с яркими зелёными глазами и мило вздёрнутым носиком.

– Считаешь, что племянник короля может оказаться недостаточно хорош для тебя? – спрашивает он.

– Ну раз уж я самая красивая девушка во всём королевстве, то, наверное, имею право взглянуть сначала на того, кого мне в женихи прочат, – надменно отвечает Матильда.

Король недовольно хмурится, но всё же стучит своим посохом по каменному полу и приказывает:

– Приведите ко мне Годафрида!

Не прошло и минуты, как стражники возвращаются, ведя с собой улыбающегося парнишку, совсем ещё мальчика с узкими плечами и острой, выпирающей вперёд грудью – она в народе называется «куриной».

– Нет, этот ваш Горт… Форт… он для меня не подходит, – говорит королю Матильда. – Большое спасибо.

Король и отец, оторопев, смотрят на неё.

– Я подожду тебя в нашей карете, отец, – в своей надменной манере говорит Матильда и поворачивается, собираясь уйти.

– Вообще-то, это моя карета, – хмуро уточняет король. – Это я её за вами прислал.

Но Матильда уже ушла.

Король переводит взгляд на мельника…

А дьявол тем временем усмехается про себя и потирает руки. К сожалению, очень часто в жизни и почти всегда в сказках в самый неподходящий момент появляется благородный герой и всё портит. Но здесь, к счастью, не тот, не тот случай. Надменная, самоуверенная девчонка, обиженный её отказом выйти за Гондер… Гутен… или как там его, король и эгоистичный хвастливый папаша. Набор что надо. Этих троих от ада уже ничто не спасёт, но даже самому дьяволу не под силу предсказать, как дальше события разворачиваться будут, даже ему.

А мельник тем временем окончательно сошёл с ума, лихорадочно придумывает, как ему расположение короля вернуть.

И восклицает, совершенно не понимая, что за чушь он несёт, почти кричит, теряя голову:

– Моя дочь… она умеет из соломы золото прясть! Ага. Вот почему она гордая такая. Она даже волосы себе золотые сплела, до этого они у неё тёмными были. А сейчас золотыми стали. Вы заметили, как они на свету блестят и переливаются, ваше величество?

Да, такого подарка дьявол просто и не ожидал даже. Ну мельник! Ну сказал!

Дьявол хихикает, а взгляд короля становится холодным, жёстким. Жадным.

– Заметил. Понятно, – говорит он. – Да, это объясняет её поведение и даже… извиняет. Вашу дочь необходимо вернуть и оставить здесь на ночь. Я… подвергну её испытанию.

Мельник растерянно улыбается, кивает головой и кланяется…

Что ж, всё дальнейшее теперь, как говорится, становится проблемой Матильды. И дьявол тихонько напевает, пританцовывая на месте:

Пора, пора, пора играть,

Попробуй имя угадать.

А если проиграешь мне,

Отправишься гореть в огне.

Матильду возвращают из кареты и отводят в доверху набитую соломой комнату.

В углу стоит прялка.

– Твой отец рассказал мне о твоих талантах, – говорит король. – Оказывается, кроме красоты у тебя ещё кое-что есть. Умение прясть из соломы золото, например. Это хорошо, хорошо. Ну, что стоишь? Приступай к работе. До утра спряди всю эту солому в золото. Не спрядёшь – прикажу тебе голову отрубить, не обессудь. Мне бесполезные подданные не нужны.

Король уходит, заперев за собой дверь, и Матильда остаётся одна.

Она садится на охапку соломы, тупо смотрит на прялку и снопы рядом с ней. Вначале Матильда думает, что это наказание ей за то, что она отказалась выходить замуж за того паренька с куриной грудью, Грот… Брод… как там его? Но потом вспоминает о том, какой хвастун и мошенник её отец, и ей всё становится ясно. Наплёл королю с три короба, а ей отдуваться теперь – хорошенькое дело! Вот почему она надменная такая, вот почему у неё ледяное сердце. Как ещё прожить-то с таким папенькой? Людям Матильда не верит, считает всех вокруг такими же лжецами, как её отец. Верит она только в свою красоту и потому, не жалея ни сил, ни времени, ухаживает за своими волосами, кожей, за фигурой следит – всё надеется, что обратит на неё внимание принц или герцог какой-нибудь, и вырвется она тогда из клетки, в которой её отец держит, и улетит, чтобы никогда в неё больше не возвращаться. Но пока что больше всего внимания на Матильду обращает только её отец. Хвастает на весь город, какая у него дочка красивая, буквально навязывает её всем богатым женихам, словно дойную корову какую-то. Долгое время Матильда отбивалась, отнекивалась от этих пропахших пивом уродов, но, когда отец пришёл к ней с приглашением от самого короля, решила съездить посмотреть – может быть, хоть этот на что-то годен…

И вот пожалуйста. Теперь нужно эту дурацкую солому в золото превратить, иначе ей голову отрубят. Не соломе отрубят, конечно, а Матильде. А она не то что солому в золото превращать, но вообще прясть не умеет, веретено в руках не держала никогда. В кои-то веки приходится признать, что прав был её отец, когда говорил, что девушка всё понемногу уметь должна – и пряжу прясть, и шить, и готовить, а она всю ставку на одну только свою красоту сделала, надеялась, что только она, красота, из отцовских когтей ей выбраться поможет. Ага, помогла, как же! Продал её папаша. Продал королю, которому, кстати, вовсе и не красота её нужна.

Матильде становится жаль себя. Так жаль, что она чувствует давно забытый жар в груди – и плачет, впервые за долгое время плачет навзрыд, и от этого ещё сильнее пугается.

Ах, нужно было ей выйти замуж за того пастуха… Гюнтера… или Готарда… или как там его звали? В любом случае выглядел тот парень как отпетый мерзавец, беспомощный к тому же. Впрочем, нет, лучше уж совсем без мужа, чем с таким… Геберхардом? Гумбертом? Но вот ведь как получилось – сказала она тогда «нет» этому… да неважно, как его… и оказалась здесь. Ну почему всё в жизни так по-дурацки устроено?

И тут, не щёлкнув замком и даже не приоткрывая дверь, в её комнате оказался странный маленький человечек.

Кожа у него красная, словно ошпаренная, усы чёрные, и шляпа тоже чёрная. Ходит как-то странно, сгорбившись, ножки тоненькие, тощие, а штаны на заду отвисают так, будто в них свёрнутый хвост запрятан. Смотрит он на Матильду своими тёмными, как ночь, глазами и говорит:

– Да, фрейлейн, вижу, попали вы в переделку. Но вам повезло, я-то как раз умею солому в золото превращать. Хотите сыграть со мной на золотую солому?

Он улыбается, показывая свои мелкие частые зубы, острые и блестящие, словно жемчужины.

– Ч-что?.. Как это сыграть? – спрашивает Матильда. – И кто вы вообще такой?

Спрашивает, хотя уже сама прекрасно понимает, кто перед нею.

Своей рукой – или, скорее, лапой с длинными красными когтями – человечек срывает с себя шляпу, и Матильда видит на его голове два небольших, но острых рога.

– Кто я? Дьявол, конечно, – небрежно говорит он и добавляет: – Впрочем, ты и так уже догадалась.

– И в какую игру ты предлагаешь мне сыграть? – невольно вздрогнув, спрашивает Матильда, тоже переходя с чёртом на «ты».

– Предлагаю тебе угадать моё имя, – отвечает дьявол. – Если угадаешь – буду тебе помогать.

– Играть с дьяволом одни только дураки садятся, – отвечает Матильда.

– Считаешь, что у тебя выбор есть? – усмехается дьявол. – Какой, позволь полюбопытствовать.

– Ангелам молиться, например.

– Ах ангелам… Но они, насколько мне известно, только хорошим девушкам помогают. Правильным. Ты хорошая? Правильная?

– Да, – не раздумывая, отвечает девушка.

– Это хорошо. Тогда скажи, почему здесь я, а не твои ангелы? Где же они?

На это у Матильды ответа нет.

– Ты не создана для рая, дитя моё, – вкрадчиво говорит дьявол. – Спросишь почему? Да потому, наверное, что ты никого не любишь кроме себя. А может, потому, что красоте поклоняешься, а не добру. Разные могут быть причины… Нет-нет, знаю, что ты сейчас хочешь сказать. Не надо. Не используй своего отца в качестве оправдания. У многих девушек отцы ещё хуже твоего, однако они, девушки эти, при всём при том что-то стараются сделать, не сидят, как ты, и не ждут, когда приедет принц на белом коне и спасёт их. Хотя, честно сказать, не понимаю, как ты выносишь жуткую вонь, которая идёт от грехов твоего папаши. И матери твоей, покойнице, просто удивляюсь. Хорошая, на первый взгляд, женщина была, но чтобы выйти за такого обормота… Обычно такие души потом в мои лапы попадают. Знаешь, перед тем, как сюда прийти, я проверил её душу. Так и есть, находится сейчас где-то на пятом круге ада и продолжает опускаться вниз. Хотя думает, что её место на небесах, бедняжка. Но нет, такие люди, как она, и на земле никогда хорошо не живут, и в рай после смерти тоже не попадают. Когда сопротивляешься боли, она лишь становится вдвое сильнее, таков закон. Не понимаешь, да? Ладно, тогда просто поверь, что твоя душа всё равно так или иначе попадёт ко мне, как это уже сделала душа твоей матери, как это вскоре сделает душа твоего отца. Так что давай всё-таки сыграем. Выиграешь – отсрочку получишь, поживёшь ещё здесь, на земле, будешь и дальше считать себя красивей всех и притворяться, будто тебя ангелы хранят. Ну а проиграешь… Да ничего при этом не потеряешь, по сути дела. Ну что, договорились? Вот и прекрасно. Говори, как меня зовут?

Матильда открывает рот, чтобы возразить, но дьявол добавляет, опережая её:

– Первое слово, которое ты произнесёшь, я приму за ответ.

Матильда проглатывает всё, что хотела сказать о том, что не хочет заключать сделку с дьяволом. И признавать, что всё сказанное им – правда, тоже не хочет. Не хочет, хотя отлично знает при этом, что её ангелы-хранители не придут. Нет, если они позволили всему зайти так далеко, то точно не придут.

– Люцифер? – без особой надежды спрашивает Матильда.

– О, какая жалкая фантазия! – стонет дьявол. – Люцифер! Он всего лишь слуга в стране, которой я правлю! Так, что-то вроде дворецкого или камердинера, и власти у него практически никакой. Он просто любит приписывать себе чужие заслуги, мои в первую очередь, но принять его за меня, спутать меня с ним только круглый дурак может. Ты, разумеется, должна умереть за такой бездарный ответ, но… Ладно, я понимаю, ты пыталась, умишко свой напрягала, поэтому я, так и быть, помогу тебе. Только цену придётся поднять, извини.

– И что за цена теперь будет?

Дьявол молча выхватывает прямо из воздуха ножницы, неровно, коротко обрезает Матильде волосы, и её роскошные золотистые локоны падают на пол, смешиваясь с соломой.

– Ну вот, – облегчённо вздыхает дьявол. – Теперь можно работать.

Пока Матильда, уткнувшись лицом в ладони, тихонько рыдает по своим волосам, дьявол деловито усаживается за прялку и начинает прясть солому. Вжик! Вжик! Вжик! Три раза крутанул веретено, и на нём полный, пышный моток золотой пряжи. Снял его, снова закрутил веретено – вжик! вжик! вжик! – готово! К тому времени, когда Матильда, устав плакать, поднимает голову, наступает утро, и вся солома уже спрядена, вместо неё комната завалена мотками золота. Дьявол исчез, а на его месте стоит король.

– Молодец, – говорит он, не обращая никакого внимания ни на остриженные волосы, ни на заплаканные глаза Матильды. Он видит только золото, и этот блеск ослепляет его. – Теперь иди отдохни, поспи немного, а потом тебя отвезут домой.

Прибегают горничные, тащат Матильду принять горячую ванну, потом ведут выбирать платье и украшения, чтобы пойти на завтрак, где ей подают жареную курицу, кокиль – металлическое блюдо с горячей закуской из рыбы, крабов, мидий и прочих морских чудес, а на десерт – роскошный шоколадный торт. Настроение у Матильды поднимается, особенно от торта. Дочь мельника улыбается, она снова чувствует себя принцессой. Ей даже кажется, что она сумела вырваться из цепкой хватки самого дьявола.

Ну а что в это время сам дьявол?

А маленький рыжий человечек тем временем наблюдает за отражением Матильды в прозрачном пузыре, который он держит в когтистой лапе, сидя возле зловонной бурлящей реки и посмеиваясь про себя.

Люцифер! Она назвала его Люцифер! Предсказуемо, конечно, и только лишний раз говорит о том, что чем красивее девушка, тем меньше у неё, как правило, мозгов. Наверное, у них весь ум в красоту уходит. Так что если дойдёт до следующего круга игры, её ответы, надо полагать, будут ещё смешнее и глупее. Остаётся лишь надеяться, что он состоится, этот второй круг.

Дьявол переходит к другому пузырю, в котором виден король. Он всё ещё стоит в заваленной золотой пряжей комнате, восхищённо потирает руки… но вот глаза короля меняют выражение, в них появляется жадный блеск. И он выходит из комнаты, кричит на ходу горничным, чтобы те немедленно вернули к нему Матильду.

Дьявол улыбается.

Всё идёт как задумано.

– По-моему, мне сказали, что отправят домой, – капризно заявляет Матильда, вновь оказавшись перед королём.

– Конечно, отправим, конечно, – успокаивает её король. – Только сначала мне нужно, чтобы ты ещё для меня парочку вязанок соломы в золото превратила. Ну что тебе стоит?

– Но позвольте, ваше величество, – упирается Матильда. – Это не пара вязанок! Тут в два раза больше соломы, чем в прошлый раз! Как же…

– А вот так! То была проба, а это уж настоящее испытание. И не перечь королю, иначе голову тебе прикажу отрубить. У тебя божественный дар, девочка моя, ты… Да, ты сродни сказочной золотой гусыне. А ей, как известно, самой судьбой предназначено золотые яйца нести. Вот и неси эти яйца. Королю своему неси, кому же ещё? Давай принимайся за дело. Утром увидимся.

И король уходит, заперев за собою дверь.

Матильда с тоской оглядывает комнату – она больше, чем дом, в котором она живёт с отцом, и от пола до потолка забита соломой.

«Нет, – думает про себя Матильда. – Тут даже дьяволу, пожалуй, не справиться».

– Плохо ты думаешь обо мне. Неправильно, – откликается на это дьявол. Вслух, само собой, откликается. Показывает, что чужие мысли для него как книга раскрытая.

А вот он и сам входит в комнату в своей высокой чёрной шляпе и мешковатых бриджах.

– Но если ты хочешь, чтобы я помог тебе, вновь попробуй угадать моё имя, – продолжает дьявол. – Только постарайся на этот раз вести себя умнее, чем вчера, потому что я тебя жалеть больше не намерен.

Хочется ли Матильде играть с дьяволом? Нет, конечно, однако другого шанса сохранить свою голову на плечах она просто не видит.

– Ну, – постукивает ногой дьявол. – Так как же меня зовут?

– Вельзевул! – выпаливает Матильда.

– А вот и нет! А вот и нет! – хохочет, ухает от удовольствия дьявол. – Вельзевул! Да он ещё мельче сошка, чем Люцифер! Вельзевул! Блоха у меня под хвостом, вот кто он такой, этот твой Вельзевул! Шут придворный! Он даже в глаза мне боится взглянуть, когда я мимо него прохожу. Эх, Матильда, Матильда! Неужели ты всерьёз думаешь, что великий дьявол – то есть я! – выбрал бы себе имя, похожее на те звуки, что лепечут во сне младенцы? Ну, Люцифер ещё ладно, ещё куда ни шло, но Вель-зель-вуль? Пи-пи-буль-буль? Даже не смешно! Тупица ты, Матильда. Надо бы оставить тебя умирать, пусть бы тебе король голову велел отрубить, но жаль мне почему-то тебя. Может быть, потому, что пришлось такой долгий путь сюда проделать, не знаю… Ну хорошо, я снова мог бы помочь тебе, только стоить это будет недёшево, сразу предупреждаю.

– Назови свою цену, – азартно выдыхает Матильда.

Вместо ответа дьявол протягивает к ней свою когтистую лапу и сворачивает Матильде нос, который становится после этого горбатым и съехавшим в сторону.

– Вот так гораздо лучше, – говорит дьявол. – Теперь можно и за работу.

Пока Матильда оплакивает свой сломанный нос, дьявол садится за прялку и прядёт, прядёт, прядёт золото. К утру соломы не осталось и следа, зато вся комната завалена мотками золотой пряжи. Дьявол исчез, на его месте вновь стоит король.

– Ну ничего себе! – восхищённо ахает он, не обращая внимания на сломанный, свёрнутый на сторону нос Матильды. Какой там нос, когда здесь столько золота!

– Ну, теперь-то я могу домой уйти? – плача, спрашивает Матильда.

– Конечно, – отвечает король. – Только разве ты не хочешь сначала познакомиться с моим сыном, принцем? Ему будет приятно видеть такую талантливую девушку, как ты. Он у меня высокий, сильный, красивый и богобоязненный. И холостой. Самый завидный холостяк во всём королевстве!

– С принцем познакомиться? – сразу перестаёт хныкать Матильда. – Конечно, хочу!

Снова набегают горничные, ведут Матильду купаться, переодеваться, но её встреча с принцем оказывается недолгой – и это ещё мягко сказано. Едва увидев неровные космы на голове девушки и её сломанный нос, благочестивый принц сразу узнаёт метку дьявола и бежит прочь, причём не только от Матильды. Он вскакивает на коня и вообще уезжает как можно дальше от отцовского замка.

А дьявол в своей тёмной пещере с ликованием следит за всем этим в пузыре, который заменяет ему волшебное зеркальце. Приятно, очень приятно видеть, как сильно напугала обречённая гореть в аду Матильда красавца и святошу-принца. О как побежал от неё!

Не будет «долго и счастливо» для Матильды.

Раньше ей нужно было головой своей думать и делать хоть что-нибудь, а не ждать сложа руки, когда за ней принц прискачет.

Ну а сейчас Матильда со всех ног несётся к карете, чтобы уехать, уехать отсюда поскорей, но…

Поздно!

Матильду нагоняет дворцовая стража. Девушку разворачивают и ведут обратно во дворец.

Что ж, всё правильно. В сказках всё всегда три раза повторяется. Уж не знаю почему, но это так. Традиция, видно, такая.

И в третий раз Матильде придётся угадывать имя дьявола.

Люцифер – было. Вельзевул – было. Что же тогда – Мефистофель? Левиафан?

Как много имён у дьявола. Как и дорог, ведущих в ад.

Бедная Матильда, с кем она связалась!

У неё злая душа, а зло никогда не побеждает.

Обо всём этом она размышляет, пока её ведут в новую, совершенно уже огромную комнату – скорее, зал, – где уже стоит король.

– Вот, – говорит он. – Собрали всю солому в моём королевстве, до последней соломинки. Превратишь её к утру в золото – возьму тебя в жёны. Сам возьму.

– А если не справлюсь? – уточняет Матильда.

Ей очень хочется услышать в ответ: «Ну и чёрт тогда с тобой, не возьму тебя в жёны, домой прогоню», но вместо этого…

– Не справишься – голову тебе велю отрубить, – буднично, безо всякого выражения говорит король и уходит, мурлыча себе под нос какую-то песенку.

Ну дальше всё идёт, как принято в сказках.

Сквозь запертую дверь является дьявол.

– У-у, сколько соломы натащили! – мычит он. – Ладно, условия игры ты знаешь, угадывай моё имя.

– Да какой смысл мне твоё имя угадывать? – возражает Матильда. – Если ты эту солому в золото превратишь, король в жёны меня возьмёт, чтобы я и дальше для него день и ночь за прялкой сидела. Я нашего короля раскусила. Он жадная тварь, злая и ненасытная.

– Но ведь ты сама себя в такое положение поставила, сама до такого довела, – замечает дьявол. – Замуж по любви только хорошенькие девушки выходят, однако тебе это уже не грозит. Кому ты теперь нужна с такими волосами и таким носом? Считай, что тебе повезёт, если за какого-нибудь могильщика или крысолова замуж выйти сумеешь.

Матильда бледнеет. Она всё ещё продолжает считать себя первой красавицей на свете.

– Да почему же за крысолова? – упрямо вскидывает она вверх свою уродливую голову. – Меня вот сам король в жёны взять готов.

– Король? – хихикает дьявол. – Но ты же сама сказала, что ему нужно только одно – чтобы ты золото ему пряла. А на то, как ты при этом выглядишь, ему совершенно наплевать.

– Это ты меня такой уродиной сделал! – огрызается Матильда.

– Ничего подобного, фрейлейн! Я всего лишь сделал так, чтобы внешний вид соответствовал вашему внутреннему… хе-хе… содержанию! – смеётся дьявол.

На это Матильде сказать уже нечего.

– Ну? Будешь имя моё угадывать? – спрашивает дьявол. – Если да, то давай поскорее, или я за другую какую-нибудь хорошенькую девушку возьмусь, которая сама с собой справиться не может. Таких девиц, знаешь ли, много вокруг.

Матильда тяжело вздыхает. Когда-то она была самой красивой девушкой в стране, и тогда же мужчины начали расставлять ей свои сети. Её собственный отец. Король. Дьявол, наконец. Они расставляли сети, а она каждый раз попадала, попадала в них и каждый раз надеялась, что её спасут. Вот до чего доводят сказки, которые учат, что красота – это добро, а добро, как известно, всегда побеждает. Так что стань красивой, и всё будет хорошо. Ага, как бы не так. Ложь это, ложь. Никто не спас её тогда. Никто, кроме неё самой, не спасёт и сейчас, когда она стала уродиной.

– Азазель? – наугад выстреливает Матильда.

– А вот и нет! А вот и нет! – хохочет дьявол. – Вы, люди, столько имён мне надавали, что всех и не упомнить. Много имён придумали, нет среди них лишь одного – правильного! Назови его, и это я буду тебе принадлежать, а не ты мне. Но имя моё – тайна, которую ты никогда не узнаешь. Так что придётся снова тебе заплатить, если хочешь, чтобы я помог тебе.

– Тебе всё ещё мало того, что ты со мной сделал? – вспыхивает Матильда.

Дьявол обдумывает её слова, затем отвечает:

– Хорошо. Я больше не причиню вреда тебе. Лично тебе. Я превращу эту солому в золотую пряжу, но за это возьму твоего первенца и сделаю с ним всё, что захочу. Договорились? Обещаешь?

Матильда упирается. Душа её матери уже досталась дьяволу, и душа её отца тоже, да и самой Матильде одна дорога – в ад. Но теперь дьявол и на следующее поколение её семьи свою лапу когтистую наложить хочет! И нет в дьяволе ничего, за что уцепиться можно было бы. Ни добра, ни сострадания, ни милосердия. Да и откуда им там взяться-то, впрочем? Дьявол никогда ничего никому не отдаёт, он может только брать, отнимать, хватать и не остановится, пока не вычерпает всё до конца, оставив в душе своей жертвы одну только боль. Матильда полна решимости разорвать эту цепь. Найти в себе доброту – ту самую доброту, которая поможет ей призвать на помощь ангелов. Доброту, которая спасёт её ещё не рождённого ребёнка от ада. Но для этого ей необходимо каким-то образом продержаться на плаву ещё один день.

– Договорились. Обещаю, – говорит она.

Дьявол наносит ей на руку чёрную метку – напоминание об их сделке. Затем садится за прялку и до утра прядёт солому.

Когда утром в комнату приходит король, он видит, что вся она заполнена золотой пряжей. Его желание исполнено. Через несколько дней король женится на Матильде, и дочь мельника становится королевой.

Спустя год она родила мальчика и только теперь впервые почувствовала любовь. Настоящую любовь. Но вместе с нею пришёл и страх. Тоже настоящий. Каждую ночь она прижимает к себе спящего сына, боясь, что его заберёт дьявол. Но тот не показывается, и постепенно страх королевы притупляется, она всё реже вспоминает о дьяволе, а спустя какое-то время вообще забывает о нём…

Вот тогда-то он и появляется – излюбленный приём нечистой силы.

Как водится, приходит дьявол посреди ночи, и королева в ужасе просыпается.

– Уходи! – кричит она, прижимая к себе сына.

– Прошу прощения, ваше величество, но позвольте спросить, что это за пятнышко такое у вас на тыльной стороне ладони? – с кривой ухмылкой спрашивает дьявол. – Уж не знак ли это некоего… обещания?

Королева бросается к двери, чтобы позвать стражу – хотя какая стража может помочь против сил ада? Дьявол легко, шутя выдёргивает у неё из-под ног ковёр, королева падает на пол, а вырвавшегося у неё из рук и взлетевшего в воздух ребёнка ловко подхватывает дьявол и моментально закрывает ему кричащий ротик своей лапой.

– Прошу тебя, – всхлипывает Матильда. – Я отдам тебе все богатства нашего королевства, всю его казну, всё, что хочешь…

– Казну! – хмыкает дьявол, нежно поглаживая мальчика по головке своей свободной лапой. – Да зачем она мне, твоя жалкая казна! Для меня твой сынок гораздо интереснее!

– Ну что, что ты хочешь? – стонет Матильда.

Дьявол раздумывает, покусывая себе губу. Эта игра уже принесла ему две души. А поскольку в сказках всё по традиции повторяется трижды, то…

– Ну ладно, – говорит он. – Даю тебе три дня, чтобы угадать моё имя. Если к концу третьего дня ты его узнаешь, получишь своего ребёнка обратно. Может быть. А не угадаешь – заберу к себе и твоего следующего ребёнка.

Он посылает королеве воздушный поцелуй и исчезает. Вместе с её первенцем.

Матильда бросается к королю. Объясняет, что их сына похитил дьявол и не вернёт, если в течение трёх дней они не узнают его настоящего имени.

Король привык давать испытания другим, но сам их проходить не умеет и потому объявляет, что найти пропавшего ребёнка должна сама Матильда, что это её проблема и что если она не справится с ней…

Ну, дальше всё ясно, можно не продолжать. Голову ей отрубят. Король один, а желающих стать королевой хоть пруд пруди, так что остаться в одиночестве ему не грозит. Найдёт себе подходящую жёнушку, за которой черти хотя бы гоняться не будут.

Матильда бежит за помощью к дворцовым стражникам, но они открещиваются от неё, не хотят связываться с дьяволом. Боятся. И горничные боятся, и кухарки тоже. Она даже к отцу за помощью идёт, но тот тоже отнекивается. А знаете почему? Потому что король ему уже задание дал и обещал за это хорошо заплатить. А задание это – начать присматривать для короля новых невест, одна из которых нынешнюю королеву заменит, когда той палач отрубит голову. Отец Матильды согласился, разумеется: за такие хорошие деньги кто ж не согласится, а?

Так что осталась Матильда одна со своим горем.

Это в сказках принцы и рыцари толпой на помощь в таких случаях спешат, а в жизни всё несколько иначе.

Так что Матильде, если она хочет победить дьявола, самой для себя принцем стать приходится.

В первый день она, переодевшись крестьянкой, ходит по рынкам, разговаривает с лавочниками, местными пьянчужками и бездомными бродягами, спрашивает, не знает ли кто из них имя дьявола. Чаще всего после этого от неё шарахаются, но кое-кто делится с нею своими мыслями на этот счёт, и Матильда записывает все имена в надежде, что среди них, быть может, и правильное имя попадётся.

Ночью к ней приходит дьявол, прижимая к своей груди её сына, обнимая его, как родного.

– Ну? – спрашивает он.

– Риммон? Молох? Дракула? – спрашивает Матильда.

– Нет, нет и снова нет, – отвечает дьявол. – Ещё два дня!

И исчезает в темноте.

Матильда скрипит зубами, однако сдаваться не собирается.

На второй день королева вновь переодевается простолюдинкой и отправляется на окраину королевства, где люди живут в деревеньках, затерянных в самых глухих, самых тёмных уголках дремучего леса. Матильда спрашивает там старожилов, не знают ли они имени дьявола, и записывает их ответы.

Ночью вновь является дьявол с мальчиком на руках.

– Чемош? Бафомет? Нихаса? Мастема? – спрашивает Матильда и слышит в ответ:

– Нет, нет, нет и ещё раз нет. Остался один день! Последний!

И дьявол вновь исчезает.

Не дожидаясь утра, Матильда берёт лошадь и отправляется в горы, туда, где её никто не может найти. Встречает там рассвет, думает о своей жизни, ищет тот момент, когда она проскочила нужную развилку, чтобы идти дальше по ложному пути. Она молится о своей душе, просит ангелов-хранителей вернуть её на прежнюю, правильную дорогу в жизни. Тишина плывёт над миром. Ни единого слова, никакого знамения не получает в ответ Матильда. Скоро наступит ночь и настанет время их последней встречи с дьяволом. Когда Матильда возвращается домой через лес, она оказывается в середине внезапно вспыхнувшего лесного пожара. Матильда пытается вырваться из огня, но пламя всё теснее обступает её, стягивает свою огненную петлю. Матильда понимает, что это конец, что она никогда больше не увидит своего сына, не поцелует его. Не сможет даже попрощаться с ним. В последние мгновения, перед тем как сгореть, она молится о том, чтобы занять место своего мальчика в руках дьявола, освободить душу сына из его сетей. Огонь, ревя, набрасывается на Матильду…

И тут его сбивает обрушившийся с неба проливной холодный дождь.

Матильда с благодарностью смотрит вверх, в небо, а струи дождя заливают ей глаза, стекают по щекам, по шее…

Последнее благословение свыше.

Оказавшись в своей спальне, Матильда ждёт появления дьявола, и он приходит в свой урочный час. У дьявола на руках, как всегда, сын Матильды, но сегодня он хнычет.

– Нуте-с, – говорит дьявол. – Последняя попытка. Так как же меня зовут?

– Прежде чем я попробую догадаться, дай мне обнять моего сына и попрощаться с ним, – просит королева.

Дьявол, при всей его жестокости, устоять перед мольбой матери не в состоянии.

Он отдаёт мальчика королеве, она прижимает его к своей груди, и сынишка сразу же успокаивается, затихает, гладит Матильду своими крошечными пальчиками. Слёзы матери каплями дождя падают на щёчки мальчика, она целует мальчика и благословляет его, желая ему стать отважным и терпеливым, добрым и справедливым, и никогда не лишаться милостивой помощи ангелов-хранителей.

В ответ ребёнок что-то тихо бормочет ей на ухо. Детский лепет. Странные звуки, которые вместе с тем похожи… на имя.

Да, на имя!

– Пора, – говорит дьявол и протягивает свои когтистые лапы, чтобы отобрать сына у матери.

– Погоди, – останавливает его Матильда. – Румпель… штильц… хен.

Дьявол застывает на месте, словно громом поражённый.

– Это ведь твоё имя? – спрашивает королева. – Румпельштильцхен?

С треском разрываются штаны дьявола, и из них вываливается его хвост.

– Это он! – кричит дьявол, тряся своими рогами и надувая щёки. – Это он тебе сказал!

Но сделка есть сделка, и насчёт подсказок со стороны ребёнка в её условиях ничего не сказано.

Матильда обнимает своего мальчика.

Маленький краснокожий дья… нет, назовём уж его теперь по всей форме – Румпельштильцхен с такой яростью топает своим правым копытом, что проламывает пол и проваливается в него по пояс. Старается выбраться назад, но у него ничего не получается. Он умоляюще смотрит на Матильду, просит её помочь, но она не двигается с места. Теперь у дьявола есть имя, а значит, у него есть и начало, и… конец. Румпельштильцхен хочет наложить на Матильду проклятие, но вместо слов у него изо рта только брызжет слюна и валит вонючий чёрный дым. Дьявол обеими руками молотит себя по ноге, всё сильнее краснеет от натуги, а заканчивается всё это тем, что, изо всех сил потянув за торчащую наружу ногу, Румпельштильцхен разрывает себя надвое.

Прибежавшие на крик стражники находят лишь рваные маленькие штаны – это всё, что осталось от грозного владыки преисподней.

Тем временем прямо на глазах меняется Матильда. Нос её выпрямляется, разглаживается, волосы красивыми локонами ложатся на плечи, нежной, матовой становится шершавая кожа. Обласканный материнской любовью, её сын вскоре вырастет большим и сильным, станет красивее любого принца. Вот что делает с нами любовь, бескорыстная любовь, сильнее которой нет ничего на свете.

Что же касается короля, то однажды он отправляется на охоту со своим новым приятелем – отцом Матильды, и там, в лесу, на них падает подгнившее дерево. Вскоре их обоих находят мёртвыми прямо под его стволом.

Несчастный случай, что тут расследовать, всё и так ясно.

Короля и отца Матильды хоронят рядом друг с другом, в соседних могилах, и по воскресеньям она приходит сюда, чтобы положить цветы.

Но в последнее воскресенье перед Рождеством происходит нечто странное – обе могилы бесследно исчезают, на их месте остаются лишь две больших чёрных дыры, уходящие глубоко-глубоко под землю, и там, на дне этих ям, чудятся отблески багрового адского пламени.

Питер Пэн

«Дорогой мой, пою тебе песню любви.

– Спой песню любви, – именно так говорила мне моя мать, когда я чувствовала себя подавленной в те первые дни после Неверленда. – Спой песню любви, и дух твой воспарит.

Возможно, о том, что я влюблена в Питера Пэна, она поняла ещё раньше, чем я сама.

Мне было всего двенадцать, когда Питер впервые унёс меня в тот прекрасный мир за облаками, мимо Полярной звезды, мимо архипелага островов, которые каждый ребёнок знает как свои пять пальцев. Неверленд. Волшебная страна, которую населяют пираты, русалки, феи, воинственные кланы, дикие звери. Все они вызваны к жизни мечтами детей, которые искренне верят в них. Юные мечты – это топливо и строительный материал Неверленда, именно они делают эту страну такой яркой и удивительной, такой необыкновенной. Неверленд постоянно меняется. Одни острова исчезают, вместо них появляются новые – это зависит лишь от того, о чём именно сейчас мечтают юные фантазёры, а они зачастую думают совершенно одинаково, даже если живут по разные стороны Солнца. Последние новости, которые мне удалось услышать о Неверленде, таковы. Феи потеряли почти всю свою территорию из-за нашествия гигантских жуков. Пиратский остров продолжает расти, всё дальше вторгаясь в русалочью лагуну. Многие кланы воинов заменены стадами динозавров-людоедов. Но ещё более странными кажутся мне перемены в Неверленде, за которые несу ответственность лично я. Это новый вид большой белой птицы, которую зовут Венди. Гигантские швейные напёрстки, таинственным образом омывающие берега. И, наконец, появившиеся группы молодых девушек, которые бродят по острову в поисках потерянных мальчишек, чтобы вернуть их матери.

Знаешь, сказочная история моего пребывания в Неверленде стала настолько знаменитой, что о ней узнаёт буквально каждый достаточно подросший ребёнок. Так что дети мечтают обо мне и о моих чудесных приключениях с такой силой, и их так много, этих детей, что теперь история Питера и Венди стала неотделима от всей истории Неверленда, стала частью самой этой волшебной страны.

Впрочем, как и у всех сказок, у этой истории был конец, и он наступил в тот день, когда Питер Пэн привёз меня и моих братьев Майкла и Джона назад, в Блумсбери, где постоянно дует холодный ветер, а небо затянуто серым туманом. Здесь мы с годами превратились в самых обычных ворчливых чёрствых стариков, постепенно забывая обо всём, что связано с Питером и Неверлендом.

Однако это ещё не конец истории. Точнее, не настоящий её конец.

А о нём, настоящем конце, никто не знает, кроме меня, поэтому…

Короче говоря, позволь мне начать с самого начала. Или, если хочешь, с начала конца.

С самого раннего детства мне было предназначено стать матерью. Да, с самого детства, это любой подтвердить может. Для начала я взяла под своё командование своих младших братьев, Майкла и Джона. Иди чистить зубы! Почему чумазый такой? Умываться! Это кто из вас оставил кабачок на своей тарелке? Доесть его немедленно! Убери свои ботинки! Мама считала, что я глупостями занимаюсь, а вот отец, пересчитывая в углу заработанные за сегодняшний день монеты, с довольным видом кивал головой, приговаривая: «А что, когда-нибудь из неё хорошая жена выйдет!»

Так что неудивительно, что именно моё окно выбрал Питер для приземления. Он опустился на подоконник, и я увидела перед собой красивого мальчика, который с этой секунды стал моим принцем, а он… К сожалению, во мне Питер видел только гувернантку для своих потерянных мальчишек, которая будет поднимать им настроение, вытирать сопливые носы и штопать порванные носки. Ну, всё правильно, для чего же ещё нужны девчонки! Из этого тупика мы с Питером так никогда и не смогли выбраться – я хотела его любви, он же хотел от меня работы и только работы. Стоит ли после этого удивляться тому, что он спутал мой поцелуй с напёрстком! Помните тот случай? Он в книжке описан. Я сказала Питеру, что поцелую его, а он мне раскрытую ладонь протянул. Ну и пришлось положить ему в руку напёрсток, который у меня случайно в кармане завалялся. Вот и носил потом Питер мой напёрсток у себя на шее и считал, что это и есть поцелуй. Впрочем, ладно.

Чем сильнее я влюблялась в Питера, тем хуже шли мои дела, а это, как вы, наверное, сами знаете, первый признак того, что ваши отношения обречены на неудачу. Меня похищали пираты, потерянные мальчишки стреляли в меня стрелами, влюблённая в Питера фея Динь-Динь кипела от ревности и замышляла погубить меня… Короче говоря, я решила, что с меня хватит, и вернулась домой. Поставила точку на истории Питера и Венди, и тогда впервые моё сердце было разбито. Взрослая жизнь с удовольствием нанесла мне свой первый ядовитый укус. Вернувшись домой, я металась из стороны в сторону, словно дикая кошка: наводила порядок в шкафах, штопала носки, которые давно пора было выбросить, покрикивала на братьев, чтобы они прибирали за собой игрушки и перестали с тоской смотреть на облака.

– Спой песню любви, – мягко подбадривала меня мама. – Спой.

Но петь мне не хотелось. Ведь любовь – это сказка, а для меня сказки кончились, я стала слишком стара для них.

Однако Питер от меня ещё не отступился. Он пришёл однажды ночью, чтобы снова похитить меня. Потерянные мальчишки скучали по своей Венди, и он обещал вернуть её им. Увидев Питера, я закричала от неожиданности, на крик прибежала моя мама, схватила Питера, привязала его к спинке кровати и принялась строго отчитывать, словно он был её сыном. В конце концов они с мамой договорились, что я буду летать в Неверленд каждый год на одну неделю, в начале весны, чтобы привести в порядок самого Питера и его мальчишек. Как сказала мне потом мама, у неё не было особого выбора, потому что Питер оказался самым настоящим дельцом и маленьким шантажистом, и она решила, что лучше уступить ему эту неделю в году, чем каждую ночь волноваться: украдёт он меня или нет. Так-то оно так, но я сильно подозреваю, что решающее слово сказали здесь мои взгляды и печальные вздохи, и мои песни о любви, которые я уныло тянула теперь целыми днями напролёт. Короче говоря, мама поняла, что лучше уж отпускать меня в Неверленд на побывку, чем смотреть на то, как я страдаю.

Первые несколько поездок в Неверленд были просто восхитительными. Питер знал, что я приехала всего на семь дней, и потому с места в карьер тащил меня на поиски приключений. Был год, когда он украл для меня драгоценную чёрную жемчужину у русалок, из-за чего мы с ним попали в плен к морскому королю и нас заковали в трюме его брига. Но я заколдовала большую семью морских коньков, и они нас выручили. Ещё был год, когда Питер сварил зелье по ведьминому рецепту – оно, это зелье, должно было повернуть время вспять. Питер надеялся, что это позволит надолго, почти до бесконечности растянуть мою неделю в Неверленде. Но дело закончилось тем, что просто мы сами с Питером уменьшились до размера лягушки. Помню ещё год, когда Питер накормил меня Хихикающими Вигглами – это маленькие такие светящиеся лесные червячки, которые, если их проглотить, заставляют тебя смеяться без умолку. Тогда мы с Питером разбудили своим смехом всех диких зверей, которые потом гнались за нами на суше и на море. Ну а заканчивалось каждое такое приключение тем, что либо Питер спасал меня, либо я спасала Питера, а потом мы сломя голову мчались к Полярной звезде, чтобы успеть вернуть меня домой до исхода седьмого дня нашей «законной» недели. Недели, воспоминаниями о которой я буду жить до следующей весны.

Но вот наступил год, когда мне исполнилось шестнадцать, и всё изменилось.

В назначенное время Питер привёз меня в Неверленд, но теперь смотрел на меня с отвращением.

– Как ты постарела, – сказал он.

Для Питера не было ничего отвратительнее, чем старость. Любой заблудившийся мальчишка, обнаруживший однажды утром волосок или прыщик на подбородке или почувствовавший, что у него начинает меняться и становиться ниже голос, был обречён. Вскоре он навсегда исчезнет. Питер называл это «прореживанием стада» и «законом природы». На самом деле он сам убивал таких мальчишек, и все мы знали об этом. Вот и на моё расцветающее девичество Питер смотрел так неприязненно, словно готов был убить меня. И убил бы, наверное, если бы не знал, что дольше чем на неделю я в Неверленде не задержусь. Тогда же меня в очередной раз похитили пираты, но теперь Питеру на это было наплевать.

Капитан Крюк к тому времени был уже мёртв – Питер Пэн собственноручно скормил его крокодилу, – а из той старой команды в последней битве между Питером и Крюком уцелели лишь трое. Боцман-ирландец Сми, джентльмен Старки, похищенный какими-то островными кланами, и первый лейтенант Скаури. Вскоре Сми набрал новую команду из красивых грубиянов с коротко остриженными волосами и вечно недовольными лицами – эти новые пираты очень напоминали мне вернувшихся с войны молодых парней, которых я видела у себя дома, в Англии. Так вот, эти новые пираты, которыми командовал Сми, похитили меня, притащили на свой корабль и привязали к мачте, ожидая, что Питер бросится меня спасать и начнётся славная битва. Но прошло два дня, а Питер всё не появлялся, и Сми озадаченно почёсывал свою лысую голову, глядя в подзорную трубу.

Ну что, вам жалко меня? Думаете, что я дрожу от страха, находясь под бдительным присмотром сурового Скаури? Ну как вам сказать…

Скаури был, наверное, самым преданным капитану Крюку членом его команды, а значит, относился к Питеру с глубочайшим презрением и отвращением. Вероятно, именно поэтому его и назначили моим персональным стражником, знали, что весело мне с ним не будет. Скаури был довольно страшноватым на вид парнем лет восемнадцати с бледно-розовой кожей, тяжёлыми веками, бугристым носом и покрытыми первой жёсткой щетиной щеками. В первый день он стоял напротив моей мачты, прислонившись спиной к перилам фальшборта, и часами не мигая смотрел на меня своими тёмными, как ночь, глазами. А когда вся команда разошлась по кубрикам спать, он огляделся по сторонам, вытащил из-за пояса свою саблю и направился ко мне. Я решила, что он хочет разрубить меня пополам, но вместо этого Скаури перерезал верёвки и освободил меня.

– Присядь, – коротко сказал он.

Я повиновалась, но не потому, что послушалась приказа, просто у меня ноги устали целый день стоять у мачты. Корабль покачивался на якоре возле берега, причём так близко, что до палубы дотягивались тени от болотных мангровых деревьев, сквозь ветви которых я могла разглядеть угольно-чёрное, усыпанное искорками звёзд ночное небо.

Скаури протянул мне кувшин с водой и сухарь с ломтем солонины. Сухари и вымоченная в соляном рассоле говядина считаются, как известно, классическим пиратским блюдом.

– Устала, наверное, – проворчал он. Довольно добродушно проворчал, впрочем. – Набей себе брюхо и спать ложись. А я за тобой присмотрю.

– Ты мне не мать присматривать за мной, – огрызнулась я. – И нечего командовать, что я должна делать, чего не должна. С меня для этого Питера достаточно.

– Питер – просто подлый, вредный мальчишка, который бросил тебя. Так-то вот, – сказал Скаури. – Впрочем, чему тут удивляться? Он же ни о ком не думает, кроме себя.

Спорить я не стала, потому что это, как ни печально об этом говорить, было правдой.

Про себя я отметила, что Скаури говорит не так, как другие пираты, – ровно, чётко, выговаривая все гласные. И фразы правильно строит, а самое главное – умеет обходиться без «солёных» словечек, хотя у пиратов речь почти из них одних и состоит. Да, наверняка он в школу ходил, этот Скаури. А может, даже окончил её.

– Как тебя занесло на пиратский корабль? – спросила я.

– А как тебя угораздило стать девчонкой такого мерзавца, как Питер? Это жребий у меня по жизни такой выпал, – парировал Скаури. Должно быть, он заметил, как я нахмурилась, потому что вздохнул и присел прямо на палубу напротив меня. – Хочешь, чтобы я рассказал тебе свою историю? Хорошо. Я родился в адском местечке под названием Кровавый Ручей. Отец мой был настоящим чудовищем, и как только мне исполнилось десять, я сбежал от него. Шериф поймал меня и запихнул в сиротский приют, откуда меня продали директрисе пиратской школы в Блэкпуле. Это совершенно замечательное заведение, где готовят будущих пиратов. Лучших выпускников направляли по традиции на «Весёлый Роджер», корабль капитана Крюка, потому что сэр Джеймс Крюк был человеком уважаемым, образованным и отличался хорошим вкусом, так что ему по праву доставались сливки от той блэкпульской школы. Одним словом, я впрягся в учёбу, изучил всё, что было нужно: географию, математику, астрономию, историю, морское дело и морское право, – и меня направили на «Роджер». Я был тогда в самом расцвете сил и в зрелом возрасте – двенадцать лет. Экипаж у Крюка менялся часто, до десяти человек в месяц. Кого-то сам Крюк мог убить за любую провинность, кто-то погибал во время стычек с Питером Пэном. Стычки эти случались не реже одного раза в неделю, а то и чаще. На «Роджере» я поначалу был самым младшим по званию, но сумел продержаться в живых дольше остальных и довольно скоро дослужился до звания лейтенанта и сделался первым помощником Крюка. Говорят, что Крюк мёртв, только это, по-моему, чушь полнейшая, потому что капитан Крюк погибал уже много раз, но всегда возвращался. Его кровь не похожа ни на твою, ни на мою, она очень странного тёмного цвета, словно капитан Крюк не человек вовсе, а дьявол. Правда, сейчас Крюка нет – то ли пока, то ли совсем, не знаю, и командует кораблём Сми, но капитан из него так себе, поэтому и команда наша сейчас не та, что при Крюке. Так, скучающие старички, гоняющиеся за приключениями и неприятностями только для того, чтобы тоску свою развеять. Честно говоря, мне интересно, не перерос ли я всё это точно так же, как ты.

– Ну, не думаю, что мне самой когда-нибудь удастся перерасти Неверленд, – возразила я.

– Конечно, не думается, – хмыкнул Скаури. – Хотя ты это уже сделала. Как ты думаешь, почему Питер больше тобой не интересуется? Не хочет даже видеть тебя? Да потому, что понимает, что скоро наступят такие времена, когда ты найдёшь свою настоящую любовь, и это будет какой-нибудь тупица из твоего, а не нашего мира. Он будет носить красивую одежду, работать где-нибудь в банке. Ты выйдешь за него замуж и забудешь про Неверленд. Забудешь о том, что это место для тебя вообще когда-то существовало.

Его слова о Питере больно ужалили меня, и я выпрямилась, глядя прямо в глаза Скаури.

– А что, если моя настоящая любовь живёт в Неверленде? Тогда он поймёт, что я – именно та, с кем он должен связать свою жизнь. Поймёт, поймёт, это лишь вопрос времени! И тогда я останусь здесь навсегда.

– Ты Питера имеешь в виду? Это Питер Пэн – твоя настоящая любовь? – усмехнулся Скаури. – Заблуждаешься, моя дорогая. Ты посмотри, во что превратилась Динь-Динь, пытаясь завоевать его сердце. Когда-то она такой яркой феей была, а теперь усохла, погасла и стала похожа на маленькую злобную дворняжку. Раньше ей думать надо было! Вот и ты задумайся, пока не поздно. Пойми, наконец, что единственный человек, которого Питер смог бы полюбить, – это он сам… Хочешь ещё? – спросил он, указывая рукой на сухари и солонину.

Я отрицательно покачала головой и промолчала.

– Ну тогда… – сказал Скаури.

Он вытащил что-то из своего кармана.

Голубой цветок, обнимающий своими лепестками скрытый в его сердцевине мерцающий матовым светом плод.

– Восторг русалки, – пояснил Скаури. – Он цветёт только один день в году на ветвях подводного дерева, и вкус у него невозможно сравнить ни с чем. Удивительный. Его мы украли во время нашего последнего рейда. Предполагалось оставить его для того пирата, который первым нанесёт удар Питеру, когда тот явится тебя спасать, но поскольку этого не произойдёт…

– …то ты отдашь его мне? – закончила я, глядя на сочный плод и сглатывая слюнки.

– Если обещаешь, что мы с тобой ещё встретимся, – улыбнулся Скаури.

В этот миг ему в плечо впилась стрела.

Потерянные мальчишки во главе со своим одетым в сшитый из листьев бамбука наряд вожаком ворвались на корабль, разбудив своими громкими криками пиратов.

Очевидно, Питеру, как и пиратам, тоже стало скучно.

Что там было потом, я помню очень смутно. В конце концов Питер увёз меня с «Весёлого Роджера», и остаток недели я провела, играя роль матери для его потерянных мальчишек. Сам Питер при этом никакого интереса ко мне не проявлял, а когда седьмой день моего пребывания в Неверленде закончился, молча отвёз меня через Полярную звезду домой, где я вернулась к своей семье, школе, к своей обычной жизни.

Следующей весной Питер за мной не пришёл.

Он не пришёл, и, что самое странное, я не обиделась и не возражала. К этому времени я поняла, кто он такой, этот Питер Пэн. Мальчик-Который-Никогда-Не-Вырастет. Возможно, Скаури был прав, и в один прекрасный день я найду свою настоящую любовь в каком-нибудь парне из Блумсбери. В парне, который носит галстук и не умеет летать. Что ж, пришло время отпустить от себя Неверленд. Отпустить навсегда.

Но затем настала та весенняя ночь, когда мне в окно ударил странный свет. Ни Майкл, ни Джон не проснулись, и я одна выскользнула из постели, подбежала, прижалась лицом к стеклу. Мерцающий свет становился всё ярче, всё сильнее…

Затем в поле зрения появилась лестница.

Я подняла голову и увидела «Весёлый Роджер», плывущий над моей головой в сверкающем облаке волшебной пыли. Это с его палубы свисала лестница, которую я заметила. Только это не лестница, конечно, была, а трап.

На палубе стоял Скаури, и глаза его светились ярче, чем звёзды на небе.

Забравшись по трапу на палубу, я увидела в руке Скаури знакомый голубой плод.

– Ты его забыла в прошлый раз, – сказал Скаури.

– И ты сохранил его для меня? – спросила я, обмирая от восторга.

– Глупости-то не говори, – хмыкнул в ответ Скаури. – Восторг русалки портится точно так же, как любая груша или яблоко. Нет, я вновь спустился на дно океана, чтобы сорвать для тебя новый, свеженький. А потом пришлось своровать у фей целый мешок волшебной пыли, чтобы прилететь сюда на «Роджере». Короче, пришлось повозиться.

Я внимательнее присмотрелась к Скаури. На этот раз он был одет очень чистенько, в красивом коричневом бархатном камзоле и аккуратно заправленной под ремень рубашке. Лицо умытое, и пахло от Скаури очень приятно – мёдом и какими-то пряностями. Одним словом, он тщательно собирался на свидание.

Он протянул мне маленький мерцающий голубой плод.

– Вот, – сказал мне Скаури. – Бери, закрой глаза и откуси кусочек. Бери, бери, не зря же я такой путь проделал, чтобы тебя угостить.

Я взяла голубой плод, отогнула лепесток, закрыла глаза и откусила.

Описать его вкус словами действительно невозможно, пожалуй, но я всё же попытаюсь. Он одновременно терпкий и мятный, тёплый и ореховый, и влажный, и густой, словно весенний лес после дождя. Он насыщенный и совершенно незнакомый, волнующий, от него чаще начинает биться твоё сердце в груди, и что-то начинает происходить с твоим разумом и телом – они словно раскрываются для новых, невиданных прежде возможностей. Ты словно становишься другой, способной всё совершить и всё охватить умом, а потом приходит пора открыть глаза – как раз вовремя, чтобы вспомнить про человека, который подарил тебе этот незабываемый миг. Вот он, этот человек, стоит, омытый лунным светом, на палубе пиратского корабля, и в его глазах отражается вся бесконечность Вселенной…

А потом вкус исчезает, растворяется, но не до самого конца, сохраняя долгое послевкусие, заставляя ум острее замечать всё, что происходит вокруг. И только тут до меня доходит вдруг, что мы со Скаури одни и никого, кроме нас, на «Весёлом Роджере» нет.

– Погоди, а где же все? – спросила я.

– Экипаж, ты имеешь в виду? Они заняты разборкой с береговой мафией, – небрежно ответил Скаури. – Я сказал им, что буду дрейфовать вдоль побережья. Гоняться за мафией они будут до самого рассвета, так что время у нас есть.

В ту ночь, когда «Роджер» скрылся в облаках над Блумсбери, мы со Скаури расположились в гамаке, который он натянул среди звёзд, и пили шипучий персиковый сидр. Его, кстати, Скаури тоже сделал сам.

– До чего он унылый, этот ваш мир. Есть ли в нём хоть капля веселья? – спросил он, вглядываясь в ряды освещённых луной крыш. – Отсюда всё выглядит таким… однообразным. Квадратным, что ли.

– Ну, это как посмотреть, – ответила я. – Когда веселья слишком много, это тоже теряет смысл. Всё равно что жить на одних конфетах и шоколаде, а не приберегать их для особых случаев. Только тогда они действительно будут в радость. Во всяком случае, так говорит Нана. Или мне кажется, что она так говорит. Знаешь, собаки, они как люди, тоже порой бывают тупыми.

– Кто такая Нана? – спросил Скаури.

– Наша нянька. Я, конечно, знаю, что особого смысла держать собаку в няньках нет, но…

– Почему нет? Очень даже да. Собаки – это самые лучшие няньки на свете, – улыбнулся Скаури, словно напоминая мне о том, что в мире, откуда он пришёл, не существует правил. Вообще никаких.

Но я тем не менее думала в тот момент именно о правилах, тех правилах, которые нарушала. Ведь я предала Питера, оказавшись здесь, на корабле капитана Крюка, – разве это не грубейшее нарушение правил игры? Да, я знала, что должна чувствовать себя виноватой, а как же иначе? Ведь Питер был моей первой любовью, а Скаури – одним из его врагов. Однако чувство вины не появлялось. Очень уж трудно корить себя за что-то, когда тебе так хорошо!

– Ты прав, – вздохнула я, возвращаясь к началу разговора. – Мой мир действительно… квадратный.

Рука Скаури коснулась моей руки, и я подумала, что это произошло случайно, но она никуда не делась, осталась на месте. Наши со Скаури пальцы медленно переплелись.

– Питер нам говорил, что ты его целуешь, – сказал Скаури, и я резко повернулась к нему. – Это было в тот раз, когда мы с пиратами захватили его. Хвастался, что получил девичьи поцелуи, а когда мы спросили, от кого они были, Питер показал нам твой напёрсток для шитья, который он носит на шее. И добавил ещё, что это был самый лучший поцелуй, который он когда-либо получал в жизни.

Мы со Скаури переглянулись, а затем дружно расхохотались.

– Он дурачок, ничего не понимает, – сказала я.

– Ага, – согласился Скаури.

Мы замолчали. Скаури неподвижно сидел на прежнем месте, над нами мерцали ночные звёзды.

Как попросить мальчика, чтобы он поцеловал тебя? По-настоящему поцеловал. Как дать ему понять, что он может сделать это?

Пока я набиралась смелости сказать об этом, стало уже слишком поздно.

Темнота стремительно начинала отступать, открывая дорогу рассвету. Пора возвращаться домой.

– Вернись за мной, – сказала я. – В первую весеннюю ночь. Моя мать подумает, что это Питер, и тогда у нас будет целая неделя. Целая неделя только вдвоём – ты и я.

Я ожидала, что Скаури сразу же согласится, улыбнётся, к своей груди меня прижмёт, но вместо этого он нахмурился, задумался, помрачнел.

– А как же все остальные недели? – спросил он.

Этот вопрос долгим эхом отзывался в моём сердце. Лето, осень, зима. Всё это время я прожила как во сне, чувствуя у себя внутри какой-то странный жар, от которого окружающий мир стал казаться мне другим. Словно ярче стали все цвета, острее запахи и вкусы, даже будничная жизнь Блумсбери приобрела какой-то смысл и теперь не выглядела для меня… совсем уж квадратной. Пока я была с Питером, у меня в животе порхали бабочки, меня не оставляло неприятное ощущение, будто я отчаянно цепляюсь за безответную любовь, но теперь всё было иначе. Теперь не было никаких бабочек, но только низкий и ровный гул бушующего пламени. А ощущение… Ощущение было таким, словно моя душа нашла свою вторую половинку, с которой ей не терпелось воссоединиться.

Когда настала первая весенняя ночь, я не спала, ждала, когда ночь за стеклом озарит мерцающий свет волшебной пыли, и как только это случилось, бросилась к окну, чтобы распахнуть его…

Питер.

– Это Динь, – сказал он. – Она умирает.

Все мысли о Скаури моментально испарились. Я метнулась вниз, прихватила домашнюю аптечку, а затем Питер посыпал меня волшебной пылью, и мы с ним полетели в Неверленд. Там, в глубине леса, потерянные мальчишки склонились над Динь-Динь. Она лежала на пне – маленькая, сморщенная, потускневшая.

– Что с ней? – спросила я.

– Грибы, – ответил один из мальчишек. – Она нашла светящиеся грибы на дальней поляне, хотела подарить их Питеру, но на всякий случай попробовала один гриб, чтобы убедиться, что он безвредный…

– Бедняжка Динь, – опустив голову, сказал Питер.

– Отравилась, значит, – кивнула я, открывая свою аптечку.

Мой брат Майкл однажды лизнул крысиного яда, думал, что это сахар кто-то просыпал. Как его тогда лечила мама? Ага, вспомнила. Две таблетки древесного угля и чайная ложка касторового масла.

Я открыла крошечный ротик Динь, всыпала ей под язык чёрный порошок, затем влила следом маслянистую жидкость из флакона…

Короче говоря, к утру Динь уже спокойно дремала, уютно свернувшись на коленях у Питера. Фея была спасена.

– Ну разве я не умница, Динь, что сообразил Венди позвать? – спросил Питер, поглаживая фею по волосам. – Слушай, а может, мне стоит жениться на Венди, чтобы она никогда больше не смогла уехать отсюда? Правда, мне при этом придётся повзрослеть, но зато Венди останется с нами, а все мы будем чувствовать себя в безопасности, будем любимыми навсегда…

Слова, которые когда-то звенели у меня в ушах волшебными колокольчиками, сейчас падали мне на сердце тяжёлыми камнями.

В последующие дни Питер не спускал с меня глаз и держался со мной необыкновенно властно, чувствуя, наверное, что мой взгляд постоянно устремляется к силуэту «Весёлого Роджера», скрывающегося в морском тумане за лесом. Наконец на третью ночь, когда Питер уснул и уснули его потерянные мальчишки, я сумела сбежать. Продираясь сквозь чащу, через болота и заросли кустов, я добралась до берега, а затем вплавь до корабля капитана Крюка. Нашла спущенный вдоль борта трап, поднялась по нему, собиралась уже ступить на палубу, как вдруг…

Как вдруг сверху на меня опустился джутовый мешок, и я оказалась завёрнутой в него, словно гусеница в кокон.

Само собой, я брыкалась, извивалась, кричала, ругалась, но меня бросили на что-то твёрдое. Послышался плеск волн, скрип вёсел в уключинах. Меня что, везут, чтобы утопить? Хорошенькое дело! Но за что, позвольте спросить? Что я такого сделала?..

Потом мешок с меня сняли, и я увидела Скаури. Наша лодка, в которой мы были с ним вдвоём, покачивалась посреди поросшей мангровым лесом заводи.

– Мне казалось, у нас с тобой была назначена встреча, – холодно сказал Скаури. – В первую ночь весны.

– Да… – прохрипела я. – Но…

– Я видел, как ты пошла с Питером, – сердито схватил он меня за запястье. – Так вот почему ты пыталась прокрасться на мой корабль? Ты шпионка Питера, да? Это было частью его плана?

– Нет же! – отчаянно воскликнула я. – Нет!

Взгляд Скаури был таким же холодным и пристальным, как в ту первую ночь, когда он сторожил меня возле мачты.

– Откуда мне знать, что ты не лжёшь? – требовательно спросил он.

– Потому что Питер убьёт меня, если узнает, что я здесь, – ответила я.

Скаури долго смотрел на меня, потом проворчал, отпуская мою руку.

– Пойдём. У тебя много работы.

Он сошёл с лодки, пошёл прочь, остановился, оглянулся и сказал с угрюмой усмешкой:

– Ну давай. Теперь-то ты чего ждёшь?

В ту ночь и в последующие ночи тоже Скаури был моим проводником. Днём я возилась с Питером и его мальчишками, урывая минутки, чтобы вздремнуть, а ночью уходила на болота, где меня в темноте ждал мой пират. Встретившись там, мы вдвоём отправлялись в такие уголки Неверленда, о которых я даже не слышала никогда, не то что не видела. Флотилия кораблей-призраков… водопад исполнения желаний… горы единорога… Но больше всего мне запомнилась пещера бабочек – быть может, потому, что именно там мы со Скаури сидели бок о бок, тесно прижавшись друг к другу, и по-братски делили кусок пропитанного шоколадом хлеба. А вокруг нас танцевали в темноте светящиеся бабочки. Одна из них, ярко-голубая, опустилась мне прямо на нос. Я оглянулась, ожидая, что Скаури рассмеётся, но вместо этого увидела у него на глазах слёзы.

– Я всегда думала, что пираты – это кровожадные головорезы, жестокие и грубые, а ты вот готов заплакать, глядя на бабочку… Как странно… – сказала я.

– Дело не в бабочке, – покачал головой Скаури. – Просто я давно мечтал привести сюда с собой… кого-нибудь. Только ведь у злодеев – а пираты тоже злодеи – не бывает, не может быть любви. Так меня всегда учили.

– Ты не злодей… – начала я, но замолчала, увидев его лицо. Жёсткое, застывшее. Пиратское.

– Я злодей, – сказал он. – И если Сми или кто-нибудь другой из его команды узнает, что я здесь, с тобой, мою голову отрежут и на пику насадят.

– Но в таком случае зачем тебе вообще быть пиратом? – спросила я. – Почему бы не выбрать для себя другую судьбу?

– Потому что жизнь пирата скорее и вернее всего приводит к славе, – ответил он. – Быть пиратом – значит подняться из безвестности и стать кем-то. Сражаться так, чтобы твоё имя прославилось. Умереть молодым, но навсегда остаться в памяти людей. Вот чего хотим все мы, пираты. Только этого. Оставить свой след на земле, сохранить своё имя в истории. В сказках.

– Вот это и есть, по-твоему, слава? – усмехнулась я. – Чтобы твоё имя знали люди, которых ты сам никогда-никогда не встретишь?

– Ну это такие, как Крюк, хотят, чтобы их помнила каждая душа на земле и на небесах. Мне же будет достаточно, если меня будет помнить хотя бы один человек.

– И такой человек у тебя уже есть, Скаури из Кровавого Ручья, – сказала я.

– Откуда ты? – выдохнул он, глядя мне в глаза. – Кто сделал тебя такой чистой и светлой? Такой чудесной?

Я неловко заёрзала.

– Вообще-то, Питер говорит, что я суетливая старая кляча, которая не умеет веселиться…

– Дурак твой Питер, – не дал мне договорить Скаури. – Тупой осёл.

– Но ведь ты меня совсем не знаешь, – хрустнула я суставами пальцев.

– Я тебя не знаю? – усмехнулся Скаури. – Тогда позволь рассказать всё, что я о тебе знаю. Например, я знаю, как загораются на солнце твои веснушки. Как ты опираешься на одну ногу – всегда на правую, – когда размышляешь над чем-то. Как ты держишь яблоко или грушу, когда ешь, – не одной рукой, как все, а непременно обеими. Я знаю, как ты отворачиваешь голову, когда я говорю тебе что-то хорошее. И как ты сидишь неподвижно, когда я говорю что-то плохое или грубое. Хочешь, расскажу тебе, как ты смотришь на меня? Ты единственная, кто смотрит на меня так, будто у меня есть сердце. Вот такой я знаю тебя, Венди. И люблю тебя такой, какая ты есть. Ну что, не знаю я тебя, говоришь?

Я ничего не могла сказать ему в ответ.

– Если ничего не говоришь, так, может быть, дашь мне вместо слов напёрсток? – тихо спросил Скаури.

Наши губы соприкоснулись, и это был мой первый настоящий поцелуй.

С пиратом, не с Питером Пэном.

После поцелуя мы со Скаури сидели обнявшись в мерцающем свете бабочек, но затем вдруг появился новый, странный свет, он становился всё ярче, пульсировал всё сильнее, ослепляя нас обоих, а затем исчез так же неожиданно, как и появился.

Я испуганно сжала руку Скаури.

Динь-Динь.

Это она выследила нас.

Скаури пытался удержать меня, но я уже выбежала из пещеры и вниз, вниз по склону горы, в лес, откуда прилетела Динь-Динь.

К тому времени, когда я примчалась в лагерь, Питер уже успел составить мой смертный приговор.

– Эй, послушай… – успела крикнуть я, прежде чем десяток мальчишек Питера набросились на меня, схватили и привязали к дереву точно так же, как когда-то привязали меня к мачте пираты.

Размахивая кинжалом, Питер крадучись приближался ко мне, и ухмылка его была злой и мстительной. Казалось, он получал огромное удовольствие от всего происходящего. На плече Питера сидела Динь-Динь и с ненавистью таращилась на меня. Да, я спасла ей жизнь, но слова Питера о том, чтобы жениться на мне, стёрли это событие у неё из памяти и, по сути, решили мою судьбу.

– Питер, послушай, – начала я. – Ведь я тебе не нужна. В прошлом году ты даже вообще за мной не приехал. Вот почему я…

– Вот почему ты целуешься с пиратами, – ухмыльнулся он. – И я считаю, что это преступление заслуживает смертной казни!

– Да! – хором откликнулись потерянные мальчишки.

– Ты тайком покидала наш лагерь после наступления темноты. Это преступление, достойное смерти! – продолжил Питер.

– Да! – подхватили мальчишки.

– Ты притворялась, что заботишься о нас, а сама была девушкой пирата. Преступление, достойное смерти!

– Да!

– Ты превратилась в грязного, лживого предателя, и это самое страшное преступление!

– Да!

– За всё это, не считая других провинностей, я приговариваю Венди к смерти! – взревел Питер.

– Да! Да! Да!

Когда Питер подходил ко мне, на лезвии его ножа блеснул отсвет крылышек Динь-Динь.

– Убей Венди! – надрываясь, кричали потерянные мальчишки. Они прыгали и вихляли задами, словно стая диких обезьян. – Буга-лу! Буга-лу! Убей Венди! Буга-лу!

– Ты знаешь, куда попадают предатели, Венди? – спросил Питер, останавливаясь прямо передо мной. – Туда же, куда отправился Крюк. Передай старику привет, ладно?

В глазах его загорелся красный огонь. Питер занёс свой нож, направил его мне в грудь…

Мелькнула призрачная тень, упала прямо на голову Питера. Он упал, затем поднялся, вслепую размахивая ножом, но Скаури нанёс ещё один сильный удар, и Питер снова упал, выплюнув сгусток крови вместе с двумя своими молочными зубами. Потерянные мальчишки гурьбой налетели на Скаури, но он был старше и сильнее, чем они, сорвав с себя ремень, отгонял им любого, кто пытался к нему приблизиться. Вскоре Скаури добрался до дерева и отвязал меня.

Сзади разъярённой летучей мышью налетела Динь-Динь, принялась кусать Скаури, тянулась выцарапать ему глаза. Я сделала удачный выпад и поймала фею в кулак.

– Ну ты… кусачая… маленькая дворняжка, – прошипела я, затем сильно-сильно тряхнула Динь-Динь и зашвырнула её в кусты. Только золотая пыль из неё посыпалась.

Тем временем Питер пришёл в себя и вместе со своими мальчишками вновь набросился на нас, но мы со Скаури уже оторвались от земли и улетели в ночь, окружённые облаком высыпавшейся из Динь волшебной пыли.

– Только попробуй ещё хоть раз сунуться к Венди! – крикнул Скаури, глядя сверху вниз на Питера. – Уши тебе отрежу, понял?

И он слегка подмигнул мне.

Затем мы вылетели из Неверленда. Нет, точнее будет сказать вырвались, словно две птицы из ада, чтобы вернуться в мир банков, уличных фонарей, тупых парней и похожих на коробки из-под обуви домов.

Разумеется, Питер потом приходил, чтобы убить меня, но рядом со мной всегда был Скаури, он каждую ночь охранял моё окно, за которым спала я и мои братья. Скаури бил Питера так часто и так крепко, что тот наконец махнул на меня рукой и перестал появляться. Однако Питер, как все обозлённые неудачники, напоследок всё-таки отомстил. Он рассказал Сми и его пиратам, что Скаури удрал, уведя с собой девушку Питера. За этот проступок Скаури был нещадно выпорот боцманским линьком, и ему была обещана петля на мачте, если только он посмеет ещё хоть раз увидеться со мной. Но как только Скаури смог улизнуть с «Роджера», он это сделал и прилетел, осветив моё окно волшебной пылью, готовый унести меня с собой на небо…

…Я с ним не улетела ни тогда, ни в последующие ночи, когда Скаури приходил ко мне. Потом его не было несколько месяцев, но я не стала спрашивать, где он пропадал, когда Скаури в следующий раз пересёк границу между мирами.

Между тем время шло, и я стала женщиной, а визиты Скаури становились всё более редкими. Он объяснял мне, что Сми буквально не сводит с него глаз, поэтому очень трудно сбежать с корабля.

А потом я вышла замуж за человека по имени Гарри. Он работал в банке, называл меня своей тыковкой, ложился спать ровно в девять тридцать и вставал ровно в шесть. Скаури продолжал приходить и уносил меня в полёт, пока мой муж мирно похрапывал в нашей общей с ним постели. Я не раз говорила себе, что этому нужно положить конец, что нужно запереть своё окно и закрыть ставни, но…

Нет, не могла я этого сделать. Мне казалось, что было бы крайне несправедливо так поступить со Скаури. Наши с ним встречи не казались мне чем-то неправильным, точно так же, как не казалось в своё время, что мы делаем что-то не то, когда я бродила со Скаури по Неверленду, пока Питер спал в своём лесном лагере. Конечно, мне хотелось всегда быть вместе со Скаури, хотелось, чтобы именно он женился на мне, но я же понимала, что это невозможно. Ведь он был пиратом из Неверленда, а я девушкой из мира смертных. Чтобы быть вместе, мы должны были бы жить в каком-то срединном мире, но никакой середины между фантазией и реальностью не существует.

Итак, я вела двойную жизнь, дневную и ночную, и не чувствовала за собой вины за этот обман. Напротив, я испытывала лишь глубочайшую благодарность за то, что получила ни с чем не сравнимый дар любви в виде мужчины, приходившего пробуждать мою душу от грозившего затянуть её в свои сети сна.

Гарри… Нет, он, конечно же, ничего не замечал и не заподозрил. Его жизнь текла по накатанным рельсам – банк, где ему нужно было считать чужие деньги, ужин в шесть часов, в восемь – стаканчик виски перед сном. А спустя некоторое время у нас появился ребёнок, которого Гарри ждал с нетерпением. Мальчик, сын.

Думаю, что если бы кто-то спросил Гарри, любит ли он меня, он ответил бы, что любит. И я бы так ответила, если бы меня о нём спросили. Только не спрашивал нас об этом никто, и друг друга мы с ним тоже не спрашивали, вот так и остались не сказанными эти слова. Каждый из нас занимался своим делом, жил своей жизнью. Гарри не было дома даже тогда, когда я рожала, – как раз в это время он уехал в командировку.

– Как, ему уже пора появиться на свет? – кричал он мне в трубку. – Прости, тыковка, но я никак не успею вернуться вовремя. Желаю, чтобы у тебя всё прошло хорошо. И у маленького тоже.

Мой ребёнок родился хромым.

У него была бледно-розовая кожа. Глазки закрыты, ручки дрожат, дыхание прерывистое – жизнь уходила из этого крошечного тельца, едва успев войти в него.

Врач сказал, что у малыша очень слабое сердце. «Невезение, но ничего не поделаешь» – и оставил меня вдвоём с новорождённым сыном в отдельной полутёмной, провонявшей какой-то кислятиной палате.

Я прижала к своей груди маленькое слабое тельце, словно пытаясь перелить в него часть своих сил. Мне так хотелось, чтобы он выжил, стал большим и счастливым, но…

Но с каждой секундой его сердечко билось всё слабее, всё тише становилось дыхание…

И тут за окном разлился свет – тёплое золотое сияние. Я распахнула окно, и в палату к нам вплыл Скаури.

Не говоря ни слова, он взял у меня сына, завернул его голое тельце в пижаму с нарисованными на ней лягушками, прижался своим ртом ко рту ребёнка и сделал глубокий выдох. Мой малыш поперхнулся, закашлялся и издал крик – громкий, смелый, уверенный. Затем широко открыл свои тёмные большие глаза. Принюхался и вновь захныкал, засучил кулачками, словно разгоняя воздух вокруг себя.

– Этот мир не для него, вот почему малыш так слаб, – сказал мне Скаури. – Его душа живёт в Неверленде.

Он плотнее запеленал мальчика в пижаму, посыпал его волшебной пылью, а остатки пыли высыпал на меня.

– Пойдём, Венди, – сказал Скаури. – Мы должны отвезти его домой, пока не поздно.

Держа ребёнка на руках, Скаури поднялся на подоконник, краем глаза заметил мою неподвижную тень на стене и сказал, резко обернувшись:

– Взлетай, Венди! Взлетай немедленно, чего ты ждёшь?

– Не могу, – прохрипела я.

Это было правдой.

Летать я больше не могла, волшебная пыль, которой посыпал меня Скаури, превратилась в пепел, упав на мою кожу.

В коридоре раздались шаги и голоса. В ординаторской услышали крик мальчика.

Скаури бросился ко мне, попытался поднять…

Но это было невозможно.

– Попробуй ещё раз, – умолял меня Скаури. – Ну, постарайся!

Но чем больше я старалась, тем понятнее становилось, что полёты больше не для меня.

Рождение сына забрало последние, ещё сохранявшиеся в моём теле капли магической силы. Теперь я окончательно повзрослела и не могла больше жить между двумя мирами.

– Возьми его с собой, – рыдая, попросила я.

– Нет… это твой ребёнок, – протянул его мне Скаури. – Я не могу забрать его у тебя…

– Это наш с тобой ребёнок, и он должен быть счастлив, – ответила я, и с каждой секундой мой голос набирал силу. – Он не сможет жить здесь. Этот мир задушит его. Этот мир закроет для него все возможности, которых заслуживает наш мальчик. Ты же сам видишь, как он рвётся отсюда.

Скаури с сомнением покачал головой, и я продолжила, стиснув рукой плечо пирата:

– Забери его, молю. Возьми нашего сына туда, где он будет чувствовать себя… дома. Расскажи ему, что его любили. Расскажи ему, что он сам – плод любви.

Мне на лицо капали слёзы Скаури. Он снова и снова целовал меня.

– Непременно, – сказал он наконец. – Обязательно. И я ещё вернусь за тобой. Вернусь. Когда-нибудь мы снова будем вместе. Все вместе. Мы станем семьёй, вот увидишь…

Но наш мальчик уже хрипел, задыхаясь, а медсёстры уже стучали в дверь моей палаты. Скаури в последний раз поцеловал меня, крепче прижал к сердцу нашего малыша и вместе с ним выпорхнул за окно, в прохладный ночной воздух. Я ещё успела услышать, как глубоко задышал мой сын, улетая туда, где было его настоящее место. К звёздам.

Скаури ко мне так и не вернулся.

Не смог.

Мой портал в Неверленд закрылся навсегда, Полярная звезда потемнела, мост, ведущий в мир моих грёз, разрушился.

И вот теперь я пишу это письмо, прежде чем опустить его в море, надеясь, что с помощью сохранившихся во мне нитей, связывающих меня с магией, мои слова дойдут до тебя, где бы ты ни был. Потому что ты всегда в моём сердце, как и боль оттого, что я не могу видеть, как ты растёшь, как и радость от сознания того, что у тебя есть отец, который вернул тебя к жизни точно так же, как вернул к ней когда-то саму меня. А теперь ты будешь знать, что мать у тебя тоже есть и что её зовут Венди, а живёт она в другом, бесконечно далёком от вашего, мире. Но даже если её нет рядом с тобой, чтобы поцеловать и обнять тебя, знай, что там, в своём мире, она всегда старалась сохранить в целости своё тело и разум, чтобы однажды поведать тебе эту историю.

Мальчик мой в лягушачьей пижаме! Знай, что я люблю, люблю, люблю тебя и каждую ночь пою в твою честь песню любви.

Твоя мать

Венди».

Content

Соман Чайнани
Чудовища и красавицы. Опасные сказки

Красная Шапочка

Белоснежка

Спящая Красавица

Рапунцель

Джек и бобовый стебель

Гензель и Гретель

Красавица и Чудовище

Синяя Борода

Золушка

Русалочка

Румпельштильцхен

Питер Пэн