Илария Тути

Цветы над адом

Ilaria Tuti

Fiori Sopra L'inferno

Longanesi & C. © 2020 — Milano Gruppo editoriale Mauri Spagnol

© Елена Арабаджи, перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Посвящается Ясмин

И вас, красавица, и вас коснется тленье,

И вы сгниете до костей,

Одетая в цветы под скорбные моленья,

Добыча гробовых гостей.[1]

Шарль Бодлер

Мы ходим все по краю ада,

пристально глядя на цветы.

Кобаяси Исса (1763–1828)

Австрия, 1978

Это место обросло нехорошими слухами. Из тех, что долго витают в округе, словно стойкий запах. Говорили, что на исходе осени, перед тем как снег придет на смену дождям, альпийское озеро издает зловещие вздохи.

Эти вздохи, испаряясь с зеркальной поверхности, отражающей небо, возносятся вверх к утренней дымке. Так рай заглядывает в ад.

И в окрестностях здания, построенного в конце девятнадцатого века на восточном берегу, раздается долгий, похожий на завывание, свист.

Школа. Так местные жители окрестили постройку. Хотя эти стены многое повидали на своем веку: императорская охотничья резиденция, нацистский штаб, туберкулезный санаторий для детей.

Бо́льшую часть года в облупившихся стенах с выцветшей штукатуркой стояла звенящая тишина, в которой эхом разносились редкие шаги. Но в ноябре здание заполоняли вздохи, карабкавшиеся по окнам верхних этажей до искрившейся инеем покатой крыши.

Впрочем, слухам и россказням верят только слишком чувствительные души — старики-меланхолики да малые дети. Агнес Браун прекрасно это понимала. Она служила в Школе слишком давно, чтобы тревожиться из-за ночных шорохов. Агнес различала скрип каждой половицы, бормотание каждой ржавой трубы за стеной. Хотя в большинство помещений доступ преграждали наглухо заколоченные двери.

С тех пор как в здании разместился сиротский приют, государственные дотации оскудели, а частные пожертвования и вовсе сошли на нет.

Агнес прошла на кухню, гнездившуюся в подвальном помещении между складом и прачечной. Она толкала перед собой тележку, ловко обходя огромные кастрюли, из которых вскорости повалит густой пар. В этот сумеречный час она была совершенно одна. Компанию ей составляли только шмыгавшие из угла в угол крысы и подвешенные в морозильнике туши.

Чтобы подняться на первый этаж в крыло, находившееся на ее попечении, Агнес решила воспользоваться грузовым лифтом. С недавних пор она испытывала от служебных обязанностей непонятное беспокойство, напоминавшее скрытое недомогание, которое никак не может решить перерасти ему в болезнь или нет.

Громко скрипнув, лифт вобрал в себя Агнес с тележкой. Звякнули цепи с тросами, кабина пришла в движение и через несколько метров, резко качнувшись, встала. Агнес открыла железную дверцу. Бледно-синий коридор, весь в мокрых пятнах, с квадратными окнами по одну сторону убегал вперед длинной лентой.

Где-то постукивала оконная створка. Агнес оставила тележку и подошла прикрыть окно. Стекло замерзло и запотело. Протерев рукой окно, она выглянула в образовавшуюся прогалину. Рассвет бросал первые лучи на видневшуюся внизу деревню. Крыши домов казались крохотными свинцовыми квадратиками. Между деревней и Школой, на высоте тысячи семисот метров, в туманном мареве розовела недвижная гладь озера. Небо же было кристально ясным. Однако Агнес знала, что сегодня солнце не прогреет горный склон. Она поняла это еще утром, поднявшись с кровати с мигренью.

Клубившийся туман окутывал все вокруг: солнечный свет, звуки и даже запахи, усугублявшие ее и без того вялое состояние. Из этой серой массы, взбиравшейся по заиндевелой траве, раздавались вздохи.

«Стоны мертвецов», — подумала Агнес.

Это был буран, который пришел с северо-востока. Преодолев тысячи километров от родных степей, он обвевал расщелины, трепал насыпь у кромки леса и бесновался в пересохшем русле, а затем со свистом обрушивался на горный склон.

«Это всего лишь ветер», — повторила женщина.

Настенные часы пробили шесть. Было поздно, но Агнес не сдвинулась с места. Она медлила. И понимала, почему.

— Мне показалось, — пробормотала она. — Мне просто показалось.

Агнес взялась за холодную сталь тележки. Контейнеры задребезжали, едва она сделала несколько шагов по коридору к последней двери.

Ясли.

От неожиданной мысли резко свело желудок: а ведь это и есть самые настоящие ясли. По крайней мере, в последние недели там кипела странная, непонятная работа. Будто куколка готовилась выбраться из своего кокона. Агнес была в этом уверена, хотя и не могла объяснить, что именно происходит за этой дверью. Она не сказала об этом ни слова даже управляющему: тот бы принял ее за сумасшедшую.

Опустив руку в карман, она нащупала грубую ткань капюшона. Достала его, надела на голову. Из-за тонкой сетки, скрывавшей глаза, внешний мир утратил четкие очертания. Входить только в капюшоне было непреложным правилом.

Агнес вошла.

В комнате царила полная тишина. Чугунная печка с потрескивавшими углями возле двери излучала приятное тепло. Кровати стояли в четыре ряда по десять в каждом. Никаких имен на табличках — только цифры.

Ни плача, ни вскрика. Агнес знала, что ей предстоит увидеть: пустые, потухшие глаза.

Во всех кроватках, кроме одной.

Привыкнув к тишине, она различила слабый шорох: в последнем ряду он сучил ножками, набираясь сил. Готовился. Вот только к чему? Наверное, она сходит с ума.

Шаг за шагом она приблизилась к кроватке под номером тридцать девять.

В этом существе, в отличие от остальных, жизнь била ключом. Его внимательные глаза неотступно следили за каждым ее движением. Агнес понимала, что он ищет ее взгляд под сеткой капюшона. В смущении она отвела глаза. Номер Тридцать девять знал о ее присутствии, хотя и не должен был.

Удостоверившись, что никто не видит, женщина протянула палец. Тридцать девятый укусил ее, крепко стиснув десны. Его взгляд стал одержимым. Он жалобно всхлипнул, когда Агнес, чертыхнувшись, отдернула руку.

«Значит, ты у нас хищник», — подумала она.

Увидев то, что произошло минутой позже, Агнес решила больше не держать при себе некоторые мысли.

Вокруг номера Тридцать девять все зашевелилось. Остальные создания учащенно задышали, словно в ответ на немой призыв. В Яслях кипела жизнь.

Однако, возможно, ей только показалось.

1

Наши дни

Мертвая ворона валялась у края тропинки: растрепанные перья с фиолетовым отливом, разинутый клюв. Под вздутым брюхом виднелось кровавое, уже высохшее, несмотря на влажность, пятно.

Видимо, птица лежала здесь давно — один стеклянный глаз уставился в тяжелые облака, сулившие снег, а второго и вовсе не было.

Матиас, присев на корточки, уже довольно долго ее рассматривал. Ему было интересно, покидают ли блохи тело, когда сердце перестает биться. Он слышал об этом от одного охотника, и эта мысль, занятная и притягательная, долго не давала ему покоя.

Он тронул мертвую птицу пальцем. Ворона оказалась старой. Он понял это по белесому, лысому клюву. Скрюченные когти на окоченевших лапах застыли в воздухе.

Матиас сразу же вытер перчатку о штаны. Если о том, что он засмотрелся на падаль, узнает отец, ему не поздоровится. Тот всегда ругался, застав его за разглядыванием дохлых мелких животных в саду или в роще за домом. Даже обзывал непонятным нехорошим словом. Матиас пытался найти его в словаре. Но обидное слово вылетело из головы: оно было как-то связано с «сумасбродством».

Матиас хотел стать ветеринаром и не упускал возможности узнать что-нибудь новое. «Наблюдай, и многому научишься, — сказал однажды дедушка. — Остальное придет методом проб и ошибок».

Мальчик поднялся, не сводя глаз с мертвой птицы. Сначала ему хотелось ее похоронить, но затем он передумал: хищная природа, изголодавшаяся по таким останкам, найдет им лучшее применение.

Церковные колокола прозвонили половину третьего. Было поздно, остальные уже ждали его в тайном месте.

Он заспешил по скользкой тропинке. Сегодня утром деревня Травени проснулась под белоснежным покрывалом. И хотя снег сразу же растаял, все говорило о том, что лыжный сезон не за горами.

Он дошел до горного склона неподалеку от деревни. Среди низкорослых сосен и елей виднелся памятник павшим в сражениях с Наполеоном. Бронзовый гренадер с лихо закрученными усами сурово всматривался вдаль. На штыке развевался синий шарф: значит, кто-то уже залез туда и вывесил условный знак.

Матиас ускорил шаг. Утром в школе им объяснили значение слова «лидер». Оно запало ему в голову. Мальчику нравилось его решительное звучание, но еще больше нравилась мысль о том, чтобы вести за собой остальных.

«Лидер защищает своих товарищей», — сказала учительница. Матиас именно так и поступал. Он был вожаком среди друзей не только в силу возраста (ему уже исполнилось десять лет, два месяца и семь дней), но и потому, что на него всегда можно было положиться.

Поэтому на памятнике должен был развеваться его шарф, а не Диего. Ему следовало прийти первым и помочь остальным — хотя все ребята прекрасно знали дорогу. Вместо этого он замешкался, разглядывая мертвую ворону. Наверное, отец прав на его счет.

В этом месте скалы уходили вниз, к руслу горной речки. В каньоне, на глубине нескольких десятков метров, рокотала вода.

Матиас начал спускаться по крутой тропинке. Чтобы наверстать упущенное время, он спешил и хватался за ограждение всякий раз, когда под ногами рассыпался щебень. Спуск он закончил на трясущихся ногах, с пылающим лицом и запыхавшись.

Не мешкая он двинулся вдоль старой петляющей речки. Щебенка чередовалась с железными и деревянными ступеньками, примыкавшими к скалам. От отливавшей изумрудным воды пахло льдом. Сюда не проникал ни солнечный свет, ни тепло.

Прислушиваясь к собственному дыханию и стуку сердца, Матиас вдруг понял, что вокруг никого нет. В это время года туристы предпочитали лыжные трассы: внизу было слишком холодно и небезопасно.

Без явной на то причины он ускорил шаг. Вверху, над кронами елей, на высоте шестидесяти метров кусочек неба прорезал старый железнодорожный мост, который полтора века назад строил еще его прапрадед.

Не глядя под ноги, Матиас поскользнулся на заледенелом камне, упал и разбил коленку. Вслед за его удивленным возгласом из леса донесся какой-то шум. Глухой крик. Испугавшись, он обернулся.

«Лес — не место для детских игр», — пришли на ум мамины слова.

Поднявшись, он не взглянул ни на разорванные джинсы, ни на саднившие под шерстяными перчатками ладони. По ступенькам обошел выступающую скалу. С одной стороны — мох, с другой — водоворот. Дальше тропинка ныряла в небольшой грот. Матиас пробежал эти темные метры, убеждая себя, что им движет не страх, а спешка. Выбравшись наружу, он остановился. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь толщу деревьев, окрашивал золотом землю. Небольшой водопад над речкой грохотал по камням, рассыпая по сторонам водяную пыль. Когда летом в ущелье пробиралось солнце, над водопадом переливалась радуга.

На каменистом берегу, усевшись полукругом, его уже поджидали друзья: Лючия, Диего и Оливер.

Увидев их, Матиас вмиг забыл обо всех своих страхах. Его губы тронула улыбка. Сзади никого не было. Никто не шел за ним по пятам.

Он с вызовом обернулся на мрачный грот. Победа на его стороне, он — лидер. И тут его улыбка погасла.

Сомнения растаяли.

В темноте кто-то был, и этот кто-то за ним наблюдал.

2

Тело лежало в заиндевевшей траве. Черные как смоль волосы на голове и в паху резко контрастировали с белизной кожи. На заднем плане расстилался лес. В тех местах на поляне, куда не проникало солнце, лежал снег. Ночью срывались редкие хлопья, и одна снежинка запуталась в ресницах покойника.

Мужчина лежал на спине, руки вдоль туловища, ладони на подушках из мха. Следов борьбы не было. Из пальцев торчал тусклый зимний цветок.

Это походило на картину, написанную застывшей в жилах кровью и окоченевшими членами. При таком холоде тело отлично сохранилось. Единственным различимым запахом был запах влажной земли и перегноя.

О покойнике позаботились.

Вокруг тела кто-то расставил примитивные силки из бечевки.

— Чтобы отпугнуть животных. Убийца хотел, чтобы мы нашли труп в нетронутом виде, — подытожил сиплый голос.

Изо рта, говорившего в диктофон, вместе со словами вылетали струйки пара. Вокруг сновали криминалисты в белых комбинезонах, мелькали вспышки фотоаппаратов и мигалки патрульных машин.

— Ручным трудом он не занимался. Ладони — без мозолей, на обручальном кольце никаких царапин. Ногти ухоженные, без следов грязи.

Обручальное кольцо на левой руке блестело даже в сизом декабрьском мареве. Низкие тучи затеняли этот уголок земли.

Мужчину сильно ударили по лицу, другие повреждения отсутствовали. С двух сторон на шее проступили синие сосуды. Перед смертью убитый тщательно побрился. Налет щетины появился в результате ретракции кожи post mortem.

— Следы крови в незначительном количестве, что не соответствует характеру полученных повреждений. Видимо, кровь осталась на одежде, которую преступник унес с собой.

Пауза.

— Убийца раздел жертву. Подготовил ее.

Несмотря на дотошность постановки, кругом было полно следов — и на трупе, и на земле — месиво из грязи и льда, как будто что-то пошло не по сценарию. Кроме следов жертвы, на земле присутствовали отпечатки ног еще одного человека. Судя по размеру (сорок пятому), отпечатки принадлежали мужчине.

Следов веревок не было ни на локтях, ни на запястьях, ни на щиколотках. Покойный был атлетического телосложения, высок и силен, и все-таки убийца его одолел, напав со звериной жестокостью.

Ты знал убийцу, поэтому и не защищался. О чем ты думал, когда понял, что умираешь?

Выражение лица жертвы не давало ответа на этот вопрос. Губы сжаты, а глаза…

Труп оставили между сточной канавой и туристической тропой. Именно здесь несколько часов назад на него и наткнулся турист.

Ошибки быть не могло: убийца намеренно не спрятал труп.

— Следов сексуального насилия нет, однако убийца раздел жертву.

Начальник местной полиции сообщил, что убитый — отец семейства, который пропал два дня назад, после того как отвез сына в школу. Машину обнаружили в сотне метров от тела, в овраге, среди деревьев. Ее столкнули вниз. На земле — отпечатки шин и обуви.

— Убийца ушел пешком. Следы ведут в лес.

Комиссар Батталья выключила запись и посмотрела в небо. Над их головами с громким карканьем пронеслась стая ворон. Нависшие тучи предвещали скорую метель.

Нельзя было терять ни минуты. Следовало пошевеливаться.

Комиссар поднялась и услышала, как захрустели суставы. Слишком много дней в своей жизни она провела на корточках. А может, дело в возрасте? Или в лишних килограммах?

— Поторопитесь с осмотром, — приказала она.

Криминалисты безмолвными белыми тенями выискивали фрагменты, невидимые нетренированному глазу. Фотографировали, брали образцы, фиксировали. Цепочка расшифровки ДНК, закрутившаяся здесь, завершится несколько часов спустя в Институте судебной медицины, в городе, в сотне километров отсюда.

Завидев полицию, к месту происшествия потянулись зеваки. Кучка туристов и местных толпилась под деревянным знаком, указывающим путь к ближайшему населенному пункту — Травени. Каких-то четыре километра. Местные выделялись на фоне остальных своими обветренными смуглыми лицами. Так обгорают не на горных лыжах, а от перепадов температур и порывов ветра.

— Мы нашли одежду, — раздался крик из леса.

«Это же пугало», — сперва подумала комиссар.

Видневшаяся среди кустов ежевики непонятная фигура из веток, веревок, листьев и окровавленной одежды казалась инородным телом.

Голову смастерили из майки убитого, набив листьями и соломой, а глаза — из двух алых ягод. Куртку и штаны нацепили на деревянную палку-скелет, а часы привязали к ветке, имитирующей запястье. Рубашка, насквозь пропитанная кровью, задеревенела на холоде. Невозможно было определить ее первоначальный цвет.

Подошел полицейский.

— Следы теряются через сотню метров к северу, в скалах, — доложил он.

Преступник знал, как замести следы. Похоже, он местный и прекрасно знаком с окрестностями.

Комиссар снова поднесла микрофон ко рту, уставившись на поляну, где поваливший пару минут назад снег застилал нечеткий силуэт покойника. Кто-то спохватился и накрыл труп.

— Этот фетиш — сам убийца, — проговорила она. — Он дал нам понять, что любовался делом своих рук.

Внезапный шум сбил ее с мысли. Она напрягла слух, стараясь определить источник звука. Мимо патрульных машин из леса к поляне спешил человек, то и дело увязая в липкой грязи. Однако он и не думал сдаваться. Сшитый на заказ развевающийся пиджак да мокрая от снега и грязи рубашка — вот и все, что защищало его от непогоды. Несмотря на решительный вид, лицо молодого человека покраснело от напряжения. Или, быть может, от неловкости и стыда.

Догадавшись, кто спешит к ним навстречу, комиссар выругалась:

— Дерьмо!

3

Массимо увяз в топкой грязи по самые щиколотки.

Его лицо отражало целую гамму чувств: злость, отчаяние, неловкость, но в первую очередь — стыд. Он ковылял по поросшим травой кочкам, которые предательски проваливались под ногами в илистую жижу.

Все внимание криминалистов сконцентрировалось на нем: теперь они — его новая команда после перевода с прежнего места работы. Он понимал, что новый начальник тоже не спускает с него глаз.

Недавно начавшийся снег теперь валил крупными хлопьями. Попадая на его пылавшие щеки, снежинки моментально таяли.

Набравшись храбрости, Массимо посмотрел перед собой. Должно быть, комиссар Батталья — это тот сорокалетний тип, немного ниже его ростом, со смуглым лицом и с сигаретой в зубах, не спускавший с него прищуренного взгляда. Один из полицейских указал в его сторону, и Массимо направился прямиком к нему, не придав значения предупреждающим крикам коллеги. Расплата за собственное легкомыслие не заставила себя ждать: пройдя несколько метров бодрым шагом, он угодил в вязкую тину.

Этот день он запомнит надолго. Прибыв в участок с небольшим опозданием, он полчаса проторчал в коридоре, прежде чем кто-то соблаговолил сообщить, что вся группа выехала на место преступления. Его никто не ждал и не соизволил поставить в известность. О нем попросту забыли.

Пять минут опоздания.

Массимо было подумал, что это неудачная шутка. Но дежурный заверил его, что комиссар Батталья не любит шутить. Как, впрочем, судя по выражению лица, и дежурный, заключил Массимо.

Ему ничего не оставалось, кроме как дожидаться своих в участке либо выехать на место преступления.

На свою беду Массимо выбрал второе.

Он и не подозревал, что придется два часа вести машину под проливным дождем, с обезумевшим навигатором, вперившись в полотно дороги. Когда он добрался до долины, начался гололед. На скользкой петляющей дороге машину то и дело заносило, и сердце уходило в пятки. Так продолжалось, пока автомобиль окончательно не забуксовал на очередном подъеме — протекторы не обеспечивали сцепления с обледеневшим грунтом. Около него затормозил трактор. Водитель, обдав Массимо винным перегаром, заплетающимся языком предложил помощь. По его словам, в это время года тут нередко застревали туристы, и ему не составит труда дотащить его до плоскогорья.

— Дрова, навоз или машина — один черт! — добавил он.

Массимо с содроганием согласился. Окинув машину тревожным взглядом, прицепил трос, сел за руль и поставил на нейтралку.

Вот так, на буксире, он и продолжил свой путь в Травени.

Когда ему представилась возможность взглянуть на окрестный пейзаж, мышцы спины нещадно ныли от напряжения, а голова просто раскалывалась от боли. Его окружала первозданная, невиданная прежде красота. Заснеженные вершины над тысячелетним лесом напоминали матовые лезвия, торчавшие из плотного зеленого ковра. Пейзаж, в котором было нечто мифическое, не отпускал, будя в душе пьянящее чувство. Среди кедров и кустов ежевики журчали прозрачные ручьи, пробивая себе дорогу меж скал, льдов и мха. В снегу у обочины виднелись звериные следы.

Окружающий мир разительно отличался от того, к которому привык инспектор. Тут все говорило о ничтожности человека и тщете людской суеты. Это место, однако, не было нетронутым раем: часть горного склона оголилась. Вскоре на плато Массимо заметил пару-тройку скреперов и другую технику для перемещения почвы. Здесь рубили лес.

Массимо отвел взгляд, будто увидел на прекрасной картине уродливое пятно.

За последним поворотом уже проглядывала деревня Травени, приютившаяся на плато, нависавшем над долиной. Селение раскинулось на ровном участке в окружении гор. Дома из камня и дерева были построены в альпийском стиле. Возле каждого дома аккуратно сложенные поленницы пахли смолой. В крохотном центре архитектура была несколько иной: пастельные фасады домов в несколько этажей, скандинавские мансардные крыши, рождественские украшения из остролиста и красных бантов на балконах. Вдоль главной улицы теснились постоялые дворы, ресторанчики, продуктовый магазин и парочка пабов. У дверей одного из них толпились молодые люди с досками для сноуборда под мышкой и глинтвейном в руках: до лыжных склонов было рукой подать.

Здесь же располагалась аптека и несколько модных магазинов для туристов.

Хозяин трактора, отбуксировавший Массимо до центральной площади, отказался от вознаграждения, которое тот ему пытался всучить, и уехал восвояси, посигналив и помахав на прощание. Инспектор огляделся по сторонам. Местечко напоминало живописную почтовую открытку. Около муниципалитета приколотые к доске объявлений листовки зазывали жителей в местную школу, на собрание против строительства новой лыжной базы. Массимо вспомнил о вырубке леса у подножия горы. Видимо, и здесь, в сельской глуши, кипели нешуточные страсти.

Найти своих оказалось плевым делом: тело обнаружили неподалеку от деревни. Туда вела грунтовая дорога, проходившая по каменоломням и лесопосадке. Патрули местной полиции уже ограничили движение, установив блокпосты в обоих направлениях. Один из полицейских старательно записывал номерные знаки и личные данные любопытных владельцев, которые тянули шеи и высовывали головы из окон автомобилей.

Показав удостоверение, Массимо спросил комиссара Батталью. И вскоре угодил в трясину, из которой все еще пытался выбраться.

К счастью, начальник переключил свое внимание на других. Теперь он разговаривал с какой-то старушенцией в длинной, доходившей едва ли не до пят куртке. Такую не упустишь в толпе: ее остриженные под каре волосы с падающей на глаза челкой были выкрашены в ядовито-красный цвет, не гармонировавший с естественными красками природы. Она указывала на что-то в сточной канаве, уходившей в лес, начальник утвердительно кивал.

Должно быть, свидетельница. Должно быть, именно она обнаружила тело.

Наконец Массимо добрался до края трясины. Кто-то протянул ему руку. Массимо поблагодарил за любезность, хотя от смущения его слова прозвучали как невнятное бормотание.

Впервые после выпуска из Академии он чувствовал себя как на экзамене. Несмотря на холод, он весь вспотел и дышал с трудом. Худшее стечение обстоятельств было трудно себе представить.

— Инспектор Массимо Марини, — представился он, протягивая руку Батталье. — Прибыл в ваше распоряжение. Меня не поставили в известность, что вы выехали на место происшествия, иначе я прибыл бы раньше.

Он и сам не понимал, зачем это сказал. В его голосе звучали нотки обиженного мальчишки.

Не дождавшись рукопожатия, Массимо убрал ладонь. Он начал свыкаться с этим паршивым днем.

Мужчина смотрел на него, не говоря ни слова. Массимо показалось, что тот слегка качает головой, предупреждая о чем-то. Ему ответила пожилая особа:

— Видите ли, инспектор, убитый, наплевав на приличия, даже нас не поставил в известность!

У нее был сиплый голос и пренебрежительный вид.

Массимо смерил ее взглядом. Шерстяной берет с люрексом сполз на легкомысленную челку, которая никак не вязалась с морщинистым лицом и твердостью, свидетельствовавшей о колючем характере. В свою очередь комиссар тоже изучала его лицо, ища подтверждения бог весть каким своим мыслям, покусывая при этом дужку очков. Массимо обратил внимание на узкие губы, которые женщина то и дело выпячивала, взвешивая какую-то идею. Или мнение.

Под курткой угадывалось приземистое тело. Ткань, обтягивая грузные бока, натянулась до предела.

К ним подошел агент с телефоном и протянул трубку женщине:

— Вас, комиссар. Главный следователь. Спрашивает, есть ли минутка.

Она кивнула и отошла на несколько шагов, не спуская с них глаз.

Массимо окаменел и даже не заметил, как человек, которого он принял за комиссара, пожал ему руку и представился агентом Паризи. Во рту у инспектора пересохло, все тело окоченело от холода. Он пытался сформулировать в голове извинения, которые бы не звучали по-дурацки. Но как только комиссар закончила разговор, у него вырвалась самая неподходящая фраза:

— Меня не предупредили, что комиссар — женщина!

Она посмотрела на него, как смотрят на человека, вляпавшегося в дерьмо.

— Естественно, инспектор, такая элементарная вещь просто не пришла вам в голову!

Инспектор. По сути, еще мальчишка, словно сошедший со страниц модного журнала. Тереза учуяла его одеколон за несколько метров. Он был чужим на этой альпийской пустоши, полной снега и крови, которую талая вода увлекала за собой под землю. Здесь все было в крови человека, убитого с такой жестокостью, какую не всякому полицейскому случается повидать на своем веку.

Массимо Марини — красивое лицо с налетом щетины. Небрит. Видимо, что-то пошло не так сегодня утром. Судя по всему, сегодня утром многое пошло не так.

Не самое удачное начало первого рабочего дня. Попытка молодого инспектора убедить всех в своей состоятельности с треском провалилась. Однако Тереза привыкла давать людям еще один шанс — даже в таких безнадежных случаях, как этот.

Комиссара заинтересовала причина, заставившая инспектора запросить перевод из крупного города в глубинку. От чего или от кого стремился он отмежеваться сотнями километров?

«Бегут от страха, от душевной боли или в добровольную ссылку», — подумала она.

Может, дело в неразделенной любви? Однако на его лице не было следов ни бессонных ночей, ни личной драмы. Только напряжение, и виной тому — она, а не девушка из прошлой жизни. Значит, он убегал от чего-то другого.

Он стоял перед комиссаром, боясь пошевелиться, и снег устилал его поникшие плечи.

Тереза сдержала довольную улыбку. Она не упускала случая попортить нервы новичкам, и Марини не стал исключением. Он смотрел на нее с трогательным видом нашкодившего щенка. Тереза понимала, что инспектор действительно напуган: ему могли сделать выговор, обвинить в невоспитанности, да и вообще, вместо того, чтобы произвести на всех хорошее впечатление, он повел себя как последний болван.

Отвернувшись от новенького, она продолжила разговор с Паризи, прерванный гротескным появлением инспектора.

— Нужно поискать внизу возле канавы, в кустах, — сказала она.

Агент кивнул.

Тереза взглянула на Марини. Интересно, куда подевалось его пальто, или что он там носит в непогоду. Оставив этот вопрос при себе, она предложила:

— Инспектор, поищете?

Тереза заметила, как тот изменился в лице. И без возражений, в чем был, придерживаясь за ветки, полез вниз.

Тереза только покачала головой. Заносчивость, как правило, лишь усложняет людям жизнь.

Однако приказ он выполнил сразу же. Его не пришлось просить дважды.

Хороший знак: чтобы исправить ситуацию, он готов на все.

Паризи хотел было выручить новоявленного коллегу, предложив ему свои бахилы, но комиссар его остановила.

Они вдвоем уставились на инспектора, снова увязшего по щиколотки в жиже из вонючих листьев и прочих нечистот.

И хотя Терезе было немного жаль инспектора, выглядело это все довольно забавно.

— Что я должен найти? — поинтересовался он, обшаривая кусты наобум.

Ну наконец-то он обратился за помощью.

— Глаза! — ответила она. — Их все еще не обнаружили.

4

Австрия, 1978

В деревне ходило много баек о Школе, хотя на самом деле там почти никто не бывал. По большей части, все эти россказни были чистой воды фантазиями, навеянными ее загадочным видом. Порой по утрам, на рассвете, здание в центральноевропейском стиле, видневшееся среди гряды облаков, напоминало мираж, сотканный из переменчивого солнечного света. Прямоугольный цоколь был сделан из камня, добытого в местных пещерах, а первый этаж облицован под рустику. От верхних этажей его отделяла живая рамка из переплетенных лоз винограда. Центральный фасад, от которого ответвлялись восточное и западное крыло, украшали четыре ионические колонны и большие окна с треугольными фронтонами. Последний, четвертый этаж венчал полукруглый купол. На центральной мансарде располагались часы, стрелки которых на людской памяти ни разу не сдвинулись с места. Поговаривали, что они показывают время смерти своего создателя — молодого архитектора из Линца, которого ровно в три часа убило молнией, когда он подошел к озеру, чтобы полюбоваться своим творением. Даже сейчас, спустя два столетия, старики говорили, что архитектора постигла Божья кара: эти места были созданы для тишины, ветра и альпийских цветов, а не для людской гордыни.

Теперь, когда Магдалене выпала возможность рассмотреть Школу вблизи, до нее дошло, почему это место окружало столько слухов: все в этом здании было неуместным, излишним. Прихоть избалованного аристократа, не знавшего ни в чем меры.

Она добралась сюда пешком по дороге, ведущей от деревни до плоскогорья. Затем прошла по тропинке, огибающей гору с противоположной стороны, чтобы сократить путь. Озеро источало едкий запах водорослей и болотного ила. Оно казалось земной зеницей.

Оказавшись перед входом, она совсем запыхалась, а из аккуратного шиньона выбилась кудрявая прядь. Проверяя чистоту туфель, она заодно подколола и непослушный локон. Массивная дверь распахнулась прежде, чем девушка успела коснуться звонка в форме волчьей головы. На нее сурово смотрело широкое, неопределенного возраста лицо.

— Полагаю, вы и есть Магдалена? Следуйте за мной.

Медсестра Агнес Браун была точной копией Школы, в которой она обитала: неприступной и запущенной. Густые седые волосы обрамляли еще довольно молодое, вопреки ожиданиям Магдалены, лицо. Эта женщина могла бы без особых усилий выглядеть куда привлекательнее, но, видимо, в Школе царили иные порядки. На собеседование Магдалену попросили явиться без макияжа, с гладко зачесанными волосами и в неброской одежде.

С холодной вежливостью Браун показала девушке то, что считала своими владениями, судя по надменной, царственной походке, которой она шествовала среди мрамора, позолоты и остатков роскошной мебели. В здании царила такая тишина, что Магдалена спросила себя: куда подевались воспитанники?

Аккуратный вход украшала мозаика с гербом Австро-Венгерской империи — двуглавый черный орел на золотом фоне. На стенах теснились изображения охотничьих сцен. Единственным мрачным пятном в этом полинявшем царстве были настенные часы с головами мавров по бокам. Выражение их вырезанных из черного дерева лиц наводило ужас, а из распахнутых ртов торчали острые клыки из слоновой кости.

Агнес Браун заметила удивление, промелькнувшее на лице Магдалены.

— Материал для этой вещицы доставили прямо из Африки, — польщенно пояснила она. — Часы принадлежали семье управляющего. Затем он преподнес их в дар Школе.

Магдалена сочла часы отвратительными, но через силу улыбнулась.

Теперь Браун неторопливо изучала ее, скрестив руки на животе.

— Сделано со вкусом, не правда ли? — поинтересовалась она.

— Да, — пролепетала Магдалена, тут же осознав, насколько фальшиво прозвучал ее ответ.

Взглянув на женщину, Магдалена заметила улыбку на ее лице. Агнес Браун выглядела весьма довольной.

— Не смущайся, — услышала в ответ Магдалена. — Твоя маленькая ложь говорит о том, что ты сможешь приспособиться к этому месту. Работа в Школе требует преданности. Это значит, что тебе придется поступиться личной свободой — в том числе и свободой мысли. Ты со мной согласна?

Магдалена и сама не заметила, как утвердительно кивнула. В этой женщине было нечто пугающее. Как и со Школой, с ней что-то было не так.

5

Взрослые были чем-то напуганы. Матиас понял это по тревожным взглядам, которые мама то и дело бросала на него, разговаривая с учительницей и остальными родителями, будто дергала невидимый поводок, чтобы держать сына при себе даже на расстоянии. Мама качала на руках Маркуса, его новорожденного братика. И хотя тот давно уснул, она так и не положила его в коляску.

В актовом зале школы то и дело раздавался нервный шепот. Яркий свет проекторов высвечивал разноцветные костюмы, брошенные прямо на сцене. Репетицию рождественского представления прервало появление двух мужчин, которых Матиас прежде никогда не встречал. Поговорив с учительницей, они направились к маме Диего, и после короткого разговора та последовала за ними как зомби — бледная и подавленная. Если бы не оклик мамы Матиаса, она так бы и ушла, не вспомнив о сыне. Вернувшись, она попросила Диего вести себя хорошо, слушаться учительницу и оставаться в школе, пока за ним не придет бабушка. Голос ее при этом сильно дрожал.

Матиас нашел Диего взглядом. Тот сидел в зрительном зале, уставившись сквозь оконное стекло на черное небо. С каждым днем темнело все раньше: казалось, ночь отбрасывает свою мрачную тень и на людей. Деревня Травени уже не была прежней. В последние часы ее лихорадило от подозрений, обрушившихся на жителей как снег на голову. С тех пор как пропал отец Диего, страх отравлял даже воздух.

Матиас подошел к приятелю, лицо которого в столпе света со сцены напоминало грустную и немного сердитую луну. Матиас и хотел бы утешить друга, но понимал, что слова тут бессильны.

Отец Диего мертв. Никто еще не произнес этого вслух, но мальчики знали, что так оно и есть. Так знают, что удар непременно попадет в цель; так знают, что поднимается температура, даже когда лоб еще холодный.

Матиас скомкал свой берет на манер мяча и бросил другу. Молниеносным движением Диего поймал его, не отрывая глаз от черного окна.

На лице Матиаса промелькнула улыбка. Диего все еще с ним, хотя и в полном смятении. Они были и лучшими друзьями, и постоянными соперниками. Однако сейчас Матиасу хотелось сказать, что он больше не хочет быть первым, пусть Диего займет его место, ведь у него есть все качества лидера. Но он смолчал, понимая, что так будет нечестно. Они и дальше будут соперничать друг с другом, снова и снова, но это никак не отразится на братских узах, которые их связывают.

Эти слова уже были готовы сорваться с губ Матиаса, как вдруг внезапная мысль заставила его произнести нечто совершенно другое:

— Где Оливер? — спросил он.

При звуке этого имени Диего пришел в себя. Оливер был всего на год младше, но друзья опекали его и стояли за него горой.

Они тревожно переглянулись. Нужно непременно найти Оливера. И защитить, ведь здесь, в стенах школы, он особенно в этом нуждается.

Коридор, ведущий к школьному туалету, вился бесконечной темной лентой. Кто-то потушил свет, и классы, пахнущие мелом и бумагой, казались огромными черными дырами.

Оливер сглотнул и испугался шума слюны в горле. Попытался нашарить выключатель, но не вспомнил, где тот находится: ему еще не доводилось включать свет самому. Снова обернулся к спасительному слабому пятну: за углом, посередине второго коридора, располагался актовый зал.

«Я тут не один», — повторил он.

Посмотрел вперед. Он уже преодолел несколько страшных метров без посторонней помощи.

Оливер знал: он где-то там, в темноте, складывает на место инвентарь в спортзале или закрывает окна в столовой. Он всегда ходил бесшумно и сурово смотрел на всех. Но только Оливер знал, кто он такой на самом деле — злодей из сказок. Жестокий без причины и без меры. При этой мысли у мальчика скрутило живот.

Оливер несколько раз моргнул. Ему казалось, что темнота, липнущая к ресницам, коже и одежде, вот-вот припечатает его своим весом к полу. Он сделал шаг, другой. Представил, что оказался внутри темного шара и движется к его центру, удаляясь от света.

А вдруг из темноты появится рука и утащит его… Оливер отогнал от себя эту мысль, но боль в животе то и дело напоминала о ней. Дверь в туалет должна быть где-то здесь. Еще несколько метров — и он коснется ее руками, выставленными вперед, и яркий свет унесет прочь все страхи. Как обрадуются Матиас и Диего, теперь-то он им почти ровня!

Он сделал несколько шагов вперед и наткнулся на гладкую стену. Нащупал в темноте дверь и опустил ручку вниз. Резкий запах хлорки и химии, ударивший в нос, подсказал, что он не ошибся.

Оливер замешкался, пытаясь найти силы, чтобы протянуть руку в плотную тьму.

— Ну я и дурак! — проговорил он, сгорая от стыда, хотя вокруг никого не было.

Сжав губы, вытянул руку вперед. Его трясло от холода и кидало в жар. Наконец он нащупал выключатель. Щелчок — и с легким потрескиванием одна за другой загорелись неоновые лампы.

Голубой кафель отражал холодный свет. Из плохо закрученного крана в одной из раковин капала вода.

Оливер облегченно выдохнул — никто не подкарауливал его в темноте. Он приблизился к кабинкам: все три двери, стоявшие в ряд, были распахнуты настежь. Выбрал среднюю и принялся расстегивать брюки. Разделавшись с первой пуговицей, замер на месте.

В туалете кто-то был. Прямо у него за спиной. К его дыханию присоединилось чье-то еще — с тяжелым запахом чеснока и сигарет.

— Привет, гаденыш!

Оливер медленно обернулся, не в силах противиться этому развязному голосу. Он весь дрожал.

Из-за возвышавшейся над ним тени своего извечного кошмара Оливер ощущал себя размером с ноготок.

Абрамо Визель работал школьным сторожем в Травени. Он был старше родителей Оливера, но моложе бабушек и дедушек. Тело его было настолько огромным, что при ходьбе его мотало из стороны в сторону, как корабль в бушующем море. Однако Оливер не считал Визеля толстым. Всякий раз, когда он натыкался на сторожа и терпел его издевательства, в его мозгу всплывало слово «сильный». Как злодей в комиксах про супергероев. Настолько сильный, что может раздавить его голыми руками.

Он взглянул на кулаки сторожа: каждый размером с его голову. Представил, как тот сжимает ее своими короткими волосатыми пальцами.

— И как у тебя хватило духу прийти сюда в одиночку? — сказал сторож. — Плохая идея!

Оливер промолчал. Он уже понимал, что любое слово будет неправильным. Синьор Визель так развлекался: глумился над ним с того самого дня, как появился в школе. Пока только на словах, но Оливер догадывался, что это до поры до времени. Он снова перевел взгляд на руки сторожа и заметил, как по ним пробегают легкие судороги, заставляя мышцы под кожей подрагивать. Это походило на то, как речная рыба выпрыгивает из воды, чтобы схватить добычу.

Мальчик догадывался, что добычей Визеля, способной утолить самый сокровенный голод, был его, Оливера, страх. Он посмотрел ниже, на огромное брюхо сторожа, загородившее проход.

— Меня там ждут, — наконец пролепетал он на одном дыхании.

Брюхо сторожа заходило ходуном от ехидного смешка.

— Ты пришел сюда отлить. Так чего встал? Вперед! — приказал он, заблокировав плечом дверь.

Оливер зажмурился. Мочевой пузырь раздулся так, что стало больно.

— Отпустите меня, — сказал он. — Ну пожалуйста.

— Никуда ты не пойдешь. Будешь стоять тут по стойке смирно, пока в штаны не напрудишь.

Оливер почувствовал, как из глаз покатились слезы.

— Ну что нюни распустил, как девчонка! — продолжал глумиться сторож.

Оливеру пришло в голову, что, хотя Лючия и девчонка, она все равно храбрая и сильная. Распахнув глаза, он посмотрел на своего мучителя сквозь пелену слез.

Тот подался вперед со словами:

— Ты же знаешь, что я с тобой сделаю, если хоть слово кому сболтнешь?

Оливер ничего не ответил.

— Я приду к тебе ночью, когда ты заснешь, и…

Визель сделал вид, что хватает его. Оливер едва не закричал, а Визель зашелся от хохота. Но тут что-то ударило его по лицу и упало на пол.

Оба уставились на перепачканную мелом губку, оставившую белый след на щеке сторожа.

Визель обернулся, а Оливер со всей мочи ринулся в образовавшийся просвет между дверью и телом сторожа.

— Стой! Ты куда? — неслось ему вслед, но Оливер уже был в безопасности.

Матиас и Диего встали стеной между ним и его мучителем.

— О! Явились не запылились твои защитнички! — хрюкнул сторож. — Когда ты перестанешь быть таким ссыкуном?

— Не трогайте его! — сказал Матиас.

— А тебе чего, Клавора? Папаша мало порол на этой неделе, хочешь еще?

Сторож вытер мел со щеки.

— И Валент-младший тоже здесь, — не унимался сторож, переключившись на Диего. — Ну а твой старик и подавно плохо кончил.

— Не надо! — прокричал Матиас, но к нему никто не прислушался.

Оливер видел, как товарищ схватил Диего за руку и попытался увести прочь, но тот будто окаменел.

— Пойдем отсюда, — умолял Матиас.

— Я слышал, о чем трепались полицейские там, на парковке, прежде чем увезти твою мамашу, — подмигнул Визель. — Хочешь, расскажу?

Диего стоял, не говоря ни слова, и неотрывно смотрел на сторожа. Оливер подумал, что друг сейчас похож на загипнотизированного.

— Хочешь, расскажу, как его грохнули?

Тут уже все трое обратились в слух.

Абрамо Визель вытянул руки, скрючил пальцы как когти и медленно поднес их к лицу Диего.

— Его отвезли в лес и вырвали глаза! Вот так!

Жуткий рассказ прервал голос учительницы из коридора. Матиас схватил Диего и Оливера и потащил прочь.

До них еще долго долетали жалобные причитания Визеля, сетовавшего на слабое здоровье и на то, как он устал драить сортиры после проделок невоспитанных мальчишек. Даже не оглядываясь, Оливер не сомневался, что одной рукой Визель мнет губку, а другой — подпирает поясницу.

Вместо этого он взглянул на Диего и не узнал друга. Тот стал мертвенно-бледный, как покойник. Точь-в-точь как его отец.

6

В полутемном помещении на экране друг за другом мелькали снимки, сделанные на месте преступления.

Крупный план сжатых синюшных губ. Капилляры, разбегавшиеся под кожей, словно ручейки. Бледная грудная клетка. И две черные впадины вместо глаз.

Такие снимки — основа основ каждого дела. Тот пластилин, из которого со временем слепится лицо — лицо убийцы, оно впоследствии обретет и имя. Именно составление профиля — психологического портрета — позволяет выйти на преступника.

Тереза смотрела на экран, утонув в кресле между двумя друзьями — главным следователем Амброзини и заместителем прокурора Гардини, — соблюдавшими на службе строгую субординацию. За ними разместилась оперативная группа.

Все они совсем недавно вернулись в участок с места преступления, продрогнув до костей. Расследование только началось, и рабочий день грозил плавно превратиться в рабочую ночь.

Глаза Терезы, воспаленные от усталости, тем не менее внимательно смотрели на экран.

Еще снимки — на сей раз запечатлевшие девственную природу. Среди растительности тут и там виднелись таблички и надписи, расставленные криминалистами. Такими табличками обозначали всё: следы крови, отпечатки обуви, ветки, обломанные зверем в человечьем обличье.

И, наконец, самая впечатляющая из этих макабрических находок: Тереза почувствовала, как дыхание сидевшего рядом заместителя прокурора участилось. В этот момент она окончательно поняла, что они имеют дело не с «обычным» убийством. Помимо психической составляющей, в этом деле проглядывало нечто еще более опасное, чему она пока затруднялась подобрать название.

Привычные мотивы не могли пролить свет на это преступление. Человеческий разум не в состоянии сотворить такое из ревности, мести либо из-за денег. Появившийся на экране тотем нес в себе глубинный смысл. Он требовал к себе внимания, потому что о многом мог рассказать.

— Вот это, пожалуй, больше всего и пугает, — пробормотал Амброзини.

Тереза разделяла его мнение, но теперь, когда она пригляделась внимательнее, в голове у нее промелькнула смутная догадка. Но ухватить ее суть никак не удавалось: мысль, вертевшаяся на поверхности, то появлялась, то сразу же исчезала, как только Тереза подбиралась к ней вплотную.

— Что-то не так? — поинтересовался заместитель прокурора.

Она помедлила, надеясь, что ощущение обретет форму, но все было напрасно. В конце концов она лишь молча покачала головой. Вводить коллег в заблуждение своими ничем не обоснованными подозрениями не хотелось. И все же, если отвлечься от всех обстоятельств, если не обращать внимания на пятна крови, чучело поневоле наводило на мысли о чем-то ребячливом — в каком-то смысле даже игривом…

Тереза уставилась на сделанные из ягод глаза.

— Нужно понять, где убийца их раздобыл, — сказала она. — Я не видела поблизости никаких ягод. Думаю, это важная деталь.

Заместитель прокурора кивнул.

— И что это значит? — спросил он.

Тереза была не до конца уверена, однако ответила:

— Убийца хотел, чтобы у чучела были глаза. Если чучело — это наш убийца, значит, он за чем-то наблюдает.

Но за чем? За агонией жертвы или за деревней неподалеку?

Во время осмотра места преступления Тереза отметила, что глаза чучела устремлены на деревенскую колокольню, и это ее потрясло.

— Отсутствие рта намекает на немоту, — вставил Гардини.

— Таким образом убийца экранирует эмоции, — пояснила Тереза. — Мы не знаем, что он чувствовал в тот момент — злость или страх, беспокойство или возбуждение.

Заместитель прокурора тяжело вздохнул.

— Убийца не оставил нам ничего, что могло бы указать на его мотивы, — пробормотал он.

— Он и не собирался ничего оставлять, — поправила его Тереза. — Не думаю, что мы имеем дело с обычной забывчивостью.

— Почему ты пришла к такому выводу?

— Да потому, что он выверил все до мелочей. Вероятно, долго вынашивал свои фантазии. Мы должны были обнаружить жертву именно в таком виде. Помните силки из бечевки? Наш убийца — перфекционист.

— Значит, он довел нас до определенной точки, а затем решил спутать нам все карты?

Тереза кивнула.

— Мне кажется, отсутствие носа — тоже своего рода знак, — проговорила она. — Обоняние — более чувственное восприятие, чем зрение. И тесно связано с половым влечением…

— Если ты права, то какой вывод из этого напрашивается?

Тереза потерла глаза. От нее ждали не просто ответа — от нее, как всегда, хотели озарений, способных помочь раскрыть преступление прямо здесь и сейчас. Или, на худой конец, хотя бы выбрать правильное направление расследования.

— Слишком рано говорить о выводах, — ответила она.

Однако Гардини и не думал отступать.

— Скажи только, что у тебя на уме, — четко произнес он, и мягкость в его тоне уступила место настойчивости.

— Я пока не готова ограничиться какой-то одной версией, — ответила Тереза тем же тоном, не глядя на Гардини.

Тот придвинулся к ней почти вплотную.

— Не беспокойся, — заверил он, — никто не собирается тебя ограничивать, пока ты не определишься с версией.

— Я вам не гадалка на кофейной гуще, — прошептала она тихо, чтобы ее не услышали на галерке.

— Никто этого и не говорит, — вмешался главный следователь. — Но ты никогда не ошибаешься. Или почти никогда. Поэтому мы и настаиваем.

Она вздохнула. Им не понять тяжести стоявшего перед ней выбора.

— Я пока не вижу четкой картины, — начала она. — Но если отсутствие органов чувств не случайно, то мы имеем дело с глубоко подавленной, сексуально нездоровой личностью. Однако не стоит торопиться с выводами, — вернулась она к объяснениям.

Теперь фотографии на экране изображали снятые с разных ракурсов часы жертвы, пристегнутые циферблатом внутрь к ветке, заменявшей запястье. Тереза не имела ни малейшего понятия, что это могло значить.

— А глаза жертвы? — шепотом спросил Амброзини, теребя кончики подернутых сединою усов. Он не оставлял их в покое в течение всего разговора.

— Мы их не нашли, — ответила она. — Возможно, их утащили птицы. Или прихватил в качестве трофея убийца. У зрения огромный символический смысл. С его помощью человек изучает, наблюдает и оценивает все вокруг, — пояснила она, жестикулируя. — Зрение пробуждает желания, порой запретные. Считается, что глаза — зеркало души. В этом есть доля истины: убийцы часто завязывают глаза своим жертвам, прежде чем нажать на курок.

Гардини обернулся. Тереза почувствовала на себе его недоумевающий взгляд.

— Трофеи, символы… Мы имеем дело не с серийным убийцей! — наконец подытожил он.

Тереза лишь пожала плечами, вперив взгляд в мелькавшие на экране фотографии.

— И все-таки здесь есть что-то ненормальное, — заметила она. — Думаю, с мотивом придется повозиться.

— Психическое расстройство налицо — мы этого и не отрицаем, однако…

— Дело не только в этом.

— А в чем?

Терезе не хотелось этого говорить, но если в поведении убийцы действительно превалировал психоз, то это противоречило скрупулезности, просматривавшейся в других деталях преступления.

Либо ты полный псих, либо — холодный и расчетливый убийца. Одно из двух.

— Думаю, многое прояснится после разговора с патологоанатомом, — ушла она от ответа. — Я возьму с собой этого новенького, Марини.

Главный следователь утвердительно кивнул.

— Хочешь его помучить? — тихо спросил он с легкой усмешкой.

Тереза искоса взглянула на новичка. Марини стоял прислонившись к стене. Судя по его непрезентабельному внешнему виду, попытки очистить перепачканную одежду при помощи мыла и воды оказались тщетны.

— Слегка, — ответила она на ходу. — Самую малость.

7

Институт судебной медицины никого не оставлял равнодушным — особенно ночью, когда внутри едва горел свет, а из персонала оставались только дежурный врач и пара санитаров. Если в светлое время суток институт ничем не отличался от обычного больничного отделения с шумными коридорами и аудиториями, переполненными интернами, то с наступлением тьмы являл свой истинный, тревожный облик. Гробовая тишина срывала покров обыденности и оголяла суть этого заведения — конечный пункт земного существования. Кругом витала печаль, как будто тела в холодильных камерах вбирали в себя боль родственников, а слезы и стенания оседали на стенах.

«Смерть уходит в землю, а не в цемент», — подумала Тереза, минуя полутемные комнаты, где неподвижность сковала даже то, что в обычном мире двигалось. Стены без окон не пропускали ни солнечный свет, ни воздух, а выключенная аппаратура не издавала ни звука. Здесь не было места жизни.

Заведовал этим пустынным царством Антонио Парри.

Тереза и Марини застали его за подготовкой к завтрашнему рабочему дню.

Комиссар постучала в открытую дверь. Она никак не могла привыкнуть к ребячливому виду этого маленького человека с копной седых непослушных волос: юркий и шустрый, он смотрел на мир широко распахнутыми голубыми глазами из-за стекол очков. С этим обладателем любознательного, острого ума Тереза зачастую делилась первыми впечатлениями о новых делах.

— Тереза, ты вынуждаешь меня работать сверхурочно, — притворно пробурчал Антонио, расплывшись в улыбке. Он оставил бумаги и жестом пригласил войти. Взглянул на Марини и приветственно кивнул головой. Пусть он смотрел на новенького каких-то пару секунд, но вполне смог бы описать того в подробностях — в этом заключалась его работа, которую он проделывал как с живыми, так и с мертвыми.

— Ты мне как раз и нужен, — произнесла Тереза. За этими словами скрывалось многое: ее беспокоил из ряда вон выходящий случай и хотелось услышать слова поддержки от человека, который мыслит, как она.

— Идемте, — проговорил патологоанатом. — Покойник ждет.

Тело, лежавшее на стальной кушетке, было накрыто белоснежной простыней с запахом стирального порошка. Парри не скупился на знаки внимания для своих подопечных, заботился о них. Однажды Тереза застала его за тем, как он менял перепачканную простыню. Покойнику уже все равно, а вот близким — нет. Антонио прекрасно понимал, что подобные вещи играют не последнюю роль. Присутствие судмедэксперта разбавляло унылые краски, делая это место терпимым.

Жена опознала убитого несколько часов назад, в лесу, до того, как тело доставили в морг. Теперь у них имелось имя, но отсутствовали факты, повлекшие за собой столь плачевный финал.

— Мы закончили с анализами, — объяснил Парри. — Взяли образцы, мазки, соскобы… В общем, осталось сделать аутопсию и дождаться результатов.

Судмедэксперт откинул простыню.

Кивнув, Тереза посмотрела на труп. Глазные впадины закрывала марля. Еще один жест милосердия.

— У убитого не было половых контактов перед смертью. Характер повреждений лица свидетельствует о ярости и жестокости нападавшего. На мой взгляд, у преступника не было оружия. Он справился голыми руками и даже оставил нам уйму отпечатков.

Тереза краем взгляда заметила, как Марини приподнялся на цыпочках. До этого момента он держался в стороне, периодически вытягивая шею, чтобы разглядеть покойника.

— Он не кусается, — сказала комиссар. — Подойди и рассмотри его хорошенько.

Не зная, как себя вести, инспектор нерешительно приблизился. Тереза догадалась, что молодой полицейский стесняется собственного тела. Не знает, куда деть руки и с какой стороны подойти к трупу.

— Я не знаю, что делать, — признался он. — От меня тут мало толку.

— Не знаешь, что делать с мертвецами? Так смени профессию или учись!

Тереза переключила внимание на Парри:

— Хочешь сказать, убийца вырвал ему глаза голыми руками?

— Думаю, да. Убитый умер не сразу, а спустя несколько часов, судя по отдельным зарубцевавшимся капиллярам. Однако точную причину смерти я смогу назвать только после вскрытия. В любом случае он умер в день исчезновения. Я бы исключил смерть от удушения: трахея не повреждена, на шее нет кровоподтеков.

— Разве от таких ранений не умирают? — подал голос Марини.

— Новенький? — поинтересовался Парри.

— Ага, — кивнула Тереза.

— Нет, молодой человек, от таких ранений не умирают.

— Если он умер спустя несколько часов, выходит, убийца наблюдал за агонией, — прошептала Тереза, погруженная в собственные мысли. — Или вернулся позже, чтобы уложить тело так, как планировал.

— Мы обнаружили фрагмент ногтевой пластины в одном из глазных отверстий, — тем временем продолжал патологоанатом. — Я отослал его в лабораторию на ДНК-анализ.

Какая-то мысль не давала Терезе покоя, и это не ускользнуло от внимания Парри.

— Что-то не так? — спросил он.

— Всё. Ничего. Не знаю…

Тереза сняла очки и принялась нервно протирать линзы краем рукава.

— Складывается впечатление, что убийц в этом деле двое. Один, холодный и расчетливый, оставил нам сообщение с помощью тела (но какое?), расставил силки, чтобы труп обнаружили в нетронутом виде, и спрятал автомобиль, чтобы его не нашли раньше времени. Второй — совершенно неуправляемый, как животное. То, как он расправился с жертвой около дороги, ничуть не заботясь, как бы его не заметили прохожие, без оружия и подручных средств, свидетельствует о том, что он действовал импульсивно. И оставил уйму улик, наплевав на меры предосторожности.

Они вернулись к осмотру.

— На теле нет следов укусов, — сказала Тереза.

— Да, я тоже обратил на это внимание.

— Когда нападает садист, — пояснила комиссар для Марини, — на теле часто остаются отметины зубов. Убийца полностью теряет контроль и упивается своей жестокостью. Но не в нашем случае. На теле ни царапины. Его интересовало исключительно зрение, остальное он не тронул.

— Полагаю, даже это тебя не убедило? — предположил Парри.

Тереза кивнула.

— Я не вижу его. Со мной такое впервые. Я не понимаю, с кем имею дело.

— Возможно, это и неплохо, — вмешался Марини. — Я про отсутствие скоропалительных выводов. Судить о типаже убийцы слишком преждевременно.

Тереза посмотрела на него с тем же выражением, что и утром, когда он прибыл на место преступления, — вызывающе и недовольно. Она просто не могла поверить, насколько наивным может быть человек.

— Ты не понял, о чем я, — ответила она.

— Да нет, понял.

Она покачала головой.

— Инспектор, это был не вопрос.

— Профиль? — вмешался Парри в словесную перепалку.

Тереза была в нерешительности.

— Давай! — подбодрил ее медик. — Это написано у тебя на лице!

— У нас единичный случай, Антонио. Профиль, как ты знаешь, используют для других целей…

— Но ведь тебя это беспокоит, верно? Налицо ритуальность, ты это подметила. А ритуальность порождает серию — так и появляются серийные убийцы.

Тереза покусывала дужку очков. Она устала, проголодалась и заметно нервничала. Парри давно ее знал и читал ее мысли как открытую книгу.

— Ему от двадцати пяти до тридцати, — наконец проговорила она. — Живет один. Худощав и при этом чрезвычайно силен — убитый был далеко не слабак. Относится к дезорганизованному типу, но только отчасти. Пользуется не только силой, но и мозгами. Умен, однако мне кажется, в жизни многого не добился из-за проблем с психикой: вполне вероятно, в школе учился плохо и теперь работает где придется. Интроверт. Думаю, он никогда не жил с женщиной. Возможно, страдает от сексуальных расстройств.

Марини выдохнул. Неосознанное действие, выдающее недоумение, отметила про себя Тереза.

— Ты с чем-то не согласен и хочешь это обсудить? — поинтересовалась она.

Тот лишь удивленно развел руками.

— Вы полагаете, я пришел сюда просто так? Естественно, я хочу обсудить, высказать свое мнение, поспорить, наконец! Но обсудить конкретные факты, а не…

Тереза улыбнулась: с подобной реакцией она сталкивалась не впервые.

— Ты прав, — согласилась она. — Смерть — вполне конкретная вещь, не находишь? Чувствуешь запашок?

Глаза инспектора загорелись: видимо, он устал от ее нападок.

— Чувствую. А вы? — ответил он вызывающе.

Парри открыл было рот, чтобы вмешаться, но Тереза остановила его взглядом. Ее не заботило нарушение дисциплины. Как знать, вдруг у молодого инспектора, кроме костюма с иголочки и недовольного личика, имеется еще и характер?

— На чем основываются мои выводы? — проговорила она, приблизившись. — На опыте. И на статистике. И на сотнях профилей тех, кто убивает таким же способом. Особым способом. Никакой мистики. Я не гадаю, а изучаю. И тебе советую.

Ночной воздух был колюч и свеж. Тереза старалась дышать полной грудью, чтобы прогнать навалившуюся печаль. Подобное ощущение охватывало ее всякий раз, когда она выходила из Института судебной медицины, и ничуть не притуплялось ни с годами, ни с количеством вскрытий, на которых ей довелось присутствовать. Это походило на кратковременную остановку дыхания.

Она заспешила к машине, за ней след в след шел Марини. Инспектор был зол, на его месте Тереза ощущала бы то же самое. Именно этого она и добивалась: немного праведного гнева и злости. Всего того, что дает энергию и силы.

Инспектор нагнал ее.

— Что я вам сделал? — спросил он.

Тереза сделала вид, что не понимает.

— За что вы меня ненавидите? За то, что опоздал? Даже если так, разве я заслужил, чтобы меня унижали?

Тереза рассмеялась.

— Ненавижу? С чего ты взял? А по поводу унижений… Сам виноват. Тебя никто не тянул за язык.

— Ну вот опять! Это же очевидно, что вы на меня злитесь, — настаивал он.

Замедлив шаг, Тереза остановилась. Подняла голову и взглянула на обеспокоенное лицо инспектора.

— Очевидно здесь только то, что ты совершенно некомпетентен, — произнесла она. — Я не права? Так убеди меня в обратном! Жду твой отчет о сегодняшних событиях. И поторопись, времени у тебя в обрез.

8

Настал час полуночных хищников, выбирающихся из потайных нор и гнезд, спрятанных на самых высоких ветках. Приглушив запахи леса, снег лишил их возможности полагаться на нюх, предложив взамен звуки: чуткое ухо различало шорох грызунов, хозяйничавших на опушке. Хищники терпеливо выжидали и, как только добыча выбиралась из укрытия, впивались в нее острыми когтями.

В лесу с жизнью расставались тихо, в неравной схватке.

У каждого хищника, как и у него, была своя территория. Звери не изменяли своим тропам — так он научился их узнавать. Шел по звериным следам, прислушивался к звукам. Охотился то по-соколиному, то по-лисьему. Хотя предпочитал ставить силки и по возможности отнимать жизнь, не причиняя страданий. Без явных на то причин предсмертные крики несчастных созданий вызывали в груди давящее ощущение, от которого становилось нехорошо. Он знал, как умерщвлять: одно движение — и шея обмякала, дыхание прекращалось.

Ночь была ясной, будто созданной для охоты. Тучи рассеялись, и снежный покров искрился при свете луны. Он расставил капканы утром, пока звери отдыхали в своих убежищах. Теперь предстояло собрать урожай трепетавших жертв. Он приближался к силкам против ветра, прокладывая в снегу глубокую борозду сильными ногами. Вот невдалеке уже замелькала тень добычи. Большая, опрокинутая навзничь, она молотила воздух длинными грациозными ногами в отчаянных попытках подняться, но лишь еще сильнее запутывалась в силках. Животное фыркало от усилий, стараясь вырваться на свободу.

Он осторожно подошел, чтобы не напугать оленя. Положил руку на шею животному, чтобы успокоить перед тем, как затянуть петлю. И тут с досадой заметил, что в силках самка.

На секунду он замешкался, раздумывая, как поступить.

Зима предстоит долгая и суровая, он догадался об этом по внушительным запасам желудей в беличьих норах. С приходом холодов он каждый раз проверял норки белок и ежей в надежде выведать, чего ждет животный мир от грядущей зимы. Такой прогноз никогда не подводил, а значит, через одну-две луны ему понадобится мясо, чтобы пережить холода.

Он провел рукой по шелковистой серо-бурой шерсти. В широкой груди животного билось мощное сердце. Живот, покрытый легким пушком, был теплым, а в сосках скопилось молоко.

Он огляделся вокруг и среди деревьев увидел олененка. Тот не сводил с него огромных влажных глаз. На узкой мордочке трепетали ноздри, жадно втягивая воздух в попытках распознать новый запах: не хищник ли перед ним? Если олененок все еще с мамой, значит, это его первая зима. Вместо рожек под бархатистой шерсткой виднелись два бугорка. Летом они превратятся в рога, которые зимой отпадут, чтобы вырасти снова, и так, раз за разом, будут становиться все мощнее и величественнее.

«Олененок уже подрос, выживет и один», — подумал он.

Казалось, самка поняла его мысли и встретилась с ним взглядом. Тяжело дыша, она перестала сопротивляться. Он обхватил руками расслабленную шею. Оставалось лишь потуже затянуть петлю. Для этого нужна недюжинная сила, но ему ее не занимать.

Однако вместо этого он расслабил веревку. Пинком помог растерянному животному, не ожидавшему спасения, подняться на ноги. Погладил по прямой и сильной спине, ощущая, как внутри оленихи клокочет первобытная сила.

Крикнул и проводил взглядом олениху, метнувшуюся в лес, к своему детенышу.

Сам он остался сидеть на снегу с бешено колотящимся сердцем. Так случалось всякий раз, когда жизнь брала верх над его инстинктом охотника.

Он нашел клочок сухой земли, усыпанный хвоей и прислонился спиной к стволу. Желудок напомнил о себе звучным урчанием. Тогда он извлек из кармана два свертка в перепачканной бумаге. Из первого достал одну-две полоски сушеного мяса и положил в рот. Содержимое второго не тронул. Там хранилось нечто ценное.

9

Роберто Валент — так звали убитого. Инженер по профессии, родом из здешних мест, Валент уехал на учебу в университет и вернулся с женой и ребенком совсем недавно, когда местные красоты, восхищавшие спортсменов и туристов, оживили туристический бизнес. Роберто отвечал за сооружение новой горнолыжной трассы.

Дом из темного дерева и известняка, где обосновались Валенты в Травени, напоминал горное шале. Размером с виллу, он расположился на покатой лужайке фасадом на юг — вероятно, в летние месяцы здесь все было залито солнцем. Вокруг не было ни забора, ни ограды — только опустошенные зимой клумбы обозначали границы владения.

Пожилая женщина со скорбным видом снимала с окон рождественские украшения, словно дому тоже полагалось облачиться в траур. Одетая в черное, она казалась сухопарой. Увидев, как к дому подъезжает полиция, женщина скрылась за ставнями.

«Скорее всего, мать убитого», — предположила Тереза. Ее догадка подтвердилась несколько минут спустя, когда они позвонили в дверь. Им открыла эта женщина с красными от слез глазами, смотревшими из-под набрякших век. Сказав, что невестка ждет в гостиной, она вызвалась их проводить. Женщина шла по паркету, натертому пчелиным воском, волоча ноги в войлочных тапках. На соболезнования Терезы она ответила лишь всхлипом. Седая голова, костлявые плечи — она казалась воплощением хрупкости. И все же внутри у нее имелся крепкий стержень, раз гибель сына ее не сломила.

— Присаживайтесь. Марта сейчас придет, — сказала она перед тем, как удалиться на кухню.

Тереза предпочла диван, Марини — кресло. Сегодня утром он явился на работу в джинсах и удобной обуви, не забыв, впрочем, про пиджак и стильное пальто. При виде инспектора Тереза не без удовольствия отметила изменения в лучшую сторону. Все утро они провели на месте преступления, все еще огороженном, но уже без аппаратуры криминалистов. Чтобы найти убийцу Роберто Валента, им предстояло выяснить динамику преступления — шаг за шагом, вплоть до последних секунд — и ответить на вопрос: почему он был убит?

Решение, возможно, подскажут те, кто был близок с жертвой, хотя Тереза особо на это не рассчитывала. Они приехали сюда, скорее чтобы соблюсти формальности, составить первое впечатление о деле и заверить родных, что полиция делает все возможное для поимки преступника.

Гостиная, как и весь дом, была обставлена в стиле шале. Дерево цвета меда скрипело под ногами, им были облицованы стены и потолочные балки. Через неравные промежутки его разбавляли натуральные ткани — бархат, шерсть и фетр. Вся обстановка была подобрана со вкусом: в шкатулках в форме сердец лежали пряники и засахаренные фрукты, старинные сосуды из олова и меди служили вазами для душистых трав и звездочек аниса, обволакивающих комнату приятным ароматом. Мягкие подушки были обшиты кружевом. У входа на журнальном столике стоял старинный вертеп. Однако изюминкой гостиной, притягивавшей взгляды, был встроенный камин, занимавший почти всю стену и исходивший приятным теплом. По обе стороны от камина стояли банкетки, обтянутые тканью. В былые времена вечерами именно здесь после тяжелой работы в лесу или на конюшне собиралась вся семья.

Но семья, обитавшая в этом доме, осиротела. Вечера, на смену которым придут нескончаемые отчаянные ночи, уже никогда не будут прежними. А в Травени — Тереза в том нисколько не сомневалась — ночи тихие. В таких местах улицы пустеют с первыми сумерками. А теперь местные жители и вовсе просыпаются с мыслью, что по темным улицам бродит убийца.

Вскоре к ним присоединилась вдова. Марта Валент была миловидной женщиной, и с первых же секунд ее появления гостиная наполнилась тревогой. Она вяло ответила на рукопожатия, будто хотела поскорее покончить с неприятной обязанностью, и выслушала подобающие случаю фразы, потупив взгляд. Затем присела на диван, на самый его краешек, в противоположный от Терезы угол. Тереза обратила внимание, что ее красота лишена индивидуальности — просто набор правильных черт и приглушенных красок. Глазу зацепиться не за что, хотя небольшой изъян или индивидуальная особенность могли бы придать ей шарма. Платье повторяло контуры тонкого, продолговатого, лишенного изгибов тела. Казалось, одежда давит на нее своим весом. Хотя с фотографии на книжной полке им улыбалась упитанная женщина и, судя по всему, снимок был свежий. «Должно быть, она больна», — решила Тереза.

Появление матери убитого со звенящим подносом прервало повисшее молчание. Гостиная наполнилась кофейным ароматом. Женщина протянула дымящиеся чашки Терезе и инспектору, а кофе невестки осталось стоять на подносе.

— Никто не желал Роберто зла. У него не было врагов, — вдруг произнесла молодая хозяйка.

Прежде чем ответить, Тереза допила кофе.

— Ну как минимум один враг у него все-таки был, — ответила она.

— Тот, кто… кто это сотворил с ним, не враг, а сумасшедший!

— Или два в одном.

Марта Валент ушла в себя как улитка в раковину. Такая явная реакция натолкнула Терезу на мысль, что в мирке Валентов не принято говорить без обиняков. Тереза решила впредь вести себя с ней потактичнее. Ее прямые выпады и колкости будто намекали, что Марте есть что скрывать. В действительности же (по крайней мере, на данный момент) перед ней сидела жертва, потерявшая спутника жизни и отца своего ребенка.

— Как вел себя ваш муж в то утро? — спросила она мягким тоном, перейдя к стандартным вопросам.

— Как обычно — никак.

Тереза опешила. Она заметила, что безымянный палец на левой руке женщины покраснел, как будто та без конца вертела обручальное кольцо.

— В смысле, никак?

— Простите, я хотела сказать, что у него голова была забита работой. Он всегда слишком много работал — мы все ему об этом говорили.

— Он каждый день отвозил ребенка в школу?

Женщина потупила взгляд и принялась оправлять дрожащими пальцами платье.

— Нет, обычно это делаю я, — ответила она. — Но в тот день мне было нехорошо. Жутко разболелась голова. Роберто забыл дома телефон, я думала, он скоро вернется, без телефона он прямо сам не свой.

— Это из-за работы?

Вдова метнула взгляд на Терезу. Что-то в ней всколыхнулось.

— Конечно, из-за работы, — подтвердила она. — Но он все не возвращался. Через пару часов я забеспокоилась и решила съездить к нему на работу. Он там не появлялся.

Тереза обратилась с вопросом к матери Валента:

— А вы, синьора, заметили что-нибудь необычное в поведении сына?

Глаза старой женщины были сухими и потухшими, как у сломанной куклы.

— Что-нибудь необычное? Да нет. Правда, он много работал, но это ведь временно. Месяц, максимум год — и проект бы закончился. Так меня успокаивал сын, когда я тревожилась.

Собрав на поднос пустые чашки, она скрылась на кухне. Это выглядело как поспешное бегство. Из кухни доносился звон посуды в раковине и неясное бормотание.

Тереза спросила себя, с кем могла разговаривать мать убитого.

— Там кто-то есть? — поинтересовалась она у вдовы.

— Да, мальчик.

«Мальчик», — мысленно повторила Тереза. Она говорит о сыне как о постороннем. Маленький чужак, который живет с ней под одной крышей. Марта Валент только что невольно призналась: уютное, с любовью свитое гнездышко — не что иное, как видимость, созданная в угоду окружающим. Терезе пришло в голову, что действительность не соответствует красивой картинке: рядом с ней сидела мать, эмоционально отстранившаяся от собственного ребенка.

— Я бы хотела с ним поговорить, — сказала она, и это не прозвучало как просьба.

Женщина нахмурилась.

— Это необходимо?

Ласково улыбнувшись, Тереза кивнула.

Диего Валент был послушным мальчиком. Он показался из кухни с красным от слез лицом и перепуганными глазами по первому материнскому зову, не заставив просить себя дважды.

«Бедное послушное дитя», — подумала Тереза.

Ребенок подошел к матери, и та опустила ему руку на плечо. Их тела не соприкасались.

— Здравствуй, Диего, — ласково поздоровалась Тереза. — Я — комиссар Батталья, но для тебя просто Тереза.

Мальчик молча смотрел на нее. В глазах, еще мокрых от слез, проснулось любопытство.

— Сколько тебе лет?

— Десять, — ответила вместо него мать, не оставив сыну времени на раздумья, стоит доверять незнакомому человеку или нет. — Диего заикается.

Эти слова выбили у мальчика почву из-под ног. Тереза заметила, как он весь съежился от унижения. Ей стало до боли жалко ребенка и стыдно за его бесчувственную мать. Такую черствость не оправдать никаким горем.

«Обними его, — с грустью подумала Тереза, — зацелуй до смерти, не отпускай ни на шаг, прижми к своей материнской груди — иначе какой с нее прок?»

Картина отношений, царивших в этой семье, понемногу прояснялась. Тереза отметила, что Диего даже одет как взрослый: на нем были классические темно-синие брюки, бежевый джемпер с треугольным вырезом и накрахмаленная голубая рубашка. На шее болтался маленький галстук. «Как удавка», — заключила Тереза.

Ей захотелось развязать этот узел, взъерошить волосы, повалить мальчика на диван и защекотать с головы до пят. Вместо этого она извлекла из кармана пачку лакричных леденцов и протянула ребенку.

Диего посмотрел на мать.

— Он не ест сладкого, — ответила та.

— Это особенные леденцы, — объяснила Тереза. — Они сладкие, но в них нет сахара.

— Заменители сахара не менее вредны, инспектор, — не унималась мать.

— Я комиссар, но ты зови меня Терезой, — обратилась Тереза к мальчику.

Дабы сгладить неловкость, вдова продолжила.

— Простите, — произнесла она, указав на коробки со сладостями, — мой муж всегда за этим строго следил. Диего в курсе, что ему нельзя их трогать.

Тереза спросила себя: к чему ведет подобная муштра? К бунтам у подростков и комплексам у взрослых.

Она опустила конфеты в карман. Увидев это, Диего поджал губы. Ему так хотелось положить в рот этот леденец, такой непритязательный по сравнению с изысканными лакомствами в коробках, но такой желанный.

Мальчик принялся теребить одежду совсем как его мать, и Тереза увидела у него грязь под ногтями. Маленькое пятнышко на безупречном фоне вселяло надежду: в нем еще осталось немного детской живости и непослушания. Заметив ее взгляд, мальчик убрал руки за спину. Тереза подмигнула ему в знак одобрения.

Потом она поднялась с дивана, и Марини последовал ее примеру. За все время визита он не проронил ни звука, мотая себе на ус и ничего не упуская из разыгравшейся перед ним сцены. Выражение его лица было красноречивее слов: он, как и Тереза, был на стороне ребенка.

На выходе полицейские обменялись с вдовой дежурными фразами.

— Мы будем держать вас в курсе, — проговорила Тереза. — Обращайтесь по любым вопросам. Если вдруг что-то вспомните, даже незначительные детали, которые смогут помочь следствию, сразу же звоните.

— Благодарю, — ответила вдова. — Я верю, что вы сделаете все возможное, чтобы найти виновного.

Осмелевший Диего вертелся около необычного комиссара и ловил каждое ее слово.

Перед тем как уйти, Тереза приласкала ребенка. Вероятно, она делала это дольше, чем следовало, и, заметив взгляд Марини, сразу же отдернула руку.

«Хватит ворошить прошлое», — сказала она себе.

Сев в машину, Тереза не могла отвести от дома глаз. Она следила за ним, пока тот окончательно не растаял за горизонтом. Остроконечная, матовая от солнечного света крыша и темные окна, за которыми скользили невидимые тени. Все застыло в ожидании событий, которые вернут жизнь обитателей в привычное русло.

Тереза думала о самом маленьком его жителе — стойком оловянном солдатике с грязными ногтями. Она не сомневалась, что мальчик тоже смотрит ей вслед. Диего — ребенок любознательный и шустрый. Огонек, который родители старались погасить нелепыми запретами и бессмысленной закалкой силы воли, взять хоть сладости, на которые можно было только смотреть.

«Желанные лакомства всегда у ребенка на виду, но трогать их ему не разрешают, — размышляла Тереза. — Может ли что-то быть хуже для неокрепшей детской психики?»

Может. Мать, холодная как лед.

Тереза спросила себя, относился ли так к сыну и отец? Со слов Марты Валент выходило, что да. Она говорила о муже как о строгом отце, даже обмолвилась о его равнодушии.

Насколько тот был равнодушным? До полного безразличия?

«Это тебя не касается, — упрекнула себя Тереза, но сразу же отыскала оправдание: — Когда речь заходит о детях — это касается каждого».

Опустив руку за пачкой конфет, она с удивлением обнаружила, что карман пуст.

После секундного замешательства Тереза рассмеялась.

Она недооценила юного Валента: он был парень не промах.

10

Дни становились все короче. Лючия это знала наверняка, ведь бо́льшую часть дня она проводила взаперти в своей комнате. И, повторив все известные ей детские песенки, развлекала себя тем, что наблюдала за темнеющим за окном лесом.

Она научилась различать каждую ветку, каждую тень на траве. С каждым часом тени становились все длиннее и длиннее, с каждым днем подкрадывались к дому все ближе и ближе.

И она знала, отчего так происходит — оттого, что Земля кружит вокруг Солнца. В школе она с интересом слушала на уроках учительницу, хотя многого не понимала. Тогда ее выручало воображение. Лючия догадывалась, что она не так умна, как другие дети, но она знала, как движутся тени, и даже то, что скоро они станут короче. Каждый день девочка как завороженная наблюдала за извечной борьбой света и тьмы. Впрочем, с недавних пор к привычному очарованию добавилось и нетерпение: она с трепетом ждала окончания едва начавшейся зимы и ранних сумерек.

Она посмотрела за окно. Поднявшийся ветер мотал из стороны в сторону верхушки елей. Срывал редкие сухие листья с дубов и кружил их вихрем. И хотя до вечера было еще далеко, свет за окном изменился. Еще час-другой — и все вокруг потускнеет, погрузится во тьму.

Лючия боялась этого часа: с началом сумерек из леса выходили призраки. Она рассказала маме о том, что творится в лесу, но та ее отругала. «Врать нехорошо», — и закрыла в комнате.

Но призраки не были выдумкой. Она точно видела одного — с бледным, как недавно выпавший снег, лицом. Оно чем-то напоминало череп собаки, который они прошлым летом вместе с Диего и Матиасом выловили из ручья, пока Оливер ждал на берегу.

Правильно. Призрак, которого она заметила в лесу, был точь-в-точь как собачий череп — белый и блестящий.

Лючия подозревала, что Матиас вчера тоже его видел. Матиас был их вожаком, самым смелым среди них, но в тот раз его что-то напугало. Он то и дело обшаривал взглядом деревья, как сейчас она, словно те были живые и следили за ним.

Под окном Лючия оставила миску, полную молока. Девочка знала, что утром найдет ее пустой. Молоко исчезало уже не в первый раз, хотя кот несколько дней не появлялся.

Кто-то другой подкрадывался к дому из леса. Кто-то с черепом вместо лица.

Лючия рассказала все маме, но та ей не поверила.

11

Австрия, 1978

«Смотри, наблюдай, забывай».

Это было негласное правило Школы, передававшееся от старожилов к новичкам. Магдалене о нем поведала сестра Браун, почти шепотом, словно боялась нарушить священную тайну. А тайн в этом месте, запрятанном меж горных вершин и озера, хранилось немало.

Магдалена следовала за сестрой Браун по петляющим коридорам, напоминающим лабиринт, и выслушивала наставления по поводу каждого закоулка в этом запущенном здании, по поводу каждой обязанности на новом месте работы. Первый инструктаж произвел на нее странное впечатление: ее закрыли в комнате, где она печатала на машинке малопонятные правила. Таким образом, она не видела ничего из того, что происходило в стенах Школы, за исключением столовой и общей спальни, в которую возвращалась по вечерам.

В Школе, как догадалась Магдалена, работало совсем немного народу: управляющий, который принимал ее на работу, сестра Браун, двое чернорабочих, кухарка и Мари, посудомойка, с которой Магдалена делила комнату. К сожалению, посудомойка была немой и за все долгие вечера, проведенные за чтением, лишь пару раз украдкой боязливо взглянула на соседку по комнате. Поэтому Магдалена только здоровалась с ней по утрам и желала спокойной ночи, когда гасила свет.

И хотя желающих работать в таком уединенном месте было немного, на службу в Школу принимали только замкнутых по натуре людей, для которых сдержанность была главным из жизненных правил.

Место в Школе для Магдалены выхлопотала ее тетя, когда семья племянницы оказалась в затруднительном положении.

— Школа возлагает на тебя большие надежды. Надеюсь, ты оправдаешь ожидания, — наставляла Магдалену сестра Браун, поднимаясь по ступенькам парадной лестницы. Она шла впереди с ровной спиной и прямыми плечами, напоминая распятие, висевшее над антресолью. Пурпурный свет закатного солнца, проникавший сквозь резное окно, высвечивал печальный лик Христа и сочившуюся из раны кровь. Тень от тернового венца, огромная и бесформенная, пятном расползалась по стене.

«Будто щупальца морского чудища», — подумала Магдалена, зябко ежась в шерстяном свитере.

Сестра Браун говорила о Школе как о живом существе, будто у стен имелись глаза и уши. «Школа слышит, Школа одобряет». Поначалу от этих слов у Магдалены по спине бегали мурашки.

Они поднялись на первый этаж, где находились Ясли. Вокруг не раздавалось ни звука, и Магдалене показалось, что, кроме них, здесь больше никого нет. Их шаги гулко отдавались в застывшем воздухе, столетиями вбиравшем в себя жизни и судьбы прежних обитателей. Воздух имел вес, Магдалена явственно ощущала его на груди, на шее. Он давил на грудь так, что становилось трудно дышать.

«Смотри, наблюдай, забывай».

Это означало, что все происходящее в стенах Школы не должно покинуть ее пределов. Возможно, говорила сестра Браун, Магдалене доведется выполнять поручения, которые покажутся ей странными. В любом случае, она должна, понаблюдав за тем, что происходит, методично записать все в блокнот, который ей выдали вместе с формой.

А потом забыть. Все забыть.

Сестра Браун достала из кармана униформы связку ключей, вставила один в замочную скважину и застыла на месте.

— Твое дело — кормить их и содержать в чистоте. Но ты не должна, повторяю, ни при каких обстоятельствах ты не должна проявлять заботу или говорить с ними, — произнесла последние наставления сестра Браун. — Телесный контакт нужно свести к минимуму.

Магдалена кивнула, спросив себя: неужели все обитатели Школы настолько больны? Но задать вопрос вслух у нее не достало смелости.

— И будь осторожна с Тридцать девятым, — продолжила Браун.

Сомнения Магдалены переросли в беспокойство.

— Почему? — спросила она.

Браун отвела взгляд и, уставившись на озеро за окном, ответила:

— Сама поймешь.

Жестом она попросила Магдалену накинуть капюшон, который та держала в руке. Затем последовала ее примеру.

— И помни, — прошептала она перед тем, как открыть дверь, — смотри, наблюдай, забывай.

12

В погружении в обычные будни после встречи с покойником было что-то мерзкое. Какая-то гадкая радость, облегчение оттого, что это не ты сыграл в ящик.

Привычный день отдавал горечью, потому что чье-то замученное тело остывало в морге.

«Люди умирают каждый день», — напомнила себе Тереза. Жизнь просто переходит в иную форму. Однако, когда с таким сталкиваешься, это выбивает из колеи. Приходится радоваться каждому вдоху в то время, как льют слезы по тому, кто уже не дышит. Неумолимо и жестоко: по-человечески.

Закрыв за собой дверь, Тереза положила сумку и разулась. Тепло деревянного пола под ногами напомнило ей, что утешение зачастую можно найти в простых вещах. Она вспомнила, как ребенком с громкими криками бегала босиком по винограднику, поднимая клубы пыли. Она не забыла ни запах раскаленной на солнце земли, ни терпкий вкус молодых побегов, ни сладкий аромат акации в цвету. Пот, горчинку цветков львиного зева, капли вина из дедушкиного бокала на языке. Все это — составные счастья.

Прошлое эхом отдавалось в пустой квартире, где за время ее отсутствия не изменилось ровным счетом ничего. Одиночество — тактичная соседка, не занимающая места и не оставляющая следов. Без цвета и запаха. Отсутствующая, контрастная сущность — пустота, которая тем не менее вполне реальна: именно она заставляла дрожать чашку с отваром в руках Терезы, когда той не удавалось сомкнуть глаз по ночам. Это дребезжание расползалось по комнатам, не встречая ничего живого на своем пути. Одиночество облегало Терезу как тесное платье, как вышедший из обихода корсет, который на людях заставляет выпрямить спину и не дает свободно вздохнуть.

Тереза нашла противоядие от этой напасти: принимала одиночество в малых дозах каждый день. Никуда не сбегала и не искала развлечений: смирно сидела и терпела. Так душа, научившись синтезировать антитела, стала почти невосприимчивой к этой отраве.

Дом усмехнулся ей черно-белыми постерами, висевшими на стенах: то веселыми и почти дерзкими, то с налетом меланхолии для большей выразительности. Со стен на нее глядели друзья, составлявшие ей компанию по вечерам, когда она ложилась с книжкой на диван: Луи Армстронг, Элла Фицджеральд, Дюк Эллингтон, Джефф Бакли… Голоса, будившие душу от летаргического сна. С лишенных цвета изображений струились яркие и хаотичные звуки, оживлявшие гостиную. Тереза наткнулась на них на блошином рынке в те времена, когда у нее еще не пропало желание куда-то выбираться по выходным в поисках интересных вещиц для обустройства своего гнездышка, которое так и не стало уютным. Гнездышка, в котором она одна коротала свой век. Потребовалось немало времени, чтобы оправиться от тоски. Шаг за шагом Тереза заново училась идти вперед, дышать и твердо стоять на ногах, несмотря ни на что. Не сбиваться с пути и не есть себя поедом. Естественно, жизнь, если заглянуть в ее истинное лицо, — страшная штука, но она священна и неприкосновенна. И прожить это захватывающее приключение нужно с ощущением чуда, даже если на тебя валятся беды и несчастья.

Необходимо в это верить, иначе сойдешь с ума.

«Мы никогда не остаемся одни», — пробормотала она в пустоту.

Она и сама не знала, действительно ли в это верила или просто придумала себе такое утешение, чтобы не слететь с катушек.

Ее пальцы коснулись музыкальной шкатулки, стоявшей на сундуке в гостиной. Это была единственная вещь в доме, с которой она бы ни за что не рассталась. Шкатулка из голубой керамики, с желтыми звездочками и личиком спящего ангела брала Терезу с ее мучениями под свое глиняное крылышко.

От нее пахло тальком и разбитыми мечтами. Тереза завела вещицу.

Заиграла мелодия, напоминавшая постукивание колокольчика. Тереза всегда находила ее трогательной. Монотонный мотив напоминал о далеких звездах, что заглядывали в морские глубины сквозь серебристые облака, о вселенской тайне, о загадке, которой миллиарды лет. Казалось, мелодия приплыла из другого, далекого мира, откуда к нам приходят души новорожденных детей.

Тереза не была набожной и особо не вникала в вопросы веры, но, если бы ее попросили назвать одно — только одно — доказательство божественного присутствия в ее жизни, она бы без колебаний указала на спящего ангела, одновременно будившего в ней горестные воспоминания и наполнявшего тихой, сулившей успокоение нежностью.

Она спрашивала себя, за что ей ниспослано такое наказание? Отчего не суждено сжать крохотные пальчики, поцеловать сладенькую щечку, прижать к груди настоящего ангела, заглянуть ему в глазки?

Нет, все же она не одинока.

Сопровождаемая печалью и монотонной колыбельной, она направилась в ванную. Разделась, стараясь не смотреть на свое бесформенное отражение в зеркале. Быстро приняла душ и стала готовиться к вечернему ритуалу: достала из шкафчика глюкометр и скарификатор. Вставила иглу и закрыла колпачок. Прицелилась, проколола палец на необходимую глубину. Несколько темно-красных капель упало на полоску для измерения уровня сахара. Несколько секунд ожидания, и дисплей высветил сносную цифру. Она взяла ручку с инсулином. Опять иглы. После стольких лет мучений они были как терновый венец. Тереза ощупала бок в поисках менее болезненного места и сделала укол.

Какое-то время она просидела на краешке ванны, уставившись на кафельную плитку, затем привела помещение в прежний вид, спрятав в шкафчик свидетельства своей болезни. С трудом оделась, будто груз последних часов добавил ей веса.

Прошла на кухню, собираясь приготовить ужин: что-нибудь легкое, что можно пожевать на диване за книгой. Решила прихватить и бокал вина, чтобы снять напряжение и поскорее заснуть.

Открыв холодильник, она вдруг оказалась среди незнакомых предметов. Вместе с загоревшейся лампочкой возникло нечто еще: пустота. Тереза не могла вспомнить названия окружавших ее вещей. В растерянности она огляделась по сторонам, но в мозгу возникали только бессмысленные картинки, одни изображения без намека на смысл и предназначение.

Тереза попробовала было что-то сказать, но язык и нижняя челюсть одеревенели от паники.

Мир стал неузнаваем.

Музыкальная шкатулка замолкла. Именно сейчас, когда ей так нужна была помощь, ее ангел уснул. Она вновь одинока. Вновь одна, и ей страшно.

13

Массимо так и не сомкнул глаз. Недолгие часы, предоставленные комиссаром для отдыха, он провел за составлением отчета.

Он удалял и переписывал целые абзацы, приводя отчет в приемлемый вид, и в конце концов остался доволен результатом. Отправив готовый файл по электронной почте с первыми проблесками зари, он очень удивился, когда буквально через несколько минут пришло уведомление о прочтении.

Тереза Батталья тоже бодрствовала в этот час и, как и он, вероятно, размышляла об убийстве в лесу среди неприступных скал, в сотне километров отсюда. Массимо понимал, как сложно высвободить мозг из психологических пут и привыкнуть к жестокости, — он и сам испытывал то же самое. Раньше он думал, что со временем научится равнодушно смотреть на жертв преступлений, но этого так и не произошло. Насмотревшись с лихвой на мужчин, убитых ради нескольких евро, на женщин, замученных теми, кто должен был их любить, на детей, росших в нечеловеческих условиях, он не огрубел душой, не обзавелся панцирем равнодушия и каждый раз страдал при виде загубленных душ.

Утром он явился в участок заранее, не скрывая от себя, что делает это ради комиссара. Может, ему хотелось загладить неприятный осадок от первой встречи, а может, и произвести впечатление на эту своенравную женщину, думавшую о нем бог весть что.

Он вошел в ее кабинет с двумя сюрпризами. Первому она точно обрадуется, а вот насчет второго у него были сильные сомнения.

Комиссар Батталья прибыла в участок в сопровождении агентов Паризи и Де Карли — еще одного члена команды, следовавшего за ней как тень. Она держала в руках листок бумаги и с озабоченным видом что-то говорила. Полицейские сосредоточенно кивали, ограничиваясь односложными репликами. Это было четко слаженное трио, составлявшее единый организм. Массимо сделал такой вывод из их жестов и мимики. Комиссар была движущей силой, вокруг которой вращались два рычага хорошо отрегулированного механизма. Тереза отвечала короткими, порой незавершенными фразами — ведь ее слова все равно схватывали на лету. Полицейские договаривали за нее, давая понять, что все будет выполнено без промедлений. В их поведении читалось уважение без тени подхалимства.

Массимо вдруг почувствовал себя нелепо с этим пакетом в руках. Положив сюрприз комиссару на стол, он отодвинул его от себя как можно дальше. Даже то, что он осмелился присесть, уже казалось ему верхом неосмотрительности.

Шелест бумаги привлек внимание всей троицы. На лице комиссара удивленное выражение хищника, чью территорию узурпировали, сменилось недовольством от ничтожности трофея — удивление практически сразу уступило место гневу.

— А ты что делаешь у меня в кабинете? — процедила она по слогам. Ее тон не сулил ничего хорошего.

Массимо не знал, как объявить о втором сюрпризе. Он предпочел бы начать с первого. В конце концов, недолго думая, он выпалил, будто выдергивая чеку из гранаты:

— Это теперь и мой кабинет.

На лице комиссара не дрогнул ни один мускул.

— Я что-то не расслышала, — ответила она.

Хотя Массимо готов был поклясться, что все она прекрасно расслышала.

— В моем трубу прорвало, — продолжил он решительным тоном. — Я немного поработаю тут. С вами. Так решил Амброзини.

Массимо заметил, как Паризи с Де Карли переглянулись. По их лицам стало ясно, что комиссар не в восторге от такого поворота.

— А это что? — сменила она тему, указав на пакет.

— Это вам, — отозвался воспрявший духом Массимо. Может быть, отношения между ними все-таки наладятся.

Комиссар села за стол. Посмотрела на пакет и открыла упаковку.

— Вот черт!

— Комиссар… — вмешался было Паризи, не оставляя в покое свою стильную бородку, но она сделала ему знак замолчать, взяла пончик и вонзила в него зубы, прикрыв от наслаждения глаза. Из пончика обильно потек крем.

— Там есть и с шоколадом, — пробормотал Массимо, жестом приглашая коллег. Однако те обеспокоенно смотрели на комиссара.

Тереза, не открывая глаз, кивнула. Она была на седьмом небе.

— Я не ела их целую вечность, — промычала она.

Массимо расплылся в довольной улыбке. Слава богу, комиссару, кроме раздражения, присущи и другие человеческие качества. Более того, все оказалось так просто.

— Лучше бы вам не есть их и дальше, — заметно нервничая, произнес Де Карли.

Тереза взглянула на Массимо: ее прищуренные глаза будто бросали ему вызов.

— У меня диабет.

Когда до инспектора дошел смысл этих слов, он, выругавшись про себя, попытался было забрать пакет обратно, но комиссар с решительным видом придержала его рукой.

— Хочешь меня прикончить?

Лицо у инспектора пылало огнем.

— И вот еще что: постарайся впредь не краснеть. И если хочешь выругаться, делай это вслух, черт тебя подери! — закончив наставления, комиссар отпустила упаковку. Кивнув, попросила Паризи и Де Карли выйти из кабинета и прихватить с собой пакет. Полицейские вышли, плотно притворив за собой дверь, чтобы до комиссара не долетели их шуточки. Массимо уже представлял себе их в голове: остроты как пули свистели в ушах.

Он натянулся как тетива, готовая лопнуть.

— Что мне сделать, чтобы вы на меня не злились? — кротко спросил он. Ему было необходимо понять это.

Комиссар уже переключила свое внимание на монитор компьютера, на котором намеревалась просмотреть фотографии с места преступления.

— Ты просто должен хорошо выполнять свою работу. Если, конечно, ты на это способен, — ответила она. — Я прочитала твой отчет.

— И?

Тереза пристально посмотрела на него:

— И спустила его в унитаз! Будь добр, напиши новый.

Массимо почувствовал, как на него камнем навалилась усталость последних суток. Какая-то тяжелая масса, давившая на спину, пыталась уволочь его за собой вниз.

Однако от его внимания не ускользнуло, что не он один испытывает адовы муки. Если поначалу на лице комиссара читалось напряжение, то теперь там проскальзывало что-то еще. Что-то похожее на скрытую тревогу или даже на страх.

— Я не ложился, чтобы составить отчет.

Ему хотелось прозондировать почву и, возможно, отвлечь комиссара. Он и сам не понимал почему, но то, что читалось у нее на лице, вызывало беспокойство.

— Значит, ты поступил неразумно. Нужно было выспаться и работать на свежую голову.

Наконец-то она сложила оружие. Из ее голоса исчез сарказм, он стал будничным, словно они говорили о погоде.

— Я думал, что неплохо справился с заданием, — возразил он.

Тереза Батталья положила на стол ручку, которую до этого покусывала.

— Этого мало, — отозвалась она. — Я не могу прийти к семье убитого со словами: мол, мы неплохо поработали. Они хотят, чтобы мы харкали кровью, понимаешь? И имеют на то полное право.

Инспектор кивнул. Теперь он понимал.

— Что я должен делать? — поинтересовался он.

— Штудировать то, чему не учат в университетах: искусство убивать.

Не дожидаясь ответа, комиссар поднялась и направилась к доске, висевшей напротив письменного стола.

— Я полагала, что наш убийца молод. Но, кажется, слегка погорячилась, — пробормотала она. — Все-таки он капельку постарше.

Массимо с любопытством приблизился к ней.

— Почему?

— Да потому, что степень садизма зашкаливает, — пояснила она, делая записи на доске неразборчивым почерком. — У него было время, много времени, чтобы отточить свои фантазии. Думаю, ему лет сорок — сорок пять. Силен как бык. Местный или часто бывает в горах. Отлично в них ориентируется. Его следы теряются в скалах, и это не случайность. Должно быть, он охотник или что-то в этом роде. Исходя из того, как он убивает, и состояния его психики, можно сделать заключение, что он не водит машину.

Инспектор удивленно скривился, что не ускользнуло от комиссара. Перестав писать, она внимательно на него посмотрела.

— Тебя что-то смущает? — спросила она.

— Да в принципе, нет.

— Говори, если есть что сказать.

— Да ничего.

Она сняла очки и окинула его изучающим взглядом:

— Марини, не тяни резину! Если тебе есть что сказать, говори! Не заставляй себя упрашивать. В противном случае держи свой сарказм при себе.

Массимо указал на доску.

— Вы не находите, что… что это слишком?

Взглянув на свои записи, Тереза лишь удивленно подняла брови.

— Что — слишком? — переспросила она.

Массимо постучал пальцем по перечисленным пунктам.

— Все эти подробности, — произнес он, — неужели вы в них не сомневаетесь? Не слишком ли это самонадеянно? Откуда, например, вы взяли, что он не водит машину?

Тереза с легкой улыбкой оглядела его с головы до пят.

— Самонадеянно? Как бы не так. А что касается сомнений… У меня их хоть отбавляй, но так и должно быть, это естественно! Настораживает, когда сомнений и в помине нет. Тебе так не кажется?

Массимо, скрестив руки на груди, промолчал.

— Значит, ты у нас крепкий орешек, — пошутила комиссар и продолжила серьезным тоном: — Более того, у него и водительского удостоверения-то нет. Он никогда не сдавал на права и не садился за руль — просто не способен на это. Вероятно, когда-то пытался, но потерпел неудачу. И таких неудач у него — пруд пруди. Из-за проблем с головой. Почему я так думаю? Из-за того, что он сотворил со своей жертвой. У человека, который вырывает глаза ногтями, большие проблемы, и их не скроешь. Он не в состоянии закончить курсы. Даже курсы вождения. Он не в состоянии долго работать на одном месте. Не хватает ни постоянства, ни концентрации.

Массимо слушал затаив дыхание. Комиссар протянула ему маркер.

— Давай, пиши! — не дожидаясь его ответа, приказала она и продолжила диктовать: — Живет один, в нескольких километрах от места преступления. Нужно обозначить интересующую нас территорию.

Массимо послушно записывал, хотя и не разделял выводов комиссара.

— Почему вы решили, что он живет один? — спросил он.

— Никто бы не смог жить с таким типом под одной крышей: он не следит за собой и понятия не имеет, что такое порядок. «Психоз» в данном случае — ключевое слово: степень психического расстройства может нам о многом рассказать. Например, о чем говорит тот факт, что он убил голыми руками и не связал жертву?

— Что убийство было непреднамеренным?

— Неправильно. Убийство было неорганизованным. Это другое. Хотя некоторые вещи свидетельствуют об обратном. Кое-какие странности я затрудняюсь объяснить. Тут много противоречий. Концы с концами не сходятся.

— Например?

— Инсценировка. То, как он обошелся с трупом: не бросил, а дотошно все подготовил — силки… Итак, инспектор Марини с красным дипломом по…

— По юриспруденции.

— Матерь Божья! И с опытом работы в большом городе. Скажи-ка, к какому типу относится наш преступник: организованному или дезорганизованному?

Тишина.

Выражение лица комиссара приобрело снисходительный оттенок.

— Так я и думала. Начни с нуля — это твой уровень.

14

Лючия проснулась от странного шума над головой.

Кто-то скребся когтями по черепице, передвигая черепки с места на место.

Это были вороны. Они кружили над домом в поисках добычи или пытались расколоть орехи, барабаня ими о крышу. Так ей объяснили Матиас и Диего, которым она рассказала о пугавших ее таинственных звуках, возникавших в предрассветные часы, когда за окном было холодно даже летом.

С недавних пор два друга вместе с Оливером стали средоточием ее маленького мирка. Лючия им полностью доверяла. Поэтому ее так тревожили и печалили недавние события. Отца Диего убили. Его нашли в лесу после того, как он два дня не возвращался домой.

У Лючии кусок стал поперек горла, когда папа заговорил об этом за ужином. Ей пока не удалось встретиться со своим другом, но она приготовила ему послание, которое намеревалась передать, оставив в их тайном месте. Пока что записка ждала своего часа в темном углу за вазой с боярышником. На листке, вырванном из тетрадки, она написала только: «Ты наш брат по крови».

Так Диего поймет, что семья — та, которую он выбрал, — всегда рядом и готова разделить с ним горе и нести этот крест, как Христос. Лючия всегда с удовольствием слушала истории дона Леандро на уроках катехизиса о жертвах, прощении и рае. После таких историй жизнь казалась не такой невыносимой. Собственная жизнь в том числе.

Лючия прикоснулась губами к запястью: шрам почти исчез, но воспоминание о клятве оставалось ярким и волнующим.

Все еще сонная, девочка протерла глаза. Казалось, этим утром в комнате стало светлее. Она зарылась с головой под одеяло, и ледяной кончик носа оттаял от горячего дыхания. Занятия в школе отменили из-за траура, и можно было вдоволь поваляться в кровати. Ночью ее мучили кошмары. Ей снился отец Диего — без глаз. Кто-то их ему вырвал, как святой Лючии, чье имя она носила. Папа рассказал об этом за ужином, жуя кусок бифштекса. При виде розового сока, капавшего в тарелку, Лючию чуть не стошнило.

Шум на крыше усилился. Птицы в яростной эйфории разошлись не на шутку. Вынырнув из-под одеяла, Лючия поняла, отчего в комнате так светло: ставни были распахнуты, хотя она помнила, как закрывала их перед сном. Откинув одеяло, она поставила ноги на холодный пол. Натянула шерстяные носки и оправила фланелевую ночную рубашку, которая за ночь сбилась, задравшись до талии.

За окном над заснеженной лужайкой в неистовой пляске кружили вороны. Описав круг-другой, с пронзительным карканьем они пикировали вниз. Лючия подошла к окну и оторопела: к дому слетелись полчища черных птиц. Одна из них бросилась прямо на девочку и упала, ударившись о стекло. Лючия вскрикнула от испуга. Она видела, как ворона, оправившись от удара, снова взмыла вверх. На стекле осталось алое пятнышко и клочок пуха, трепетавший на ветру.

Лючия прижалась к стеклу и взглянула на мир сквозь алую кляксу: снег казался розовой мастикой с темной полоской посредине. Это был кровавый след, тянувшийся прямо по центру. Проследив за ним взглядом, Лючия поняла, что он ведет прямиком к ее окну, к пустой миске. За одной из ставен виднелась тень.

Вглядевшись повнимательнее, Лючия в ужасе закричала.

15

Архив располагался в подвальном помещении с неоновым освещением и занимал весь этаж. Тут не было ничего, кроме пыли и бесконечных рядов стальных стеллажей.

Спуститься туда на лифте было невозможно, словно подвал не был частью здания и принадлежал другому миру. Попасть в архив можно было только спустившись по лестнице, погруженной во тьму: иногда лампы все-таки горели слабым мигающим светом, но чаще всего там стоял такой мрак, хоть глаз выколи. Электрик говорил, что лампы приходят в негодность из-за высокой влажности. Однако кое-кто в открытую утверждал, что виной тому потусторонние силы, которым не по нраву полицейский архив.

Поскольку сюда было принято отправлять проштрафившихся сотрудников, в участке это место именовали Чистилищем.

Тереза послала сюда Массимо Марини, чтобы тот поискал аналогичные случаи среди папок и цифровых материалов.

Молодого инспектора следовало держать в узде, но прежде всего Терезе хотелось убрать его с глаз долой хотя бы на пару часов. Она уловила в нем признаки беспокойства, а в какой-то момент он посмотрел на нее так, словно догадывался о тревожащих ее страхах.

Но то, что с ней случилось, было всего лишь сиюминутным недомоганием. Ничего страшного.

Прошлой ночью она ненадолго утратила способность узнавать привычные предметы и даже через несколько часов, уже оправившись, чувствовала себя потерянной, будто выбралась из эпицентра торнадо. Такого с ней прежде не случалось, и она боялась, что за первым приступом последуют и другие.

Тереза никому не сказала об этом. Изливать душу было не в ее характере. И все же одна вещь не давала ей покоя — как долго она сможет себя обслуживать? Это было для нее сущим кошмаром — зависеть от кого бы то ни было.

Прогнав тревожные мысли, она спустилась по темным ступенькам в Чистилище. Марини, сидевший в дальнем углу за письменным столом, потрепанным временем, был единственным обитателем этого невеселого места. Его освещал лишь свет мерцающего монитора.

— Так ты только зрение себе испортишь, — произнесла Тереза.

Марини не отрываясь смотрел на экран. Тереза положила рядом с ним распечатанный отчет, который он отправил ей на рассвете, со своими исправлениями.

Мельком пробежав по нему глазами, Марини удивленно спросил:

— Как? Вы не спустили его в унитаз?

Тереза присела напротив инспектора.

— Отчет никуда не годится. Неужели я должна была врать? — ответила она вопросом на вопрос.

Марини скривился.

— Да нет, липовые похвалы мне ни к чему.

— Тогда зачем ты сюда приехал?

Ответа не последовало.

Тереза не оставляла попыток его разговорить.

— Я думала, ты бежишь от проблем на личном фронте, — продолжила она. — Но это не так, верно? Стремление к совершенству и твои попытки завоевать мое расположение наводят на мысли о властном родителе, который не дает тебе жизни даже теперь, когда ты стал взрослым. Дело в твоем отце?

— Я не знал, что вы еще и психолог.

— Не нужно быть психологом, чтобы это понять.

Наконец он поднял на нее глаза. Его щеки пылали от злости, и незащищенность, промелькнувшая во взгляде, тронула Терезу.

— Только не надо делать из этого трагедии, — подбодрила его Тереза.

— Только не надо говорить, что бывают проблемы и посерьезнее, не то я в вас разочаруюсь. Слишком банально.

— Конечно, бывают проблемы и посерьезнее, но это мало кого волнует. Ты правильно сделал, что уехал.

— Я должен сказать вам спасибо?

— Не стоит, — парировала Тереза.

Он указал на ряды папок:

— Вы не спросите, что я нашел?

— Полагаю, ничего.

— Вы это знали заранее.

Тереза только пожала плечами:

— Если бы там что-то было, я бы вспомнила.

Она знала, что инспектор не обнаружит ничего похожего. Она помнила содержание архива так же хорошо, как ее дедушка помнил записи в блокноте, куда заносил результаты партий в покер. Сотни записей с датами и количеством очков. Ребенком Тереза забиралась к нему на колени и засыпала вопросами: дедушка Пьетро никогда не ошибался. Вот уже сорок лет архив был ее хлебом насущным, ее жизненным кредо. Не было такой страницы в этих папках, из которой бы она не извлекла пользы. Марини озабоченно сдвинул брови:

— Вот уж не ожидал, что моим начальником будет профайлер.

Тереза рассмеялась.

— Только давай без иронии. Если говорить по существу, — продолжила она, подмигнув, — работаю тут я, а ты только воду мутишь.

Марини перевел взгляд на экран монитора, прокручивая файлы колесиком мышки. Перед его глазами замелькали сотни документов с описанием тяжких преступлений. Тереза видела их отражение в его темных радужках.

— Я все-таки полагаю, что дела раскрывают с помощью улик и доказательств, а не догадок, — произнес он спустя какое-то время.

Слова инспектора позабавили Терезу.

— Судя по твоей писанине, догадками как раз занимаешься ты, — съязвила она и придвинулась к нему поближе. — Криминология — не точная наука, с этим не поспоришь. У нас нет готовых формул для каждого отдельного случая. Криминология — это искусство. Искусство видеть то, о чем люди вроде тебя даже не подозревают. Тут нет никакой магии — просто интерпретация. Все дело в вероятности и статистике, а не в уверенности.

Марини посмотрел на нее долгим взглядом.

— Вы так в этом уверены, — в конце концов пробормотал он.

Тереза вздохнула.

— Думаешь, мы тут в игрушки играем? — спросила она.

— Я думаю…

— Нет, ты не думаешь. Это ясно как божий день. Я тебе расскажу один случай…

— А это обязательно?

— Думаю, да.

Марини вытянул вперед руки и безвольно опустил вниз.

Терезу не смутило отсутствие энтузиазма со стороны инспектора. За свою карьеру ей приходилось не раз сталкиваться с новичками, не готовыми заглянуть в лицо гнусной действительности.

— Так вот, наш герой из маленькой деревушки, — начала она свой рассказ, — населения — где-то человек сто, не больше. Дебютировал как осквернитель могил. Его привлекали ступни покойников, он их коллекционировал. Кто-то коллекционирует обувь в шкафу, а этот предпочитал ступни. Знаю, звучит смешно. Но уж поверь, тем, кто заглядывал в тот шкаф, было не до смеха.

— Комиссар…

— В детстве ему нравилось примерять женские туфли, но мать окунала его ноги в кипяток, если заставала за этим занятием. Во взрослом возрасте он хотел сменить пол, но ограничился тем, что мешками скупал женскую обувь. Пресытившись могилами, принялся убивать молоденьких девушек. Он присматривал жертв летом, когда видны ноги, отрезал ступни и обувал в туфли, которые коллекционировал в шкафу. Полиция шла за ним по пятам, но он, если говорить начистоту, всегда оказывался на шаг впереди. Ну как, уже интереснее?

— Отличный сюжет для фильма.

— Был бы, если бы все это не приключилось на самом деле, недалеко отсюда. В девяностых, убийцу звали Игорь Розман, и жертвы, кстати, тоже были невымышленными.

Ироничная улыбка на лице инспектора погасла.

— И чем все закончилось? — поинтересовался он.

— Я его поймала.

Инспектор ничего не ответил. Тереза ощутила его смущение.

— Изучая поведение таких, как Розман, и сотен других преступников, многое узнаёшь о психике убийцы, — продолжила Тереза. — А когда ты знаешь, что у убийцы на уме, ты знаешь и где его искать. Поэтому так важно определить тип. Если мы имеем дело с дезорганизованным убийцей, нужно искать человека с расстройствами психики, который опустился на самое дно.

— А если это не так?

— Тогда дело плохо. Потому что такие типы отлично маскируются под безобидной личиной. Понимаешь? Это может быть и милый, застенчивый учитель, и добропорядочный сосед-зануда — в общем, кто-то вроде тебя.

Тереза поднялась:

— Идем. Нам еще два часа ехать.

— Куда?

— На место преступления. Он объявился.

Недоумевающий Марини спросил:

— Кто?

Тереза бросила ему ключи от машины.

— Убийца!

16

— Полагаете, он пометил дом?

Марини почти устыдился своего вопроса, обнаружив беспокойство перед этим куском мяса. Тушка зайца все еще болталась на распахнутой ставне. Животному свернули шею и освежевали. Без шкурки зверек являл собой отталкивающее зрелище: открытая пасть на голом черепе, обтянутом редким пучком мышц.

Тереза не ответила. Хоть она и разделяла мнение инспектора, делать выводы было еще слишком рано.

Хуго Кнаус, начальник местной полиции, отвел ее в сторону. Крупный, не слишком высокий, казалось, он всегда улыбается, даже когда абсолютно серьезен. Такое впечатление складывалось из-за изгиба потрескавшихся губ и прищура на обветренном лице. Как и у всех рыжих, у него была светлая кожа.

— Нас вызвала девочка — Лючия Кравина. Она была дома одна, — доложил он.

Тереза молча кивнула не сводя глаз с зайца.

— Такое случалось и раньше? — спросила комиссар.

— Да нет. Сто лет тут работаю, такое вижу впервые. Бывает, шутники сопрут вывешенное сушиться белье — а так ничего серьезного. И вдруг на прошлой неделе убили человека, а теперь вот это… — Он сплюнул на землю. — Думаете, тут орудует банда? Может, это предупреждение?

Тереза опасалась, что дело обстоит намного серьезнее.

— Нет, — ответила она. — Банда, скорее всего, тут ни при чем. Что за люди эти Кравина?

Кнаус выдохнул.

— Он — бездельник, ни на одной работе не задерживается. Она — официантка в центре, по вечерам подрабатывает в пабе. Конечно, не образцовая семья, но люди безвредные.

Тереза не стала ему объяснять, что безвредные с виду люди — отличный компост, на котором дают обильные всходы недовольство и злоба.

— Без-вред-ны-е, — еще раз проговорила она по слогам, будто слово горчило во рту. — Дорогой мой Кнаус, безвредных людей в природе не существует, такова жизнь.

Тот перестал жевать жвачку, которую гонял из стороны в сторону с самого начала разговора. Было похоже, что слова Терезы его задели, будто речь шла о нем, а не о родителях девочки.

— Мы — не дикари, — ответил он. — Тут, в Травени, никто на такое не способен.

Теперь Тереза поняла. Это принадлежность к общине вынуждала его выгораживать местных жителей.

— Это точно не местные, потому что местные не такие. Интересное соображение, — заметила она с иронией, похоже ускользнувшей от Кнауса.

Кивнув, он отошел, а Тереза осталась стоять, уставившись на дом. Стена кровоточила. Алые капли стекали по штукатурке прямо на снег. Они уже замерзли: зайца, видимо, убили прямо перед тем, как подвесить на крючок ставни.

Тереза ощущала за спиной молчаливое присутствие Марини.

— Они тут повсюду, — пробормотала она.

На стене виднелось с дюжину отпечатков перепачканной руки.

— Это тебе ничего не напоминает?

Марини колебался.

— Давай, инспектор. Без лишних раздумий. Я же вижу, что у тебя есть что-то на уме.

— Наскальные рисунки. — По движению его губ Тереза догадалась, что он в замешательстве.

— Вот именно! — кивнула она.

У нее возникло похожее впечатление, и перед глазами замелькали кадры — не из документального ли фильма? — снятые в пещерах с такими же отпечатками. И хотя Терезу и рисунки разделяла пропасть в десятки тысяч лет и не меньшее количество километров, непостижимым, непонятным для нее самой образом ее с ними что-то связывало: на долю секунды она было подумала об обряде утверждения собственного Я, о переходе незрелой личности во взрослый возраст.

Но в руке, оставившей следы на стене, не было ничего детского. Тереза приложила, не касаясь стены, свою руку поверх примитивных отпечатков: следы были намного шире, ладонь — крупнее, а пальцы — толще. Тереза вздрогнула, словно дотронулась до самого убийцы.

— Отпечатков обуви тоже предостаточно. Он пришел из леса, — проговорил Марини, оторвав ее от мрачных мыслей.

Проследив за следами взглядом, Тереза представила темную фигуру, бредущую в ночи по заснеженному полю, — глаза смотрят на дом, в руках мертвый заяц.

Но зачем?

— Следы ведут до самого окна, — заметила она. — А вот в обратном направлении их нет.

Тереза увидела, как Марини изменился в лице, побледнел и весь подобрался, встревоженно вглядываясь в дом.

— Он еще внутри, — проговорил он, нащупывая пистолет в кобуре под пальто.

— Успокойся, Марини. Посмотри-ка сюда повнимательнее, — скомандовала Тереза, наклонившись. — Некоторые отпечатки четче остальных. Он ушел по своим же следам. — Она выпрямилась. — В сообразительности ему не откажешь. Уверена, что и эти следы теряются в лесу.

Казалось, Марини растерялся от новой информации. Комиссар разделяла его чувства.

— Что? Никак не можешь взять в толк, с кем мы имеем дело? — спросила она. — Я тоже.

— Почему вы уверены, что это дело рук убийцы Валента? Это мог сотворить какой-то извращенец.

— Какой-то извращенец? Как бы не так! Ты выбрал верное слово — «сотворить». Тут такая же инсценировка, как и в деле Валента. Здесь есть смысл — и рано или поздно мы до него докопаемся.

— А почему мертвый заяц? Угроза?

Тереза покачала головой.

— Нет, дело в другом. Многие преступники убивают животных, но делают это тайком. Это, так сказать, первые шаги в воплощении фантазий, которые не дают им покоя и вынуждают действовать.

Марини оглянулся.

— И что теперь?

— Теперь я бы поговорила с девочкой.

Лючия Кравина уже превратилась в маленькую женщину. В свои восемь лет она приготовила полицейским кофе, в то время как вернувшаяся с работы мать выглядела растеряннее дочери. Она даже не обняла малышку, чтобы ее утешить. Терезе пришло в голову, что, судя по виду, женщина родила слишком рано, еще не созрев для материнства. Она походила на подростка-переростка с облупившимся черным лаком на обкусанных ногтях и розовой прядкой на мелированных, давно не крашенных волосах. На ней были обтягивающие легинсы и короткая, едва доходившая до талии, кожаная куртка. Паризи уже допрашивал ее, но по его виду Тереза догадалась, что допрос не дал результатов.

Из всех присутствующих именно мать была маленькой девочкой, растерянно озиравшейся по сторонам, в то время как Лючия выглядела не по годам взрослой. Тереза готова была поклясться, что девочка, а не мать ведет хозяйство. Вокруг все было непритязательным, но прибранным и опрятным.

Тереза присматривалась к девочке, держась на расстоянии и делая вид, что раздает распоряжения. Она выгадывала время, размышляя, как заговорить с ребенком, чтобы не напугать и расположить к себе не навредив. За этот день девочка натерпелась с лихвой: сначала мертвый заяц в окне, затем посторонние люди в ее доме. И Тереза была одной из них.

— Лючия — храбрая девочка. Рано повзрослев, она не утратила детской непосредственности.

Тереза обернулась.

Человек, произнесший эти слова, смотрел на нее с легкой улыбкой. Нижнюю половину его лица скрывал шерстяной клетчатый шарф, а на голове красовалась фетровая шляпа с декоративным шнуром и пучком шелковистых перьев. Незнакомец в зеленом шерстяном пальто был немногим выше Терезы.

— Простите, — проговорил он. — Я заметил, куда вы смотрите, и дерзнул угадать ход ваших мыслей.

— Вам не откажешь в наблюдательности, — ответила Тереза.

Мужчина улыбнулся и протянул руку. На Терезу взглянули два небесно-голубых глаза.

— Карло Ян, — представился незнакомец. — Здешний врач. Я хорошо знаю Кравина, поэтому и забеспокоился, увидев полицейские машины.

Вероятно, он перешагнул пенсионный возраст лет этак десять назад. Тереза пожала протянутую руку.

— Комиссар Батталья, — проговорила она. — Расследую дело Валента.

Ян помрачнел и посмотрел на тень, все еще болтавшуюся за окном. Объектив фотоаппарата запечатлевал ее под разными ракурсами. Скрытая от взглядов, она незримо присутствовала в комнате.

— Полагаете, это сделал убийца Валента? — спросил врач.

Тереза не успела ответить.

— Доктор!

Лючия Кравина кинулась к медику, зарылась лицом в его пальто и обняла за шею. Затем, склонившись друг к другу, девочка с врачом стали о чем-то перешептываться. Они походили на двух приятелей, привыкших делиться сокровенным. У Терезы отлегло от сердца: к счастью, у этой маленькой женщины нашелся человек, способный вернуть ей частичку детства. До Терезы доносились детские всхлипы. Врач вытер девочке слезы и даже вызвал у нее улыбку, достав непонятно откуда яркий леденец.

Тереза почувствовала себя лишней, но тут врач пришел ей на помощь.

— Лючия! — обратился он к девочке. — Эта синьора здесь, чтобы найти того, кто так плохо поступил.

Девочка внимательно посмотрела на Терезу, не отпуская доктора.

Комиссар улыбнулась.

— Здравствуй, Лючия. Я Тереза, — ласково проговорила она.

Девочка прикусила губу, раздумывая ответить ли незнакомке или убежать прочь.

— Синьора здесь, чтобы помочь, — вмешался Ян. — Ты же меня не боишься?

Лючия кивнула.

— Так вот, синьору тоже не нужно бояться. Я за нее ручаюсь, — продолжил он, подмигнув ребенку.

Лючия улыбнулась. Она была милым, немного чересчур худощавым ребенком, с такими бездонными, блестящими глазами, что, казалось, в них отражаются звезды.

После рассказа девочки о том, как каждое утро из миски исчезало молоко, и о призраках, населявших лес, лицо доктора приняло обеспокоенное выражение. Марини же, напротив, отнесся к рассказу девочки с иронией, всем своим видом показывая, что не стоит тратить время на детские выдумки.

Тереза уже решила, каким будет следующий вопрос.

— Лючия, а где ты видела призрака?

Девочка без колебаний указала на окраину леса.

— Там. Он всегда смотрит на меня. Оттуда, из-за деревьев.

17

Австрия, 1978

Над Школой занимался новый день. Заря заливала окрестности нездоровым холодным светом, не радовавшим глаз. Солнечные лучи медленно взбирались по камням небольшой часовни, изгоняя мрак снаружи, но не изнутри.

Сидя на скамейке перед алтарем, Магдалена наблюдала за игрой света и ощущала, как внутри нее зреет протест. Было в Школе нечто такое, что заражало не только переступавших ее порог, но и окружающую природу. От каждого живого существа, от каждого камня, от каждого порыва ветра разило черствостью. Даже церквушка напротив столовой — место для молитвы и утешения страждущих — не дарила тепла. Только Христос на распятии, висевшем в абсиде, имел человеческий облик в этом царстве серых и жестких линий.

Магдалена смотрела на него, не в силах сформулировать свои мольбы. За всю жизнь ей еще не доводилось испытывать подобного беспокойства. То, что творилось в стенах Школы, возвращалось к ней ночными кошмарами, и она просыпалась в слезах.

«Здесь что-то не так», — без конца повторяла она. Что-то неясное и неопределенное, чему было трудно подобрать название. Поэтому она не догадалась обо всем сразу же и стала соучастницей в этом попрании жизни.

Взглянув на свои руки, она поднесла их к глазам. Ей показалось, что они замараны.

В Школе никто не разделял ее терзаний. Напротив, на нее неодобрительно косились и следили за каждым ее шагом, так что у Магдалены создавалось впечатление, будто она — единственная паршивая овца в этом отлично спевшемся стаде.

Она посмотрела вверх именно тогда, когда солнечный свет добрался до витражного окна. Красный тонкий луч коснулся распятия на уровне ребра. Казалось, рана открылась и закровоточила. Видение повторилось. Впервые оно явилось ей, когда Агнес Браун знакомила ее с главным правилом Школы: «Смотри. Наблюдай. Забывай».

Взволнованная Магдалена вздрогнула.

Видение не дарило надежду и не указывало путь к спасению, а лишь изображало муку. Христос смотрел на нее понурым взглядом того, кто не надеется на помощь. Не было обвинения страшнее, чем этот отчаявшийся взгляд.

Решив, что нужно действовать, Магдалена поднялась со скамьи.

Ее охватило желание как можно скорее исправить содеянное. Она спешно прошла по пустынным галереям первого этажа до главного входа, поднялась по ступенькам парадной лестницы и застыла на месте.

Агнес Браун наблюдала за ней с мезонина, скрестив руки на выступающем животе. В ее улыбке было что-то пугающее. Казалось, она способна проникнуть в самые потаенные мысли, в самые сокровенные тайники души и зародить сомнения в очевидном.

— Мне нужно к ним, — сказала Магдалена, чтобы не растерять уверенности и не повернуть назад.

Агнес медленно покачала головой.

— Нет. Ты больше не будешь заниматься пациентами первого этажа, — степенно произнесла она. — Я поручу тебе другие дела. Более подходящие твоему характеру.

Магдалена вцепилась пальцами в мраморные перила. Ей показалось, что руки стали холоднее мертвого камня.

— Пациентами? — возмутилась Магдалена. — Мне нужно туда подняться, — настойчиво повторила она.

Улыбка на лице Агнес погасла.

— Магдалена, Школа приняла тебя как родную дочь. Нехорошо кусать руку, которая дает тебе пищу.

— Я не собираюсь никого кусать, я только хочу помочь.

Агнес возвела глаза к небу, и ее подбородок описал в воздухе полумесяц.

— А тебе не приходило в голову, что мы здесь все только этим и занимаемся? — спросила она.

Магдалена глубоко вздохнула.

— Мы им не помогаем. То, что мы делаем, это… так странно. Им нужно другое. Мы должны…

Агнес Браун выслушала сомнения своей подчиненной без тени удивления на лице.

— Мы четко следуем медицинским предписаниям, — спокойно ответила она. — Кто ты такая, чтобы отрицать эффективность научного подхода?

Магдалена промолчала. Она заметила, что вокруг собрались люди. Остальные сотрудники Школы столпились у входа и с осуждением наблюдали за ее демаршем против Правил.

— Ты хочешь сказать, что мы с ними плохо обращаемся? — задала вопрос Агнес.

Магдалена смотрела ей прямо в глаза.

— Нет, госпожа Браун.

— Ты хочешь сказать, что мы их плохо кормим и не следим за гигиеной?

Магдалена прикусила язык.

— Нет, госпожа Браун.

— А тогда, святые небеса, к чему весь этот разговор?

Было похоже, что она произносит эти слова не впервые. Видимо, Агнес Браун привыкла манипулировать людьми. Теперь Магдалена в этом не сомневалась.

— Сестра Браун, им не достает только одного… Самого главного — любви, — проговорила Магдалена.

Впервые за время своего пребывания в Школе Магдалена прочитала на лице Агнес Браун неподдельное изумление.

— Уединение порой странным образом сказывается на людях, — ответила женщина. — Ты какая-то нервная, меня это беспокоит. Иди к себе и отдыхай. На сегодня ты свободна.

Магдалена взглянула на кухарку и одного из рабочих, но не нашла на их лицах и намека на сочувствие. Мари в мокром фартуке безучастно наблюдала за происходящим из-за кухонной двери.

— Магдалена, ступай к себе! — повторила сестра Браун.

Этот спокойный приказ подействовал на нее сильнее, чем все сказанное прежде.

Магдалене стало казаться, что стены Школы смыкаются вокруг нее, воздух остывает, а воля утекает по каплям, как вода с рук Мари. И эмоции замирают.

Магдалена отступилась. Не из страха, а из-за того, что оказалась совершенно одна в этой крепости, способной выдержать любой натиск.

«Школа — живой организм», — напомнила она себе. И этот организм, защищая себя, отторгает ее как инородное тело.

Магдалена ретировалась от враждебных взглядов в свою комнату. Достала со шкафа чемодан и принялась собирать свои скромные пожитки. Естественно, без щедрого жалованья ей придется несладко. Однако теперь у нее не вызывало сомнений, что столь большое вознаграждение — это плата за молчание.

Взяв в руки пальто, она застыла на месте.

«Молчание поощряет палача, а не его жертву», — сказала она себе. И ее бегство — не что иное, как очередное замалчивание того, что здесь происходит.

Повесив пальто на место, она присела на кровать. Под тяжестью ее тела натужно заскрипели пружины.

Она их не бросит. Она уйдет отсюда только вместе с ними. Уйдет, а не сбежит. Но ей необходимо время. Время и доказательства.

18

Тишина, царившая в первобытном лесу вокруг Травени, нарушалась лишь редкой капелью и уханьем снега, который порой срывался вниз с отяжелевших еловых веток. Казалось, зима сковала все живое, отсрочив на несколько месяцев другие звуки.

Тереза осторожно продвигалась по краю тропинки, намеченной криминалистами, чтобы не затоптать следы. Вслед за ней шел Марини. Пару раз он попытался поддержать ее, когда она поскальзывалась на коварном льду. Но Тереза решительно отпихивала его руку.

— Может, это какой-то маньяк, а не наш убийца, — пробормотал Марини у нее за спиной.

Тереза не стала тратить время на возражения. Она была уверена в своей правоте, и вскоре, после сравнения цифровых отпечатков с теми, что были найдены на теле Валента, у нее появится тому подтверждение. То, что убийца выслеживает потенциальных жертв, шпионит за ними, отнюдь не означало, что в его действиях присутствует сексуальная подоплека. Скорее это говорило о проснувшемся в нем желании убивать. В подобных делах всегда присутствует вуайеризм: преступник изучает место предстоящей охоты, заходит в дома, когда там никого нет, крадет какие-нибудь вещи… Фетиши, которые питают его фантазии. Хуго Кнаус подтвердил ее догадку: в деревне уже пропадало вывешенное сушиться белье. Эта деталь заинтересовала Терезу. Настораживало и то, что в Травени проживало около тысячи человек, не считая туристов, поэтому, скорее всего, и Валент, и Кравина знали убийцу. Терезу беспокоило, что Лючия постоянно остается дома одна. Нужно поставить дом Кравина под наблюдение, как и жилище Валентов.

В лесу уже начало темнеть, хотя до вечера было еще далеко. Дни становились все короче и короче — не самое лучшее время для охоты за убийцей, который ориентируется в горах не хуже лесного зверя.

— Предупредим местные власти. Но аккуратно, чтобы не создавать панику, — проинструктировала Тереза инспектора. — Нужно постараться, чтобы это как можно дольше не просочилось в прессу. Не стоит вводить убийцу в раж.

— Опасаетесь, что дело попадет на первые полосы?

Это было не опасение, а уверенность. История пестрит примерами, когда убийцы вступали в рискованную игру с журналистами — игру, увлекательную для обеих сторон.

— Это неизбежно, — ответила она. — Люди с интересом следят за криминальной хроникой. Зло возбуждает. Оно манит и притягивает. Признайся, у тебя ведь тоже участился пульс? Ты прикидываешь, каково это — столкнуться с ним, к примеру, вон за тем деревом. Гадаешь, какое у него лицо, какой взгляд…

— Я не боюсь.

Тереза остановилась и внимательно на него посмотрела.

— Правда? Значит, это не твоя рука дрожала пару минут назад? — съязвила она.

Оставив ее вопрос без внимания, Марини показал на ручей среди кустарников плюща.

— Криминалисты сказали, что следы теряются вон там, — произнес он.

Убийца снова оставил их с носом. За свою карьеру Тереза не припоминала ничего подобного: преступник действовал в открытую, оставляя на каждом шагу свою ДНК, отпечатки обуви на снегу и следы руки — той самой руки, которой он вырвал глаза Валенту. Но в нужный момент исчезал из виду, будто дикий зверь.

— Он умен и безумен. Умен и безумен, — шепотом повторила Тереза, вглядываясь в кристально чистый ручей.

— Если ваши догадки верны, тогда по деревне бродит монстр, — подытожил Марини.

Тереза подула на окоченевшие пальцы. Ее шерстяные рукавицы были в снегу.

— Интересно, мне кто-нибудь когда-нибудь объяснит, кто такие монстры? — отозвалась она. — Вот мы их так называем — и точка. Но они такие же люди, как и мы. Это нас и останавливает — мы боимся узнать в них себя.

Марини посмотрел на безмолвный лес, видимо размышляя, какие секреты таятся под его сенью и свидетелем каких злодеяний ему еще предстоит стать.

— По-вашему, монстр сидит в каждом из нас? — спросил он скептически.

— Конечно! Если тебе повезет и тебе уготована мало-мальски сносная судьба, то твой монстр так и не проснется. Монстра из человека делают перенесенные психические травмы и насилие.

Марини внимательно посмотрел на Терезу.

— Значит, они — жертвы? — недоверчиво обронил он.

Тереза привыкла, что ее убеждения зачастую наталкиваются на стену неприятия. Непросто очеловечить монстра — гораздо проще от него откреститься.

— Как правило, да, — уверенно ответила она. — Они обречены цепляться за то единственное, что хоть немного способно утолить сжирающий их лютый голод.

— И что это?

— Власть. Абсолютная власть над другим человеческим существом.

Марини шагнул вперед, и под его ногой хрустнула ветка. Звук эхом отозвался в горах. Посмотрев вдаль, они увидели, как туман спускается со скалистых вершин.

— Похоже, зверь, — проговорил Марини.

Тереза сделала ему знак замолчать. Она была готова поклясться, что с первых секунд их пребывания в лесу за ними наблюдают. Может, это и было самовнушением, но уж слуховые галлюцинации она себе внушить точно не могла. Подняв с земли ветку, Тереза разломила ее пополам. В скалах, метров на двадцать западнее, раздался похожий звук.

— Нет, не зверь, — бросила она. — Это подражатель.

Наверху, в густом тумане и сгущающихся сумерках, кто-то был. Тот, кто, надежно спрятавшись, затеял с ними рискованную игру. Начинать погоню по темнеющим извилистым тропам и горным ущельям не имело смысла.

Под покровом гор и темноты кто-то беспрепятственно за ними наблюдал.

19

Снег совершенно изменил облик каньона Злива. Русло, по которому текла река, сковал лед. Зелень уступила место искрящейся белизне, а остроконечные ели превратились в снежные подушки. Даже вода шумела иначе: с прозрачного дна вместо привычного рокота доносилось неясное бормотание. Замедлив течение, холод навязал реке свою волю.

Даже водопад за пещерой, прежде бивший ключом по скалистым выступам, сейчас не подавал признаков жизни: только редкие струйки бежали по блестящим и прозрачным глыбам льда.

Диего решил, что это похоже на лестницу, ведущую в небо. Интересно, а отец после смерти поднимался по таким же красивым ступенькам? Бабушка говорила, что сейчас он в раю и смотрит на них сверху. Эти слова не давали мальчику покоя — ибо отец всегда смотрел на него не иначе как с порицанием, хотя при этом никогда не поднимал на сына руку и не повышал голос. Ему достаточно было только строго взглянуть, чтобы Диего осознал всю глубину родительского недовольства. Мальчик знал, что безглазое тело отца лежит в морге. Но сегодня ночью отец приснился ему целым и невредимым: закутанный в белую простыню, он сердито смотрел на него. Даже после смерти отец был им недоволен. А теперь, когда он смотрит сверху, ему станут известны все секреты и вранье сына.

Перепрыгнув через старое поваленное дерево, Диего присоединился к остальным. Матиас и Оливер бросали камни в замерзшую речку. Увидев его, ребята будто сжались. После убийства отца на его появление так реагировали почти все, за исключением полицейской с красными волосами. Было похоже, что траур не сближает, а отпугивает людей особым запахом — так звери бегут прочь от охотника.

Запыхавшись, Диего посмотрел на ребят умоляющим взглядом.

— Эт-т-то ж-же я, — еле выговорил он. Слова, которые он порой ненавидел, давались ему с трудом, а вот мысли свободно неслись одна за другой.

Матиас положил руку ему на плечо и притянул к себе.

— Я так боялся, что ты не придешь, — проговорил Матиас, заключив его в объятия.

К ним присоединился и Оливер, который был на год младше и ниже ростом.

— Я с-с-сбежал, — пояснил Диего.

Мама не отпускала его из дому.

В этом кольце из дружеских рук Диего ощутил себя в кругу семьи, где знаком каждый запах и дышится в унисон. Но кого-то не хватало.

— Г-г-де Л-лючия? — спросил он.

Матиас пожал плечами.

— Наверное, сегодня не придет.

Диего заметил черный отпечаток на шее товарища. Пальцем попробовал было опустить куртку, чтобы рассмотреть получше, но Матиас не дал ему этого сделать. По взгляду Матиаса стало понятно, что он уже догадался, каким будет следующий вопрос.

— Мама ничего не может сделать, — произнес он. — Если она вмешается, будет только хуже.

Диего с Оливером переглянулись.

— Тебе больно? — спросил Оливер.

Матиас передернул плечами, будто хотел избавиться от боли, которую не желал признавать.

— Я боюсь не за себя, а за братика, — проговорил он, отстранившись от друзей. Затем взял в руки камень и с силой швырнул в речку. Лед треснул, и на пунцовые щеки Матиаса полетели холодные брызги. Потом он взял с земли булыжник побольше, но его рука застыла в воздухе.

Диего заметил, как Матиас, прищурившись, внимательно всматривается в деревья по ту сторону речки.

— Ч-ч-то там так-к-кое? — спросил он.

— За нами кто-то следит с того берега, — отозвался Матиас.

Посмотрев туда, куда указывал друг, Диего ничего не увидел.

— Наверное, это олень, — вмешался Оливер. — Папа говорит, зимой они спускаются в долину. Поближе к людям.

— Ах, олень! — проговорил Матиас. — Ну, тогда получай!

Поднял руку над головой и запустил камень. Описав дугу, булыжник с громким свистом исчез в заснеженных елях.

Дети напряженно всматривались в то место, где он скрылся из вида.

— Н-никого т-т-там нет! — с облегчением выдохнул Диего.

Матиас громко рассмеялся:

— Ну и рожи у вас! Что, поверили?!

— Придурок! — обиделся Оливер.

— Де-б-бил!

Вдруг с легким звоном что-то упало, покатилось по ровному каменистому выступу, с которого летом они прыгали в воду, и остановилось у их ног.

Дети разом обернулись на звук. Бросавший не промахнулся.

Предмет был белым, размером с кулак.

На них таращился пустыми глазницами беличий череп.

20

Полицейский участок в Травени походил на гостиницу в горах. Лет двадцать назад, когда был открыт пропускной пункт на границе, здесь работало около пятидесяти человек. После закрытия таможни все пришло в упадок — большинство кабинетов пустовало, а столовую упразднили. Хуго Кнаус и его люди готовили себе сами либо приносили еду с собой. Полицейские ночевали здесь по выходным, а после дежурства спускались в долину.

На время расследования Тереза решила устроить тут оперативный штаб. Для совещаний она попросила привести в порядок просторный кабинет, где сейчас как раз проходила первая встреча оперативной бригады с местной полицией. Совещание началось не самым лучшим образом.

Тереза взглянула на Кнауса поверх очков.

— Вы утверждаете, что у нас есть список подозреваемых с именами и фамилиями? — спросила она, четко выделяя каждое слово. Те, кто знали комиссара, понимали, что такой тон не сулит ничего хорошего.

Кнаус выдержал ее взгляд с косой ухмылкой, уже порядком поднадоевшей Терезе.

— Комиссар, всё под контролем, — заверил он.

Тереза протерла глаза под стеклами очков.

— Рада это слышать, дорогой Кнаус, хотя мне так не кажется, — ответила она.

— Не будем переходить на личности.

— Если вы будете продолжать в том же духе, то дойдет и до этого.

Кнаус не ответил.

— Итак, — повторила Тереза, — у нас есть подозреваемые или нет?

Начальник капитулировал.

— Да, есть, — кивнул он.

Тереза сняла очки, сомкнула дужки и положила очки на стол.

— Так какого черта вы молчали?! — раздраженно бросила она.

Кнаус улыбнулся, на этот раз искренне.

— Это хорошие ребята. Я ручаюсь за них головой, — ответил он.

Тереза взглянула на стоявшего рядом Паризи, затем на Де Карли и, наконец, на Марини. Это походило на немой разговор — быстрый обмен взглядами заменял поток ругани. Вместо того чтобы наорать на присутствующих, она, обхватив голову руками, тяжело вздохнула. Тереза чувствовала себя уставшей в этом изменившемся мире. И хотя тело поспевало за ней, голова все время отставала. Нить разговора постоянно терялась, и никак не удавалось привести мысли в порядок и облечь их в слова.

«Ты просто заработалась», — повторяла она себе, стараясь не обращать внимания на дрожь, сотрясавшую ее изнутри. Собравшись с мыслями, она облизала губы, чтобы было легче говорить. Вздохнула и постаралась сосредоточиться на расследовании.

— У них есть мотив? Их уже привлекали за нападения на убитого? — изрекла она.

Кнаус заерзал на стуле и весь скукожился, словно хотел спрятаться от неудобных вопросов в собственном теле.

Тереза не стала дожидаться ответа.

— Мне нужны сведения о каждом из них, — распорядилась она.

Начальник полиции все-таки решил привести свои доводы:

— Они все местные. Некоторых я знаю целую вечность.

— Плевать я хотела на то, что вы с ними пьете кофе в баре, — вспылила Тереза.

И тут же пожалела о сказанном. С самого утра ей не удавалось взять себя в руки. Настроение то портилось, то улучшалось, и эти качели выводили ее из себя.

— Комиссар, эти люди — романтики. Они просто не хотят, чтобы ради какой-то лыжной трассы уродовали природу.

— Дорогой Кнаус, романтики в розовых очках ходят на мирные демонстрации, а не шастают по округе с канистрами бензина и бутылками с зажигательной смесью, — парировала она. — Так что? Заявления были?

Кнаус сделал знак одному из своих людей. Тот придвинул Терезе папки с интересовавшими их делами. Ей хватило пары минут, чтобы уловить суть происходящего. Для строительства новой лыжной базы собирались вырубить лес на значительной части горного склона, и можно было себе представить, с каким негодованием жители долины встретили этот проект. Всю территорию поделили на участки. К северу, на горном хребте, взяли образцы почв: гидрогеологические исследования дали положительный ответ, и строительные работы планировалось начать весной, после схода снега. На огражденных же участках к югу, недалеко от деревни, работы уже велись. Именно там группа экоактивистов организовала несколько акций саботажа: самый серьезный случай произошел за несколько недель до исчезновения Валента. За умышленный поджог задержали троих местных жителей.

— Паризи, займись этим завтра утром, — попросила Тереза, указав на листок со списком имен. — Допроси их в неформальной обстановке. Надо же с чего-то начинать!

— Почему вдова убитого скрыла эту информацию? — подал голос Марини.

Тереза подняла голову, посмотрела на него и не смогла произнести ни слова. Язык ей не повиновался. Взгляды всех присутствующих обратились на нее.

— Комиссар?

Лица. Кругом лица, в большинстве своем безымянные.

К неловкости прибавилось еще и замешательство. Кто-то протянул ей стакан воды. Встревоженный голос называл ее комиссаром. Голос казался знакомым, но подобрать ему имя не удавалось.

Тереза поднесла ко рту очки и принялась покусывать дужку. Она так часто поступала, однако сейчас ей было необходимо выиграть время, чтобы прийти в себя, справиться с замешательством и восстановить речь.

Черт побери, как же его зовут?

Бесполезно.

— Извините, — бессвязно пробормотала она, поднявшись.

Прошла в туалет, закрыла за собой дверь и повернула ключ. Она дошла сюда сама, не спросив помощи, значит, ей известно это место.

Отдышавшись, Тереза взглянула на себя в зеркало и увидела испуганную старуху.

«Всего лишь минутная слабость», — мысленно проговорила она.

Это было неправдой — она прекрасно осознавала, что с ней происходит.

21

В это время года долина походила на термитник, заливаемый дождями. Повсюду бурлила жизнь, в обе стороны дороги вдоль горного склона тянулись бесконечные вереницы машин. Однако в отличие от насекомых, зимовавших глубоко под землей, человеческие существа не прятались в норы с приходом холодов. Они казались ему цветными пятнами, копошившимися в снегу.

Люди были похожи на него, и в то же время отличались. Он часто спрашивал себя, какой от них прок. У термитов, например, мощные челюсти, которыми те прогрызают деревья, освобождая место для молодой поросли. Без их стараний лес бы погиб.

Человеческие же существа истребляют себе подобных, отбирая пропитание у самых слабых. Стая паразитов, созданная природой по ошибке, с таким же отталкивающим запахом, как у выросшей в тени травы с плоскогорья.

Он наблюдает, пытаясь отыскать связь между звуками и вещами, подражает, перенимает опыт у людей. Входит в их жилища.

Не замечая его присутствия, женщина хлопочет по дому, переходя из одной комнаты в другую. Он крадется за ней следом, прячась по углам, когда та оборачивается, вдыхает ее запах, рассматривает изгибы тела.

Потеряв к женщине интерес, он поднимается по лестнице на верхний этаж. Там в кроватке играет ребенок. Их глаза встречаются, и малыш улыбается. Он выглядит сытым и довольным. От него пахнет молоком.

Он идет дальше, прямиком к расстеленным на кровати одеялам. Они плотные, мягкие и теплые, как овечья шкура. Потянув одеяло на себя, он растормошил кота, свернувшегося калачиком сверху. Фыркнув, кот мигом удирает из комнаты.

Ребенок встревоженно вскрикивает. Мать снизу зовет его по имени.

Войдя в комнату, она берет малыша на руки, что-то нежно приговаривает и садится на кровать. Вслед за шуршанием ткани раздается жадное чмоканье. Мать тихо напевает вполголоса: эти звуки напоминают щебет птиц по весне.

Он различает каждое движение над головой. Кровать поскрипывает под весом двух тел.

Что-то падает на пол, и женщина произносит какое-то слово.

«Иг-руш-ка», — повторяет он за ней, и его шепот тонет в звуках колыбельной. Он выучил новое слово.

Все это время он рассматривает ее кожу: задравшаяся ткань оголила щиколотку. Нога розоватая и гладкая. От нее веет теплом, так и хочется коснуться. Он тянется пальцем, но что-то его останавливает.

Замерев на пороге, кот следит за ним перепуганным взглядом.

22

Прикусить кулак. Сколько лет своей жизни Тереза кусала кулак, чтобы заглушить подступавшие к горлу рыдания? Этот способ выручал ее в критических ситуациях, особенно на людях. В прошлом, которое ее никак не отпускало, такое происходило сплошь и рядом. Она сожгла это прошлое на погребальном костре старых фотографий, но не питала иллюзий, что избавилась от него насовсем. Лишь надеялась, что в будущем боль притупится, и, похоже, судьба смилостивилась — Тереза свыклась с болью, как со старым приятелем, и несла в себе этот груз, не отрекаясь от воспоминаний.

Прикусить кулак и стиснуть зубы. Тереза открутила кран, и журчание воды приглушило предательские всхлипы. Все это время она неотрывно смотрела на свое отражение в зеркале, чтобы ничего не упустить, в надежде, что так все скорее закончится. Она с нетерпением ждала момента, когда страх и отчаяние отступят, оставив ее обессиленной, но свободной: с дырой вместо сердца. Однако, казалось, происходящему не будет конца и края.

Она с состраданием посмотрела в свои перепуганные глаза, чтобы не чувствовать себя такой одинокой. Кроме себя самой, рассчитывать было не на кого. Несчастная, потерянная Тереза, любовь к которой только крепла с годами и жизненными невзгодами, но которой она ничем не могла помочь. Не в этот раз — сейчас от нее ничего не зависело.

Страшась дать название своим подозрениям, она спрашивала себя: какое будущее ей уготовано? Сколько сил потребуется, чтобы все это вынести? И сколько времени у нее в запасе?

Последний всхлип утонул в глубоком вздохе. Убрав руку ото рта, Тереза взглянула на свое перепуганное отражение. Умылась несколько раз ледяной водой, тщательно промокнула лицо салфеткой. Никто не должен догадаться о ее чувствах. Никто не должен ее жалеть. Нужно замаскировать растерянность и молить всемогущего Бога, чтобы он отсрочил следующий приступ.

За дверью ее ждут люди и новое расследование. Ей предстоит найти убийцу для того, чтобы восторжествовало правосудие, о котором взывают жертвы. Минутная слабость миновала — пора действовать.

23

— Я бы подождал.

Симоне Де Карли смотрел на Массимо, скрестив руки на груди. Он выглядел намного моложе своих тридцати лет. С едва заметной бородкой на моложавом лице, с татуировками на предплечьях и в узких джинсах, он походил на подростка.

Массимо пропустил его совет мимо ушей.

— А вдруг ей плохо? Она там уже целую вечность, — возразил он.

Симоне поколебался и ответил почти шепотом:

— Еще одна причина, по которой не стоит лезть на рожон. Если бы ей нужна была помощь, она бы нас позвала. Не сту…

Массимо постучал. Изнутри доносилось журчание воды и звук рвущихся салфеток. Судя по всему, Тереза Батталья была жива.

— Комиссар, с вами все в порядке? — спросил Массимо.

Дверь резко распахнулась, и на Массимо зыркнула пара сердитых глаз.

— Марини, ну почему ты везде суешь свой нос?!

Батталья была жива и, как всегда, не в духе. Массимо обернулся к Де Карли, но того и след простыл.

— Я беспокоился, — проговорил Марини, посмотрев ей в глаза. — Но вижу, что зря.

У нее было помятое лицо, будто она долго плакала. В волосах, около ушей, повисло несколько прозрачных капель. Вспомнив о шуме воды за дверью, Массимо подумал, что ее попытки привести себя в порядок ледяной водой не возымели успеха. Он спрашивал себя, что довело ее до такого состояния.

— Я сказал Кнаусу и его людям, что на сегодня совещание окончено, — доложил он.

Тереза косо на него посмотрела.

— С каких это пор ты тут командуешь?

Отстранив его в сторону, она двинулась вперед по коридору. Массимо не оставалось ничего другого, как последовать за ней. С одной стороны, ему хотелось послать ее к чертям собачьим, а с другой — терзала необъяснимая тревога.

— Ну а сейчас я чем не угодил? — спросил он.

— Ждешь от меня медаль за заслуги?

— Достаточно будет, если вы перестанете меня третировать.

— Боже мой, Марини! Сейчас я настрочу извинения и отошлю твоей мамаше!

— Да идите вы к черту, комиссар!

Тереза резко остановилась. Марини уже корил себя за грубость.

— Прошу прощения, — поспешно проговорил он.

Тереза Батталья с досадой вытянула губы вперед.

— Ну вот. Начал за здравие, а кончил трусливыми извинениями. Запомни: послать кого-нибудь — это нормально, — заявила комиссар.

Он не нашелся что ответить. Перед ним была все та же Батталья — несносная и решительная. Тем не менее следовало отдать ей должное: она не прикрывалась служебным положением ни от нежелательной критики, ни от ругани в свой адрес.

— Напомни Кнаусу взять под наблюдение дома Валентов и Кравина, — распорядилась она. — Завтра снова допросим вдову.

— Вы сейчас куда?

— В город.

— Я вас подброшу.

— Нет. Если ты забыл, я вожу машину.

Марини не настаивал. Тереза распахнула дверь на парковку. Снег снова повалил крупными хлопьями, поблескивавшими в свете фонарей.

— Значит, преступник всегда возвращается на место преступления? — спросил инспектор с иронией, прежде чем комиссар тронулась с места.

Было только пять часов, но казалось, что наступила ночь. Перед тем как ответить, Тереза окинула взглядом темноту.

— Как правило, да, если не контролирует себя. Возвращается на место преступления. Приходит на похороны и на могилу. Звонит родственникам. Встречается с ними по различным поводам. Не для того, чтобы что-то выведать, а чтобы подпитать свои фантазии. Продлить, так сказать, удовольствие от причиненного им зла.

24

Австрия, 1978

Проливной дождь заглушал завывания сирен, сотрясавшие здание с цокольного этажа до самого чердака. На памяти Агнес, прослужившей в Школе многие годы, такая гроза разыгралась впервые.

Спотыкаясь о длинную юбку, Агнес миновала пустую кухню и, подбежав к центральному входу, удостоверилась, что входная дверь заперта на засов — так распорядился управляющий. Мелькавшие за окнами фонари разом погасли, как только на центральной лестнице зажегся яркий свет. Она взбежала на первый этаж. Сильный ветер разбил стекло, и косые струи дождя заливали коридор. В ту же секунду сквозняк так сильно хлопнул оконной створкой перед лицом Агнес, что та вскрикнула от испуга. Она теряла контроль и над собой, и над ситуацией. Все, что казалось таким незыблемым, трещало под ногами, проваливаясь в бездну. Школа шла ко дну, увлекая за собой и Агнес.

Прокравшись вдоль стены, она высунулась во двор. По стене, за ее спиной, скользили голубые лучи полицейских мигалок. Из громкоговорителя раздавался голос с требованием открыть дверь. Среди незнакомцев, мокнущих на улице под проливным дождем, Агнес узнала Магдалену.

Значит, вот кто их предал, подумала Агнес со злостью. Покорность, с которой та вела себя в последнее время, должна была насторожить: девушка лишь выжидала удобный момент, чтобы предать тех, кто ей доверял. Агнес хотелось закричать, обрушить свой гнев на неблагодарную, но крик утонул бы в шуме грозы.

Две женщины долго смотрели друг на друга с ненавистью, затем Агнес опомнилась.

Ей предстояло выполнить последнее поручение.

Вся мокрая от дождя, она приоткрыла дверь в Ясли. В комнате кто-то был. Она отерла с лица капли, туманившие взор. В темноте, периодически прорезаемой молниями, над одной из кроваток склонилась знакомая фигура. Человек поднял ребенка над головой, словно идолопоклонник. Резкая вспышка на мгновение выхватила из тьмы восторженное выражение его лица. От последовавшего за молнией раската грома задребезжали стекла.

Агнес вздрогнула и перекрестилась. Впервые с тех пор, как ее посвятили в секреты Школы, ей стало по-настоящему страшно.

В замешательстве она прикрыла дверь. Снизу доносились удары: попытки выбить входную дверь приближали развязку. Понимая, что все потеряно, она ухватилась за последнюю надежду, нащупала в кармане связку ключей и бросилась вниз по лестнице. Из подвала потайной ход вел к старым конюшням. Она понимала, что бросает малыша на произвол судьбы, однако это был не простой ребенок.

Кроватка, над которой склонился человек, отличалась от остальных. На ней значился тридцать девятый номер.

25

— К сожалению, специального теста не существует. Диагноз ставится методом исключений на основании физического и психического состояния пациента.

Тереза внимательно слушала, сидя в тесном неудобном кресле на приеме в душном кабинете поликлиники с неестественно ярким освещением. У нее пересохло во рту от желания поскорей убраться отсюда, но страх испарился. Она уже не ощущала ни отчаяния, ни грусти. Только пустоту. Ей хотелось поскорее оказаться дома.

— Так что мы начнем с общих анализов. В любом случае, ты должна понимать, что болезнь у всех прогрессирует по-разному. На ее развитие может уйти как год, так и лет тридцать.

Кармен Мура была ее лечащим врачом вот уже на протяжении двадцати лет. Но Тереза до сих пор не могла взять в толк, почему та употребляла местоимение «мы», когда говорила о чужих неприятностях.

Врач придвинула к ней листок бумаги, ласково потрепав по руке.

— Только сначала подпиши согласие на обработку и доступность твоих данных. Это очень важно, особенно если диагноз подтвердится. Когда тебе потребуется помощь, возможно, ты будешь не в состоянии дать верную информацию. Да и о диабете не стоит забывать.

Тереза кивнула. Дрожащей рукой взяла ручку, протянутую Кармен. Наверное, она была не настолько спокойной, как хотела казаться. Нацарапала на листке нечто отдаленно напоминавшее привычную подпись — кардиограмму своей измученной души, которая виделась Терезе маленькой девочкой со старушечьим лицом, с соплей под носом, растерянной и растрепанной, будто ее ненароком разбудили. Ей как никогда прежде хотелось утешить и полюбить эту девочку, но вместо этого она безучастно смотрела на нее, словно на чужую.

— Давай начнем с анализа крови и мочи. Затем сделаем МРТ. Это позволит нам оценить состояние структур мозга. Через несколько месяцев повторим МРТ и сравним результаты, — продолжала Кармен. — Можно еще сделать КТ, чтобы определить, уменьшились ли полушария. Ты согласна?

Тереза кивнула. Она не услышала ничего нового, но возражать не было сил.

— Ты должна понимать, уж извини за прямоту, что на сегодняшний день лечения не существует.

Тереза впилась ногтями в сумку, лежавшую у нее на коленях.

Наконец-то Кармен произнесла эти слова. После целого часа пустых разговоров.

— Спасибо, что приняла меня в такое позднее время, — сказала Тереза, поднявшись.

— Может, у тебя есть еще вопросы?

На единственный интересующий ее вопрос ответа не существовало. Ей хотелось спросить о жизни, о смерти и о том, что находится посередине. О том, чего она через какую-то неделю, месяц или год может лишиться. Навсегда.

26

Когда звук дверного звонка прорезал ночную тьму, Лючия не спала. Она уже ждала в коридоре, не спуская глаз с входной двери. Разбудивший ее перед этим ночной кошмар прогнал сон. Поэтому она подошла к окну, чтобы посмотреть на падающий снег, и увидела бредущего к дому человека.

В комнате отца что-то упало. Затем, громко выругавшись, он появился на пороге своей комнаты и с выражением полной растерянности, шатаясь из стороны в сторону, подошел к ней. Лючия уловила уже знакомый запах дыма, от которого отец сначала веселел и смеялся без причины, а потом валился с ног где придется.

— А ты что тут делаешь?! — резко спросил он. — Марш в свою комнату!

— Пап, там какой-то человек… — начала было Лючия, но, не дослушав до конца, отец выставил ее в детскую.

— Опять твоя мать забыла ключи.

Лючия видела, как он направился к входной двери, держась за стены, чтобы не упасть. Девочка наблюдала за ним в дверную щель. Отец считал ее странной, потому что она видела призраков, и в последнее время избегал. Однако привидение, звонившее к ним в дверь, было вполне реальным.

В дверь снова позвонили. Коротко, настойчиво.

Когда отец повернул дверную ручку, у соседей пропел петух. По вредной птице, кукарекавшей ровно в четыре утра в снег и в дождь в любое время года, можно было сверять часы. «Если сейчас четыре, то мама должна уже быть дома», — подумала Лючия.

Затем девочка увидела, как незнакомец загородил собой весь дверной проем. Его гигантскую фигуру с головы до пят скрывало пальто. Из наброшенного на лицо капюшона торчала длинная борода.

— Вам чего? Помощь нужна? — спросил отец.

Призрак поднял голову. Его лицо было бледным, как у покойника.

Закрывшись в комнате, Лючия юркнула под одеяло, но потом передумала, на цыпочках подкралась к двери и высунула нос наружу.

Ей было и страшно, и любопытно. Осмелев, она сделала несколько шагов по коридору. Незнакомец вытянул вперед руку с каким-то предметом, бормоча что-то неразборчивое.

— Не понимаю. Нужна помощь? — снова спросил отец, с трудом держась на ногах.

Призрак, наклонив голову, не сводил с него глаз.

— Нуж-на по-мощь? — повторил он, как в детской игре.

Чертыхнувшись, отец попробовал было захлопнуть дверь, но незнакомец ему помешал. Лючия вздрогнула от мощного удара кулака о дерево. Отец замер, не спуская глаз с предмета в руке призрака.

Вглядевшись повнимательнее, Лючия разглядела цепочку.

Наконец призрак отпустил дверь и исчез в тумане, из которого явился. Отец с силой захлопнул за ним дверь.

Когда отец обернулся, Лючия увидела, что он весь дрожит.

27

Тереза разглядывала свет в своей комнате. Не предмет, не отблеск, а именно свет. За последние двадцать четыре часа она хорошо изучила эту пульсирующую субстанцию, которая витает в воздухе, меняет цвет и легким прикосновением заполняет стены и предметы, а затем отступает. Тьма — это черный свет. Накатывающий волнами, как прилив.

Сейчас тьма поглотила ее с головой.

Тереза не спала. Не один час она провела в раздумьях, цепляясь за воспоминания как утопающий за соломинку.

— Двадцатое мая тысяча девятьсот пятьдесят восьмого, — пробормотала она.

Все началось именно в тот день. В день ее рождения. Стала бы она тогда улыбаться, зная, чем все закончится?

Эту историю ей рассказала мама. Когда акушерка взяла Терезу на руки, та, вместо того чтобы закричать, открыла глаза и улыбнулась. Конечно, беззубые десны на сморщенном личике были скорее не улыбкой, а рефлекторной реакцией на первый контакт нежной кожи с воздухом.

Мама, однако, предпочитала думать, что дочери уготована счастливая судьба от рождения. Поэтому и имя ей выбрала созвучное со словом «сокровище» [2]. Тереза так никогда и не решилась ей сказать, что на самом деле оно означает «охотница». Впрочем, «охотницей» она как раз и стала — в каком-то смысле.

«Мамочка, видишь ли ты меня сейчас?» — задалась вопросом Тереза.

Сложив оружие, она забилась в свою нору, чтобы зализать незаживающие раны — настолько глубокие, что трудно и представить.

Тереза давно свыклась с мыслью, что тело ей вечно изменяет. Впрочем, она платила ему тем же. Она привыкла к расплывающимся книзу формам и к морщинистому лицу, на котором не задерживается мужской взгляд. К диабету и скачкам давления, к чувству голода и усталости с самого утра, к боли в ногах в середине рабочего дня и портящемуся с каждым годом зрению. Она смирилась даже со шрамом на животе, который ежедневно напоминал ей о самой большой утрате.

Единственное, чего она снести не могла, так это последней измены. У нее просто не было сил, чтобы в одиночку выдержать такой удар.

Всю ночь она провела в кровати в позе зародыша. Ей хотелось снова ощутить себя чьей-то дочерью, а не копошиться в воспоминаниях. Ей хотелось получить утешение, а не рыдать в пустой квартире. Она представляла, как чья-то рука гладит ее по мокрым от слез волосам и распухшему лицу. Она уже и не помнила, сколько лет ее никто не целовал.

Вот и рассвет на подходе. Она догадалась об этом по синеве, просачивавшейся сквозь щели в ставнях.

Опять смена света. Тьма отступала. Осталось только найти силы прогнать ее еще и изнутри. Опять. Наверное, не будь она одна, сделать это было бы намного проще. Тереза не была романтичной натурой, но после долгих лет одиночества идея о спасителе под боком казалась все более привлекательной.

Вдруг на прикроватной тумбочке завибрировал телефон. Она несколько раз прочитала высветившееся на дисплее имя, прежде чем поняла, кто звонит. Села на кровати и прочистила горло.

— Не про тебя я сейчас думала, — проговорила она в трубку.

— Все вы, женщины, так говорите, а потом передумываете.

Что ни говори, а за словом Марини в карман не лез.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Подвижки в деле Валента. Уже еду к вам.

28

Несмотря на ранний час, в полицейском участке Травени кипела бурная деятельность: задержали подозреваемого. Его взяли у дома Валентов, когда он попытался проникнуть внутрь. Кристиан Лузар не подозревал, что за ним следят. Он был одним из трех поджигателей на строительном участке убитого.

«Да и профиль подходит», — подумала Тереза. Остальные двое — щуплая женщина и пожилой мужчина с рассеянным склерозом — на роль убийцы не тянули.

В очередной раз Хуго Кнаус утаил важную для следствия информацию: когда Тереза расспрашивала о трех подозреваемых, он даже не заикнулся, что двое поджигателей априори вне подозрений.

Тереза не понимала, связано ли это с легкомысленным отношением к служебным обязанностям, или все дело в желании выгородить местных жителей. Как бы то ни было, терпеть подобное и дальше она не собиралась.

Лузару было тридцать пять. Годы занятий альпинизмом и катание по крутым склонам не прошли даром. Упорство, пот и горные вершины вылепили его мускулистое тело. Кудрявые светло-каштановые волосы обрамляли лицо, на котором выделялись голубые, настороженно смотревшие глаза.

Тереза наблюдала за ним через приоткрытую дверь. Ему еще не объявили причину задержания, но, судя по всему, он и так догадывался.

Поджигатель, рыскавший около дома жертвы. Его жилистые руки альпиниста в полной мере демонстрировали недюжинную силу. Он, как никто другой, подходил под профиль человека, которого они разыскивали. И все-таки Тереза была уверена, что после лабораторного сравнения его отпечатков с теми, что обнаружили на теле Валента и около дома Кравина, Лузара придется отпустить. Это означало не столько то, что Лузар невиновен, сколько то, что он не убивал.

— Отпускай Лузара, — приказала она Марини.

— Почему? — удивленно спросил инспектор.

— Отпускай Лузара, но пусть он пройдет через комнату, где ожидает вдова. Ее веди ко мне и сделай так, чтобы эти двое встретились.

— Объяснений, полагаю, не будет?

— Для тех, до кого не дошло в первые два раза, повторяю в третий: отпускай Лузара!

Наконец Марини сдвинулся с места. Тереза в компании Де Карли и Паризи прошла в кабинет Кнауса. На мониторе мелькали изображения с камеры наблюдения: вдова Валента нервно грызла ногти и меряла шагами комнату. Вероятно, беспокоилась из-за того, что кто-то, покушавшийся на жизнь ее мужа, пытался проникнуть к ней в дом. А может, и нет.

Дверь отворилась. Показался Марини, а вслед за ним и Лузар. Лицо вдовы стало еще более напряженным, почти испуганным. Она сначала отвела взгляд, затем посмотрела в пол, когда Марини попросил ее следовать за ним. Скрестив руки на груди, она прошла мимо, даже не взглянув на Лузара. Поведение человека, спрятавшегося в футляр. Он же нервно засунул руки в карманы.

Не знает, что с ними делать, чтобы себя не выдать.

Лузар метнул взгляд на Марту Валент, а затем уставился в стенку.

Паризи оперся на спинку стула, на котором сидела Тереза.

— Комиссар, вы это видели? — прошептал он.

Тереза знаком попросила его замолчать. Движение Лузара не ускользнуло от ее внимания, но сейчас ее интересовало другое.

— Проксемика, — объяснила она своим людям, указав на монитор. — Наука о дистанции, которой придерживаются люди в обычной жизни. В этих сантиметрах кроется психологический смысл. Наш случай — не исключение. — Она посмотрела на подчиненных. — Марта Валент и Кристиан Лузар знакомы, хотя и пытаются это скрыть.

Об этом свидетельствовали те десять сантиметров расстояния, которые свел на нет сквозняк. Траектория, по которой двигались эти двое, чтобы разминуться в замкнутом пространстве, диктовалась не необходимостью, а неосознанным выбором. Так называемая фаза близости, которую мы выбираем для тех, кого хорошо знаем и кому доверяем, а не для ночных грабителей и уж тем более не для потенциальных убийц. Это дистанция близких объятий и дыхания сообща.

Тереза вспомнила, как яростно вдова крутила обручальное кольцо на пальце во время их первого визита. Это кольцо — теперь в том не было сомнений — скрепляло лишь видимость счастливого союза.

Вскоре в кабинет вошла вдова в сопровождении Марини. Де Карли и Паризи вышли, притворив за собой дверь.

— Вы с Лузаром любовники, верно? — без предисловий спросила Тереза.

Вдова открыла рот для ответа, но затем передумала, чтобы выиграть время и решить, стоит ли говорить правду или лучше соврать.

— Не ухудшайте свое и без того шаткое положение, — предупредила Тереза. — Нам все известно.

Теперь Тереза догадалась, почему от той цветущей и веселой женщины с фотографии осталась лишь тусклая тень. Заметив столь разительные изменения во внешности, Тереза было решила, что вдова больна. Теперь стало очевидно, что имя этой болезни — угрызения совести.

Глаза женщины заблестели от слез.

— Кристиан не убивал! — заплакала она. — И я тоже!

— Почему я должна вам верить? Один раз вы уже солгали!

— Я не могла сказать всей правды при сыне и свекрови!

— У вас была масса других возможностей это сделать. Главное — решиться. В конце концов, вы могли мне позвонить в любой момент.

Женщина теребила в руках клочок салфетки, от которой почти ничего не осталось. Тереза протянула ей новую и дала возможность выплакаться. Успокоившись, женщина покорно посмотрела на комиссара.

— Теперь все об этом узнают? — спросила она. — Я беспокоюсь из-за ребенка.

Тереза надеялась, что огласки удастся избежать.

— На данный момент об этом знаю только я, — сама не понимая почему, принялась она успокаивать вдову.

— Вы меня арестуете?

— Вы должны дать показания и подробно рассказать о ваших отношениях. Я имею в виду, подробно рассказать обо всем, что связано с этим делом.

— Но мы его не убивали!

— Марта, послушайте, я не сомневаюсь, что вы его не убивали. Но мне нужны доказательства, что вы не наняли для этого кого-нибудь еще.

— О боже!

— Мой сотрудник сейчас вас допросит.

— А Диего? Мне нужно забрать его из школы!

— Я думала, школу закрыли на несколько дней.

— Да, но учителя и родители одноклассников Диего заказали по моему мужу заупокойную мессу. Сын испугается, если не увидит меня около входа.

Терезе вспомнился маленький воришка лакричных леденцов.

— Его заберу я, — пообещала она. — Не волнуйтесь.

29

Около начальной школы в Травени образовалась самая настоящая пробка. Машины соревновались между собой, стараясь занять место поближе ко входу, и забрызгивали грязным снегом тех мнительных родителей, которые ожидали детей не в салоне авто, а под зонтами на улице.

Тереза гадала, что ими движет — страх или непогода? На улице потеплело на несколько градусов, и с серого неба лил дождь вперемешку со снегом.

Они с Марини тоже вышли из машины и стояли у входа. Он держал над головой зонт — черный, под стать настроению, она вытаскивала из кармана руки только затем, чтобы положить в рот леденец под осуждающим взглядом инспектора. Было похоже, что молодой человек не только зануда, но еще и приверженец здорового питания. В тот день он был малоразговорчив, и Терезе не доставляло никакого удовольствия его донимать.

— Что-то ты сегодня не в форме, — через некоторое время сказала она.

— Простите, не понял?

— Да так, не бери в голову.

Дети высыпали на улицу галдящим роем. Не обращая внимания на дождь и слякоть под ногами, с громким гиканьем они вприпрыжку неслись навстречу родителям. Причина, по которой они тем утром явились в школу — служба по погибшему отцу их одноклассника, — осталась в далеком прошлом.

Дети жестоки, как сама природа. Их делает такими неуемная жажда жизни. Тереза не видела тут никаких противоречий: дети ощущают каждый миг как самое невероятное приключение и не хотят растрачивать время попусту на малопонятные формальности. В них бьет ключом жизнь. Что им еще остается? Конечно же — жить.

Диего Валент показался в числе последних. Он был не один: рядом с ним шел худой мальчик, с виду младше Диего. Ребята что-то обсуждали, а на прощание Диего потрепал того по щеке. Непривычный жест для детей в этом возрасте. Казалось, маленький Валент пытается защитить товарища. Увидев комиссара, Диего замедлил шаг и остановился.

Тереза двинулась ему навстречу, за ней с зонтом поспешил Марини.

— Здравствуй, Диего, — поздоровалась она. — Ты меня помнишь?

Мальчик, не говоря ни слова, пугливо переводил взгляд с нее на Марини. От страха его колотила дрожь. Тереза присела, чтобы быть с ним одного роста.

— Не бойся, все хорошо, — проговорила она. — Мы приехали, чтобы отвезти тебя домой. Твоя мама сейчас занята, поэтому она попросила нас встретить тебя. Ты же не против?

Диего удивленно посмотрел на комиссара.

— Т-ты п-пришла не из-за к-конфет? — спросил он сильно заикаясь от волнения.

Терезе захотелось его обнять.

— Те конфеты я принесла для тебя, — ответила она. — Ты молодец, что их взял.

Мальчик улыбнулся. И хотя его улыбка сразу же погасла, Тереза была рада и такому результату.

Тереза предложила ему руку, и ребенок протянул свою.

— Что случилось с твоим другом? — поинтересовалась она на пути к машине. — Почему он такой грустный?

— О-о-оливер ч-часто п-плачет в школе.

— Ему не нравится учиться?

— С-с-сторож е-е-его обижает.

Тереза остановилась. Взглянув на Марини, поняла, что и он удивлен неожиданным признанием. Диего привык видеть товарища в таком состоянии — значит, это не первый случай.

— Сильно обижает? — спросила она, тут же прикусив язык. Вопрос прозвучал слишком по-взрослому: какая разница, если ребенку от этого плохо?

Диего потихоньку высвободил свою руку — так исподволь улетучивалось его доверие. Мальчик промолчал, и Тереза поняла, что ответа не будет. По крайней мере, сегодня.

Вылетевший из-за поворота черный внедорожник едва успел затормозить в каком-то сантиметре от переходивших дорогу девочки с мамой. Из салона доносились громкая музыка и развязный смех. Находившиеся внутри юнцы, судя по их лицам, только-только достигли совершеннолетия. На капоте и дверцах красовался белый череп. Непонятно откуда появившийся прохожий с хриплым криком кинулся на капот внедорожника.

Незнакомец походил на горца. Терезе удалось разглядеть только длинную бороду, торчавшую из-под капюшона старомодной накидки. Высокий и корпулентный, он казался сгорбленным под тяжестью одежды. Руками в митенках он яростно молотил по автомобилю. Из внедорожника с крепкими ругательствами высунулись двое юнцов.

— Да что ж он творит? — воскликнул Марини.

Ударив в последний раз по кузову, он отвернулся от машины и, прокладывая себе дорогу среди собравшихся прохожих, зашагал прочь.

Тереза проследила за ним взглядом.

— Я за ним, — бросила она, — ты остаешься с ребенком.

— Я?

— Да, ты.

И быстро двинулась вслед за незнакомцем. Маячивший впереди силуэт казался массивным черным пятном, несмотря на разделявшее их расстояние. Ни корпулентность, ни гололед не мешали незнакомцу проворно передвигаться. Терезе же приходилось прикладывать усилия, чтобы устоять на скользкой поверхности.

Миновав центр, они свернули на дорогу, ведущую к старому вокзалу. Дальше начинался лес.

Человек даже не думал останавливаться, и Тереза гадала: куда это он так торопится? Она прибавила шаг. Ледяной дождь усилился, и в талой слякоти под ногами стали попадаться крупные хлопья снега. Когда они миновали железную дорогу, Тереза решила его окликнуть.

— Стоять! — Порыв ветра подхватил ее крик.

К ее удивлению, незнакомец сразу же остановился. Поначалу ей казалось, будто он не подозревает о ее присутствии, но теперь не осталось сомнений, что он знал о погоне с самого начала.

Она тоже остановилась, уставившись ему в спину. Сердцебиение в разы участилось.

Не оборачиваясь, он стоял на расстоянии нескольких метров, опустив руки по швам. Выжидал. Было в нем что-то завораживающее, хищное.

Тереза расстегнула куртку.

— Повернитесь! — проговорила она. — Вы меня слышите?!

И тут человек бросился в сторону и побежал.

— Эй!

Оправившись от изумления, Тереза кинулась за ним, инстинктивно нащупывая кобуру под курткой. Перемахнув через живую изгородь, незнакомец удалялся от нее скорым шагом. Терезе снова показалось, что он с ней играет: ведь он мог в два счета уйти от преследования, а вместо этого то и дело сбавлял шаг, словно поддавался. Пробравшись под изгородью, Тереза заспешила вслед за ним.

Он удалялся по старым железнодорожным путям. Убегавшие вдаль рельсы лежали на пришедших в негодность от времени и непогоды шпалах. По обеим сторонам дороги из зарослей плюща проглядывали заброшенные здания в австрийском стиле. Метр за метром, кустами и корнями природа отвоевывала у человека эту землю. Лес неумолимо приближался: еще год-другой — и он вернет себе то, что когда-то давно у него бесцеремонно отняли.

Свернув с каменистой тропинки, незнакомец перепрыгнул через сточную канаву и вернулся на дорогу, ведущую к деревне.

Обессилевшая Тереза громко выругалась. Она остановилась и присела на корточки, чтобы отдышаться. Темная фигура незнакомца растворялась вдали, но все тело Терезы молило ее бросить погоню.

Ты — старая вешалка, словно говорило оно.

«Иди ты к черту!» — выругалась Тереза.

Выпрямившись, она добежала до канавы.

— Эй, ты! Стоять! — снова закричала она, но вдруг под зарослями папоротника обнажился овраг.

У нее не осталось времени даже на вскрик. Ужас от падения в пустоту парализовал. Руками она старалась ухватиться за растительность, но все проваливалось вместе с ней. Правая рука жутко саднила.

Вдруг что-то резко дернуло ее вверх. Несколько сильных рывков — и она снова очутилась на обочине каменистой тропинки.

Тереза открыла глаза и увидела его. Незнакомец, лицо которого скрывал капюшон, возвышался прямо над ней. Длинная тонкая борода — то ли седая, то ли светлая — доходила ему чуть ли не до пояса. В волосках торчало несколько еловых иголок.

Тереза попробовала встать, но резкая боль в спине вынудила перевернуться на бок. Когда ей наконец-то удалось принять сидячее положение, незнакомца и след простыл. Она гадала, вернулся тот в деревню или скрылся в лесу. Откинув с лица волосы, Тереза в растерянности осмотрелась вокруг. Похоже, при падении она ударилась головой. После беглого осмотра убедилась, что все кости целы. Вспомнив о руке, осмотрела правую ладонь: порез обильно кровоточил. «Вот дура старая!» — мысленно отругала себя Тереза. Сняла шарф и обмотала рану.

— Вздумала поиграть в героя и облажалась, — пробормотала она и оперлась локтями в колени.

Сил подняться не нашлось. Почему только она не послала вместо себя Марини, подумала Тереза. Ведь он моложе, быстрее, сильнее.

Может, он даже лучше подходит для их профессии?

Тереза просто не могла представить себя без оперативной работы — раздающей приказы за письменным столом, строящей теории и версии без проверки на деле. Она и мысли не допускала, что тело перестанет ей повиноваться.

Именно поэтому она ринулась за незнакомцем сама. Тереза отчаянно сопротивлялась мысли, что ей больше нечего делать в полиции.

— Комиссар!

К ней неслышно подошел Марини. Присел и положил руку на плечо.

— С вами все в порядке? — спросил он.

— Что за дурацкий вопрос! — ответила она. — А как ты думаешь?

Марини колебался.

— Может, помочь вам подняться?

Скривившись, Тереза высвободилась из-под его руки.

— Будь добр, помолчи!

Тереза, как могла, отряхнулась от земли и листьев, застрявших в волосах.

— Где Диего? — спросила она, вздрогнув. Мысли о мальчике совершенно вылетели у нее из головы. — Я же сказала тебе побыть с ребенком.

— Я оставил его с учительницей.

Тереза чертыхнулась.

— Ты ослушался приказа. Если такое повторится, сошлю в архив!

Марини смолчал.

— Это был он? Это он вас толкнул? — спросил он. — Я видел, как вы гнались за ним.

Тереза медлила с ответом. Ей было трудно выразить свои мысли.

— Нет, это был не он. Кажется, он мне помог, — выговорила она наконец.

— Кажется?

Тереза метнула на него сердитый взгляд.

— Знаешь, я как-то не запоминала деталей, пока летела вниз!

Марини поднялся и оглядел лес.

— Почему он сбежал? Интересно, это тот, кого мы ищем? — спросил инспектор.

Тереза тоже встала на ноги, медленно и неуклюже. К счастью, боль в спине ее больше не беспокоила.

— Тогда почему он меня вытащил? — ответила она вопросом на вопрос, взглянув на видневшийся внизу овраг. — Нет, нашему убийце неведомо сострадание. Он бы просто смотрел и получал удовольствие.

— Значит, это был обычный местный житель, которому не хотелось связываться с полицией.

— Да уж, местность накладывает отпечаток на характер. В горах жить непросто. Я это прочувствовала на собственной пояснице.

Марини прошелся вперед, внимательно осматривая землю.

— Следов нет, — проговорил он. — Видимо, он шел по щебню. Я распоряжусь, чтобы взяли отпечатки, но…

Тереза уставилась на него.

— Распорядишься?! — удивилась она.

Осознав свой промах, инспектор на мгновение прикрыл глаза.

— Я хотел сказать…

— Да ладно тебе, Марини.

— Распоряжаетесь здесь только вы.

— Вот именно.

— Итак, что будем делать?

Тереза отряхнула брюки.

— Распорядись, чтобы взяли отпечатки! — проговорила она, направляясь к дороге. — Или я все должна тебе разжевывать по сто раз?

Как только они подошли к школе, Диего попрощался с учительницей и зашагал к ним навстречу.

— Идем? — спросила с улыбкой Тереза, протянув ему здоровую ладонь. Мальчик с любопытством посмотрел на ее перепачканную одежду и, ничего не спросив, взял ее за руку. Тереза заметила у себя на рукаве что-то белое и потрогала пятно пальцем.

— А это еще что? — спросила она у Марини.

Тот лишь пожал недоуменно плечами.

— Понятия не имею.

— К-какашки.

Они оба обернулись к ребенку.

— А Диего прав, — признал инспектор, принюхавшись к пятну. — Похоже на птичьи экскременты.

Тереза подмигнула мальчику.

— Прямо в точку! Превосходный итог первоклассной погони, — рассмеялась она.

30

Лючия привыкла оставаться дома одна. Тишина ее не пугала. Тем утром ей было грустно только потому, что нельзя встретиться с друзьями. Прежде чем уйти на рассвете, отец приказал ей не выходить из дому ни под каким предлогом и все привести в порядок. Его долго не будет, возможно, пару дней.

— А мама где? — спросила она.

Отец ответил, что мама ушла. Лючия безропотно приняла такой ответ: ведь это случалось и прежде — мама уходила, но всегда возвращалась.

Чтобы не злить отца, она не стала задавать лишних вопросов. Лючия определяла, когда лучше смолчать, по тому, как отец смотрел на нее. Так постепенно она превратилась в маленькую самодостаточную женщину, а дом стал ее крепостью.

Ночь выдалась странной. Лючия слышала, как после ухода незнакомца отец перерыл все шкафы в доме вверх дном. Утром все ящики оказались открытыми, а их содержимое валялось на полу. Лючия потратила не один час, чтобы положить каждую вещь на свое место.

Именно тогда она и обнаружила оставленный для нее под подушкой в коридоре подарок.

Она долго смотрела на него, прежде чем решилась взять в руки. Подарок, несомненно, предназначался ей: это незнакомец оставил его у двери ее комнаты, пока отец рылся в шкафах по всему дому как ненормальный.

Лючия мыла крыльцо, и рядом с ней сидела тряпичная кукла. Она была ужасно странной, не похожей ни на одну куклу в мире, и поэтому так понравилась девочке. Чьи-то руки сшили ее из мешковины и бечевки крупными стежками. Шевелюра из конского волоса пахла незнакомцем, чей резкий, но не отталкивающий запах еще долго витал в доме. Так пахнет сама природа с ее циклами жизни и смерти. Хищно, бодряще. Лючия долго принюхивалась к кукле, спрашивая себя, чем заслужила такой подарок. Гладила платье, смастеренное из лоскутков и сухих цветков василька: невесомые синие лепестки были пришиты на юбку большой и доброй — как ей представлялось — рукой. Такого же василькового цвета были и глаза незнакомца, когда она подглядывала за ним в приоткрытую дверь.

На лице у куклы было только два фиолетовых глаза из ягод и больше ничего. Незнакомец не подумал о рте. Видимо, решил оставить ее немой. Может, потому, что сам странно разговаривал. Лючия заметила это ночью.

Поэтому девочка взяла фломастер и нарисовала кукле улыбку в форме сердечка. Глядя на нее, Лючии захотелось, чтобы и незнакомец улыбался так же.

Подувший в другую сторону ветер задрал куклину юбку, и Лючию снова обдало уже знакомым запахом. Кукла будто звала ее.

— Погоди, я скоро закончу, — отозвалась девочка. — Тогда и поиграем.

И принялась намывать крыльцо. Но впитавшуюся в дерево кровь не могли смыть ни дождь, ни порывы ветра.

31

После времени, проведенного в Травени среди дикой, нетронутой природы, Массимо становилось все трудней и трудней возвращаться в город. Вечерние пробки выбивали из колеи, и, ослепленный фарами встречных машин, он чувствовал себя будто затравленный зверь посреди дороги.

«Это все усталость», — мысленно твердил он. Ведь рабочие смены следовали одна за другой, практически не оставляя времени на отдых.

Однако дело было не только в работе. Казалось, горы дарили небывалый покой, и все его существо противилось возвращению к обычным будням. Он привык к головокружительным высотам и открытым пространствам, к обжигающему лицо ветру и теплу потрескивавшего костра. Дикая природа разбудила в нем чувства, убаюканные жизнью в городе.

Массимо зашел в съемную квартиру, так и не ставшую ему домом, лишь чтобы принять душ и перекусить тем, что было в холодильнике. Потом переоделся в удобную одежду и кроссовки и сразу же вышел. Городская библиотека работала допоздна. Он прогулялся пешком по центральным улицам, которых еще толком и не видел. Типичные улицы типичного провинциального городка — уменьшенная копия большого города со всеми его недостатками. Всё, как и там, но в уменьшенном масштабе. В маленьких дозах это казалось не таким невыносимым.

Массимо ощущал себя одиноким, но свободным. Тем зимним вечером природа с вздымавшимися к небу скелетоподобными деревьями чем-то походила на его теперешнюю жизнь: сбросив все лишнее, она копила соки, чтобы в нужный момент заколоситься молодыми побегами. Оставив все позади, Массимо и сам превратился в скелет, выйдя из зоны комфорта с ее обыденностью, предсказуемостью и уверенностью в завтрашнем дне.

Тереза Батталья быстро его раскусила, копнув глубоко, как никто другой. Осознав, что не такая уж он и сложная натура, Массимо даже слегка расстроился и приуныл.

Сам не понимая почему, он все время думал о комиссаре. Она превратилась для него в подобие весов, на которых он взвешивал каждый поступок, каждую мысль. И мука, и невероятный стимул. Он заметил, что деятельность всего отдела буквально вертится вокруг комиссара. Причиной тому была исходившая от Терезы энергия. Она притягивала людей своей энергией. У Терезы Баттальи был особый дар: она заставляла тех, кто с ней рядом, поверить в свои силы. И только он один чувствовал себя возле нее до крайности некомпетентным.

Именно Тереза Батталья и собственная некомпетентность и стали причинами столь поздней прогулки. Массимо хотелось взять реванш, и для этого он решил воспользоваться ее же советом.

Городская библиотека располагалась в величественном здании XVII века, украшенном лепниной и мрамором. Внутри было тепло, от книжных полок и письменных столов, выстроенных в ряд по центру зала, пахло деревом. «Запах бумаги, шелест страниц и приглушенный свет — отличный анестетик для душевных мук», — подумал он.

Массимо ходил среди книжных полок, то и дело поглядывая на зажатый в руках листок бумаги.

— Я могу чем-то помочь?

Массимо обернулся и увидел перед собой симпатичное личико. К рубашке девушки был приколот бейдж работника библиотеки.

— Я и не подозревал, что потеряюсь в этой куче книг, — ответил он.

— Я помогу, — сказала девушка. — У нас более миллиона наименований. Книги, журналы, мультимедийные материалы.

Массимо отметил, что она говорит как в рекламном ролике. Тем не менее девушка выглядела милой. На безымянном пальце не было ни обручального, ни помолвочного кольца.

Он ей улыбнулся.

— Тогда я спасен! — проговорил он, сопроводив слова выразительным взглядом.

В ответном взгляде девушки промелькнула заинтересованность. Тем лучше. Знакомых в этом городе у него не было. На углу он присмотрел уютное местечко, куда ее можно будет пригласить после работы на аперитив.

— Ты не местный, верно? — спросила девушка с улыбкой, заметив его удивление. — У тебя нездешний акцент, — пояснила она.

Массимо скривился, подыграв ей.

— Это так заметно? — спросил он.

Она покачала головой, и у ее висков затанцевали кудряшки.

— Да нет, не очень, — ответила она.

Массимо надеялся, что библиотекарша не станет расспрашивать его о прошлом. Он был не готов обсуждать это с посторонними и уж тем более выслушивать чьи-то замечания.

Девушка кивнула на список, который он держал в руках.

— Ого, какой длинный! Надеюсь, ты не вечный студент? — поддразнила она его.

Массимо улыбнулся.

— Нет, не студент.

— Значит, ты здесь по работе?

Он колебался. Стоит ли начинать разговор о жестоких убийствах и пропавших глазах?

— Скажем так, просто ищу информацию, — ответил он.

Девушка взмахнула золотистыми ресницами.

— Значит, хобби, — пробормотала она. — Дай мне взглянуть.

И, прежде чем он успел ответить, выхватила список и пробежалась по нему глазами.

Ее улыбка куда-то исчезла. Массимо решил, что в библиотеке нет таких книг.

— Думаешь, у вас что-то есть из списка? — спросил он. — Многие книги я нашел в Интернете и…

Она даже не дала ему закончить. Ее поведение стало торопливым. Было похоже, что ей не терпится от него отделаться.

— Подожди меня внизу, я поищу и все принесу, — ответила она.

— Давай я схожу с тобой и помогу. Там много книг, — предложил Массимо.

Девушка серьезно на него посмотрела.

— Все тебе сразу не дадут. Есть ограничения. Пожалуйста, подожди здесь. Сама я справлюсь быстрее.

Тут Массимо понял причину, по которой впал в немилость: «Я убиваю голыми руками», «Фетиши из плоти», «Вкус крови» — такими названиями пестрел его список.

— Я не собираюсь никого убивать, — бросил он вдогонку девушке, но та уже исчезла среди книжных полок.

На душе у Массимо стало неприятно. Эта девушка ничего для него не значила, и все же столь явный отказ его задел. Из-за нескольких названий пособий по криминальной психологии и судебной психопатологии она решила, что он ненормальный. Возможно, даже стала бояться его.

Массимо снова вспомнил о комиссаре. Дома ее тоже никто не ждал. Интересно, тяготит ли ее одиночество, ищет ли она, как и он, заинтересованный взгляд в людской толпе?

Видимо, да. Не прекращая при этом той невидимой борьбы, от которой блестят ее глаза.

Массимо выглянул в коридор. Молодой библиотекарши и след простыл. Похоже, все еще с надутым видом подбирает книги по списку.

Ему пришло в голову, что, похоже, он ищет новых знакомых не там, где следует. В этом городе жила одна интересовавшая его женщина, которая наверняка не придет в ужас от названий пары книг. Однако заявиться к ней с пустыми руками он не мог. Дабы богиня-разрушительница сменила гнев на милость, нужно было раздобыть для нее какое-то подношение.

При мысли об этом он улыбнулся. Взглянул на часы: может, ботанический сад еще открыт.

32

Нить была блестящей и прочной: такую не сыщешь в лесу. Деревенские жители ловили на нее рыбу в озере и речке. Поначалу, глядя, как рыбины, выпрыгивая из воды, замирают в воздухе, он не верил собственным глазам. Но потом разглядел, как нитка поблескивает в лучах солнца, и догадался, что она бесцветна и прозрачна, словно воздух в ясный день.

Смочив нитку во рту, чтобы лучше скользила, он продел ее в маленькое отверстие и крепко затянул. Кости, привязанные одна к другой, громко клацнули. Почерневшие от времени, они походили на куски высохшего дерева. Он очистил их от следов пыли и крысиных зубов. С приходом зимы в нем просыпалось желание найти себе пару.

Порой он ощущал себя лисом и нуждался в стае и самке. У него было много общего с этим зверьком, рыжим и шустрым, смелым и осторожным, который от зимы к зиме приспосабливался к любым условиям. Случалось, голод гнал его из леса поближе к людям в поисках пропитания.

А иногда он чувствовал себя свободной и одинокой рысью. Острые когти этой дикой кошки оставляли большие отметины на стволах деревьев, по которым она карабкалась. Он взглянул на свои руки. Длинные и прочные ногти торчали из толстой, как кора, кожи. Он точил их каждый день камнем, как летом в поле крестьяне точат блестящие на солнце косы.

Это были руки, его руки, забывшие, что такое рукопожатие.

Он потрогал связку с шелковистыми на ощупь костями, пахнувшую сухой землей. Сжал в руке и перенесся в то время, когда сжимал не кости, а живую руку.

33

— Опять пытаешься меня задобрить?

Тереза взглянула на чашку кофе, которую Массимо поставил перед ней на рабочий стол. На лице инспектора не дрогнул ни один мускул. Он догадался, что комиссар принадлежит к породе тех, кто лает, но не кусает.

— А у меня есть шансы? — ответил он вопросом на вопрос.

Она швырнула сумку на пол и не слишком изящно (мягко говоря) задвинула ее ногой под стол.

— Ни единого! — ответила она. — С сахаром?

— Вам же нельзя!

— Блин, какого черта ты добиваешься?

Ее манеры покоробили инспектора.

— Неужели нельзя спросить без…

— Дерьмо! Я обляпалась. Так какого черта ты добиваешься? — перебила его Тереза в поисках салфетки, которую он тут же ей протянул. После секундного колебания она все же взяла салфетку.

— Личная жизнь не складывается? — поинтересовалась она.

— Почему вы так думаете?

— Да потому, что ты обхаживаешь такую старуху, как я. Учти, повышениями тут ведаю не я.

Массимо решил не тратить время на пререкания. Теперь он понимал, что именно этого Тереза и добивается — словесной перепалки, чтобы снять напряжение. Он подождал, пока она допьет кофе.

— Я все думаю, почему вы настаиваете на профиле серийного убийцы, если у нас всего одно убийство, — проговорил он. — Вчера я не обратил на это внимания.

Он произвел на комиссара впечатление: она впервые посмотрела на него не как на пустое место. Окинула его внимательным взглядом и откинулась на спинку кресла.

— Вижу, ты проштудировал тему, — пробормотала она, роясь в недрах стола в поисках леденца. Затем бросила один инспектору.

— Вы же сами этого хотели! — ответил Массимо, поймав конфету на лету.

Тереза рассмеялась.

— Ничего я не хотела. Дело я и сама раскрою. Это был просто совет. Тебе во благо.

Массимо решил, что случай безнадежный: комиссар не может обойтись без выпадов в его адрес.

— И я ему последовал. Так все-таки: почему серийный убийца? — настаивал он.

Тереза взмахнула рукой.

— Ну, ритуальность, ампутация, инсценировка. Продолжать? Похоже… похоже на начало.

— Начало чего?

Она взглянула на него так, словно ответ был очевиден:

— Начало серии смертей.

Он сел напротив нее.

— Думаете, он убьет снова?

Тереза медлила. Должно быть, прикидывала, стоит ли посвящать его в свои опасения.

— Именно этого я и боюсь, — наконец проговорила она. — Поэтому не могу заснуть ночью и вскакиваю от каждого звонка. Рано или поздно это случится.

Ее слова прозвучали зловеще, хоть Массимо и не ожидал иного ответа.

— Так чего мы тут сидим? — спросил он.

— А что нам остается? Прочесать вдоль и поперек двадцать тысяч гектаров леса? Обыскать сотни домов и допросить тысячу-две человек? Ты это предлагаешь?

Массимо понял, что сморозил глупость.

— Неужели это неизбежно? — проговорил он.

— Если только преступник не сделает какой-нибудь промах…

— А он промахнется?

— Ты просишь меня погадать на кофейной гуще?

— Нет, просто хочу понять, насколько он ловок.

— Дело не в ловкости, а в жестокости. А возможно, и в том и в другом. Волку охотиться помогает ловкость или то, что он волк?

Массимо вспомнил о недавнем разговоре около дома Кравина.

— По-вашему, выходит, он такой, какой есть, и ничего с этим не поделаешь, — резюмировал он. — Плохо, очень плохо.

Тереза улыбнулась. Она выглядела уставшей, а возможно, ей просто наскучило объяснять очевидные вещи не слишком понятливому новичку.

— Может, они понимают этот мир лучше нас, — пробормотала она. — Они видят ад под ногами, а мы замечаем только цветы на земле. Тяжелое прошлое лишило их фильтра, который есть у каждого из нас. Впрочем, это отнюдь не значит, что им позволено убивать и что у них есть оправдание.

— А что тогда это значит?

— То, что в прошлом они страдали, и именно страдание сделало их такими. Я стараюсь никогда об этом не забывать.

Впервые эта женщина заговорила о личном и слегка приоткрыла дверь в свой внутренний мир. Массимо ухватился за эту возможность, пока она не передумала и не захлопнула ее у него перед носом.

— Стараетесь не забывать? Но о чем? — продолжил он, боясь переступить грань дозволенного, но не в силах остановиться.

Казалось, ее мысли витали где-то далеко.

— Просто я, как и они, вижу не только цветы. Я вижу ад, — задумчиво пробормотала Тереза.

Ее слова упали в тишину. Тиканье настенных часов за их спинами напомнило о том, что время доверительных разговоров подошло к концу.

Массимо почувствовал, что наступил подходящий момент для сюрприза. Он извлек его из кармана и положил на стол.

Тереза почесала лоб, затем надела очки и поднесла к лицу ветку с резными толстыми листьями, усеянную красными ягодами.

— В Японии это растение называют нантен, или священный бамбук. Его используют в буддистских храмах. У нас он известен как нандина домашняя. Вечнозеленый кустарник, который выращивают на садовых участках.

Тереза подняла на него глаза.

— Значит, растение не дикорастущее, — проговорила она.

Он кивнул, догадавшись, о чем она думает.

— Глаза фетиша росли в чьем-то саду в Травени, — сказал Массимо. — Возможно, если мы найдем этот сад, то вычислим и дом, в котором бывает убийца.

— Кто наблюдал, — продолжала она, — тот и возжелал.

34

Лючия всегда слушалась родителей, но разлука с друзьями так ее огорчала, что она решила нарушить родительский запрет.

Секретный код — два коротких телефонных звонка, а затем еще один — означал собрание у реки. Срочное собрание.

Не заботясь о том, что отец может вернуться в любой момент, Лючия оделась и вышла. На улице стояла погода как в страшной сказке: плотный туман до неузнаваемости изменил все вокруг. Он проникал внутрь, наполняя рот запахом влаги. Лючии пришло в голову, что, если бы в млечной дымке кто-то прятался, она бы заметила его, только почувствовав чужое дыхание на своей коже.

Быстрым шагом она дошла до центра. На улицах было пусто, свет в окнах домов и таверн был едва виден из-за тумана. Туристический сезон еще не начался, поэтому все жители сидели по домам. По главной улице, разделявшей Травени на две части, Лючия дошла до площади с приходской церковью и средневековой башней. Много лет назад здесь остановили нашествие турок. Когда учительница рассказывала им о тех событиях, Матиас спросил: остались ли в земле кости погибших? Дети подняли его на смех, а учительница ответила, что нехорошо проявлять к таким вещам нездоровый интерес. Лючия не поняла, что значит «нездоровый интерес», и спросила об этом Диего. Матиас признался, что его отец тоже осуждает его интерес к живым и мертвым животным и даже как-то обозвал психопатом. Должно быть, у него не все в порядке с головой. Однако, по мнению Лючии, ее приятель был абсолютно здоров.

И все же мысль о том, что под ногами покоятся останки павших в той страшной битве, порядком ее пугала.

Ускорив шаг, она свернула на дорогу, которая вела через озера-близнецы прямо к границе. Она остановилась около железнодорожной станции, в том месте, где дорога раздваивалась. Тропинка к бронзовому гренадеру начиналась где-то здесь, в туманной дымке.

Чтобы не пропустить ее, Лючия стала прислушиваться к звуку собственных шагов. Шорох гравия подсказал, что она на верном пути. Так Лючия добралась до самого склона. Чем выше она поднималась, тем реже становился туман. Вот из-за дымки гигантской тенью выступил профиль бронзового воина. С другой стороны склона начинался лес и спуск к каньону.

В клубах тумана на шее у гренадера Лючия разглядела шарф неопределенного цвета, и все ее страхи растаяли, словно по волшебству. Последние метры она пробежала и, поднявшись наверх, с трудом перевела дух. Мир под ней напоминал низкое облако.

Тени обрели четкость. Одна из них отделилась и пронеслась за спиной гренадера. Остальные же представительницы серого царства не сдвинулись с места, выстроившись вокруг на манер караула.

И тут Лючия различила едва слышный звук, похожий на стук камешков, брошенных на дорогу. Потом шум прекратился.

Рядом с ней кто-то был. Девочка обернулась, вглядываясь в туман, непрерывно менявший густоту и форму. Шум усилился, затем снова прекратился. Источник звука находился в двух шагах от нее, у подножия памятника.

Это стучали зубы.

Осмотрев памятник, Лючия заметила у постамента скрюченную фигуру. Она была такой скорченной, грязной и худой, будто отсутствовала дома не день, а целый месяц.

— Мама! — вскрикнула Лючия. Подбежала и обняла. Но странно пахнущее мамино тело было совершенно холодным. — Мам?! — снова позвала девочка. Вместо ответа снова раздался стук зубов.

Лючия откинула волосы с маминого лица и зашлась в беззвучном крике. Голос, растворившийся внутри, куда-то пропал.

Внизу, в каньоне, ее друзья тоже кричали, однако Лючии было не до них.

35

Около больничного комплекса Травени было не протолкнуться от полицейских машин. После звонка Хуго Кнауса, который сообщил об обезображенной женщине, найденной в состоянии шока, Тереза с Марини сразу же прибыли в больницу.

Жертвой нападения стала Мелания Кравина, мама Лючии. Отец девочки исчез. Женщину обнаружила дочка.

Прибывшие на место медики скорой помощи из ближайшего населенного пункта, оценив характер повреждений, запросили вертолет для транспортировки пострадавшей в город. Сейчас все ожидали его прибытия.

— Женщина вчера не вернулась домой. Но никто не заявил об исчезновении в полицию, — докладывал Кнаус Терезе. — В прошлом семья состояла на учете у социальных служб из-за проблем с наркотиками. Но вроде бы оба завязали. Женщина так точно.

— А где девочка? — спросила Тереза.

— С ней доктор Ян.

Вспомнив сельского врача, Тереза обрадовалась, что он сейчас с ребенком.

— Женщина что-то сказала?

— Ничего. Когда я ее видел, она была в шоковом состоянии. Оно и понятно. Бедняжка пережила ад и заглянула в глаза самому дьяволу. Святые небеса!

Тереза была с ним полностью согласна.

— Да уж, Мелания Кравина столкнулась с дьяволом лицом к лицу, — проговорила она. — Поэтому так важно ее допросить! Она единственная, кто может помочь нам с фотороботом.

Кнаус почесал голову под фуражкой. Было видно, что он постарается любыми средствами помешать Терезе допросить пострадавшую.

— Она под действием седативных препаратов, — пробормотал он. — Врач, который оказывал ей первую помощь, сказал, что в больнице ее введут в фармакологическую кому. На несколько дней, а то и недель. У нас есть в запасе столько времени?

Нет, так долго ждать они не могли.

Их оглушил гул приближающегося вертолета. Площадку перед больничным комплексом залило светом от мощных прожекторов, потоки воздуха поднимали с земли снежные вихри. Тереза не сводила глаз с носилок, показавшихся на улице. Лицо Мелании скрывала кислородная маска. Носилки погрузили внутрь, и вертолет сразу же взмыл в воздух — еще до того, как захлопнулась дверца.

Тереза почувствовала на себе взгляд Марини.

— Вы знали, что он нападет снова, — проговорил он.

Это был не вопрос. Да, Тереза это знала, поэтому и чувствовала себя отчасти виноватой.

— Что-то тут много нестыковок, — сказала она. — С самого начала он действовал как серийный убийца. Так почему же он ее не убил?

— Может, ей удалось сбежать.

Тереза смерила его взглядом, чтобы понять, действительно ли он верит в то, что говорит.

— Преступник откусил ей нос и уши, — она понизила голос, чтобы их не услышали собравшиеся вокруг зеваки. — От такого чудовища не сбежишь. Он умен, но следы оставляет. Нападает как дикий зверь, но при этом тщательно подготовил место обнаружения первой жертвы. В этот раз он этого не сделал. Роберто Валент был сорокатрехлетним мужчиной. А матери Лючии — всего двадцать пять. Серийные убийцы выбирают своих жертв в соответствии с определенными фантазиями, поэтому всегда можно найти общие черты. Здесь же modus operandi нет и в помине. Или же он запрятан так глубоко, что и не сыщешь. Создается впечатление, что он действует импульсивно, но это не так. Не может быть так!

— Почему не может? Из-за статистики?

Тереза различила нотки сарказма в его голосе, но спорить у нее не было сил.

— Да потому, что подсознание руководит нами определенным образом.

— А если на этот раз все по-другому? Если его мозг отличается от остальных?

Тереза едва его слушала.

— Тогда мы имеем дело не с человеком, инспектор. Отыскать бы в этих случаях хоть что-то общее, хоть один повторяющийся паттерн…

— Он крадет органы чувств.

— Что?!

— Зрение. Обоняние. Слух. Именно это он отбирает у своих жертв.

Тереза застыла в изумлении. Как она могла упустить это связующее звено? Интересно, объясняет ли догадка Марини события в Травени? Действительно ли монстр — как его окрестили журналисты и местные жители — пытается найти то, чего лишен: возможность чувствовать?

Вырисовывалась страшная картина — по округе бродит некто, способный разработать сложный план с четко намеченной целью. Значит, он ни перед чем не остановится, пока не добьется своего.

Зрение. Обоняние. Слух. Он унес их с собой. Что он собирается с ними делать? Зачем они ему?

Тереза взглянула на Марини.

— Кажется, интуиция тебя не подвела, — проговорила она.

Он вытаращился на нее.

— Интуиция? Я бы сказал, умозаключение.

Но Тереза его больше не слушала: ее голова была занята попытками выстроить логичную картину из новых разрозненных фрагментов.

— Органы чувств. Части лица. Самоидентификация? — спросила она, обращаясь скорее к себе, чем к Марини.

— Думаю, «похититель чувств» лучше всего подходит к нашему случаю, — все еще обиженно ответил он.

— В психоанализе самоидентификация — это самая примитивная форма эмоционального влечения. Так сказать, первобытная любовь.

Марини ухмыльнулся.

— Выходит, он любит своих жертв, поэтому и убивает, — съязвил он.

— Нет, он их не любит. Тут дело в другом. Он чего-то жаждет. Идентификация всегда бивалентна: она состоит не только из проявлений нежности, но и из желания уничтожить.

— Я вас не понимаю.

— Вспомни хотя бы оральную стадию сексуального развития у детей: по Фрейду, дети всё тянут в рот. Чем больше им нравится предмет, тем сильнее им хочется его проглотить.

Прервав их разговор, к ним подошел Кнаус:

— Доктор Ян говорит, что вы можете опросить девочку.

Лючия им не доверяла. Чтобы расположить к себе ребенка, Тереза решила не спешить. Комиссару не хотелось пугать девочку вопросами, от которых та еще сильнее замкнется в себе.

Она держала девочку на коленях до тех пор, пока та не перестала дрожать. Затем осторожно развернула к себе.

— Не бойся, малышка. Все, что ты сейчас скажешь, останется между нами, — успокоила Тереза ребенка, понимая, что малышка боится выдать отца.

— Поклянись!

— Клянусь, — без колебаний ответила Тереза, положив руку на грудь.

И девочка рассказала ей о незнакомце, позвонившем ночью к ним в дверь, о следах крови на крыльце и о той спешке, с какой отец перерыл весь дом сверху донизу.

Тереза надеялась, что девочка никогда не узнает, что это была кровь ее мамы. Видимо, отец заставил ребенка все вымыть, чтобы замести следы.

— Как ты думаешь, кто так плохо поступил с твоей мамой? — наконец спросила она.

— Призрак из леса, — без запинки ответила девочка.

— Ах, призрак! А ты с ним разговаривала?

Лючия покачала головой.

— Нет, он только смотрит. Может, не хочет говорить, а может, не умеет. Но ночью он говорил. Это он к нам приходил.

Тереза почувствовала, как что-то щелкнуло у нее внутри.

— Призрак, который часто смотрит на тебя, этой ночью приходил к вам домой? — для верности уточнила она.

Девочка утвердительно кивнула.

— А как он выглядит? — спросила Тереза. — Можешь его описать?

— У него не голова, а череп.

36

Диковинный зверь с грозным ревом несся по лесу. На черном лакированном панцире красовались череп и скрещенные кости. Животное ломало ветки и кустарники, вырывало камни из земли. Испуганные птицы спешно покидали сбитые гнезда. Из чрева зверя доносилась какофония из шума и взвизгов.

Сметая все на своем пути, в клубах выхлопного газа, внедорожник лихо мчался по непроезжим тропам. Миновав ручей, он поднял в воздух столпы брызг и ледяной крошки. Чем дальше он забирался в лес, тем чаще встречал на своем пути новые свидетельства человеческого вторжения: то тут, то там попадались вырубленные площадки с кучами выкорчеванного кустарника, где простаивала техника для земляных работ, напоминавшая уснувших железных носорогов. Проект новой лыжной базы набирал обороты — обороты по вырубке леса.

Четверо юнцов в салоне, одурманенные алкоголем и вседозволенностью, вопили во всю глотку и глушили пиво.

— Жми на газ! — орал один из них, грозя кому-то в небесах кулаком.

Он ощущал себя молодым божком-разрушителем, презирающим границы дозволенного и окрестные красоты.

На очередном подъеме машина с громким фырканьем заскользила вниз. Шины, вырывая мох, забуксовали в почве. Внедорожник потерял управление и съехал на грунтовку.

Парни захохотали, и из окон полетели сплющенные пивные банки. Тот, кто был за рулем, поддал газу, и мотор недовольно заурчал. Последний участок петляющей дороги они преодолели на бешеной скорости.

Ударившись обо что-то за поворотом, внедорожник снова потерял управление. В салоне раздались крики. Несколько раз подпрыгнув, машина развернулась на девяносто градусов и заглохла.

Воцарившееся в салоне молчание нарушалось лишь тяжелым дыханием.

— Блин, что это было? — проговорил один из них, пытаясь открыть заклинившую дверь. Ему пришлось несколько раз толкнуть ее плечом, чтобы выбраться наружу. Вывалившись из машины, он с трудом принял вертикальное положение. Из-под разорванных джинсов сочилась кровь.

Остальные смеялись.

— Старик меня точно прибьет, — заплетающимся языком выговорил тот, что вылез из автомобиля, открывая банку с пивом.

— Мне надо отлить, — сказал другой.

Со стороны дороги за ними кто-то наблюдал. Только спустя некоторое время они заметили неподвижную фигуру, маячившую темным пятном на фоне величественной природы. И лишь тут вспомнили, что промелькнуло перед их глазами за миг до удара. Какой-то человек, выставив вперед руки, пытался их остановить — будто можно остановить мчащийся на полном ходу поезд.

Незнакомец был одет в старомодное пальто. Его лицо, как и голову, скрывал шарф, а в глазах, где у других светится жизнь, чернела темнота.

Тем, кто остался в салоне, удалось завести машину. Теперь они давили на клаксон и криками пытались убедить незнакомца сойти с дороги. Но тот лишь заткнул уши руками в попытке защититься от неприятного шума.

Парень, стоявший на дороге, зашелся от смеха.

— Да блин, кто ты такой? — прокричал он, сплюнув в сторону незнакомца. — Эй, я к тебе обращаюсь!

И направился к незнакомцу, готовясь нанести удар.

Но прежде, чем он успел поднять руку, незнакомец резким движением схватил его за шею и сильно сдавил. Взмахнув руками, парень вцепился в огромную тяжелую, безжалостно сжимавшую его горло ладонь. Он едва различал крики приятелей. Стискивающая шею рука поражала своей мощью. Незнакомец хладнокровно сдавливал ему горло, перекрыв доступ кислороду.

Скрывавший лицо незнакомца шарф соскользнул на несколько сантиметров, приоткрыв завесу тайны. И парень заглянул в лицо черепу с подведенными черным глазами и мертвенно бледной кожей. «Глаза воина, — подумал он, утратив всякое желание сопротивляться, — злые, гипнотические». Вытянув руку, юноша коснулся этого лица, чтобы убедиться, что оно настоящее. Рот незнакомца раскрылся, обнажив широкие крепкие зубы цвета слоновой кости, наводившие на мысль о клыках дикого животного. И это животное зашлось в грозном рыке.

Молодой человек почувствовал, как по щекам текут слезы. Он понимал, что это конец. Что человек, державший его как былинку, сейчас его прикончит.

И вдруг незнакомец потихоньку ослабил хватку. Затем встряхнул его как тряпичную куклу, не причинив вреда, и отпустил.

Наконец в легкие парня попал воздух. Согнувшись пополам от кашля, весь в слезах, он робко взглянул на незнакомца еще раз. Тот не сводил глаз с лица своей жертвы и казалось, вдруг увидел нечто, заставившее его передумать. Нечто, поразившее его до глубины души.

37

Машину Мелании Кравина обнаружили в кармане дороги, спускавшейся от озер-близнецов к Травени. Асфальт черной змейкой прорезал горный пейзаж. В этой естественной впадине между селением и Альпами регистрировали самые низкие температуры по стране. Тонкий слой льда покрывал все живое и неживое.

Перед тем как исчезнуть, женщина подвезла домой коллегу по работе. Выпавший ночью снег припорошил автомобиль.

Криминалисты все еще обследовали салон, но Терезе сообщили, что им не удалось обнаружить отпечатки пальцев. Это означало лишь одно: кто-то их стер.

— Муж? — спросил Марини.

Тереза кивнула, пытаясь обнаружить уничтоженные снегом следы.

— Он перерыл весь дом и попросил ребенка прибраться, — проговорила она. — А сам тем временем занялся машиной. Ему не составило труда ее отыскать, ведь он знал, что жена должна была подвозить знакомую. Он чего-то боялся.

— Но чего?

Снег на обочине пестрел всевозможными следами копытных, пернатых, грызунов… Лес оживал, когда его никто не видел. И за каждым живым существом вилась вереница отпечатков.

На асфальте под тонким слоем льда, подтаявшим от ног криминалистов, виднелся след от торможения.

— Здесь ее и настиг убийца, — пробормотала Тереза, пытаясь представить ход событий. — Он вышел из темноты. Она затормозила и, чтобы избежать столкновения, съехала в карман. Именно так он и нападает. Без обольщения.

Марини наклонился, чтобы получше рассмотреть темные отметины.

— А при чем здесь обольщение? — удивился он.

— У каждого серийного убийцы есть своя схема или метод, с помощью которого он обхаживает жертву, — пояснила Тереза. — На начальной стадии убийца уходит от реальности в мир фантазий, которые со временем становятся все более четкими и в определенный момент подталкивают его к действиям. За этим следует стадия слежения и начала охоты: он намечает жертву и переходит к третьей стадии — стадии «обольщения», сближения с жертвой. В нашем случае она напрочь отсутствует. Убийца сразу же перешел к нападению и агрессии. И последняя стадия — «трофейная»: убийца пытается любым способом продлить наслаждение.

— И как он это делает? — спросил Марини, поднимаясь с колен и отряхивая намерзший снег с обуви.

— Фотографирует тело. Или расчленяет. В общем, оставляет что-нибудь на память, запасается трофеями. Потому что, как только иллюзии рассеиваются и все возвращается на круги своя, вместо абсолютной власти он ощущает только разочарование и собственную никчемность. Это замкнутый круг. Чтобы усмирить своих демонов, ему приходится убивать.

— Однако Меланию он оставил в живых, — заметил Марини. — Выходит, он не серийный убийца в чистом виде?

Тереза улыбнулась:

— А вот тут ты ошибаешься. Самый что ни есть серийный. Просто он учится.

Вдруг кто-то позвал их из леса. Тереза и Марини бросились на зов. На мгновение воцарилась тишина. Кровь окрасила в алый цвет снег и покрывшийся ледяной коркой родник. Он разделался с Меланией здесь.

Де Карли подошел к Терезе.

— Комиссар, звонили из Травени. Кто-то напал на четверых парней. Они сейчас в больнице. В состоянии шока.

38

По дороге в больницу Тереза не проронила ни слова. Язык сковывало чувство, похожее на страх. Страх опоздать, если убийца убьет снова. А это, несомненно, случится, рано или поздно.

В стычке с «сумасшедшим» никто из четверых юношей практически не пострадал. Незнакомец напал лишь на одного из них. Парень утверждал, что был на волосок от смерти. Нападавший схватил его за горло и едва не задушил, но затем все-таки отпустил. Этого молодого человека звали Давид, и он был сыном Хуго Кнауса.

Прибыв в больницу, в которую доставили парня, Тереза решила допросить его приятелей. Все трое находились в одном из залов ожидания под присмотром Кнауса.

Тереза подошла к нему.

— Мне очень жаль, — проговорила она. — Как себя чувствует ваш сын?

Кнаус кивнул в знак благодарности.

— Нормально, просто сильно напуган, — ответил он.

Тереза отметила, что с его лица исчезла улыбка. «Не из-за стыда ли?» — спросила она себя. Ведь теперь ни для кого не секрет, что сын начальника полиции — отпетый хулиган.

— Если вы хотите побыть с ним… — начала Тереза.

— Нет, я хочу найти виновника, комиссар.

Тереза кивнула и обернулась к молодым людям, почти подросткам. «Они сильно напуганы», — подумала Тереза. От их бахвальства не осталось и следа. Шокирующий, новый для них опыт. Она изучала и всматривалась в перепуганные лица. Страх сделал их похожими на детей: расширил зрачки, скривил рты, заставив их уголки опуститься. Кроме страха, в них было что-то еще, чему она пока не могла подобрать названия. Чувство, которое, в отличие от сковывавшего их ужаса, будоражило, заставляя беспокойно ерзать и обмениваться тревожными взглядами. Они пытались снова сбиться в стаю.

Тереза спросила себя, что же беспокоит их настолько, что они забыли о страхе. Ответ пришел на ум сам собой. Должно быть, в прошлом такое случалось и с ней.

«Чувство вины», — мысленно проговорила она.

Тереза вспомнила, что сегодня уже встречала этих четверых, когда они едва не задавили девочку около школы Диего. Из распоясавшихся хулиганов они превратились в перепуганных детей.

— Комиссар Батталья, — представилась она. — А это мои коллеги.

На нее уставились три пары умоляющих глаз. Тереза понимала причину их беспокойства: от выпитого за день у всех в крови обнаружили алкоголь.

Теперь молодые люди протрезвели. Страх прогнал остатки хмеля.

Тереза просмотрела их показания, взятые сразу же после нападения. Ей не хотелось тратить время на вопросы, ответы на которые были известны. Динамика происшествия вопросов не вызывала, ее люди уже начали проверки. Терезе не терпелось — и от нетерпения у нее участился пульс — прояснить только одно.

— Лицо? Какое у него было лицо? — обратилась она к троице, от которой разило алкоголем и страхом.

Трое парней вконец растерялись. Их показания, касавшиеся внешности нападавшего, сильно разнились. Поэтому Тереза просто не могла выйти из этой комнаты без четкого ответа на свой вопрос. Естественно, троицу можно было разделить и допросить каждого по отдельности, однако Тереза полагала, что ни к чему хорошему это не приведет. В одиночку они бы сломались, не выдержав напряжения.

Допрос свидетеля — это искусство, требующее от полицейского выдержки и самоконтроля. Ни в коем случае нельзя подталкивать свидетеля к выводам, которые вместо того, чтобы приблизить правду, отдаляют ее. Тереза терпеливо ждала, пока кто-нибудь из троицы решится прервать молчание. Марини рядом сгорал от нетерпения. Будь его воля, он взял бы за шиворот этих сопляков и вытряс из них правду.

— Я его не видел, — наконец раздался почти детский голос. Брекеты во рту молодого человека резко контрастировали с черной кожанкой с черепом.

— Лицо было закрыто, — пояснил другой, подбодренный примером приятеля.

— Чем? — спросила Тереза.

Тот показал, как обматывают голову.

— Светлой тканью. Он обмотал ее вокруг головы и лица. Ткань спадала даже на плечи.

— Повязка, что ли?

— Нет. Похоже на…

— Тюрбан, — подал голос первый.

— Да нет! Какой там тюрбан! — вмешался третий. — Это был шарф, замотанный вокруг головы и лица вот так, — добавил он, изобразив на себе подобный шарф, — только глаза и торчали.

Остальные утвердительно закивали.

— Точно? — спросила Тереза.

— Да, — ответили те в унисон.

Описание наводило на мысль о тагельмусте, традиционном головном уборе туарегов: длинной хлопковой повязке с прорезью для глаз.

— Но потом мы увидели и рот, — проговорил парень с брекетами. — Казалось… Казалось, он собирается укусить Давида! Клянусь!

Он разрыдался, и никто из товарищей даже не попытался его утешить. Только Кнаус положил ему руку на плечо и притянул к себе.

Тереза задумалась о внешнем описании преступника, пытаясь свести воедино расплывчатые детали. Мужчина с шарфом на голове и в длинном, до пят пальто. На ногах гетры и тяжелые ботинки. Неопределенного возраста. Тереза была в растерянности.

Она вспомнила о незнакомце, за которым гналась по старой железной дороге. Тот вряд ли подходил под это описание. Хотя то ли по причине спешки, то ли из-за проблем с памятью она затруднялась с точностью описать его внешность.

— Вы видели в Травени кого-нибудь, кто подходит под это описание? — спросила она у Кнауса скорее по привычке, не надеясь получить утвердительный ответ. Полицейский лишь покачал головой.

— Нет. Не видел.

— Точно?

— Комиссар, у меня все в порядке со зрением.

— Дорогой Кнаус, я сомневаюсь не в вашем зрении.

Кнаус нервно выдохнул, словно старался избавиться от напряжения в груди.

— У меня сын в больнице, — проговорил он. — Полагаю, этого вполне достаточно, чтобы вы перестали во мне сомневаться.

Тереза не была в этом так уверена, однако оставила свои сомнения при себе. Она кивнула Марини и бросила Кнаусу:

— Ладно, теперь побеседуем с вашим сыном.

Молодой человек лежал на больничной койке, его раненая нога находилась на возвышении. Над ним хлопотал доктор Ян, перевязывавший рану. Увидев Терезу и Марини, врач улыбнулся.

— Как он? — спросила Тереза.

— Я наложил несколько швов и дал обезболивающее. Через пару часов отпущу домой.

Закончив перевязку, он закрепил бинт и, кивнув, вышел из палаты.

Тереза подошла почти вплотную к молодому человеку, смотревшему в окно, но тот на нее даже не взглянул.

— Я…

— Я знаю, кто ты, — перебил он. — Все в деревне знают.

Тереза взяла стул и села около кровати. Марини остался стоять в дверях.

— Болит? — спросила Тереза.

— Нога? Нет.

На шее у парня виднелись большие гематомы, но Тереза подозревала, что совсем не они причиняют ему боль.

— Нелегко оказаться на волосок от смерти и остаться невредимым внутри, — проговорила она. — Что-то ломается.

Наконец он взглянул на нее.

— А ты-то что об этом знаешь?

Тереза промолчала, спиной чувствуя присутствие Марини. Обернувшись, она знаком попросила его выйти. Тот лишь раздраженно на нее взглянул и обиженно закрыл за собой дверь. Тереза понимала реакцию инспектора, но у нее не было ни времени, ни желания объяснять, что в их работе иногда нужно уметь сделать шаг назад и исчезнуть на некоторое время. Как только за инспектором закрылась дверь, Тереза вновь вернулась к Давиду.

— Ну, так что ты об этом знаешь? — повторил свой вопрос Давид. Нащупав ее болевую точку, он и не думал отступать.

Тереза пересела на кровать. Матрас под ее весом накренился, и они оказались в сантиметре друг от друга. Почувствовав, как рука молодого человека коснулась ее ноги, Тереза не отстранилась. Не отстранился и Давид.

— Когда-то я тоже чуть не умерла, — проговорила она. — Я знаю, каково это.

Давид внимательно на нее посмотрел.

— Несчастный случай? — спросил он.

Тереза вытянула вперед губы и покачала головой.

— Несчастный случай с крепкими мускулами, — произнесла она. — И сильными кулаками.

— Кто это был? Тот, кого ты собиралась арестовать?

— Мой муж.

Парень внимательно посмотрел на нее. Удивленный, он все еще колебался. Тереза спрашивала себя, доверится он ей или нет.

— И как же все закончилось? — шепотом спросил он.

Тереза улыбнулась.

— Плохо, очень плохо. Но, как видишь, я жива и здорова.

Давид опустил глаза.

— Но в том, что ты сейчас чувствуешь, есть и свои плюсы, — продолжила она. — Сейчас ты все видишь в истинном свете.

— Все — это что?

— Все хорошее и плохое в этой жизни.

Давид снова уставился на снег за окном.

— Доктор Ян сказал, что мне повезло, — выговорил он, — но я так не считаю. Дело не в везении.

— А в чем тогда?

Теперь уже Давид взял паузу.

— Так в чем же, Давид?

— Дело не в везении. Он сам так решил. Он оставил меня в живых потому, что пожалел. Я видел, что мне конец, но потом он передумал.

— Почему?

Он пожал плечами. Тереза понимала, что он сейчас ощущает. Вся комната наполнилась мощной энергией.

— Я заплакал, — пробормотал Давид. — Я заплакал, и он меня отпустил.

Тереза никак не ожидала такого поворота.

— Почему ты думаешь, что он отпустил тебя именно поэтому? — спросила она.

— Потому что он смотрел на мое лицо, на слезы… И менялся. Что-то в нем поменялось, поэтому он меня не убил.

Тереза не знала, что и думать, однако одна вещь не вызывала сомнений: Давид искренне верил в то, что говорил.

Она протянула ему отчет с описанием нападавшего, составленный со слов его приятелей.

— Все верно? — спросила Тереза. Никто лучше Давида не мог ответить на этот вопрос. Он погрузился в чтение, затем оторвал глаза от бумаг.

— Да.

— Ничего не хочешь добавить?

— У него голубые глаза. Или зеленые. Черт, я не помню! — воскликнул он, обхватив голову руками. — Я же смотрел прямо на него и ни черта не помню!

Он выглядел подавленным. Тереза хлопнула его по плечу.

— Не переживай. Это шок. В тот момент ты думал о другом. Как по-твоему, сколько ему лет?

— Тридцать, может, сорок. Лицо было размалевано.

— Что-нибудь еще? Подумай, Давид. Ты единственный, кто его видел.

— Нет, не единственный. Ты тоже его видела, — ответил он. — Около школы. Он был одет по-другому, но это точно был он.

Тереза вспомнила горца, колотившего кулаками по кузову внедорожника. Вспомнила, как гналась за ним по лесу. Значит, это действительно он.

Теперь она догадалась, обо что испачкала куртку. Человек маскировал лицо птичьими экскрементами.

— Интересный способ, — пробормотала она себе под нос. — Выходит, он разрисовывает лицо, чтобы походить на череп.

39

Прожекторы заливали лес ярким, неестественным светом. Шел слабый снег. Откуда-то доносился птичий щебет.

Вдоль дороги еще виднелись следы внедорожника. Осколки разбитых фар у скалы указывали на точное место столкновения.

Отпечатки ног полностью подтверждали показания молодых людей. Следы незнакомца, на первый взгляд, совпадали с отпечатками, обнаруженными около тела Валента.

— Вероятно, это он, — проговорил Марини.

Тереза в этом не сомневалась. Заметив с другой стороны заградительной ленты главного следователя и заместителя прокурора Гардини, она помахала им рукой.

— Мальчишки его напугали. Интересно, чем? — пробормотала она.

— Он напал, чтобы отомстить. Они же его чуть не задавили, — ответил Марини.

Тереза была иного мнения. Из рассказа парней следовало, что человек выставил вперед руки в попытке остановить машину. Чтобы что-то защитить.

— Нет. Это была защита нападением. Он почувствовал угрозу, — пояснила она.

— Думаете, он живет в лесу?

— По-твоему, такое возможно?

— Нет, не все время, по крайней мере.

— Принеси мне кадастровые карты всех заброшенных построек в округе. Может, он использует их в качестве базы.

На их глазах лесную тропинку резвыми прыжками пересекло стадо косуль. Кто-то вскрикнул от удивления. В этом зрелище было что-то завораживающее: обычно животные так себя не ведут.

— Кто-то их спугнул. Вот они и спустились в долину. — Кнаус произнес вслух то, что было у всех на уме.

Тереза вгляделась в темноту между деревьями.

— Он здесь. Следит за нами. Снова, — пробормотала она.

Снова лес и темнота сыграли ему на руку. Начинать погоню не имело смысла.

— Один Бог знает, где он будет завтра.

40

Единственный паб в Травени назывался «Спящий медведь». Он занимал полуподвальное помещение в здании средневековой постройки прямо на центральной площади. Внутрь заведения с толстыми стенами и сводчатым потолком, неровно покрытым густым слоем штукатурки, вели каменные ступени. Мощные стены паба хранили тайны славного прошлого. Свет проникал только в узкие витражные окна прямоугольной формы, составленные из кусочков ярких разноцветных стекол в свинцовом переплете. Из-за пузырьков воздуха в стекле Тереза решила, что это либо удачная имитация, либо витражи и впрямь старинные. Даже в самый солнечный день свет проникал внутрь только в виде разноцветной радуги. На барной стойке из соснового дерева выстроилась целая батарея пивных кружек всевозможных размеров и форм. Из дальнего угла на посетителей таращилась недобрым желтым взглядом рогатая маска дьявола с черной гривой и пугающим оскалом.

Развалившись на неудобном стуле, Тереза не сводила глаз с этой маски. Перед ней стояла кружка пива и тарелка с орешками, которые она то и дело рассеянно отправляла в рот. Де Карли и Паризи коротали время за партией в бильярд, Марини наблюдал за ними, пристроившись у барной стойки. Остальные агенты, прибывшие из города для подкрепления, расположились за двумя дальними столиками. Только они решились чем-то перекусить. Патрулирование этой ночью взяли на себя Кнаус и его люди.

Народу в пабе практически не было. Судя по укоризненным взглядам хозяина, в этом отчасти была виновата и Тереза. Приняв вызов, она каждый раз одерживала верх в этом странном переглядывании. Ей было интересно, когда хозяин наконец прекратит сверлить ее глазами.

Приглушенный гул голосов возвестил о прибытии новых посетителей. Компания из четырех человек двинулась прямиком к столику Терезы. Возглавлял вновь прибывших решительно настроенный человек, который сразу же ей не понравился. Она уже пару раз с ним сталкивалась. Причина гнева первого гражданина Травени не вызывала сомнений.

— Добрый вечер, — поприветствовала Тереза мэра, когда тот наконец приблизился к ее столику.

— Серийный убийца?! — выпалил мэр, не ответив на приветствие. — Вы хоть понимаете, что это значит?! Это конец!

Его трясло от злости. Тереза при этом сохраняла невозмутимый вид. Ради общественной безопасности, по ее совету, Амброзини сделал официальное сообщение для прессы: замалчивать информацию о происходящем они просто не могли.

— Ни о каком серийном убийце речи не было, — спокойно ответила она. — Однако наш долг — предупредить людей об опасности!

Мэр оперся кулаками о стол и грозно наклонился над ней.

— Хотите знать, кто тут на самом деле представляет опасность? — прошипел он, побагровев от злости. — Посторонние, которые явились сюда и учат, кого нам бояться!

Тереза оторвала взгляд от пивной кружки и посмотрела мэру прямо в глаза.

— Я, значит, по-вашему, посторонняя? — спросила она, прекрасно зная ответ на этот вопрос.

Для здешних жителей весь остальной мир представлялся полным козней, проходимцев и бессовестных мошенников. Поэтому они любой ценой — даже ценой нескольких жизней — пытались защитить свой маленький безупречный мирок от посягательств извне. Хотя Тереза понимала, что этот мирок трещит по швам. И из трещин проглядывает отнюдь не благопристойный облик.

— Мы не нуждаемся ни в вас, ни в ваших нравоучениях о том, как нам жить, — прошипел мэр. — Веками мы жили без посторонней помощи. Проживем и впредь.

Тереза выловила орешек из тарелки и положила в рот. Он оказался горьким, хотя, быть может, это у нее желчь поднялась к горлу.

— Ах, вы знаете, как жить? — с негодованием повторила она. — Так идите и расскажите это вдове Валента. Ее муж, видно, не усвоил ваших уроков!

Мэр навис над ней горой и со злостью смахнул все, что было на столе. Кружка, залив пол пеной и пивом, разлетелась на мелкие осколки, а орешки рассыпались по всему залу.

Тереза вскочила на ноги и взглядом приказала своим людям не вмешиваться.

— Только попробуйте это повторить! — подчеркивая каждое слово, выговорила она. — Еще одна подобная выходка, и я буду разговаривать с вами по-другому! Ясно?

Что-то в ее тоне или в выражении лица остановило мэра. Тереза могла быть твердой как скала, хотя обычно окружающие об этом даже не догадывались. Единственное, чего она не могла — больше не могла — выносить, так это агрессию.

Казалось, мэр немного остыл, хоть и тяжело дышал.

Друзья, столпившиеся вокруг него, шепотом уговаривали его удалиться.

— Лыжный сезон только начался, скоро рождественские праздники, — процедил он сквозь зубы. — Это же такой ущерб — пустые гостиницы и лыжные трассы.

Он пытался оправдать свое поведение. Это означало частичную капитуляцию. Тереза дала ему выпустить пар.

— Совсем скоро пятое декабря, мы отмечаем День святого Николая. Ряженые в масках дьявола спускаются в деревню с гор. Это важный для нас праздник, обычно к нам съезжаются сотни зрителей. А для кого устраивать представление, если никто не приедет?

Тереза спокойно его выслушала. Опасения мэра были небеспочвенны, однако, чтобы обеспечить безопасность населения, в интересах следствия требовалось избежать скопления туристов.

— Среди бела дня убили человека. На туристической тропе, — проговорила она. — И хотя Валент был крепким мужчиной, он даже не защищался. Не успел. Убийца голыми руками вырвал ему глаза, которые, кстати, так и не нашли. Потом напали на женщину, которая возвращалась домой. У нее, между прочим, нет половины лица.

В пабе воцарилась тишина.

— Понимаете, что это значит? — продолжала она. — Что убийца все это съел или унес с собой в кармане. Как бы то ни было, мне кажется, дьяволов у вас и так хватает. Вот только этот не ряженый. Поэтому я спрашиваю: вы и ваши жители собираетесь помогать следствию или будете чинить препятствия и дожидаться следующего несчастья?

Мэр и его друзья перевели взгляд на маску дьявола, висевшую около пивной бочки. Теперь на ее хищный оскал они смотрели по-другому.

— Да никто и не думал чинить вам препятствий, — проронил мэр.

Тереза покачала головой.

— Вы смотрите на всех как на чужаков. Даже на нас, хотя мы здесь, чтобы найти преступника. Отгородиться от остального мира — это не спасение, а приговор.

Не сказав ни слова, все еще рассерженный, но явно напуганный, мэр с приятелями удалился.

Тереза села на стул, вокруг нее валялись осколки и орешки. Хозяин, опустив глаза, живо протер столик и пол. Официантка поставила перед Терезой полную до краев пивную кружку, пробормотав, что это за счет заведения.

Постепенно паб наполнился приглушенными голосами. Тереза пригубила пиво и только сейчас заметила за дальним столиком человека. Доктор Ян поднял бокал и жестом показал, что пьет за ее здоровье. Тереза ответила тем же. Потом, прихватив шляпу и пиво, доктор направился к ней.

— Вы позволите? — спросил он.

— Пожалуйста.

— Не обижайтесь на нашего мэра, — начал он, — он неплохой малый, хоть и вспыльчивый. Без туристов тут многие не дотянут до конца месяца. Мы ведь здесь в основном туризмом и живем.

— Я не люблю пугать людей и создавать панику, но в этот раз просто не могла поступить иначе. Зачастую именно от страха зависит, останешься ли ты в живых или погибнешь. Страх спасает.

— Понимаю, понимаю. Страх гнездится в самой примитивной части нашего мозга. В той самой, что есть и у рептилий. Миллионы лет эволюции, а ей хоть бы хны — эта миндалина никуда не делась, — произнес он, постучав пальцем у виска. — По-видимому, Бог над ней изрядно потрудился, раз ничего не стал переделывать.

Тереза улыбнулась. Ее позабавило, что образованный человек, рассуждая об анатомии, ссылается на Бога, а не на эволюцию.

— Не так давно деревня была полностью отрезана от мира. Здешние жители привыкли бороться за кусок хлеба, — продолжил врач свой рассказ. — Все они — бывшие крестьяне, промышлявшие охотой и древесиной. В самые лютые зимы женщины избавлялись от беременности или оставляли тщедушных младенцев на пороге церкви. То были другие, тяжелые времена. К счастью, теперь они остались в прошлом, но, думаю, страх голода крепко засел у них в генах.

— Не верится, что все было настолько ужасно, — ответила Тереза.

— Еще как было. Но со временем бедность удалось победить. Да и туризм многим набил кошелек. Но вот некоторым такие нововведения не по нраву.

— Вы имеете в виду активистов, бойкотирующих строительство новой лыжной базы?

Он кивнул:

— Перемены — это всегда непросто.

Тереза покрутила в руках пивную кружку.

— Кстати, о детях, — вдруг вспомнила она. — Хотела спросить у вас одну вещь.

— Спрашивайте.

— Роберто Валент был слишком строгим отцом?

Врач нахмурился.

— Нет, совсем нет, — поспешно ответил он. — А почему вы спрашиваете? Что-то всплыло в ходе следствия?

Тереза покачала головой. Она и сама не понимала, почему задала этот вопрос.

— Да так, просто хочу понять, что за человек был этот Валент. Это не имеет отношения к следствию. Ничего нового не всплыло.

— Роберто был образцовым мужем и отличным специалистом. Не припомню, чтобы видел его без жены, они всегда были вместе. Что касается ребенка, то Валент был замечательным отцом. Диего — прекрасный мальчик.

Тереза начала догадываться, каким мерилом доктор Ян мерит окружающих — диаметрально противоположным ее собственному.

— Прекрасный мальчик… — задумчиво повторила она. — Точь-в-точь как хотел его папочка.

— Вы в курсе, что Роберто был волонтером?

Не ответив, Тереза сменила тему, спросив, не проявлялось ли у кого из местных психических расстройств, особенно в последние месяцы. Врач покачал головой.

— Комиссар, уединение может вызывать помутнение рассудка, но превратить человека в убийцу — вряд ли. Я принимал здесь роды почти в каждом доме и уверен, никто из здешних на такое не способен.

Взглянув на крестик, висевший у него на шее, Тереза не стала говорить, что убийцы, как и святые, — дети Божьи. И рождаются они где угодно, даже в Травени.

41

— Стой, где стоишь!

Паризи произнес эти слова, играя в бильярд с Де Карли. При этом он даже не взглянул на Марини. Партия была практически у него в кармане, но Де Карли не собирался сдаваться без боя и то и дело отыгрывал несколько очков.

Марини спрашивал себя, как тот догадался о его намерениях. Казалось, полицейский почувствовал его растерянность.

— Она сама справится, — пояснил он. — Не вмешивайся, если не хочешь ее разозлить.

— А разозлить ее — проще простого, — добавил Де Карли, выбирая угол для удара. Прицелился — и промазал.

Массимо взглянул на комиссара. Стычка с мэром, привлекшая внимание всех посетителей, только что завершилась. Он был готов ринуться к Терезе, чтобы дать понять этому грубияну, что за нее есть кому постоять.

— Но я ведь даже не пошевелился, — удивился он. — Как ты догадался?

Паризи пожал плечами и послал в лузу еще несколько шаров.

— Ты не первый и не последний. Мы все через это проходили. Но она доходчиво объяснила, что не нуждается в нашей помощи.

Паризи внимательно посмотрел на него.

— Если мы обращаемся с ней как со слабой, то чего же ждать от остальных?

— Ей как женщине приходится несладко, — подтвердил Де Карли. — Вечно приходится доказывать, что она на своем месте и держит все под контролем.

Массимо отпил пива.

— Ну, мне это не грозит, — проговорил он. — По мне она каждый божий день катком проходится.

Паризи громко рассмеялся.

— Ты ее любимчик! Вашего покорного слугу она вообще пару лет по имени не называла.

— Все потому, что он ей сладости носит, — поддразнил Марини Де Карли.

Массимо скривился.

— Она же женщина, — ответил он. — А женщины любят сладкое.

— Ошибаешься! — воскликнул Паризи. — Ты должен относиться к ней не как к женщине, а как к коллеге. Иначе она сочтет себя ущемленной, понимаешь?

Марини окончательно запутался в том, как вести себя с комиссаром.

— Не ожидал, что меня запишут в сексисты из-за простой любезности, — возразил он.

Паризи с Де Карли переглянулись и прыснули со смеху.

— Она — комиссар, — пояснил Паризи. — Бесполое существо. Руководитель, который может превратить твою жизнь в ад. Чем она, впрочем, и занимается.

— Я заметил. А семьи у нее нет?

От внимания Массимо не ускользнуло, как по лицам коллег пробежала мрачная тень.

— Семья у нее была, — начал было Де Карли, но Паризи остановил его взглядом.

Массимо не понимал причин такой скрытности.

— И это всё? — спросил он.

Паризи загнал в лузу еще один шар.

— Та история плохо кончилась, — пробормотал Де Карли. — Давай сменим тему.

— А что так? — удивился Марини. — Эта тема — табу? Когда семья распадается и ты остаешься один, на то есть причины. Может, следует пересмотреть свое поведение?

Паризи положил кий на бархатное сукно.

— У комиссара есть семья — это мы.

Следом за Паризи Де Карли сделал то же самое.

— Даже если никто из нас не говорил этого вслух, она всегда может положиться на нас.

Массимо поразила такая реакция. Посмотрев на комиссара, он спросил себя, как ей удалось завоевать такую преданность подчиненных. Было похоже, что она не замечает витавшего вокруг нее обожания или же ей попросту все равно. Ему же Тереза казалась глубоко одиноким человеком. Как раз это и поражало больше всего, ибо одиночество комиссара казалось не вынужденным, а добровольным. И Паризи с Де Карли преданно оберегали ее тайну. Ему только что дали понять, что не стоит праздными вопросами ворошить прошлое. Массимо еще раз спросил себя, что же приключилось с ее семьей. Ведь за резким характером и колкостями комиссара скрывалась человечная, чувствительная натура. Это проявлялось и в том, как она обращалась с маленьким Диего, и в том, как вела себя с пострадавшими — например, с тем парнем в больнице, которого она только что допрашивала. В ней жила способность сопереживать, которая причиняла ей боль.

Паризи положил руку ему на плечо.

— Еще по пивку? — предложил он с улыбкой.

Марини кивнул.

— Когда-нибудь и ты поймешь, — проговорил Де Карли, вернувшись к игре.

— Пойму — что?

— Почему мы за нее горой. Тебя это тоже коснется.

42

Лес, Травени-Аберлиц, 1988

Жаркое полуденное солнце нагревало покосившиеся доски заброшенной постройки, высвобождая аромат старой древесины, пахнувшей медом и сеном. Лес, колышимый слабым ветерком, переливался всеми оттенками зеленого. В траве ярким бисером роились трудяги насекомые и невидимая глазу цветочная пыльца. Мелодичные трели птиц вечером сменялись стрекотом цикад.

Ребенок изучал этот мир сквозь щель в дощатой стенке. Когда на смену лютой зиме приходило жаркое лето, щель становилась все шире и шире. Маленькие пальчики высовывались наружу и свободно плясали в воздухе. Лесные звери привыкли к ним и перестали бояться. Порой они подходили вплотную к маленькой ручке, чтобы лизнуть ее или потереться шерсткой. Он ждал этого трепетного прикосновения и ощущал, как под звериной шерстью стучит такое же, как и у него, сердце. Впервые он ощутил это ночью, две весны назад. Вжавшись всем телом в стенку, он вытянул, насколько мог, руку вперед. Положив одну ладошку на грудь оленя, а другую — на свою собственную, он ощутил биение жизни, которое сливалось в унисон с криками совы, журчанием ручья и ночными шорохами. Он замер, всматриваясь в звездное небо, а рядом с ним, по другую сторону стены, недвижимо стоял олень.

Он выучил небесную географию над своей головой: движение звезд и луны, ход времени и чередование времен года, циклы жизни и смерти в лесу.

Через крохотную щелку он видел, как рождаются и засыпают навечно лесные звери, превращаясь в прах. Видел, как самки выбирают самцов, и спрашивал себя, как он появился на свет.

Намотав нитку на палец, он завязал узелок и просунул нитку в щелку. Припав ухом к стене, прислушался к еле слышному шелесту выбравшихся на солнышко ящериц. Подходящего момента пришлось дожидаться довольно долго: впрочем, времени у него было предостаточно, да и терпеливые лисьи повадки стали частью его натуры. Дернув за нитку, он затянул петлю вокруг ящерицы и потянул на себя. В его руках затрепыхалось зеленое, почти невесомое создание. Он осторожно сжал ящерицу и понес в самый темный угол.

Там, куда не проникал солнечный свет, обитало существо, которое с недавних пор составляло ему компанию. Оно без всякой причины боялось всего живого. Поэтому он оберегал существо, как оберегают самки своих детенышей.

Он тихонько окликнул существо, но оно не вышло из укрытия. Он бросил ему кусочки еды, но и это не помогло.

Тогда он опустил ящерицу на пол и, держа за нитку, заставил бегать туда-сюда. Наконец в углу что-то зашевелилось. Из темноты показалась детская рука.

43

С разрешения главного следователя Тереза перебазировала своих людей в полицейский участок Травени, чтобы сэкономить время и ресурсы. Однако истинная цель перевода заключалась в другом. Чутье подсказывало комиссару, что вскоре там что-то случится. Смерть еще не закончила своих дел в Травени — Тереза в этом не сомневалась.

Проветрив комнату, она расстелила постельное белье, которое раздал всем Кнаус. Приняв горячий душ, сделала укол инсулина и разложила по местам те немногие личные вещи, что захватила с собой.

Уличные фонари за окном выхватывали из тьмы падавший снег. Такого обильного снегопада Тереза не видела вот уже несколько лет. Она долго стояла у окна, наблюдая за снежными хлопьями и пытаясь обрести давно утраченный покой. В памяти всплывали зимы ее детства: дома, утопавшие в мягких волнообразных сугробах чуть ли не до самой крыши, катание с горки на санках, битвы в снежки и едва ощутимые снежинки на лице, обращенном к небу.

За последние часы Тереза не раз задавала себе вопрос, сможет ли она и дальше вести расследование. Она чувствовала, что организм отказывается работать на пределе возможностей, необходимом для этого дела. И все же она дойдет до конца, несмотря на запредельное напряжение, усталость и страх, боль в мышцах и недосыпание, холод и жару.

Ибо теперь приказы своему телу отдавала не только она одна. Дни напролет в ее голове раздавались голоса потерпевших, усиливавшиеся по ночам. Они не дадут ей покоя, пока преступник не окажется пойман и в череде смертей не будет поставлена точка.

Словно усталый воин, Тереза решительно задернула шатер собственных воспоминаний и потребностей. Пришло время браться за оружие. Тереза достала из сумки купленный утром ежедневник, который еще не успела распаковать. Сняла обертку и провела рукой по чистым страницам.

Ей предстояло заново организовать свою жизнь, стать более аккуратной и внимательной по отношению к себе. Она будет записывать все примечательные события своей жизни: начав прямо сейчас с прошлого, однажды она доберется до будущего, перебирая несбывшиеся мечты и нереализованные планы — в общем, все то, что занимало место в ее жизни и чем ее обделила судьба. За этим занятием в ближайшие дни Тереза намеревалась испытать свою память и понять, упустит ли она что-нибудь существенное или нет. Тереза не хотела мириться с мыслью, что больна.

На первой странице она старательно вывела то, что не решалась произнести вслух: название болезни, которая, быть может, начала прогрессировать слишком рано.

Написать это слово на бумаге означало впустить болезнь в свою жизнь. Теперь она станет частью биографии Терезы, хотя губы и отказывались наотрез произносить эти звуки: будто, выплеснувшись на бумагу, они могли отсрочить приговор. Это было как заклинание, в которое ей так хотелось верить.

Стук в дверь отвлек ее от этих мыслей. Тереза захлопнула ежедневник, но затем открыла снова и лихорадочно зачеркнула написанное. Она была не готова взглянуть правде в глаза. В дверях стоял улыбающийся Марини. В руках он держал пакет с печеньем. Похоже, это вошло у него в привычку.

— Вы так ничего и не поели, — проговорил он.

Тереза взяла пакет у него из рук и изучила этикетку. Этого следовало ожидать.

— Они же для диабетиков, — запротестовала она.

— Если вам не нравится, я заберу их назад.

Тереза оставила пакет себе.

— Я отправила тебя на несколько часов домой, а ты вместо этого съездил за печеньем? — спросила она.

Марини промолчал.

— Когда ты уже перестанешь добиваться моего расположения? Я тебе не мать, — проговорила Тереза без неприязни. Она начала находить его милым. Занудным, но милым.

— Вы — мой начальник. Отличный начальник, — ответил он.

— Вот это да! Меня повысили. До вчерашнего дня я была балаганной гадалкой!

— Я никогда о вас так не думал.

— Да? А следовало бы. Следствие зашло в тупик.

Улыбку, озарившую лицо инспектора и заставившую ее забыть о напряжении и трудностях последних дней, она не забудет никогда.

— У нас есть имя, комиссар. Этот человек полностью соответствует составленному вами профилю.

44

Лукас Эрбан, тридцать девять лет. Проживает вместе с матерью в деревушке рядом с дорогой, ведущей в Травени. В тринадцать лет устроил пожар в школьном туалете, а недавно конфликтовал с соседями. Те обвинили его в гибели их кота. Бесследно пропала и собака, которую видели рядом с ним. Имя Эрбана всплыло потому, что соседи находили его странным: на их приветствия он либо отмалчивался, либо злобно смотрел исподлобья.

— Поджигатель и живодер. Отличная работа, Паризи! — похвалила Тереза.

— Его отец был охотником, — продолжил агент, — и покончил с собой. Выстрелил себе в рот, когда Лукас был еще подростком. Труп в погребе обнаружил сын.

Тереза попыталась представить себе последствия психической травмы, перенесенной в столь сложном возрасте, когда человек приближается к порогу зрелости, по сути оставаясь ребенком. Тереза воссоздала для себя картину, как Лукас спускается в погреб, ощущает холод смерти, открывает дверь в темноту и натыкается на распростертое тело отца.

— Он работает?

— Сейчас нет. Но Лукас был знаком с первой жертвой, когда работал каменщиком на строительстве новой лыжной базы. Получил расчет за две недели до убийства Валента, потому что не справлялся даже с элементарными поручениями.

Тереза почувствовала, как по всему телу забегали мурашки. Так проявляло себя волнение, которое следовало держать под контролем.

— Это все из-за психоза, — задумчиво пояснила она.

— Его часто видели на окраине леса, — продолжил Паризи. — Подглядывал за местными жителями. Кто-то даже обратился в полицию, испугавшись за несовершеннолетнюю дочь. Мы объявили его в розыск.

Тереза понимала, что сейчас все глаза устремлены на нее в ожидании ответа. От ее решения зависела человеческая судьба. Эрбан мог оказаться как жестоким убийцей, так и ни в чем не повинным маргиналом.

Быть может, кота отравил кто-то другой, а собака просто сбежала? Быть может, Лукас Эрбан был всего-навсего трудным подростком, страдавшим после ухода отца и ненавидевшим соседей за их негласное осуждение? Быть может, он шпионил за счастливыми семействами из-за того, что чувствовал себя обделенным и искал немного человеческого тепла, а юные прелестницы привлекали его внимание потому, что у него никогда не было девушки?

Так, может быть, Эрбан вовсе не был безжалостным убийцей? Однако времени для раздумий у Терезы не осталось. Она ненавидела себя за нерешительность и, чтобы подстегнуть себя к действиям, мысленно твердила, что, пока она колеблется, возможно, кто-то в этот момент находится на краю гибели в полном неведении о нависшей над ним опасности.

— Ладно, — решилась она. — Через пять минут соедините меня с заместителем прокурора. А пока у меня есть тут одно дельце.

45

Тереза застала Хуго Кнауса на кухне за приготовлением чая. Пока на плите вскипал чайник, на столе уже поджидали своего часа чайный пакетик и порезанные дольки лимона.

— Оставьте чашку и посмотрите на меня, — резко проговорила Тереза.

Удивленный, Кнаус повернулся.

— Что-то не так? — Свет упал на его лицо. Потемневшая от ветра кожа казалась маской, вырезанной из дерева шутником ремесленником: слишком большие уши, слишком маленький нос и близко посаженные глаза…

Однако его показное добродушие больше не трогало Терезу. Она не сомневалась, что Кнаус не перестанет ухмыляться даже перед лицом трагедии. Это было его отличительной чертой, характерным штрихом физиономии. Следовало немедленно поставить его на место, иначе он будет и дальше манкировать своими обязанностями.

— Что-то не так?! По правде говоря, вы всё делаете не так с самого начала расследования! — выпалила она. — Лукас Эрбан: вам ни о чем не говорит это имя?

Понимая, что проштрафился, Кнаус ненадолго опустил глаза перед тем, как ответить. Оставалось выяснить, почему он молчал об Эрбане: чтобы запутать следствие или по другой причине.

— Эрбан, — тяжело вздохнул полицейский, выключив газ. — Это точно не он.

Терезе захотелось влепить ему оплеуху: он даже не понял суть дела!

— Проблема отнюдь не в Эрбане. Проблема в том, дорогой мой Кнаус, что я должна целиком и полностью доверять своим людям, — пояснила она. — Я должна полагаться на глаза и уши тех, с кем работаю, как на свои собственные. На вас я полагаться не могу. Надеюсь, мне не нужно объяснять, почему?

Наклонив голову, она замолчала в ожидании ответа.

Кнаус облизнул пересохшие губы и обшаривал взглядом комнату в поисках правильных слов. Ответить ему было нечего. Тереза пришла сюда не затем, чтобы выслушивать объяснения или извинения. Она пришла, чтобы восстановить субординацию — не слишком приятный, но необходимый порядок. Порой она ощущала себя старым оленем, которому приходится бодаться с молодняком, дабы отстоять свою территорию и роль вожака стаи. Вот только родилась она женщиной и не испытывала склонности к таким стычкам, находя их изнурительными и утомительными. Однако для пользы дела была готова нанести удар с невероятной силой.

— Итак? — не отступала она.

Кнаус снова вздохнул. Видимо, до него стало доходить, что на сей раз он так просто от нее не отделается.

— Этого больше не повторится, — наконец проговорил он. — Я буду докладывать вам обо всем.

Тереза кивнула. Хотя сын Кнауса оказался втянутым в эту историю, у нее не было полной уверенности в том, что начальник местной полиции на ее стороне.

— Ваш сын попал на больничную койку после встречи с убийцей, которого мы разыскиваем, а вы вставляете мне палки в колеса? — возмутилась она. — Давид был на волосок от смерти. Вспомните об этом, дорогой Кнаус, когда вам в следующий раз взбредет в голову идти мне наперекор.

Кнаус громко сглотнул.

— Эрбан — несчастный человек, — проговорил Кнаус, — у него больная мать.

— А еще он потерял отца и у него нет друзей, — передразнила Тереза. Потом подошла вплотную, подняла Кнаусу подбородок и заглянула прямо в глаза. — Мне плевать, если вы по этой причине полагаете, что он не может быть человеком, которого мы разыскиваем! Мне плевать, если вы никудышный полицейский! Но упаси вас Бог запутывать следствие!

От волнения Кнаус едва дышал.

— Я никогда и не думал запутывать следствие.

Тереза не собиралась отступать ни на йоту.

— Только попробуйте утаить от меня информацию или соврать, и я мигом отстраню вас от дела!

46

В лесу, кроме шелеста обновлявшей снежный саван метели, не раздавалось ни звука. Робкий снег ночью перерос в самую настоящую пургу. Зима вступала в свои права. Лес, где на каждом шагу в теплых норах прятались его свернувшиеся калачиком обитатели, а с тяжелых веток то и дело ухали наземь комки снега, превратился в сверкающее полотно. Кое-где в темноте поблескивали чьи-то глаза: это редкий хищник выбрался на охоту. Припорошенная снегом шерсть, морда в крупинках льда, из ноздрей валит пар.

Спрятавшись за столетней елью, он наблюдал за окрестностями, скрестив руки на груди, чтобы согреться. Выжидал.

Он выслеживал свою жертву вот уже несколько недель. Изучил все ее привычки, маршруты и круг общения. Он не сомневался, что рано или поздно она здесь окажется и попадет прямо к нему в руки. Метель не внесет коррективы в ее планы: жертва — человек привычек.

Вскоре его ожидание увенчалось успехом. Два луча света от железной коробки, на которой перемещалась жертва, прорезали тьму, на мгновение осветив его укрытие на первом повороте.

Он поднялся и отправился следом, прячась за кустарником. Из-за темноты и толстого слоя льда, покрывавшего горную дорогу, железная коробка ползла еле-еле, переваливаясь с бока на бок и отравляя воздух едким газом.

Жертва нервничала. Это было заметно даже на расстоянии, по ее напряженному профилю. Затуманенные глаза пытались сконцентрироваться на дороге. Губы сузились в щелку. Жертве было не по себе — видимо, от испуга. Она чувствовала себя не в своей тарелке в его царстве. Теперь ей от него не уйти.

За третьим поворотом, как он и планировал, железная коробка остановилась. Некоторое время ничего не происходило, затем дверца приоткрылась и показалась жертва. Поежившись на холоде, поплотнее закуталась и, хлопнув себя по голове, поправила берет.

Посреди дороги, в лучах желтого света, на боку лежала черная туша. Метель ее почти не тронула, и лоснящаяся шкура поблескивала в ночи.

Жертва медленно приблизилась к мертвому кабану, который появился здесь незадолго до этого совсем не случайно. По-видимому, она прикидывала, как погрузить находку и какое блюдо из нее приготовить.

Взглянув на жертву, он решил, что час пробил, и вышел из своего укрытия. Снег заглушал его шаги. Ему показалось, что он бредет по облаку.

Руки подрагивали, но сердце билось ровно и спокойно. Он не испытывал волнения, не спешил. Им владело лишь неумолимое желание отобрать жизнь у жертвы, как зима забирает жизнь у цветов и растений.

Он остановился в нескольких шагах от этого дурно пахнущего тела. Подождал, пока жертва его заметит и поднимет на него глаза, которые он так хорошо изучил, глаза, каких не встретишь ни у кого, кроме таких же мерзавцев. Эти глаза напоминали реку после паводка — мутную и илистую.

Жертва, склонившаяся над кабаном, выпрямила спину, почувствовав его присутствие. Повернула голову и среди метели разглядела силуэт, преграждавший путь к железной коробке. Ничего не понимая, жертва поднялась на ноги.

Она не понимала, что тот, кто не ценит человеческую жизнь, рано или поздно заплатит за это своей собственной.

Она не понимала, что тот, кто обижает слабых, рано или поздно встретит на своем пути более сильного.

Но самое главное, она не понимала, что ей конец.

47

До чего же я докатилась? Башка еще варит, а я как потерянная. То ли еще будет, когда в мозгах начнется полная неразбериха (точно, нужно запомнить это определение). Наверное, сказывается усталость последних дней, которая, вместо того, чтобы заставлять шевелиться нейроны — те, что еще не окочурились, — только усугубляет мое состояние. Те, что окочурились, я в расчет не беру.

Вот уж не собиралась превращать дневник в «стену плача», а на деле вышло, что я не только вредная, но еще и плаксивая старая кошелка.

Итак, до чего я докатилась? До ручки.

Эрбан Лукас: главный подозреваемый.

После череды серых дней, сменявшихся ранними сумерками, крыши домов и дороги в долине наконец заблестели от яркого солнца. Казалось, метель сделала в округе основательную уборку. Исчезли и грязный снег вдоль обочин, и капли дождя с оконных стекол, и нечистоты из канав. Все блестело чистотой и радовало глаз округлыми очертаниями. На улице пахло снегом и потрескивавшими в каминах дровами.

Когда Тереза с Марини подъехали к дому Лукаса Эрбана, машина Кнауса уже стояла у дороги. Полицейский вызвался их сопроводить, чтобы не волновать понапрасну старую больную мать Эрбана. Он не сомневался, что ему лучше, чем кому бы то ни было, удастся найти верные слова и объяснить цель их визита. Незадолго до этого он уже предупредил Терезу по телефону, что Эрбана дома нет и мать понятия не имеет, где тот находится.

Выйдя из машины, Тереза заметила, как кто-то высунулся из окна соседнего дома. Тень сразу же скрылась.

— Соседи — народ любопытный, — заметил Марини.

Тереза старалась больше туда не смотреть.

— Они просто хотят вернуться к спокойной жизни, — ответила она. — Поэтому не прочь зажарить на костре какую-нибудь ведьму, лишь бы избавиться от своих страхов.

Хуго Кнаус первым прошел в дом. После недавней стычки полицейский старательно избегал взгляда Терезы. Он бесповоротно утратил ее доверие. Его скрытное поведение представляло собой угрозу. Так было и с вдовой Валента. Тесный, замкнутый мирок Травени не доверял посторонним и защищал своих обитателей. Никто из местных по доброй воле не содействовал полиции, избегая любого контакта, даже зрительного. По мнению здешних жителей, лучше выгораживать убийцу, чем попасть в поле зрения тех, кого они без преувеличения считали чужаками. Только сейчас Тереза осознала, как здесь относятся к туристам: как к неизбежному злу, с которым приходится мириться, не показывая истинных мыслей на их счет. Не стоит и надеяться на поддержку и содействие этой веками обособленной, отрезанной от остального мира общины. Она приказала Паризи прозондировать обстановку за спиной Кнауса, чтобы нащупать слабое звено в этой враждебно настроенной цепи: найти кого-нибудь, кто отважится заговорить. Недовольного чужака вроде них, который, чтобы привлечь к себе внимание, готов раскрыть все деревенские грешки. Из прошлого опыта работы над похожими делами Тереза знала, что в таких общинах всегда найдется отверженный, который годами копит обиду и жаждет реванша. Они его обязательно отыщут. Все, что требовалось на данный момент Терезе, это имя и подходящий профиль. Убийца знал эту местность. А эта местность, в свою очередь, знала его.

Мать Эрбана выглядела старше, чем представлялось Терезе. Хотя, быть может, ее раньше срока состарила нелегкая жизнь. Тучное тело утопало в старом замызганном кресле. Из-под юбки торчали раздутые ноги, наводившие на мысль о тяжелом недуге. Нечесаные волосы космами падали на растерянное лицо. Старуха, односложно отвечавшая на расспросы Кнауса, выглядела рассерженной и напуганной. На все у нее был один ответ: она, мол, ничего не знает и не понимает. Затем, видимо устав от вопросов, старуха накинулась на не спускавшего с нее глаз Паризи.

— Тут у всех рыльце в пушку, а вы ищете моего сына?! Утром они в церкви, а вечером — в чужой кровати! Лицемеры! Спросите-ка лучше, сколько они наплодили ублюдков! Не меньше сотни!

Устыдившись неуместного любопытства, Тереза отвела взгляд от разбушевавшейся старухи. Ей было жаль эту несчастную и страшно за себя. А вдруг вскоре и она станет являть собой столь же плачевное зрелище?

— Угомони ее, — бросила она Марини. Эти два слова прозвучали как мольба. Осознав это, она вышла из комнаты.

Остальные помещения в доме не отличались от гостиной: такие же запущенные и оставшиеся в том далеком времени, когда в семье царили мир и счастье.

Комната Лукаса напоминала комнату подростка: выцветшие постеры на стенах, гитара в углу, разобранная кровать и разбросанные по полу вещи.

Тереза услышала шаги Марини за спиной. Из гостиной больше не доносилось ни звука.

Надев латексные перчатки, инспектор поднял с пола туфлю.

— Сорок пятый, — заметил он. — Совпадает с размером убийцы.

Под кроватью и в шкафу виднелись стопки порнографических журналов.

— Парень просто помешан на жестком сексе, — произнес Марини, пролистав пару страниц.

Тереза вырвала журнал у него из рук и швырнула на кровать.

— Если бы все было так просто, с психологическим портретом преступника справился бы даже ты, — бросила она.

Почему-то она испытывала жалость к этим людям, жизнь которых в определенный момент пошла наперекосяк. Отогнав невеселые мысли, она попыталась сконцентрироваться на расследовании.

— Показательно, что в таком возрасте он довольствуется картинками, а не настоящими отношениями, — проговорила она. — Думаю, что у него никогда не было женщины. Он всегда рядом с матерью, чье физическое и психическое состояние ухудшается с каждым днем. Думаю, друзей у него тоже нет.

— Я уже сто лет не видел таких журналов. Неужели он не в курсе, что этого добра полно в Интернете?

Только сейчас они сообразили, что в доме напрочь отсутствует электронная техника. Здесь не было ни компьютера, ни мобильного телефона, ни даже телевизора. Казалось, дом отстал от современного мира лет этак на двадцать.

Тереза ткнула пальцем в дату выпуска журнала.

— Видимо, их покупал еще его отец.

Вся мебель и обстановка вопили о нищете. Одна из книжных полок была забита книгами о местной фауне. Пара книг лежала и на прикроватной тумбочке. Судя по всему, Эрбан души не чаял в диких животных. На стене висела географическая карта мира с точками, отмеченными маркером. Тоска, которая навалилась на Терезу в этой комнате, вырвалась наружу в одной фразе:

— Он отмечал те страны, в которых не мог побывать.

Она почувствовала на себе взгляд Марини.

— Мне кажется или вы ему симпатизируете?

— Это эмпатия, Марини.

— Он может оказаться убийцей, которого мы ищем.

— Да, может.

— Это ничего не меняет?

— Инспектор, любой серийный убийца до точки невозврата — это несчастный человек. Одинокий, чаще всего — жертва насилия.

У Марини зазвенел телефон. Разговор с полицейским участком в Травени длился недолго.

— Пропал человек, Абрамо Визель, — доложил Марини. — Вчера он не явился на ужин к сестре, мобильный давно вне зоны. Сестра беспокоится, она не может никуда выбраться из-за метели. Говорит, раньше такого с ним не случалось.

Тереза одернула пожелтевшую от времени занавеску и выглянула в окно. В заснеженном саду ее внимание привлек остролистый кустарник, весь усеянный красными ягодами.

48

Абрамо Визель работал школьным сторожем в Травени. Разведен, детей нет. Раз в неделю ужинал у сестры Катерины, которая проживала вместе с семьей на плоскогорье, за деревней.

Чтобы добраться туда, Терезе с Марини пришлось дожидаться снегоуборочную машину. Их автомобиль полз за ней следом черепашьим шагом, взбираясь вверх по крутому серпантину. Сконцентрировавшись на дороге, Марини молчал, а Тереза смотрела в окно. С самого начала подъема они утонули в низких облаках, опоясывавших гору тесным кольцом. Окружающий мир застыл неподвижным нимбом посреди туманного марева, льда и темноты.

Через поворот-другой снегоуборочная машина остановилась. Водитель опустил стекло и замахал им рукой. Заглушив мотор, они вышли из машины. Воздух казался тяжелым от влаги. Они вдыхали облака.

Водитель указывал на неподвижный предмет посреди дороги. В сотне метров от них в сплошном тумане горели две фары.

— Закройтесь изнутри и ни в коем случае не выходите из машины, — бросил Марини водителю. Тот не заставил просить себя дважды.

С оружием наготове они осторожно двинулись к машине. Двигатель джипа работал, выхлопные газы сливались с туманом.

Они шли, косясь на тени по сторонам, и каждый раз вздрагивали, когда с тяжелых веток срывался снег.

— Внутри кто-то есть, — пробормотал Марини.

В салоне виднелась чья-то голова в шапке. Номерной знак автомобиля совпадал с объявленным в розыск.

Марини позвал Абрамо Визеля, но фигура в салоне не шевельнулась.

Тереза указала на снег под дверцей водителя. Он был алого цвета. Из машины все еще капала кровь. Тереза на мгновение прикрыла глаза.

«Опять слишком поздно», — подумала она.

Марини открыл дверцу и выругался. На водительском сиденье — труп, руки привязаны к рулю бечевкой.

— Странно, вся кожа в крови, а одежда чистая, — заметил Марини.

Тереза почувствовала, как в ее руке дрожит пистолет, и опустила оружие.

— Это — не кожа. Убийца ее содрал. Затем одел труп.

Чтобы прийти в себя, она отошла от машины. Осмотрела место преступления. Фары высвечивали сугроб посреди дороги. В радиусе двух метров снег не был белоснежным. Мучнистая субстанция напоминала клубничное мороженое. От этого невольного сравнения к горлу подступила тошнота: снег, окрашенный гемоглобином. Кровью. Именно здесь преступник вершил свой ритуал.

Тереза присела на корточки и разгребла снег. Из-под сугроба показалась звериная шерсть.

— Похоже, именно так он их останавливает, — повысила она голос, подзывая Марини.

Тот подошел. В его глазах отражались тревога и беспокойство. Убрал остатки снега и с трудом перевернул звериную тушу. Это был кабан.

— Лапы связаны веревкой, — констатировал он. — Животное угодило в силки. Убийца не стрелял, а свернул зверю шею… Для этого нужна недюжинная сила.

Тереза кивнула.

— Наш убийца не жалует оружие. Охотится и убивает голыми руками.

— Однако энергии тратит при этом порядочно.

— Это рискованно. Нельзя недооценивать то, на что способна отчаявшаяся жертва. Но им плевать.

Марини посмотрел на нее.

— Кому это им? — спросил он.

— Таким, как он. Они обожают кровь. Эд Кемпер [3], например, расчленял тела своих жертв, чтобы позабавиться с внутренними органами.

— Меня сейчас стошнит!

— Только, пожалуйста, не на улики.

— Думаете, наш убийца тоже этим занимается?

— Ты о чем?

— Я не вижу кожи. Он захватил ее с собой?

Тереза тяжко вздохнула. Она чувствовала себя настолько уставшей и разбитой, что не было сил даже как следует разозлиться.

— Звони в участок, — приказала она. — Вызывай криминалистов.

С трудом поднявшись на ноги, Тереза заметила в нескольких метрах от себя окровавленный камень. Еловые ветки надежно укрывали его от метели. Судя по всему, именно этим камнем убийца оглушил жертву, нанеся удар по затылку.

Вернувшись к трупу, Тереза принялась осматривать голову. Она попыталась заглянуть под меховую шапку, ни к чему не прикасаясь: волосяной покров тоже отсутствовал.

Легкое движение воздуха коснулось ее лица. Воздух был теплым. Непонимающим взглядом Тереза уставилась в распахнутые глаза жертвы. От неожиданной мысли, пришедшей ей в голову, она чуть не упала в обморок.

— Он жив! — закричала она.

49

Бергдорф, 12 ноября 1978 г.

94-й день наблюдений

На первый взгляд объекты выглядят здоровыми, без недомоганий и серьезных патологий, несмотря на постоянные симптомы того, что коллега Шпиц называл «анаклитической депрессией». Я бы определил их состояние как летаргическое.

Стоит отметить, что один из индивидов ведет себя иначе, чем остальные. Этот объект демонстрирует активность даже при полном отсутствии стимулов. Дважды сотрудница характеризовала его взгляд как «осмысленный», хотя у него, как и у других, не развита лицевая мимика.

Как я и предполагал, он начал отвергать любой физический контакт, проявляя признаки агрессии при сближении. Сотрудница уверена, что остальные объекты подпадают под его негативное влияние.

Несмотря на отсутствие научного обоснования, ее догадка, основанная на суеверии, косвенным образом подтверждает мою теорию: у объекта присутствует «первичный альфа-элемент». Он, как сказал бы Фрейд, настоящий «отец» — властный самец, индивид, наделенный необычайной мощью, которая позволяет властвовать над толпой и подчинять себе первобытную орду — наиболее примитивную форму человеческого общества.

«Отец» наделен некой загадочной силой, которую можно назвать животным магнетизмом. Словно гипнотизер, он воздействует взглядом. В гипнозе, если вдуматься, есть нечто зловещее: это овладение без разрешения, вторжение без приглашения.

Так вот, описываемый мной подопытный обладает тем, что Фрейд называл маной.

Приняв во внимание соображения сотрудницы, я пронаблюдал за объектами, находившимися в непосредственной близости от «альфа-самца».

На данный момент я могу сказать лишь, что их состояние ухудшается не так стремительно. Складывается впечатление, что эта разновидность общения помогла им преодолеть одиночество и дала возможность набраться сил (от «отца»?).

В какой-то мере это перекликается с последними выводами Шпица: социальные взаимодействия необходимы человеку для выживания.

Всем, кто полагает, что объект еще слишком мал для поведенческой модели «отца», я хотел бы ответить словами Фрейда:

«Первобытный человек все еще живет в нас, поэтому любая группа людей может превратиться в первобытную орду».

Что, собственно, сейчас и происходит.

50

Комиссар Батталья решила сопроводить скорую с Абрамо Визелем до самого города. Массимо сел за руль и со всей мочи понесся следом за завывающей сиреной.

По дороге оба молчали. Он делал вид, что сосредоточен на управлении машиной, она смотрела в окно и уничтожала леденцы, которые Массимо терпеть не мог. Ему было невдомек, почему Тереза так легкомысленно относится к собственному здоровью. Она неспешно засовывала их в рот один за другим, оставляя ему время для проявления недовольства. Однако Массимо не попался на этот крючок. Он чувствовал себя настолько паршиво, что молчание его вполне устраивало. Ему казалось, что комиссар читает его мысли, да и он догадывался, что у нее на уме. Наконец их что-то связывало, что-то ужасное: они стали свидетелями зверства, от которого оторопь брала. Спустившись во тьму, они выбрались наружу с желудочными коликами и тяжелым сердцем.

Они подъехали к больнице в тот момент, когда парамедики поспешно выгружали из скорой носилки. Вскоре Абрамо Визель исчез за автоматическими дверями приемного покоя, и вокруг опять стало тихо.

— Ты иди, — проронила комиссар.

Массимо открыл было рот, чтобы возразить, но Тереза его опередила:

— Здесь подежурю я. А ты иди домой, отдохни пару часиков. Я тебе позвоню.

Эти слова означали не просьбу, а приказ, произнесенный усталым, едва слышным голосом.

Массимо проводил взглядом фигуру своей морально и физически измотанной начальницы до самого входа. Он понимал, что с ней что-то происходит. Какая-то внутренняя проблема выбивает ее из колеи. Однако, как бы то ни было, она крепко держалась на ногах.

Сев в машину, он включил зажигание и почувствовал, что не хочет возвращаться в свою клетушку, так и не ставшую ему домом.

Без определенной цели он вел машину по центру города в надежде снять напряжение. Однако хаотичное движение вкупе с невнимательными пешеходами только натянули его нервы до предела. Притормозив на светофоре, он понял, что находится в двух шагах от городской библиотеки.

«Почему бы и нет?» — подумал он.

И, как только загорелся зеленый, вместо того чтобы двинуться прямо, он развернулся и поехал обратно.

Воруя по нескольку часов у сна и выкраивая время перед обедом и ужином, он уже успел проглотить все книги, которые взял в прошлый раз. И с удивлением нашел их интересными. Ему не хотелось прерывать экскурс в психику убийцы, ведь это позволяло понять, как работает Тереза Батталья: что она думает и почему.

В этот час библиотеку наводнили студенты. Смешавшись с толпой, Массимо старался не попадаться на глаза библиотекарше, принявшей его за ненормального. Направился к интересовавшим его стеллажам и стал искать нужные названия.

Он спрашивал себя, приходила ли много лет назад сюда и комиссар, подстегиваемая внутренним огнем и желанием расширить собственные горизонты. Представлял себе Терезу, покусывавшую дужки очков и то и дело поправлявшую непокорную челку.

— Извини.

Он обернулся и увидел библиотекаршу. На этот раз она смотрела на него с улыбкой.

— Привет, — поздоровался он.

— Извини, — повторила девушка, прикусив губу.

Массимо удивленно пожал плечами.

— Извинить за что? — недоуменно спросил он.

— За то, что приняла тебя за маньяка.

Он расхохотался.

— А с чего ты взяла, что это не так? — поддразнил он ее.

— Я видела тебя по телевизору, в новостях.

— Понятно! А что, маньяков не показывают в новостях?

Теперь уже рассмеялась девушка.

— Мог бы и сказать, что ты полицейский.

Он сделал вид, что обдумывает ответ, а потом проговорил:

— Ну, ты просто не оставила мне времени.

Девушка, почувствовав себя виноватой, опустила глаза.

Черт, я уже и думаю, как комиссар Батталья.

Он не знал, радоваться этому или огорчаться.

— Я — Сара.

— Массимо.

— Я надеялась, что ты придешь и у меня появится шанс все исправить, — произнесла она, забрав книгу у него из рук. — Эта тебе не пригодится.

— Ах, нет?

— Нет.

Девушка уверенно подошла к другому стеллажу. Казалось, она точно знает, что ему нужно. После непродолжительных поисков она поднялась на цыпочки, чтобы дотянуться до полки.

— Вот эта, — произнесла она, протягивая ему книгу.

Массимо недоверчиво взглянул на название.

— «Мышление и его виды. Отклонения от нормы», — прочитал он. — «Пособие по психологии».

— Ее вернули только вчера. И я сразу же подумала о тебе.

— Странно. Тут пишут явно не о расчлененных трупах.

Девушка было нахмурилась, но затем сразу же улыбнулась.

— Чтобы поймать преступника, вы должны мыслить, как он, верно? — спросила она.

— Хм… Где-то я это уже слышал.

— А это мой телефон.

Массимо взглянул на визитку, а затем на зардевшиеся щеки Сары.

«Как это мило и слегка старомодно!» — подумал он.

В который раз Тереза спрашивала себя, как можно любить работу, в которой ежедневно приходится копаться в самых черных закоулках человеческой души и сталкиваться с людской жестокостью. Странно, что люди боятся смерти, а не жизни. Ведь, по сути, жизнь — это самая настоящая братоубийственная война, в которой постоянно кто-нибудь гибнет на поле боя.

Одна из палат на этом этаже стала ристалищем для Абрамо Визеля. Тереза решила дождаться прогнозов врачей по поводу его состояния, которое оставалось критическим.

Находиться и дальше в комнате ожидания было невыносимо. Тереза подошла к окну и выглянула в парк в поисках покоя и свежего воздуха.

— Будете кофе?

Она обернулась и увидела Марини. Он ее не послушался: на нем был все тот же костюм, а в глазах — та же усталость, что и пару часов назад.

— Нет, спасибо, — отказалась она.

— Что будем делать?

Ответ на этот вопрос лежал на поверхности. Им предстояло найти убийцу и оборвать тянувшийся за ним кровавый след. То, что на словах казалось очевидным, на деле таковым не являлось: убийца наносил удар за ударом, и они были не в состоянии его остановить.

Тереза снова выглянула в окно.

— Мама той девочки, Лючии, парень на внедорожнике, теперь вот Визель… Не понимаю, почему он оставил в живых этих троих, — подумала вслух Тереза.

— Четверых.

За ее спиной стоял Парри. Кивком поприветствовав коллег, судмедэксперт подошел к ней, похлопал по плечу и окинул внимательным взглядом.

— Как поживаешь? — поинтересовался он.

Тереза улыбнулась. Вопрос не был праздным. Патологоанатом на лету определял степень ее усталости.

— Только не спрашивай меня, что я ела и сколько спала за последние сутки, — увильнула она от ответа.

Парри еще раз окинул ее изучающим взглядом поверх очков.

— Ты работаешь на износ, — мрачно констатировал он.

Тереза заметила, что Марини порядком удивила эта безжалостная прямота, к которой она давно привыкла. Судмедэксперт уже целую вечность проявлял о ней заботу. Много лет назад перед трупом человека, которого ей не удалось спасти, Парри сказал: «Когда-нибудь эта работа тебя доконает».

Терезе пришло в голову, что этот момент настал. Она посмотрела на свое отражение в оконном стекле.

— Почему ты так решил? — спросила она, разглядывая темные круги под глазами. — Потому что я хреново выгляжу?

Парри рассмеялся, хотя в его глазах все еще читалась неподдельная обеспокоенность.

— Я собирался тебе звонить, — начал он. — Пришли результаты аутопсии Роберто Валента.

Тереза напряглась.

— И что там?

— Его подвело сердце — через пару часов после так называемой ампутации. Он умер от инфаркта.

Тереза удивленно на него посмотрела.

— Значит, все это время убийца находился рядом с Валентом.

— Да, хотя в это трудно поверить.

— Выходит, он — не убийца. Убивать никогда не входило в его планы. Смерть наступила случайно, — рассуждала Тереза.

Парри кивнул.

— На какие мысли это наводит? — спросил он.

— Отказ от того, что он совершил? Я не могу это объяснить. Впрочем, не только это. Серийные убийцы не сознают тяжесть своих деяний. Жертвы для них — неодушевленные предметы. Убийцы лишены эмпатии, из-за травм в детстве она не сформировалась. Чувства вины они тоже не испытывают: убивать для них — необходимость.

— Значит, мы имеем дело с нетипичным серийным убийцей? — предложил Марини.

Тереза не пыталась скрыть от коллег свою растерянность.

— Отказ от насильственных действий не вписывается в психологический портрет серийного убийцы, — проговорила она. — Смерть — это их конечная цель. Единственный способ почувствовать облегчение и заглушить боль.

— Есть только один человек, который мог бы тебе помочь, — мама Лючии Кравина, — сказал Парри. — Но, боюсь, ее еще не скоро выведут из искусственной комы.

Марини перевел взгляд на Терезу.

— Помните, вы рассказывали об Игоре Розмане и его коллекции одежды из человеческой кожи? — напомнил он. — Что, если наш убийца такой же «коллекционер»?

Тереза взглянула на факты под другим углом зрения.

— Он коллекционирует не одежду… — произнесла она. — Он унес глаза…

— Нос и уши.

— Теперь вот кожу. Что ему потребуется в следующий раз?

Марини протянул Терезе ее куртку и облачился в свою.

— Мы все еще не нашли Эрбана Лукаса, а сегодня пятое декабря — День святого Николая, — сказал он. — С наступлением темноты ряженые в масках дьявола наводнят деревню. Просто идеальная ночь для убийства.

51

В эту зимнюю ночь деревня стала другой: так бывает, когда мрачная тень при ясном небе затмевает лунный диск.

Он безуспешно пытался отыскать эту тень. Осмотрел горы, потом — видневшуюся внизу долину. Изучил синь над головой и земную твердь под ногами. Ничего. Источник темноты гнездился в чем-то другом, непостижимом.

Тьму, которая обдавала его холодом, когда он забирал чью-то жизнь, он ощущал и внутри. Она металась как зверь в клетке и исчезала, как только он откликался на ее зов.

Он осмотрел свои руки. Запах крови ударил в нос. Он не понимал причин своего беспокойства. Вокруг него каждый день жизнь и смерть вились в беспечном танце, как мотылек и бабочка в закатный час.

Этой ночью местные жители в полузверином-получеловечьем обличье заглянут в лицо собственным страхам: облачатся в звериные шкуры, наденут огромные рога, каких не бывает в природе, возьмут в руки палки и факелы, устрашающе размалюют лица. Этой ночью они станут как он.

Накинув на себя овчинную шкуру, он затянул ее в поясе кожаным ремешком. Набросил на голову капюшон: роскошные оленьи рога отбрасывали на стену тень, напоминающую ветви дерева.

Опустил в чашку руки и прошелся подушечками пальцев по лицу. Взглянул в металлическую тарелку и удостоверился, что лицо побелело.

Он замер на какое-то время, всматриваясь в собственное отражение, затем потянулся за книгой, которая с недавних пор притягивала его внимание. Поначалу он с трудом ее понимал, но сейчас слова будили перед глазами четкие картины. На эту книгу он наткнулся в деревне. Пролистав несколько страниц, остановился на той, где лежал засушенный дубовый лист.

Открыл несколько раз рот, словно птенец, который пробует крылья перед тем, как взмыть ввысь. И полились слова.

И вас, кра-красавица, и вас коснется тленье,

И вы сгниете до костей,

Одетая в цве-цветы под скорбные моленья,

Добыча гробовых гостей.

Взглянул на лежавший рядом череп. Теперь у него были глаза и лицо. Не хватало самого главного — жизни.

Чтобы спасти скелет от одиночества и ночной тьмы, он поймал для него ящерицу. Нашел ее спящей в глубине ущелья. Ящерицы не сворачиваются клубочком, как другие впадающие в спячку животные, им не нужно тепло. У этого маленького существа холодная кровь даже летом. Он привязал ящерицу к его руке. Дотронувшись до зеленой головки перед уходом, он коснулся пальцем и скелета. От раздавшегося звона костей ему показалось, что существо оживет, как и ящерица, но этого не произошло.

52

Не пора ли мне на покой?

Меня беспокоит совсем не измотанное до безобразия тело. Этого друга-недруга я привыкла таскать на поводу, куда бы ни забросила меня судьба, и, стиснув зубы от боли, сносить его скулеж.

Я не стыжусь ни отекших ног, ни рук, из которых все валится, ни портящегося с каждым годом зрения.

По ночам меня тревожит другое — помутнение рассудка. Как я буду жить без моих мыслей, воспоминаний, связанных с мечтами, надежд? Что от меня останется без моих чувств и достоинства?

Потому я и мараю страницу за страницей, выплескивая на бумагу страхи, на которые и чернил-то жалко.

До чего я докатилась? Теперь этот вопрос не выходит у меня из головы.

Девятнадцатый пункт повестки дня: меры безопасности в Травени в День святого Николая. Это ночь Крампуса. Кто знает, объявится ли наш дьявол? Я готова и жду его визита.

Деревня сменила траур на праздничное убранство: улицы искрились серебристыми гирляндами в форме снежинок, вдоль главной улицы блестящие нити струились от дома к дому. На окнах и террасах красовались рождественские декорации. По традиции в каждом окошке горела свеча. На центральной площади установили огромную ель, пахнущую смолой. Как только стемнело, она засверкала тысячами огней, а на ее верхушке зажглась звезда-комета.

Вокруг ели в ярко освещенных палатках разжигали мангалы, от которых по площади разносился пряный дух глинтвейна и жареных каштанов. С прибытием первых туристов и винными возлияниями робкий гомон перерос в шумное веселье. Из громкоговорителя доносились рождественские мелодии, а из паба и ресторанчиков — аппетитные запахи. Улицы наполнялись людьми.

«Опасения мэра оказались беспочвенными», — подумала Тереза. Случилось то, чего она боялась: страх не отпугнул, а привлек людей в деревню. Этой ночью в Травени разыграются сцены похлеще дьявольских масок и колокольчиков: каждый будет гадать, а не скрывается ли в толпе убийца. Терезе было трудно понять психологическую подоплеку такого поведения, но в ее практике подобное уже случалось.

Мысленно она прошлась по всем принятым мерам безопасности, которые должны были отрезать преступнику пути к отступлению. В теории это должно сработать, однако сработает ли на практике? Ее люди, многие в штатском, смешались с толпой. Тереза решила координировать операцию с площади. Ей хотелось быть в гуще событий, дышать с убийцей одним и тем же воздухом, заглянуть в глаза потенциальным жертвам. Она понимала, что убийца не упустит такой шанс, он заявится сюда, чтобы насладиться впечатлением, которое произвел на собранную им толпу.

Тереза надеялась, что нынче ночью этого окажется достаточно, чтобы он ощутил себя всемогущим и его внутренний монстр не затребовал новых жертвоприношений.

— Комиссар, можно вас на минутку?

Удивленно обернувшись, Тереза встретилась глазами с Кнаусом. Тот был чем-то недоволен. Может, расстроился, что она запросила подкрепление из города. Видимо, все никак не может взять в толк, кто здесь главный.

— Почему вы оставили свой пост? — попыталась отделаться от него Тереза, снова сконцентрировавшись на начинавшемся празднике.

— При нашей первой встрече вы сказали, что я могу обратиться к вам по любому вопросу. Поэтому я только…

Тереза не дала ему договорить.

— Что у вас?

Гоняя туда-сюда жвачку во рту самым отвратительным образом, полицейский, вытянув руки по швам, уставился на кончики туфель.

— Я родился среди этих гор, — начал он, — как и большинство моих людей. Мы хорошо знаем и эти места, и здешних жителей. Каждый год мы поддерживаем порядок на празднике. Мы…

— Ничуть не сомневаюсь в ваших достоинствах, дорогой Кнаус, — перебила его Тереза. — Но это дело вам не по зубам.

Кнаус удивленно на нее посмотрел, оторопев от такой прямоты.

— Так что, будьте любезны, идите на вверенный вам пост и не покидайте его в течение двух часов, — продолжила она. — Проконтролируйте, чтобы ваши люди сделали то же самое.

Кнаус чуть не подавился жвачкой.

— Я не ваш подчиненный, — проговорил он.

Тереза испепелила его взглядом.

— Тут вы правы, — ответила она. — Будь вы моим подчиненным, я бы уже наорала на вас при всех за то, что вы крадете время у меня и у потенциальной жертвы.

Полицейский замолчал.

Тереза указала на то, что происходило у него за спиной. Два агента местной полиции безуспешно пытались разогнать несанкционированную акцию по сбору подписей против строительства новой лыжной базы. Из толпы доносились возмущенные голоса.

— Говорите, хорошо знаете свой курятник? — съязвила Тереза. — Так идите и наведите в нем порядок!

Выплюнув жвачку, Кнаус заторопился прочь, не сказав ни слова.

Тереза взглянула на часы: до начала представления оставались считаные минуты, но, увидев человека, который спешил ей навстречу, подумала, что эта ночь никогда не кончится.

— Господи! Какая муха их укусила? — пробормотала она.

Подошедший к ней человек размахивал листком бумаги, который Тереза сразу же узнала. Текст, подписанный главным следователем, составляла она.

— Это ваших рук дело, комиссар? — накинулся на нее мэр.

— Добрый вечер.

Не ответив на приветствие, мэр тыкал ей под нос бумагой.

— Это что еще за глупости? Почему мы не можем выключить освещение?

Тереза на него даже не взглянула.

— Это в целях общественной безопасности.

— Как, по-вашему, мне зажечь костры и сделать так, чтобы появления ряженых никто не заметил, если здесь светло как днем?!

— Я уверена, что вы сделаете представление незабываемым и все останутся довольны. А теперь, простите, мне нужно работать.

Мэр разорвал распоряжение и скрылся в толпе. Тереза вздохнула с облегчением.

На боку у нее запищала рация.

— Тут все спокойно, — раздался голос Паризи, наблюдавшего за киосками и лотками со сладостями на площади перед собором.

Лукаса Эрбана так и не нашли — он исчез. По словам матери, сын и раньше пропадал из дому, но где он находился все это время, она не знала. В доме обнаружили только отпечатки, принадлежавшие женщине. Складывалось впечатление, что Эрбан — не живой человек, а бесплотный призрак. И все же соседи жаловались, что именно он подсматривал за ними в окна две недели назад.

Единственное, что у них было, — старый размытый снимок, с помощью которого им предстояло разыскать подозреваемого среди сотен прячущихся под шарфами и шапками лиц.

На противоположной стороне улицы Тереза заметила Марини. Когда зазвонил церковный колокол, они понимающе переглянулись. Вдруг, после восьмого удара, все погрузилось во тьму, и площадь наполнилась очарованным и слегка перепуганным шепотом.

Выругавшись, Тереза вызвала по рации Паризи.

— Узнай, кто это сделал! — скомандовала она. — Хоть в лепешку расшибись, но сделай так, чтобы свет включили!

И опустила рацию. Видимо, мэр принял официальное распоряжение за простую рекомендацию и решил поступить по-своему.

Травени то возникала, то пропадала в мягком мелькании факелов и свечей. Дивное зрелище в самом сердце Альп и непреодолимый соблазн для вышедшего на охоту убийцы.

К Терезе подошел Марини.

— Что будем делать? — просил он.

— Ждать.

Добавить ей было нечего. Она не сводила глаз с праздничной толпы: влюбленные парочки, семьи, кучки молодежи и компании туристов. И все-таки он где-то там. Затаился и, возможно, следит за ними.

Вдруг в толпе показалась процессия монахинь. Из-под черных накидок торчали только подбородки, в руках у каждой было по свече. Молчаливой стройной вереницей они исчезли в дверях собора.

— А эти-то тут откуда взялись? — спросила она по рации.

— Из монастыря в Райле, — ответил Кнаус. — Монахини будут молиться, чтобы демоны не одержали верх. Вы хотите проверить и их? — с иронией в голосе спросил он.

— Я подумаю. Если что, поручу эту миссию вам.

Над долиной разнесся звук горна.

— Идут, — произнес Марини.

Конус звездного неба, зажатый среди двух холмов, окрасился багрянцем, который становился все ярче и ярче, пока наконец в красном мареве не проступили темные фигуры с факелами в руках. Когда дьявольское шествие приблизилось, стройные ряды распались и ряженые разбрелись во все стороны этого амфитеатра под открытым небом.

Долина зарделась кострами, закружилась в языческом танце. Низка огней на горизонте протянулась сплошной алой нитью между вздымавшимся к небу черным дымом и белым снегом. Под вспышки фотокамер в облаке пепла дьяволы спустились в деревню.

Настала ночь Крампуса. Тереза где-то слышала, что это имя происходит от слова «коготь». Самое подходящее название для кровавых событий, которые разыгрались здесь недавно.

От жутких масок просто оторопь брала. Зрелище было настолько правдоподобным, что казалось, вокруг и впрямь разверзся ад — сельский, незамысловатый. Местные черти с козлиными рогами были одеты в шерстяные брюки и туники. Наброшенные сверху звериные шкуры доходили им чуть ли не до пят. На поясах позвякивали колокольчики, возвещавшие об их приближении. В руках они держали палки и розги, которыми секли попадавшихся на пути зрителей. Их глаза хищно поблескивали в темноте, головы венчали страшные острые рога, а изо ртов торчали жуткие клыки, готовые разорвать жертву в клочья.

Из толпы раздавался как детский плач, так и восторженные рукоплескания.

— Как настоящие, — прошептал Марини. — Захватывающее зрелище.

Он смотрел на ряженых как завороженный.

— Отголоски языческих культов плодородия, связанных с зимним солнцестоянием, — передернула плечами Тереза. — С приходом христианства они никуда не делись. По легенде, в ночь святого Николая Крампусы бродят по округе и наказывают непослушных детей. Слуги святого подчиняются небесной юрисдикции. Неплохая уловка, чтобы избежать гнева инквизиции.

Марини удивленно обернулся.

— Просто удивительно, как вам удается свести все к прагматизму чистой воды, — иронично сказал он.

Она не отводила глаз от ряженых. Воспринимать их как-то иначе она просто не могла.

— Я расслышала нотки сарказма в твоем голосе, или мне показалось? — пробормотала она.

— В моем? Вам показалось!

— Марини, не ерничай!

Когда Крампусы слились с толпой, на смену спокойствию пришло беспорядочное веселье.

— Что там Паризи так долго возится? — вспылила Тереза. — Какого черта до сих пор не включили свет?

Она заметно нервничала. Из головы все не выходил вопрос: скрывается ли в толпе убийца, наметил ли он уже следующую жертву? Тереза и ее люди тщательно проверили всех участников праздника перед началом действа, но теперь она смотрела на них будто впервые.

Вся площадь превратилась в стремительный водоворот, который, казалось, вот-вот подхватит и унесет ее прочь. Лица, запахи, звуки, костры… От бесконечного мелькания туманился взгляд. Она закрыла глаза.

Тереза испугалась, что провалит операцию. Казалось, за последние пару часов она постарела на несколько лет.

«Успокойся и дыши глубже», — мысленно проговорила она.

Подозреваемый был где-то рядом, под покровом слепивших ее страхов. Чтобы отыскать его, требовалось напрячь все силы. Тереза попыталась представить себе его лицо, навести в уме резкость на каждую черточку. После такого анализа лицо перестало казаться незнакомым.

Почувствовав себя внутренне готовой, Тереза открыла глаза. Больше она не повторит прежней ошибки, не пойдет на поводу у спешки. Действуя спокойно и методично, она, расставив приоритеты, сначала пробежалась взглядом по тем, кто толпился около киосков, по углам площади и напротив таверн. Потом разделила людской поток на части и принялась сканировать одного за другим всех, кто оказывался рядом.

«Метод, — подумала она. — Мне нужен только метод».

И среди сотен лиц она наконец обнаружила того, кого так долго искала.

Лукас Эрбан выглядел иначе, чем на фотографии, которую Тереза взяла у старухи матери. В нем не осталось ничего от астенического телосложения. Это был совсем не тот худой, высокий человек с неуклюжей походкой, которого они искали. С годами фигура Эрбана расплылась, впрочем, лицо осталось прежним. Его туловище было скорее отекшим, чем толстым. Странное сочетание молодости и угасания. Сальные волосы ниспадали на гладкое бескровное лицо. Поношенное пальто жало в талии и в плечах.

Он нервничал. Тереза догадалась об этом по нескладным движениям и лихорадочному взгляду, с которым тот без конца озирался по сторонам. Что-то лишало его самоконтроля — возможно, все эти люди вокруг и непреодолимое желание убивать.

Он методично кружил среди палаток по одной и той же траектории. Высматривал что-то — или кого-то.

Тереза наблюдала за ним со ступенек лестницы, спускавшейся к площади перед средневековой башней. Она видела, как он внимательно всматривается в лица прохожих, изучает их.

— Что он делает? — спросил стоявший рядом Марини.

— Выбирает.

Праздник тем временем достиг своего апогея. Крампусы пытались схватить и отстегать розгами ребятишек, у которых хватало смелости к ним приблизиться. В неразберихе толчеи Тереза и ее люди могли запросто упустить Эрбана.

— Я подойду поближе, — сказала Тереза. — А ты стой здесь и не спускай с него глаз.

Теперь Эрбан был в нескольких метрах от нее. В людской толчее то тут, то там всплывало его лицо. Порой он пропадал из виду, а потом снова выныривал то спереди, то сбоку. Тереза гадала, как скоро закончится этот странный танец.

Внезапно в толпе раздались оглушительные хлопки и поднялась паника. Крича и толкаясь, людской поток хлынул прочь с площади, подхватив и ее. Терезе казалось, будто она плывет против течения.

— Кто-то запустил петарды, — доложил по рации Де Карли.

Марини спустился в толпу и попытался навести порядок, объяснив причину шума. И все же толпа угомонилась только через несколько минут.

Тереза за это время упустила из виду подозреваемого.

— Я его не вижу, — рявкнула она в рацию чертыхаясь.

— А я вижу, — отозвался Марини. — Подозреваемый идет в сторону церкви. Он уходит. Думаю, с добычей. Он что-то прячет под одеждой и придерживает руками.

Тереза привстала на цыпочки, но из-за толпившихся вокруг людей ничего не смогла рассмотреть.

— Иди за ним! Я догоню, как только смогу, — прокричала она.

Вызвав подкрепление, Тереза приказала никого не выпускать из деревни. Блокпосты установили еще до начала праздника. Затем она обратилась к Марини:

— Ты его не упустил?

— Нет. Он возле церкви.

— Смотри не вспугни его. Я скоро.

Благодаря усилиям Кнауса и его людей толпа поредела, и Тереза догнала Марини. Лукас Эрбан был всего в десяти метрах впереди. Он шел скорым шагом, видимо, торопился. Раз-другой он настороженно обернулся.

— Он нас засек, — проговорила Тереза.

Вдруг Эрбан бросился наутек. Марини догнал его за пару секунд и схватил за шиворот. Эрбан споткнулся, упал на землю и обезумевшим взглядом окинул свой раздутый как барабан живот. Под верхней одеждой что-то было.

— Комиссар!

К ним подбежал запыхавшийся Де Карли.

— Пропал ребенок! — воскликнул он. — Его украли прямо из коляски, когда мать на минуту отвлеклась.

Тереза посмотрела на Эрбана и его неестественно огромный живот. Распахнула полы пальто и застыла на месте.

— Я нашел это на земле! Клянусь! — божился Эрбан.

Он украл фотоаппарат и женскую сумочку. Ребенок же словно в воздухе растворился.

53

Тереза проснулась от собственного крика. Дышалось с трудом, шея, как и все тело, затекла. Под щекой лежал открытый дневник. Подняв голову, она почувствовала, как в груди бешено колотится сердце. Острая боль пронзила поясницу: сон сморил ее прямо на рабочем месте. Судорожно сглотнув, она поняла, что в горле пересохло, а губы запеклись. Нужно было срочно выпить воды.

Прошло несколько секунд, прежде чем она сообразила, где находится, и растерянно огляделась: в кабинете для совещаний в полицейском участке Травени никого не было, свет едва горел. На вешалке висел берет Кнауса, а рядом — куртка Марини.

В полном смятении Тереза взглянула на часы. Стрелки показывали начало одиннадцатого, значит, она проспала не менее получаса. Кто-то набросил ей на плечи куртку.

Разозлившись на себя за столь непростительную слабость, она ощутила стыд: что о ней подумают подчиненные? Взглянула на дневник и почувствовала, как щеки стали пунцовыми. Если кто-то прочитал содержимое и прознал о ее физическом и моральном состоянии — ей конец! Однако беспокоиться не стоило — дневник был открыт на странице с записями, сделанными наспех по текущему делу.

Вздохнув с облегчением, она закрыла руками лицо и с удивлением обнаружила, что плакала во сне. Когда она вспомнила разбудивший ее кошмар, ко рту подступила тошнота, а из глаз чуть снова не покатились слезы.

— Господи, — обессиленно пробормотала она.

Руки сами опустились на живот в попытке отыскать то ощущение, которое со временем не исчезало и постоянно напоминало о себе.

Как такое забудешь?

Во сне она ощущала, как ребенок легонько толкается у нее в утробе. Проводя по животу рукой, она чувствовала его тепло. Ощущение было настолько явственным, будто кто-то и вправду прикасался к ней изнутри. Она отдала бы все на свете, лишь бы это происходило наяву.

Сон обернулся сущим кошмаром, когда Тереза почувствовала, как кто-то хочет отнять у нее ребенка. В этот момент она с криком проснулась.

Тереза поднялась на ноги, после кошмарного сна ей было трудно дышать. Вытерев остатки слез тыльной стороной ладони, она глубоко вздохнула.

Сейчас был неподходящий момент, чтобы оплакивать самую большую в жизни потерю.

Тут она услышала, как из коридора доносится какой-то шум. От звука вскриков, переросших в безудержный плач, сон как рукой сняло.

Тереза догадалась, что за дверью в отчаянии рыдает мать похищенного ребенка.

Она прислонилась лбом к стене и закрыла глаза. Эти крики острым клинком проникали прямо в сердце, не давая возможности выстроить хоть какую-нибудь спасительную преграду. Так кричала во сне и она.

Ребенка украли не у нее, а у другой женщины, которая находилась там, за стеной, и она — Тереза в том не сомневалась — скорее предпочла бы умереть сама, чем потерять самое дорогое.

Только сейчас Тереза заметила у себя на руке повязку. Не веря собственным глазам, она тщательно осмотрела руку — где она умудрилась пораниться? Собственная забывчивость пугала.

В дверь постучали. Затем в кабинет осторожно заглянул Марини и, убедившись, что комиссар не спит, с облегчением сообщил:

— Комиссар, прибыл заместитель прокурора.

54

— Лукас Эрбан идеально подходит под профиль нашего убийцы, — сказал Гардини, просматривая рапорт Терезы. Заместитель прокурора сразу же примчался в Травени, как только узнал о задержании и похищении младенца.

Тереза же пока хранила молчание. Она понимала: написанные ее рукой слова дают надежду, что дело близится к завершению.

Эрбан многое знал от отца об охоте на зверей. Знал, как освежевать тушку, и соседи часто видели, как он бродит по округе и подглядывает в окна за молоденькими девушками и их семьями. Эрбан был изгоем, неудовлетворенным жизнью из-за нищеты и физических изъянов, которые старался скрыть, пряча руки под столом. Тереза подозревала, что они имеют дело с психопатом, однако верны ее догадки или нет, станет понятно только после результатов психиатрической экспертизы.

Парни, на которых преступник напал в лесу, не могли с уверенностью опознать в Эрбане нападавшего. Незнакомец был в гриме, бесформенная одежда скрывала его с головы до пят, да и молодые люди перед этим перебрали спиртного.

Даже когда фото Эрбана показали Давиду Кнаусу, который разглядел нападавшего лучше всех, тот не смог сказать ничего определенного.

— Глаза точно другие, — неуверенно произнес он, понимая, что на его слова нельзя полагаться. Он не мог воссоздать в голове все подробности происшествия, из-за которого чуть не погиб. Сейчас его волновало другое. После разговора с ним Тереза поняла: парень догадался, что нападавший в действительности совсем не безжалостный воин, каким казался. Она подозревала, что у парня развился своего рода стокгольмский синдром. Давид был благодарен преступнику за «подаренную жизнь» и чувствовал себя у него в долгу.

— Лукас Эрбан идеально подходит под профиль убийцы, но он не убийца. — Когда Гардини прочитал последние умозаключения Терезы, на его лице застыло выражение разочарования и уныния.

— Это не он. Вне всяких сомнений. Эрбан просто неудачник, — еще раз повторила Тереза.

Руки Эрбана были исполосованы ужасными шрамами, оставшимися от ожогов после устроенного им в школе пожара. Поэтому в доме не обнаружилось его отпечатков: у него их в принципе не было. Кожа на подушечках пальцев была гладкой и со временем загрубела от ручного труда.

Время шло, а новых зацепок в деле о похищении ребенка не появлялось. Никто не заметил, как из коляски похищали младенца. Однако среди пеленок обнаружили белые следы. В довершение этого злосчастного дня пришло известие о смерти Абрамо Визеля.

Тереза взглянула на первобытный лес, опоясывавший Травени.

— Снимите блокпосты, — распорядилась она. — Он не пользуется дорогами.

— Обыщем территорию, — предложил Гардини.

Тереза закрыла глаза и задумалась. Перед ее мысленным взором встали тысячи гектаров леса, ущелья и извилистые горные тропы. Он вместе с ребенком прячется там, а не в чьем-нибудь доме, не в Травени.

И что мне предпринять?

Все ее тело сотрясала невидимая дрожь. В соседней комнате ждали родители и брат похищенного мальчика. Тереза пока избегала встречи с ними, вместо этого она ознакомилась с их письменными показаниями. Эти люди были для нее как раскаленный предмет на расстоянии вытянутой руки. Она ощущала идущий от них жар и боялась, что это отразится на ее работоспособности. Хуже поисков убийцы в ее ремесле были только поиски похитителя детей.

— Тереза, всё в порядке? — позвал ее Гардини.

Находясь в плену у собственных страхов, Тереза не ответила.

Ребенок жив, подумала она. Нужно в это верить, хотя она старалась никогда не питать напрасных иллюзий. Она заметила, как ее рука снова опустилась на живот, туда, где во сне ощущалось биение новой жизни, туда, где иногда ныл рубец. Это было невероятно и все-таки порой случалось. Так и не рожденное существо не желало уходить в небытие и противилось здравому смыслу, ходу времени и физическим законам Вселенной.

Тереза не сомневалась, что мать ребенка за стеной испытывает похожие чувства. От ее криков сжималось сердце, а от плача опускались руки. Однако теперь Тереза понимала, что все это было не выражением покорности, а зовом, ниточкой, связывавшей ее с сыном, страстным призывом поскорее его отыскать. Женщиной двигал инстинкт. Тереза просто не имела права паниковать.

Она перевела взгляд на Гардини.

— Мне нужны еще люди, — проговорила она.

— Ты их получишь.

— И военные. Нужно как следует прочесать горы.

Гардини кивнул, с его лица исчезло напряжение.

— Я немедленно этим займусь, — пообещал он. — Позвоню Амброзини. Надо связаться с властями.

Когда все ушли, Тереза глубоко вздохнула. В последующие часы все решится.

— Я принес карты. — Вернулся Марини. — Здесь отмечены все пустующие постройки до самой границы.

Марини разложил перед ней на столе бумаги. Терезе хватило одного взгляда, чтобы догадаться: поисковым бригадам для осмотра окрестностей придется рассредоточиться на слишком большой территории.

Не имея подсказки, какой-нибудь привязки к местности, это было все равно что бросить монетку в океан, а потом пытаться выловить ее рыбацкой сетью.

— Сколько их? — спросила Тереза.

— Больше сотни.

— А совсем заброшенных? Остановимся на них.

— Таких большинство.

— Без дронов не обойтись. Позвони в участок, узнай, когда их доставят.

— Сейчас узнаю.

Вопросы и ответы следовали друг за другом как по команде. Оба понимали, что время сомнений миновало. Если хоть кто-то засомневается в успехе операции, это отразится на остальных членах команды и разорвет прочную цепь, которая должна протянуться по долине через горы прямо к ребенку, чтобы вернуть его домой. Тереза нуждалась в каждом из них, в каждом звене этой крепкой цепи.

Она посмотрела на Марини.

— Мы его найдем, — решительно заявила она.

Тот кивнул — твердо, без колебаний. Он понял.

Тереза взяла в руки дневник. Нужно вести записи, даже если порой это занятие становится в тягость и кажется пустой тратой времени. Нужно следовать методу и придерживаться правил, дабы выяснить, в каком направлении и с какой скоростью меняется ее состояние. Только благодаря дневнику она вспомнила, как повредила руку. Ей не хотелось верить, что пришел тот миг, когда она начала забывать собственную жизнь. Поэтому она упорно твердила, что всему виной отчаяние и изнеможение последних дней.

Внезапно проснувшись в состоянии полной растерянности, она не могла взять в толк, вызвана ли ее слабость только усталостью или чем-то еще. Может быть, тело умоляло ее не нестись вперед сломя голову и найти время для жизни вне службы.

Она держала дневник в руках, уставившись на последние заметки, сделанные впопыхах в состоянии полудремы.

Она не помнила, как их писала. Слова совершенно выветрились из памяти. При чтении этих строк у нее создалось странное впечатление, будто их писал кто-то другой, сидящий у нее внутри. И этот кто-то хотел ей помочь.

— Что-то не так? — поинтересовался Марини.

— Все не так, кроме одного, — ответила она, улыбнувшись. Сердце учащенно забилось. Впервые она перестала бояться того, что с ней происходит. — Дети, — произнесла она. Это было последнее, что она написала, прежде чем ее сморил сон.

— Не понимаю.

Она тоже ничего не поняла, впервые прочитав это слово, но теперь догадка, которую ее подсознание выудило, пока она дремала, обрела четкие очертания.

— Похоже, этой ночью я неплохо поработала, — пояснила она, захлопнув дневник. — Первая жертва — отец Диего Валента, вторая — мама Лючии Кравина. Думаю, Диего и Лючия учатся в одном классе.

— Скорее всего, в Травени только один класс для детей такого возраста. Полагаете, тут есть связь? Но при чем здесь мужчина, на которого напали в лесу?

— Абрамо Визель работал школьным сторожем. Диего жаловался, что тот обижает его товарища.

— У похищенного малыша есть старший брат, Матиас, сверстник Диего и Лючии, — добавил Марини.

— Случайность? Быть может, особенно в такой деревушке.

— Если как следует вдуматься, то Давид Кнаус тоже связан со школой. Мы видели его с дружками около выхода, они чуть не передавили детей.

И действительно, хотя Тереза полагала, что та четверка не имеет отношения к делу.

— Преступник отобрал органы чувств у первой, второй и четвертой жертвы, — проговорила она. — Ясно как день, что нападение на сына Кнауса он не планировал. Оно не вписывается в общую картину.

Подойдя к окну, Тереза сначала открыла, а затем захлопнула записную книжку. Ее мозг лихорадочно работал.

— Серийный убийца может годами никак не проявлять себя. Потом какое-то событие — увольнение, развод, унижение — выпускает как джинна из бутылки его желание убивать, которое появляется отнюдь не с бухты-барахты, — размышляла она. — Всегда есть переломный момент, но из-за того, что убийца — психопат, докопаться до мотива всегда нелегко: кажется, что его попросту нет.

— Возможно, нам стоит поискать событие, которое запустило серию убийств в нашем деле? — предложил Марини.

Тереза удивленно обернулась.

— Инспектор, наконец-то я слышу слова настоящего полицейского! — съязвила она. — Ты подтянул предмет?

Он с обидой посмотрел на нее.

— Может, хватит?

В дверях показался Де Карли.

— Комиссар, на границе задержали отца Лючии Кравина. Его везут сюда.

Данте Кравина был сельским парнем с замашками городского. На допросе он заявил Терезе, что решил пуститься в бега из-за давних проблем с законом. Его не единожды привлекали за распространение наркотиков.

— Я просто не хотел очутиться за решеткой из-за пары пакетиков дури, — пояснил он, словно бросить дочку без присмотра было пустяком.

— Вы заставили ребенка вымыть весь дом, чтобы мы не нашли следов наркотика? — спросила она.

— Да.

— А сами тем временем вымыли машину жены.

— Да.

— Вы о ней не беспокоились?

Тот передернул плечами, стыдливо потупив глаза.

— А что я мог сделать?

«Много чего», — подумала Тереза. Сделать так, чтобы жена не бродила одна по лесу в состоянии шока. Позаботиться о дочери, защитить ее.

— Расскажите о человеке, который позвонил к вам в дом той ночью, — вместо этого попросила она.

— Я был под кайфом. Ни черта не соображал. У него в руке была цепочка Мелании. Я подумал, что она влипла в неприятности, а в машине и в доме полно наркоты. Нужно было заметать следы.

— Тот человек был вам знаком? Вы встречали его раньше? Может, это был кто-то, кто не расплатился за дозу? — скорее для проформы спросила Тереза.

— Нет, наркотики тут ни при чем. Тот человек… не знаю, как и сказать. Он словно с луны свалился.

— Опишите его.

— Я был не в себе, говорю же. Единственное, что помню, он был бледный как смерть и таращился на меня своими глазищами. В жизни не видел такой рожи. Без эмоций, как у покойника.

При последних словах в голове у Терезы что-то щелкнуло.

— Как у призрака? — спросила она.

— Точно, как у призрака!

Тереза представила себе всех действующих лиц этой истории. Их образы вращались у нее в голове вместе со словами, которые потихоньку стали обрастать смыслом, если выстроить их в нужном порядке. Она пересмотрела события последних дней будто киноленту. Все вовлеченные в происходящее, взаимодействуя друг с другом, так или иначе, явно или косвенно, подводили к финальной развязке, которую еще предстояло додумать.

Жертвы. Школа. Община. Лес. Незнакомец с размалеванным лицом. И, наконец, они. Тереза поручила Де Карли закончить допрос и отвела Марини в сторону.

— Девочка, Лючия, тоже говорила о призраке из леса, — произнесла она.

— Думаете, девочка его знает?

На самом деле Тереза была в этом практически уверена. Наконец-то она нащупала связующее звено между жертвами и убийцей. Дело было вовсе не в мотиве или психическом расстройстве. Ранее ей не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, поэтому и не удавалось подобрать определения лучше, чем «стадный инстинкт».

— Думаю, если у жертв есть что-то общее, так это они, — сказала Тереза. — Дети.

55

Ребенок плакал. Его отчаянный, непрекращающийся зов походил на писк выпавшего из гнезда птенца. Тот неоперившийся голенький комочек тоже беспрестанно открывал свой мягкий розовый клюв. Ничто на свете не могло отвлечь младенца от его намерения. Недавно появившись на свет, он уже твердо знал, что мать сейчас занята его поисками. И если он замолчит, то она никогда его не найдет. Маленькое личико побагровело от натуги и первобытного страха разлуки с источником жизни.

На его глазах разворачивалась отчаянная, невиданная прежде борьба за жизнь. Он коснулся пухленьких щечек, дотронулся до влажных капель, струившихся из глаз, и узнал в малыше себя. Откинул капюшон с рогами и конской гривой, стер руками грим с лица. В перерывах между всхлипами ребенок поднимал на него глаза. Теперь в них кроме отчаяния светилась слабая искорка интереса.

Обернув младенца в шкуру ягненка, он прижал его к теплой груди. Коснулся ручонки, и пять цепких пальчиков, сжавшись в кулачок, крепко схватили его за палец. Силен, хотя и мал.

Когда ребенок снова закричал, он последовал его примеру. От удивления малыш распахнул глаза и уставился на него. Какое-то время они обменивались звуками, узнавая друг друга.

Постепенно малыш затих и заснул. Он продолжал смотреть на ребенка, прислушиваясь к дыханию и ускоренному стуку сердечка около своей груди.

Впервые за долгие годы он был неодинок.

56

Диего сидел рядом с Лючией, Оливер — по правую руку от Диего, а Матиас стоял между ребятами и дверью.

Он у них за главного, подумала Тереза. Защищает их, отгородив стеной от неизвестности. Несет ответственность за ребят даже после похищения брата. Видно, стыдится того, что плакал, однако о своей роли не забывает. Хотя последние дни принесли ребятам много горя, они выглядели спокойными. Огорченными, но собранными.

Их не напугал даже ночной визит в полицейский участок. Несмотря на столь поздний час (два часа пополуночи), сна у них не было ни в одном глазу. Хуго Кнаус принес им по чашке горячего шоколада и коробку конфет. Увидев, что коробка наполовину пуста, Тереза решила, что это хороший знак.

Войдя, она поздоровалась. Дети робко ответили на ее приветствие. Не присев ни на один из свободных стульев, Тереза взгромоздилась на стол, свесив ноги. Взглядом предложила Марини разместиться на полу. Тот вначале удивился, но затем повиновался, скрестив ноги по-турецки.

Тереза долго подбирала слова, но в конце концов решила, что только искренностью сможет завоевать их доверие.

— Мне нужна ваша помощь, — сказала она. — Я должна найти человека, который причинил зло вашим родителям и похитил братика Матиаса.

Дети внимательно изучали ее. Впервые взрослый человек обратился к ним за помощью.

— Ты не знаешь, где его искать? — спросила Лючия.

— Понятия не имею.

— И поэтому тебе страшно?

— Да, очень.

Девочка перевела взгляд на своих приятелей. Тереза догадалась, что она просит разрешения продолжать разговор.

— Мне тоже однажды было страшно, — вдруг проронила она.

Матиас метнул на нее взгляд, и девочка затихла. Ни агрессии, ни чего-то еще, чтобы подавить ее. Один только взгляд — взгляд вожака — и этого оказалось достаточно, чтобы она замолчала.

Тереза сделала вид, что ничего не заметила.

— Теперь ты уже не боишься? — спросила она девочку.

Та покачала головой, уставившись на конфету, которую теребила в руках, не в силах ослушаться приказа.

— Я хочу найти того, кто так плохо поступил, — произнесла Тереза. — Но прежде всего я хочу найти твоего братишку, Матиас.

Мальчик выдержал ее взгляд не говоря ни слова.

— Неужели ты не хочешь, чтобы он вернулся домой? — спросила она.

Губы мальчика задрожали.

— Может, ему лучше там, а не дома, — буркнул он в ответ.

Тереза заметила, как Марини напрягся. Она надеялась, что и он не ослушается ее приказа и промолчит.

— Почему ты так думаешь? — спросила она у Матиаса.

Занервничав, тот принялся грызть ногти. Он не желал с ней говорить, и Тереза решила не настаивать.

— Понимаю, ты хочешь его защитить. Но он еще такой маленький и должен быть с мамой, — объяснила она. — И с тобой. Вы ему очень нужны.

Тереза не упомянула отца. Она заметила темно-синие следы на шее у мальчика, которые тот, не отдавая себе отчета, постоянно тер рукой. Она гадала, а не было ли это неосознанным способом продемонстрировать их ей. Воротник рубашки оставлял синие пятна практически на виду. В таких же синяках были и руки его матери.

Матиас не желал идти на контакт, и его можно было понять: ему было нелегко доверить свой самый большой секрет посторонним. Тереза почувствовала себя бестактной эгоисткой.

— Когда-то я жила с человеком, который меня бил, — начала она свой рассказ, не задумываясь, как на это отреагирует Марини.

Дети не сводили с нее глаз.

— А я его очень любила, — продолжала она. — Всякий раз, когда он делал мне больно, я спрашивала себя, чем я так его разозлила, в чем моя вина?

— И в чем же? — спросила Лючия, самая смелая среди ребят.

— Ни в чем, — ответила Тереза. — Единственная вина в таких случаях — оправдывать тех, кто распускает руки. Но я это поняла слишком поздно.

— И что ты сделала? — подал голос Оливер.

— Прогнала его вон.

— Пинком под зад?

Тереза рассмеялась.

— К сожалению, нет, — призналась она.

— На твоем месте я бы так ему наподдал!

Тереза взъерошила Оливеру волосы.

— Чтобы защитить тех, кого мы любим, не нужно отдаляться, — проговорила она, глядя на Матиаса. — Чтобы помочь, нужно просто отдалить тех, кто причиняет боль.

И замолчала. Мальчик тем временем кусал губы, чтобы придержать слова, готовые сорваться с языка.

— Маркус вернется только к нам? Ко мне и к маме? — спросил он наконец с блеском в глазах. Он просил защиты — для себя, для братика, для мамы.

— Да, обещаю.

Матиас взглянул на товарищей. Тереза ощутила, как в полной тишине эти связанные некровными узами дети обмениваются информацией, будто они придумали свой, особенный способ общения. Эти ребята стали друг для друга семьей и поэтому оберегали семейные тайны. Невинные тайны, которые тем не менее каждый день бросали вызов их умению держать на расстоянии весь остальной мир. Тереза помнила, как важна для детей в этом возрасте преданность и какой призрачной она становится, как только дети вырастают.

Они привыкли оберегать друг друга, сделала вывод Тереза, и для этого им не нужно жертвовать ни магией детства, ни своими чувствами. Они остались чисты сердцем, в то время как все вокруг погрязли в грехах. Несмотря на сказочные виды, от которых захватывало дух, и величественную тишину гор, в домах у местных жителей скопилось достаточно прескверных тайн: Тереза то и дело натыкалась на них в ходе расследования. Такая нестыковка обескураживала.

«Это как глядеть на Бога и видеть рогатого Сатану», — подумала она.

Впрочем, ее беспокоили не столько грехи, сколько круговая порука общины в отношении грешников. Они были готовы бросить жертв на произвол судьбы, лишь бы не нарушать единство общины. Она со злостью вспомнила о развешанных на каждом шагу листовках, призывающих бойкотировать строительство новой лыжной базы. А ради детей никто и пальцем не шевельнул.

Слепцы, сплотившиеся против остального мира ради собственного удобства, лишь бы никто не прознал об их темных делишках.

Тут Лючия дернула ее за штаны.

— Нам не страшно, потому что мы держимся вместе. Мы встречаемся в лесу, почти каждый день, — сказала она, радуясь возможности поболтать с новой знакомой. — Попробуй и ты, если тебе страшно.

Тереза улыбнулась.

— Я должна рассказать о своих страхах другу?

— Ага.

— Вы так делаете?

Девочка утвердительно кивнула.

— Мы рассказываем про страшное, — добавил Оливер. — Так оно не такое пугательное.

— Нет такого слова! — поправила его Лючия.

— А я говорю — есть!

— Ты тоже рассказываешь, Матиас? — спросила Тереза.

Тот кивнул.

— Но я боюсь не за себя.

— Ты боишься за братика, верно?

— Да.

— Это здорово, — похвалила его Тереза. — Сильные всегда должны заступаться за слабых.

Польщенный Матиас улыбнулся, взглянул на Лючию и кивнул.

— У нас есть тайное место. Внизу, в каньоне, за гротом. Рядом с водопадом, — раскрыла та их секрет.

— Вам там весело?

— Оч-ч-чень! В-весело и х-хорошо.

Теперь Терезе доверял и Диего.

— И вы там, внизу, одни?

Дети переглянулись.

— Один тип следил за нами, — сказал Матиас. — Я его видел.

— И я, — добавил Оливер.

— Какой тип? — спросила Тереза.

— Он приходил в тот день, когда Лючия нашла маму. Мы испугались и закричали. Но потом поняли, что он хочет поиграть.

— Поиграть?

— Да. Он разрисовал лицо как клоун.

Лючия посмотрела на Терезу.

— Я говорила им, это призрак, но они не верят, — пожаловалась она.

— Он н-н-е п-призрак!

— И во что он хотел поиграть? — спросила Тереза.

— Он ползал на четвереньках, как маленький, — добавил Оливер. — Мы его уже видели возле школы. Он был в капюшоне, как старик волшебник из сказки.

— Вы с ним разговаривали? Он просил вас что-нибудь сделать? — задала вопрос Тереза, стараясь не выказать своего волнения.

— Нет. Он не умеет говорить. Мы его больше не видели, — ответил Матиас.

— Меня тогда не было, — добавила Лючия. — Но он принес мне домой вот это.

Расстегнув молнию на курточке, девочка достала тряпичную куклу с глазами-ягодами.

Тереза взглянула на Марини. Ей все стало ясно.

— Спасибо, — поблагодарила она. — Теперь мне лучше и уже не страшно.

— Видишь, это работает! — обрадовалась Лючия.

Тереза потрепала ее по голове.

— Допивайте свой шоколад, — проговорила она. — И вас отвезут домой.

— С мигалками? — поинтересовался Оливер.

— Конечно!

Тереза отвела Марини в сторону, стараясь не обращать внимания на его испытующий взгляд. Естественно, инспектор гадал, рассказала ли она детям правду или все выдумала. Из-за недостатка чуткости или, быть может, опыта он еще не знал, что детям нельзя лгать: они определяют вранье шестым чувством. Поэтому, соврав хоть раз, можно навсегда потерять их доверие.

— Дети, — прошептала она. — Он мстит за них.

— Он подслушивал их разговоры.

— Да. Он наказывает взрослых за детские страдания. У каждого ребенка был свой мучитель. У Диего — холодный, бессердечный отец. У Лючии — вечно отсутствующая мать-наркоманка. У Оливера — сторож-садист.

Тереза нашла глазами четвертого ребенка.

— И, наконец, у Матиаса — жестокий отец. Тушка зайца у дома девочки была не угрозой, а подарком. Мы хотим накормить тех, кого любим.

— Но как сюда вписывается похищение братика Матиаса? Неужели он думал наказать этим их папашу?

Тереза не успела ответить.

— Человек из леса принес нам подарки, — перебил их Оливер. — Хотите посмотреть?

57

Каньон Злива чернел темным пятном между деревней и заброшенной железнодорожной станцией. Гигантский колодец посреди леса глубиной в сотню метров. Той ночью бежавшую вниз тропинку освещали полицейские фонари. Как зимние светлячки, они яркими точками плясали в темноте зигзагообразной нитью.

Впереди Терезы с Марини шли дети, а замыкали шествие мобильная бригада и люди Кнауса.

Лючия, Матиас и Диего прыгали по кочкам не теряя равновесия, не хуже резвых козлят. А вот Оливер предпочел взять Терезу за руку и ни на миг не отпускал. Терезе нравилось ощущать в своей ладони его мягкую, теплую ручонку посреди окружавших их льда и темноты. Крутой спуск вел к каменистому дну почти неподвижной речки. Стоявшие холода сковали даже воду, и у берега теснились ледяные глыбы. Туман млечной дымкой змеился над замерзшим руслом. Со скал и веток свешивались вылепленные ветром причудливые сосульки-сталактиты. Казалось, они попали в затерянный мир. Терезе пришло в голову, что единственный живой звук в этом застывшем царстве — биение их сердец. Волнующее и непривычное чувство, сродни приступу клаустрофобии.

Дети вели их по подвесным мостам и скользким ступенькам. Они шагали вперед уверенно, без намека на страх. Темнота была невластна над их юными головами. Сливаясь с дикой природой, они, еще не до конца одомашненные, ничего не боялись.

В эти напряженные часы дети шли навстречу тьме и смерти со спокойной уверенностью, свойственной сильным духом людям.

Тереза доверчиво следовала за ними, тревожась, как бы они не оступились. Хотя, по правде говоря, если кто и мог оступиться, так это она.

В голове всплыли все страхи, донимавшие ее в последнее время. Теперь они уже не казались ей такими непреодолимыми. Перед ней стоял выбор, как прожить отмерянное ей время: либо потихоньку угасать, либо смело идти вперед.

Они шли по горной пещере, и в этой резко пахнущей влагой тьме Тереза будто увидела со стороны собственную жизнь. Тут она почувствовала, как Оливер крепче сжал ее руку.

— Не бойся, — раздался его голосок, пронесшийся эхом по природному туннелю.

— Я не боюсь, — ответила она не столько ему, сколько себе.

Миновав грот, они увидели Лючию, Матиаса и Диего, поджидавших их около замерзшего водопада. Те указывали на темный закуток за ледяными струями.

Отпустив руку Оливера, Тереза приблизилась к Марини. Луч фонарика высветил зеленый мох. На нем, как на мягкой подушке, поблескивал какой-то квадратный предмет. Марини взял в руки металлическую коробку. Рисунки на крышке почти стерлись, однако, присмотревшись получше, можно было различить белых кроликов на велосипеде.

— Открой, — сказала Лючия.

Марини откинул крышку и словно перенесся в прошлое. Взглянул на Терезу, но и та застыла от удивления. В коробке хранилась вещь, происхождение которой им только предстояло выяснить.

58

16 сентября, 1993

Объект Альфа активен и осознает себя. Впрочем, довольно трудно предположить, как он идентифицирует собственную личность. Я часто задаюсь вопросом, постигает ли он ход времени и, как следствие, существование будущего: проецирование себя в тот временной промежуток, который еще не наступил. Сознает ли он, что по ту сторону стены есть некто, кто приносит ему вещи первой необходимости. Оставляя для него одежду и пищу, я всегда делаю так, чтобы он не увидел ничего, кроме моих рук в перчатках. Поэтому, полагаю, Альфа не догадывается о моем существовании. Весь его мир сжался до размеров одной комнаты. Альфа не знает иной жизни, чем та, которую я для него создал. При этом складывается впечатление, что он без особых усилий вписался в установленные рамки. Я долго думал, как живое существо способно выживать в таких условиях, и пришел к выводу, что богатый внутренний мир Альфы в состоянии компенсировать недостаток внешнего опыта. Его жизненная сила не нуждается ни в чем, кроме себя самой.

Омега же, напротив, во всем зависит от Альфы, от «отца». Он из тех пассивных созданий, что могут умереть от недоедания. Проводит все свое время, забившись в угол, который служит ему убежищем. Похоже, если бы не Альфа, он бы не сознавал, что существует. Думаю, он ощущает себя продолжением «отца». Живет исключительно потому, что живет Альфа.

Несколько недель тому назад я ввел упражнения для развития речи, дабы выяснить, являются ли речевые навыки врожденными и можно ли наверстать присутствующую у обоих задержку развития. Как я и предполагал, более способный Альфа и тут превзошел Омегу.

Несмотря на сильную заинтересованность в исследовании новых аспектов, не стоит сбрасывать со счетов возраст объектов, поэтому я постоянно задаюсь вопросом, следует ли продолжать эксперимент и какой способ будет наилучшим, чтобы завершить его.

59

Открытая жестяная коробка стояла на столе посреди комнаты. Ее содержимое, как магнитом, притягивало взгляды всех присутствующих.

Тереза натянула латексные перчатки и аккуратно достала из коробки два предмета. Тот, что поменьше, положила на ладонь. На ее руке, в лучах неонового света, блестела медаль. С обратной стороны была выгравирована надпись.

— В. Вальнер, — прочитала она вслух. Ниже значилась дата: «01.09.1936».

В кабинете для совещаний полицейского участка Травени повисло молчание — ни у кого не хватало смелости задать вопрос. Даже Хуго Кнаус сник.

— Атрибуты для сатанинских обрядов? — нахмурившись, спросил Паризи, поглаживая бородку. Он не мог оторвать рук от подбородка, когда нервничал.

Тереза улыбнулась.

— Нет. Это крест Гиппократа с посохом Асклепия, эмблема медицины, — пояснила она, показав всем изображение со змеей, обвивающей посох.

Тереза вертела медаль в руках, пытаясь расшифровать ее смысл. Однако найти местечко для этого фрагмента пазла ей пока не удавалось.

— Вальнер… — повторил Марини. — Что-то знакомое. Вам это ни о чем не говорит?

— Довольно распространенная фамилия в германоязычных странах, — проговорила Тереза. — Даже если мы выйдем на ее владельца, не думаю, что с этого будет толк.

«Зачем дарить такое детям?» — подумала она, запечатывая находку в пластиковый пакет.

— А вот это? — поинтересовался Паризи. — Тоже эмблема?

Тереза взглянула на второй предмет. Тот не выглядел таким уж безобидным, как бы ей не хотелось верить в обратное. Хотя пока что она не могла уяснить его предназначение.

Белый хлопковый капюшон в форме конуса, с двумя прорезями и тонкой сеткой для глаз. Грязный, с дырками по швам. Он наводил на мысли о головных уборах «насаренос» на Пасху в некоторых южных странах. Или о членах ку-клукс-клана.

От последней мысли Терезе стало не по себе. Однако какой в этом смысл?

Профиль убийцы приобретал противоречивые, размытые очертания. Ни в своей практике, ни в учебных пособиях Тереза никогда еще не сталкивалась с такой парадоксальной психологической картиной. Тот факт, что преступник нападал с садистской жестокостью, никак не вязался с мотивом, толкавшим его на преступления. Защищая детей, он одновременно истреблял их семьи. Видимо, чувство вины привело его в дом Лючии с цепочкой, принадлежавшей ее матери, и подарком для девочки. По той же причине он аккуратно расположил труп первой жертвы, отпустил Меланию Кравина и одел Абрамо Визеля, вероятно, чтобы замаскировать отсутствие кожи.

Тереза спрашивала себя, какой смысл он вкладывает в свои трофеи, какие фантазии им движут.

— А у вас есть какие-нибудь соображения на сей счет? — обратилась Тереза к Хуго Кнаусу, выбрасывая латексные перчатки в корзину.

— Нет, комиссар.

— Вы уверены? Никто из местных жителей не проявлял интереса к организациям сомнительного толка?

— Вы имеете в виду расистские секты? Определенно нет.

Ему в голову пришли те же мысли, что и ей. Видимо, это было общим впечатлением.

— В противном случае, полагаю, вы бы не стали молчать?

— На что вы намекаете?

— Ни на что я не намекаю, дорогой Кнаус.

— Комиссар! — прервал ее появившийся в дверях Де Карли. Увидев капюшон, он застыл на месте, забыв, зачем пришел. — Это то, о чем я подумал?

— А о чем ты подумал? — спросила Тереза.

— Ну… Расизм, горящие кресты, секты, насилие… Я на верном пути?

— А кто его знает? — ответила Тереза вопросом на вопрос. — Если у тебя есть блестящие идеи, поделись с нами, будь добр!

— Да нет, я вам рапорт принес. Протокол допроса отца Лючии Кравина.

И положил папку на стол. Тереза рассеянно ее пролистала.

— Нужно сделать так, чтоб он подольше не возвращался домой, — сказала она. — Девочка пока поживет у бабушки с дедушкой.

— Нам есть за что его прищучить, комиссар. Один раз он уже смылся, поэтому может снова улизнуть.

— Надеюсь, судья думает так же.

Она не стала уточнять, что уже пообщалась с Креспи, чтобы удостовериться, что мужчина не скоро вернется к дочке. Дальнейшую судьбу его родительских прав, которых он едва не лишился, как, впрочем, и собственной жизни, будут решать социальные службы.

Посмотрев на часы, Тереза вспомнила о тех, перевернутых, что были пристегнуты к запястью чучела. Смысл этого послания пока от нее ускользал. Через несколько часов забрезжит рассвет, и можно начинать поиски. Оставалось надеяться, что погодные условия будут им благоприятствовать. Ночью все бодрствовали. Мысли о маленьком Маркусе в руках убийцы не давали забыться сном даже на пару минут.

Подперев отяжелевшую голову руками и не обращая внимания на боли в спине, Тереза перечитывала показания Данте Кравина.

— Отсутствие лицевой мимики, — пробормотала она, пробегая глазами по описанию убийцы.

Марини подошел поближе.

— Он прямо так и сказал? — спросил он у Де Карли.

— Более или менее. Понятно, что он имел в виду. Это-то его больше всего и впечатлило.

— Отсутствие лицевой мимики, имитация звуков и затрудненная речь, — заключил инспектор, дочитав рапорт.

Тереза оторвалась от бумаг и внимательно посмотрела на него. Казалось, Марини пришла в голову интересная мысль.

— Тебе это что-то напоминает? — спросила она, не надеясь на утвердительный ответ.

Тот удивленно на нее посмотрел. Было похоже, что он сам не верит в то, что собирается произнести.

— Случай с Тридцать девятым, — выговорил он.

Тереза недоуменно переспросила:

— Какой еще случай с Тридцать девятым?

Марини сел рядом с ней и стал что-то набирать на клавиатуре компьютера.

— Я штудирую учебник по психологии, — пояснил он. — Среди всякой бесполезной ерунды там описывается один удивительный случай… Даже не верится, что это было на самом деле! Вот, нашел! Иоганн Альберт Вальнер, — прочитал он вслух заголовок статьи в Интернете.

У Терезы пошла кругом голова. «Вальнер!» — подумала она. Как на кресте Гиппократа.

— Кто это? — спросила она.

— Австрийский врач и психиатр, — ответил Марини, — изгнанный из профессии за поставленный им лет этак сорок назад уголовный эксперимент. Вальнер, — пробормотал он, взглянув на нацистскую реликвию. — Его отец, Вольфганг Вальнер, был медиком СС. Эта медаль, вероятно, как-то связана с родом его занятий.

— Может, воспоминание о годах учебы в университете? — предположила Тереза, сопоставив даты. Стараясь оставаться спокойной, она следила за дыханием, хотя это давалось ей с трудом. Из головы не шел неприятный вопрос: как она, прочитавшая практически всё на свете по психологии, могла упустить этот из ряда вон выходящий случай? Из статьи, стоявшей у нее перед глазами, следовало, что история с Тридцать девятым в свое время наделала так много шума, что ее даже поместили в учебник, на который наткнулся Марини.

Я это упустила или память стерла все сведения об этом деле?

— О каком эксперименте идет речь? — вмешался Кнаус.

— О материнской депривации. Все происходило в нескольких километрах от нас по ту сторону границы, — пояснил Марини. — Вальнер был последователем Рене Шпица, еще одного австрийского психиатра, иммигрировавшего в Америку. Однако в своих опытах он зашел намного дальше своего предшественника.

— И что же он сделал? — спросил Де Карли.

— Управляя сиротским приютом, он запретил всем сотрудницам проявлять при уходе за детьми какую-либо заботу, в особенности материнского характера. У малышей даже не было имен, только номера около люлек. Это называлось «деперсонификация».

— А это было законно? — задал вопрос Паризи.

— Думаю, нет, — ответил Марини. — Но это не остановило Вальнера и его подельников. Медсестрам запрещалось как говорить с детьми, так и смотреть на них. Они носили капюшоны с прорезями для глаз, чтобы скрывать выражение лиц.

На какое-то мгновение все застыли. Затем взгляды всех присутствующих обратились на капюшон. Терезе не составило труда догадаться, о чем они подумали: о тех, кто с нездоровой целью носил этот капюшон, и о тех, кто слишком долго смотрел на него снизу вверх.

— Младенцев кормили и содержали в чистоте — вот и вся забота, — продолжал Марини. — Спустя какое-то время от такой «обработки» у детей появлялись бессонница, боязнь физического контакта, истощение, задержка в развитии моторики и отсутствие мимики. У всех, кроме одного — ребенка под номером тридцать девять. Младенец был активен и не только не увядал, а, напротив, хорошо набирал вес. Вальнер полагал, что этот ребенок обладает всеми качествами так называемого «отца» по Фрейду: лидера от природы, наделенного недюжинной внутренней силой.

— И что стало с этими детьми? — спросил Де Карли.

Марини прокрутил колесико мышки в низ страницы.

— Новенькая медсестра, нанятая Вальнером незадолго до этого, вызвала полицию. Приют взяли штурмом. Детей спасли, через несколько месяцев все негативные симптомы исчезли. Однако Вальнеру удалось скрыться. С собой он прихватил ребенка под номером тридцать девять — свое самое важное открытие.

— А как звали малыша? Там написано? — спросила Тереза, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Андреас Хоффман. Его и Вальнера так и не нашли. А Агнес Браун, правую руку Вальнера, судили и приговорили к двадцати годам тюрьмы. Магдалену Хус, девушку, вызвавшую полицию, взяли на работу в приют, когда тот снова открылся. Спустя какое-то время следователи выяснили, что Вальнер был просто одержим евгеническими идеями нацистов.

«Андреас», — подумала Тереза. Наконец-то в ее руках оказалась хоть какая-то ниточка.

— Бедный ребенок. Бог знает, что с ним стало! — вздохнул Де Карли. Марини чертыхнулся, а Кнаус опустил глаза на штаны, которые без конца теребил.

Тереза встряхнула головой и обвела всех троих удивленным взглядом.

— Неужели вы не догадались? — спросила она. — Это он! Наш убийца и есть тот исчезнувший мальчик!

Взволнованная, она поднялась на ноги, вмиг забыв о своих проблемах.

— Он раскрашивает белым лицо потому, что это примитивная форма любви и самоопределения. Целыми днями перед его глазами был только белый потолок и капюшон. Я думала, он страдает раздвоением личности — ведь с разными людьми он ведет себя по-разному. Но, оказывается, у него просто нет личности с точки зрения медицины. Он просто имитирует тех, кого видит, как младенец. Это его способ общения.

Наконец Тереза поняла причину всех противоречий и нестыковок в психологическом и поведенческом профайле Андреаса.

Ошибочными были базовые предположения.

— Его нельзя вписать ни в одну категорию, потому что психологически он еще не родился, — продолжала она. — Именно поэтому мы потерпели фиаско, применяя обычные методы криминальной психологии.

— Однако он наладил отношения с детьми, — задумчиво заметил Марини.

— Это так… Но чтобы понять, как он это сделал, нужно выяснить, как он жил все эти годы, — сказала Тереза. — Где он жил? Один или нет? Что стало с его похитителем?

— Может быть, Вальнер его бросил и сбежал. Или же… Может быть, он годами скрывался где-нибудь неподалеку, — произнес Паризи. — Может быть, он давно мертв, а результат его эксперимента выжил. Но что же так разозлило этого Андреаса Хоффмана?

Тереза вспомнила, как убийца напал на парней на внедорожнике и как во время осмотра места происшествия через дорогу пронеслось стадо косуль.

— Территориальные посягательства нарушили его покой, — проговорила она. — Он спустился в долину, как испуганное животное.

— Какие еще посягательства?

Тереза взглянула на висевшую на стене карту и ткнула пальцем в новую лыжную базу.

— Вот эти! Техника и рабочие. Вырубка леса и стройплощадки. Нужно сосредоточиться на этой зоне и начать поиски с севера, с непроходимой чащи. Будем искать заброшенное здание или бивак.

— На севере и северо-западе горные склоны — там не спрячешься. На северо-востоке находятся карьеры Осван. Голая местность, одни каменоломни, — произнес Кнаус. — Там ничего нет.

— А что за карьеры?

— По добыче камня и солей свинца и цинка. Сплошная пустыня. Никакой растительности.

— Используем эти границы как периметр для поисков, — подытожила Тереза.

— Я только одного не понимаю, — вмешался Марини. — Почему он похитил маленького Клавора, Маркуса, и оставил в руках папаши старшего брата?

У Терезы была своя идея на этот счет.

— Потому что Матиас никогда не жаловался друзьям на побои. Он только беспокоился о будущем братика.

— Тогда логичнее было бы устранить отца, чтобы освободить обоих братьев.

Тереза взглянула на темень за окном. Вот-вот рассветет, и они начнут поиски ребенка и преступника, который, по ее мнению, был в этом длинном списке главной жертвой.

— Он резко изменил свой modus operandi, — пояснила она. — Думаю, вид новорожденного пробудил в нем что-то. Возможно, из подсознания всплыли воспоминания о собратьях по приюту. Он вспомнил детский плач. Как они все вместе прислушивались по ночам к шорохам и вздохам.

Тереза сняла очки и, нервничая, принялась покусывать дужку.

— Он вспомнил свою прежнюю жизнь, — заключила она. — И решил ее вернуть.

60

20 сентября, 1993

Скрепя сердце вынужден признать, что пришло время завершать эксперимент.

К этому меня подталкивают обстоятельства, которые складываются таким образом, что я больше не могу быть уверен в собственной безопасности. Под обстоятельствами я подразумеваю живучесть Альфы. К величайшему сожалению, мое самое большое открытие поставило под угрозу мою жизнь.

Жизненные силы объекта превзошли мои самые смелые ожидания, и с каждым днем мне все труднее удерживать его в неволе.

Я часто спрашиваю себя: что произойдет, если он вдруг прознает о моем существовании и о том, что я вырастил его в таких условиях? На этот вопрос лучше не знать ответа.

Объект Омега, теперь уже абсолютно бесполезный, не представляет никакой опасности.

Все разрешится во время следующего кормления.

61

Заря, занимавшаяся над долиной, принесла с собой ясное утро. Тереза вздохнула с облегчением, увидев, как солнечный свет озаряет кристально чистое небо, суля идеальные условия для поисков. До этого ее беспокойный короткий сон перемежался интервалами бодрствования, когда от мрачных мыслей, лезших в голову, она подскакивала на месте и сердце выпрыгивало из груди. Ждать в бездействии было непросто. Однако еще более непростая задача ожидала ее впереди: ей предстояло возглавить поисковую операцию в долине. Терезе хотелось самой оказаться в лесу, осматривая каждый куст воочию, а не при помощи дронов. Она с упоением вспоминала погоню за Лукасом Эрбаном: тогда она ощущала себя живой и востребованной, тело и разум подчинялись ей беспрекословно. Теперь ей приходилось брать в расчет свое состояние. И все же она ощущала необходимость лично идти по следу, направив всю энергию на то, чтобы отыскать ребенка, протянуть ему руку.

«Но которому из двух?» — спросила она себя.

Теперь, узнав истоки этой цепочки смертей и насилия, она видела в Андреасе Хоффмане только жертву, выжившую несмотря ни на что. Тереза пыталась представить себе его жизнь и даже попробовала составить новый профиль — хотя ни статистика, ни знания, ни опыт не могли ей ничем помочь. Потому что на свете не существовало другого такого Андреаса. Когда он был ребенком, никто не помог ему развить необходимые для выживания навыки, но он все же выжил, выработав для этого другие способности. Тереза спрашивала себя, какие. Ведь несмотря ни на что, его несозревший мозг все-таки функционировал.

То была жизнь без любви.

На площадке перед строящейся лыжной базой стоял вертолет санитарной авиации, готовый взмыть ввысь, как только ребенок будет найден. Два других вертолета — от гражданской обороны — уже парили в небе, осматривая окрестности. Люди Хуго Кнауса отправились на поиски с первыми лучами солнца. Прибывшие военные готовились дюйм за дюймом прочесывать лес, простиравшийся до середины горного массива. В горах к поискам подключатся альпинисты из различных подразделений. Австрийская полиция, получив предупреждение, выставила кордоны вдоль границы, чтобы отрезать преступнику пути к бегству.

Тереза молилась всем богам, чтобы до этого не дошло.

С все возрастающим беспокойством она поглядывала на табельное оружие готовящихся к операции людей и на служебных собак. Они рассредоточатся по всему радиусу, как на охоте. Естественно, никто не будет стрелять, пока ребенок не окажется в безопасности, но что будет потом?

Тереза заметила Гардини и Амброзини. Заместитель прокурора и главный следователь прибыли в сопровождении женщины — мамы малыша. Увидев Терезу, та направилась прямо к ней, прижимая к груди кусочек ткани. Встречи с ней Терезе было не избежать.

Глория Санфильк устремила свои заплаканные отчаявшиеся глаза на Терезу. Однако сквозь толщу боли в них проглядывала поразившая комиссара сила.

— Он жив, — донеслось до Терезы. Это был не вопрос, а призыв ни в коем случае не верить в обратное и не опускать руки.

— Я в этом уверена, — ответила Тереза, ища за спиной Глории ее мужа.

— Его нет, — пояснила та, угадав мысли Терезы. — Я не позволю ему вернуться, я не позволю ему даже приблизиться к нам. Только верните мне сына!

Она протянула ей клочок ткани — крохотную распашонку, сжала в руках и поднесла к лицу, вдыхая запах своего ребенка. Затем предложила Терезе сделать то же самое. Глория принесла распашонку не для собак, а для нее. Чтобы быть уверенной, что женщина, сжимающая в руках одежду ее сына и чувствующая его запах, будет искать его как родного.

Замени меня и верни мне сына, беззвучно умоляла она.

Тереза кивнула. Слова были излишни.

К ним подошел Амброзини и, обняв Глорию за плечи, увел прочь.

За ним явился Марини.

— Трудно предугадать реакцию убийцы, — сказал он, всматриваясь в видневшийся впереди лес.

— Зови его по имени, — пробормотала она скорее для себя, чем для молодого инспектора. — Так его еще никто не называл, даже он сам.

Взгляд инспектора стал другим.

— Теперь я понял вашу точку зрения, комиссар, — проговорил он. — Теперь и я вижу, что он жертва.

Немного поколебавшись, он задал Терезе вопрос, который никто не решался произнести вслух:

— Думаете, он может навредить ребенку?

Всю ночь размышляя над этим вопросом, Тереза надеялась, что нашла правильный ответ, и это немного ее успокоило.

— Умышленно — нет, — ответила она. — Он — «отец», Альфа, защищающий своих детей и свое племя. Впрочем, не стоит забывать, что руки, которые сейчас держат младенца, — это те самые руки, что вырвали глаза Роберто Валенту.

Марини протянул ей распечатку аэрофотосъемки.

— Дроны зафиксировали старую полуразрушенную постройку, которая отсутствует на карте, — сказал он. — Это в северном квадрате, на стыке леса и каменоломен, там все заросло. Больше построек в этой зоне нет. Вокруг обнаружены свежие следы пребывания человека.

62

Лес Травени-Аберлиц, 1993

Солнце еще грело камни и подсвечивало душистую пыльцу полыни и ромашки, но прохладный северный ветер, не утихавший последние несколько дней, предвещал наступление холодов: растения и животные уже начали приготовления к спячке — одни сбрасывали все лишнее, а другие отращивали шерстку и запасались орехами да сеном.

Он тоже стал готовиться к приходу холодов. После дождя воздух становился сырым и прохладным, от этого его кожа на ветру покрывалась мелкими крапинками. Накануне он расставил больше силков, чем обычно: ведь совсем скоро добычи станет меньше. А в темное время холодов им пригодится разрезанное на тонкие полоски и высушенное на солнце мясо.

Приблизившись к речке, он быстро перебрался по камням на другой берег. Миновав выступающую скалу, оказался на залитой солнцем поляне. Это было излюбленное место охоты лисиц, барсуков и особенно хищных птиц — на открытой местности мелкие грызуны совершенно беспомощны.

В одной из ловушек на окраине леса шевелилась добыча. Барсук, метавшийся по кругу, чтобы выбраться на волю, лишь туже затягивал петлю.

Впрочем, вопреки его ожиданиям, зверек оказался некрупным: вокруг самки со всех сторон копошились барсучата. Малыши облепили мать и испуганно пищали.

Такой добычи ему хватит на много дней, а то и недель. Но вместо того, чтобы, затянув петлю, лишить их жизни, он застыл, не в силах пошевелиться. Этот писк поднял в нем бурю, похожую на черные воронки, вырывавшие с корнем молодые деревья.

Он освободил самку и проводил взглядом скрывшихся в лесу зверьков. Он не мог представить, как детеныши смогут выжить без матери. Да и ему было о ком заботиться.

Он взглянул туда, где в укрытии за горной грядой его поджидал детеныш, и увидел то, что его напугало: к небу поднималась узкая полоска дыма.

Он кинулся обратно сквозь чащу. Подбежав к укрытию, увидел, как дым валит изо всех щелей. Бросился к задней стенке и приподнял доску, служившую ему дверью. Внутри все было по-прежнему, за исключением одного: в его отсутствие руки, которые все реже просовывали им пищу и одежду сквозь отверстие в стене, поставили на пол миску с едой.

Его детеныш спрятался в углу, из которого почти не выбирался, и, казалось, задремал у полупустой миски.

Он бросился к детенышу и стал тормошить, но тот все никак не просыпался. Его кожа посерела и стала ледяной. Он яростно тер ее, но она оставалась холодной. Он выл, щипал детеныша, но сон оказался сильнее. Тогда он сдался, хотя едкий запах дыма подбирался к ним все ближе и ближе.

Он прилег рядом: в его объятиях детеныш перестанет бояться и вскоре проснется.

63

До заброшенной постройки можно было добраться только пешком. От физических усилий горели мышцы и участилось дыхание. Марини держался рядом с Терезой, готовый прийти на помощь, если вдруг ее подведут ноги, или схлопотать локтем в бок.

— Вам стоило подождать внизу, — в какой-то момент заявил он и едва не споткнулся от града посыпавшихся на него ругательств.

Маленькая распашонка в кармане куртки камнем лежала на сердце комиссара. Она стала тем грузом ответственности, который взвалила на себя Тереза, ограничив поиски этой зоной, рискуя ошибиться и не найти ребенка.

Процессия быстро продвигалась вперед. Все понимали, что с момента похищения прошло больше двенадцати часов и малыш наверняка страдает от голода. Поэтому никто не хотел отставать, и воздух вибрировал от разгоряченного дыхания. По перелеску снизу вверх, протянувшись на сотни метров, двигалась вереница людей, прочесывающих на своем пути каждое укрытие, каждый куст.

Выпавший ночью снег скрыл все следы человеческого пребывания. Однако Тереза верила, что чутье ее не подведет и в попавшей в объектив дронов заброшенной постройке их ждет удача. Она пыталась представить себе человека, обитавшего в компании орлов и лисиц так высоко, что к его жилищу лишь изредка забредали олени и горные козлы, а из всех звуков раздавался только унылый вой ветра.

— Мы на месте, — раздался впереди чей-то голос. Процессия остановилась, и Тереза взяла командование в свои руки.

Сквозь кроны деревьев проглядывала поляна, на которой стоял полуразрушенный сарай, наполовину почерневший от давнего пожара. Покосившиеся доски и покатая крыша на каменном основании — вот и весь заброшенный сеновал, один из тех, где хранили сено после летних покосов на высокогорье.

— Старики знали толк в заготовке древесины. Дерево хоть твердеет и чернеет, но не горит, — заметил Хуго Кнаус, осматривая развалюху.

И все же здесь кто-то жил. Вокруг постройки из снега торчал как уже заржавевший, так и новый хлам. Теперь Тереза поняла, куда исчезают вещи из Травени. Похоже, обитатель этого жилища частенько наведывался в деревню, чтобы стащить то, что плохо лежит, а затем оставлял все гнить в общей куче.

Тереза отдала распоряжение, чтобы вертолеты на время исчезли из поля зрения: они могли напугать Андреаса Хоффмана и вынудить сделать то, что не входило в его намерения. Им тоже нужно затаиться, чтобы как можно дольше оставаться незамеченными.

Вокруг постройки, сливаясь с кустарником, выглядывали невысокие чучела, смастеренные из звериных черепов. С сосновых веток кое-где свисали кости, побрякивавшие при каждом дуновении ветра на манер примитивных колокольчиков.

Поморщившись, Кнаус сплюнул на землю.

— Комиссар, вот вы как эксперт можете объяснить, что за фрукт этот убийца?

— По-вашему, животное, которое убивает защищаясь, — убийца? — сухо обронила Тереза, отойдя от него на несколько шагов.

Ее люди ожидали приказа к началу штурма, остальные рассредоточились по лесу, отрезав преступнику пути к отступлению. Несмотря на то, что они бессчетное количество раз обсудили ключевые моменты предстоящей операции и меры, гарантировавшие безопасность ребенка, страх мешал Терезе отдать приказ. За всю карьеру ей еще не приходилось нести ответственность за такого кроху. Удивительно: чем меньше времени человек проводит на этом свете, тем ценнее его жизнь. Рука в кармане хваталась за распашонку как за тонкую нить, которая ни в коем случае не должна оборваться.

— Вперед, — скомандовала она по рации.

Из леса высыпались люди, окружили дом и, двигаясь как один, проникли внутрь.

Тереза отсчитывала в уме секунды, казавшиеся нескончаемыми для захвата такого небольшого помещения. Однако из дома не раздавалось ни выстрелов, ни звуков борьбы. Что-то внутри заставило ее людей замешкаться. Тереза молилась, чтобы это не оказалось очередной мизансценой смерти.

Наконец на пороге появился Паризи и показал, что путь свободен. Тереза бросилась к постройке.

Внутри, если такое возможно, царил еще больший беспорядок, чем снаружи. Предметы всех форм и размеров были свалены в кучу посреди самой большой комнаты. Глядя на эту свалку, Тереза представляла, как хозяин, не понимая назначения этих предметов, тащил все подряд, лишь бы стать ближе к жителям деревни — таким похожим на него внешне, но таким непохожим во всем остальном. Тереза вспомнила про часы Роберто Валента, которые Хоффман пристегнул к руке чучела. Поначалу она полагала, что в этом есть какой-то символический смысл, однако Андреас прикрепил их так исключительно потому, что не знал, как ими пользоваться. Для него часы были простым украшением, которое жители деревни носили на запястье.

Встревоженный шумом сыч спикировал с чердака прямо к дверям, а затем, взмахнув мощными крыльями, скрылся в лесу. Из окна на чердаке высунулся Де Карли:

— Кроме пернатого и крыс, тут никого нет. Только соломенный тюфяк, — прокричал он.

— Думаю, он убрался отсюда, — пробормотала Тереза. — Что-то его вспугнуло. Возможно, вырубка леса внизу, в долине.

Тереза сознавала, что местным жителям не понять ее отношения к Андреасу Хоффману. Они хотели видеть в нем ужасного монстра, чучело, которое можно сжечь на костре, чтобы спастись от всех свалившихся им на голову напастей. Казалось, он вполне подходил для этой роли.

В памяти всплыл фетиш, который Андреас сделал из одежды первой жертвы и ягод. Теперь Тереза поняла, почему чучело смотрело на деревню: это был обвинительный акт. Андреас видел в Травени угрозу для себя. Вы, словно говорил он, посягаете на мою территорию.

Местные жители пробудили в нем желание убивать.

Дверь, закрывающаяся на задвижку, вела в тесную каморку. Тереза опустилась на корточки, чтобы получше ее осмотреть. Там не было ничего, даже окон: только в зазор между досками снаружи пробивалась темная зелень леса. Сверху донизу стены покрывали рисунки, вырезанные по дереву, изображавшие животных, растения и человеческие фигуры. Подобравшись поближе, чтобы рассмотреть их, Тереза заметила, что одна из досок отходит от остальных. Это был лаз наружу. Она огляделась по сторонам. Что-то в этом нетронутом помещении было не так. Андреас не позволил себе захламить эту каморку, как остальное жилище. В этой пустоте было нечто торжественное.

Выйдя из каморки, она продолжила осмотр. В углу самой большой комнаты стоял почерневший от пламени стол. На стенах и потолке тоже виднелись следы пожара. Некоторые книги, пострадавшие при пожаре, напоминали обугленные головешки, остальные сгорели только наполовину, словно кто-то подоспел вовремя, чтобы потушить пламя.

Тереза подошла поближе и, надев перчатки, взяла в руки тетрадь. Удивительно, но внутри оказались упражнения по письму: простые, незамысловатые. Чья-то неумелая рука выводила на бумаге знаки, а может, и буквы. Всего-то несколько страниц, а дальше — чистые листы. Остальные книги были пособиями по начальному обучению.

Одна из книг упала на пол. Подняв ее, Тереза с удивлением обнаружила, что это томик стихов. Оттуда выскользнул еще не до конца засохший дубовый лист.

Кто-то обучал Андреаса чтению и письму? Кто-то с ним разговаривал? Быть может, Вальнер?

Тереза заметила Марини, застывшего на пороге еще одной комнаты. По выражению его лица Тереза догадалась, что то, что задержало ее людей во время штурма, находится именно там.

Непросто было сделать эти несколько шагов. Взяв себя в руки, Тереза приблизилась.

В щели между досками пробивался солнечный свет. В глубине помещения на стуле виднелась чья-то фигура.

Тереза рассмотрела только неясные очертания. Марини с силой выбил одну из досок, чтобы впустить свет.

Все застыли. Только пыль, подсвеченная солнечными лучами, кружилась в спертом воздухе. Тереза почувствовала, как к ней подошел Кнаус.

— Да это же человеческие останки! — выдохнул тот.

Перед ними сидел ветхий скелет, изъеденный временем. На кое-где почерневших костях, покрытых слоем пыли, покоилось то, что убийца отнял у жертв. В ногах скелета стояла миска с остатками пищи.

— Не совсем так, — произнесла Тереза, проклиная свой опыт. — Это останки ребенка!

64

Ребенок. Еще один.

Два ребенка, о которых ничего не известно: первый вырос и стал убийцей, а второй, безымянный, превратился в скелет. Третьего отняли у матери, и только Бог знает, где его искать в этом лесу.

Дети. Они оказались в центре этой круговерти не только смертей, но и надежды: дети, которые не сдаются и продолжают любить, несмотря ни на что.

С тех пор как я попала в долину, мне хочется отвесить нижайший поклон жизни.

Поклониться ей за несгибаемую стойкость даже в кромешной тьме и безнадеге.

В ней сила, а мы лишь винтики в ее руках.

Антонио Парри проводил опись останков. Скелет находился все в том же положении, в котором его обнаружили.

Отойдя в сторонку, Тереза наблюдала за судмедэкспертом. Она понимала, что инвентаризация костей обычно включает описание места обнаружения, его осмотр и, наконец, соображения о происхождении останков. Это означало, что Парри придется провести не один час, согнувшись в три погибели над каждой частицей того, что когда-то было человеком.

Таким количеством времени Тереза не располагала. Парри это отлично понимал, поэтому при первой же возможности он передаст ей всю информацию, полученную во время первичного морфологического анализа.

Тереза не рассчитывала, что это поможет ей напасть на след похитителя, но больше надеяться было не на что: с момента похищения прошло пятнадцать часов, но, несмотря на то, что поиски не прекращались ни на минуту, похититель с младенцем словно провалились под землю.

Наконец Парри обернулся и позвал ее. Тереза подошла к нему, стараясь держаться подальше от останков. Взглянула на скелет, пытаясь представить себе ребенка. Нелегкая задача, от которой нельзя уклониться, добровольная пытка, чтобы не опускать руки и продолжать поиски.

— Видимо, останки не раз переносили, — сказал врач. — Сомневаюсь, что имело место какое-либо захоронение — в полости позвоночного канала отсутствует грязь. На крупных костях я нашел следы от укусов животных, появившиеся после скелетирования.

Тереза кивнула. Тело не захоронили, видимо, потому, что Андреасу были чужды понятия о религии, даже самые примитивные. Или же для него скелет все еще был жив. Около скелета недавно оставили еду: поджаренный кусок мяса, еще розовый внутри, и горсть нечищеных орехов.

— Как видишь, кто-то проделал отверстия в костях и связал их леской, — проговорил Парри.

— Он пытался собрать их воедино, чтобы скелет не распадался, — пробормотала Тереза.

Этот поступок вызывал у Терезы не омерзение, а, скорее, грусть. Кто-то всеми силами пытался слепить останки и вдохнуть в них жизнь. Кто-то, кто воспринимал жизнь и смерть иначе, чем обычные люди. Кто-то, кто, несмотря на все выпавшие ему испытания, любил этого ребенка и продолжал любить то, что от него осталось.

Тереза видела в этом не извращение, а высшую степень обожания, трогательную потребность не отпускать от себя неисчезавшую любовь. С жалкими останками, на которые нельзя было смотреть без содрогания, Андреаса связывали прочные узы.

— Думаешь, он его хорошо знал? — спросил Парри.

Тереза взглянула на судмедэксперта.

— Он его любил. Уверена, в этом случае убийца кто-то другой. Он, наоборот, старался оживить останки.

— Если труп все время подвергался воздействию воздуха и влаги и не был захоронен, как я предполагаю, то процесс разложения прошел быстрее, чем обычно, — продолжал врач. — Учитывая полное отсутствие жировоска и сухих мягких тканей, рискну предположить, что он умер лет двадцать-тридцать назад. После лабораторных и рентгеновских исследований я смогу назвать более точную дату.

Слишком много лет, подумала Тереза. Вероятно, слишком много лет прошло, чтобы оставалась надежда выяснить, кому принадлежало это тело.

— Ты можешь определить пол и возраст?

— Вертикальный лоб, узкая лобковая зона, отсутствие дуги позвонка… Европеец мужского пола. Довольно молодой.

Тереза, не отрываясь, смотрела на скелет.

— Насколько молодой?

— Вторые моляры полностью не прорезались.

Тереза почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Слова судмедэксперта лишь подтверждали то, что пришло ей в голову, когда она взглянула на останки и прикинула в уме возможный возраст. Ее правота отозвалась спазмом в желудке.

— Не больше двенадцати лет, — продолжал врач, — но, отталкиваясь от размера костей, я бы сказал, лет десять-одиннадцать. Следов травм я не обнаружил.

На какое-то время оба умолкли.

— Я уже взял образцы для анализа микроскопических изменений костей, — пояснил Парри, передавая чемоданчик с пробирками своему помощнику. — И немедленно пошлю их в лабораторию. Так что первые результаты скоро будут у тебя. Я повожусь тут еще часик-другой, а потом можно будет увезти останки.

— Как думаешь, когда можно будет сделать анализ на химические вещества? Хочу знать, от чего он умер.

— Сейчас сниму череп, чтобы передать в лабораторию еще и образцы тканей жертв. А потом приступим к твоему анализу.

— Спасибо, Антонио.

Тут Марини, стоявший около обгорелого стола, подозвал ее к себе.

— Комиссар, кажется, я нашел кое-что интересное.

65

И действительно: среди сгоревших предметов и наполовину обугленных книг Марини удалось отыскать нечто интересное. Это была рукописная тетрадь, где каждой заметке предшествовала дата. Последняя была сделана 20 сентября 1993 года.

Записи велись на немецком. Того, что осталось у Терезы в голове от уроков немецкого в школе, было явно недостаточно, чтобы уловить смысл написанного.

— Ты говоришь по-немецки? — спросила Тереза инспектора.

— Почти нет, могу только пару слов связать.

— Кнаус, подите-ка сюда! — позвала она полицейского. — Вы тут все двуязычные, — сказала она, указав на дневник. — Будьте добры, переведите мне вот это.

— Сейчас?

Тереза изумленно посмотрела на него. Просто удивительно, как этому человеку удается найти нужное слово, вроде бы вполне невинное, чтобы довести ее до белого каления?

— А как вы думаете? Или хотите взять его домой и насладиться чтением вечером у камина?

С запозданием уловив иронию в ее голосе, Кнаус достал из кармана куртки очки, вздохнул и склонился над тетрадью.

— Похоже на дневник.

— Мы это уже поняли по датам.

Тереза ждала с возрастающим нетерпением, когда же он осилит несколько строк и поймет, в чем суть. Но тот пролистывал страницы вперед, затем с задумчивым видом возвращался назад, перечитывая одно и то же снова и снова.

— Какие-то трудности? — не выдержав, спросила она.

— Не понимаю, — пробормотал Кнаус.

— Ну так позовите кого-нибудь из своих людей! Кто-то же в состоянии это прочесть!

Кнаус оторвал взгляд от текста.

— Прочесть-то я могу, комиссар.

— Так в чем же дело?

— Дело в том, что тут написано. Похоже на какой-то эксперимент.

У Терезы пропало желание шутить.

— Читайте вслух! — скомандовала она.

Кнаус заскользил пальцем по строкам.

— «Объект Альфа пытается взаимодействовать с объектом Омега, несмотря на пассивное состояние и отсутствие интереса со стороны последнего. Заторможенность моторики у Омеги теперь вполне очевидна. Он все время находится в горизонтальном положении, не приближаясь к…» Тут неразборчиво… «К своей ежедневной порции», — Кнаус сделал паузу и посмотрел на Терезу: — Речь идет о животных?

— Нет, о детях, — без колебаний ответила Тереза. Заметив неуверенность на лице полицейского, она приказала: — Читайте дальше.

— «Удивительно, но Альфа не отбирает порцию Омеги, а наоборот, придвигает поближе, вероятно, это первые признаки зарождающейся дружбы».

В помещении повисла тишина, все оставили свои дела и слушали Кнауса. Взглянув на окружающих, Тереза сразу же заметила на их лицах выражение отвращения и неприятия. Теперь все смотрели на скелет, застывший в вечном ожидании, другими глазами.

«Наконец ты дождался», — подумала Тереза. Спасение пришло, но слишком поздно.

— «Сомневаюсь, что ребенок осознает, что растет в заключении. Ему неведома иная жизнь, — продолжал Кнаус. — Но подсознание не обманешь, оно подталкивает его к смерти».

Тереза невольно выдохнула от охватившего ее напряжения. Эпилог, который находился у них перед глазами, был очевиден. Но мурашки, пробегавшие по рукам всякий раз, когда она, наклоняясь, касалась страниц, говорили о том, что до конца этого кошмара еще далеко.

— Читайте про последний день, — попросила она Кнауса.

Полицейский согласно кивнул. Тереза заметила, как расширились его глаза от последних строк. Он поднял на нее взгляд, затем отвел в сторону. Узнав про последние планы Вальнера, Тереза покинула помещение. Ей срочно нужно было выйти на воздух, чтобы ветер высушил готовые скатиться с ресниц слезы, а время утихомирило бешено стучавшее сердце.

66

Вне этих ужасных стен дышалось легче. К Терезе подошел Марини. Видимо, все никак не мог взять в толк, когда к ней лучше не приближаться.

Она не дала ему возможности открыть рот.

— По мнению Парри, это мальчик, — сказала она. — Лет одиннадцати. Возможно, смерть наступила по естественным причинам. Пока непонятно, осуществил Вальнер свой замысел или нет, — добавила она, понимая, что последней фразой старалась приободрить саму себя.

— Кем нужно быть, чтобы так поступить с детьми?

— Видимо, Вальнер недалеко ушел от своего отца. У него не было совести — в привычном понимании этого слова. Нужно поискать в окрестностях — может быть, тут есть его могила. Похоже, он провел с детьми немало времени, хотя еще предстоит выяснить, что он с ними делал.

Марини огляделся вокруг.

— И что это была за жизнь? — спросил он.

— Ну, без излишеств, конечно, но намного лучше, чем на скамье подсудимых или в тюрьме, — ответила Тереза. — Иногда ему приходилось спускаться в деревню. За покупками и лекарствами. Вальнер говорил на двух языках, у него было время потренироваться в этом сарае. Постарайся узнать, может, кто-то из местных его помнит или когда-то встречал. Нужно выяснить, кому принадлежит скелет. Мальчик был на три-четыре года младше Андреаса Хоффмана и не из приюта.

— Те фотографии Вальнера, что мы нашли, слишком нечеткие.

— Меня больше беспокоят не фотографии, а местные, которые не слишком-то хотят с нами сотрудничать.

— Не думаю, что они станут покрывать преступника, который спускался в долину лет тридцать назад.

— Ты не понял — они покрывают самих себя. Общину. Кучку людей и собственный покой, если таковой имеет место. С одиночками тут не церемонятся.

— Я скоро вернусь.

Тереза взглянула на солнце, клонившееся к закату. Из сарая вышел помощник Парри с металлическим контейнером в руках, внутри которого находился череп.

Где-то в лесу, на горном склоне, возвышавшемся над равниной, на которой стояла Тереза, друг за другом взмыли вверх стайки птиц, словно их напугал беззвучный выстрел. На какое-то мгновение небо в этом месте почернело.

Тереза замерла на месте, не в силах пошевелиться. Уже знакомое ощущение приковало ее к земле, она вперилась взглядом в этот участок на горном склоне. Она почувствовала, что Андреас за ней наблюдает. Он спрятался наверху и шпионил за ними. Тереза спрашивала себя, что толкнуло его на такой риск.

Ответ в маленьком цинковом гробу пронесли у нее перед глазами.

Наконец она поняла, что защищал Андреас от надвигавшегося на него внешнего мира: не свою берлогу, а единственные в его жизни узы. Каким-то образом он почувствовал, что рискует их потерять.

— Он начал убивать, потому что ощутил угрозу со стороны стройки, — сказала Тереза. — Он испугался, что у него отберут друга. Именно это толкнуло его на преступления.

— Но этот мальчик умер много лет назад, — возразил Марини.

Тереза взглянула на горы — туда, где в небе кружили птицы. Мальчик был там.

— Думаю, он не понимает, что такое смерть, — пробормотала она. — Он видит в жизни и смерти причинно-следственную связь. Он это понял, наблюдая за природой. Что же происходит потом, можно ли проснуться ото сна, сжирающего тело… Об этом он мог только догадываться, как догадываемся и мы с момента сотворения мира — как строили догадки первобытные люди, затем древние египтяне и так далее. Поэтому он и пытался разбудить товарища. Теперь, впрочем, он не одинок. Он выбрал себе наследника.

67

Поиски переместились на новый участок склона, который указала Тереза. Люди прочесывали местность, взбираясь наверх тесными рядами. От их внимания не ускользнула бы даже пылинка.

В случае обнаружения преступника им было приказано остановиться и дожидаться прибытия комиссара. Тереза опасалась реакции Андреаса, когда тот почувствует себя в ловушке, но еще больше она опасалась, что ей не удастся установить с ним контакт.

Она перебазировалась из долины на плоскогорье, где была оборудована вертолетная площадка.

Потеплело, и небо оставалось ясным. Мысли Терезы все время возвращались к ребенку. В момент похищения на нем был теплый комбинезон, надежно защищавший от холода. Поэтому мороз ему не страшен, но он наверняка страдает от жажды и голода. Как отреагирует Андреас на непрекращающийся плач?

Тереза постоянно думала о дневнике Вальнера. Записи обрывались в сентябре 1993 года, дальнейшее развитие событий было покрыто мраком неизвестности. Только один факт не вызывал сомнений — ребенок Омега погиб, а Альфа выжил и продолжал существовать в своем убежище рядом с единственным знакомым ему существом, которое безжалостное время превратило в скелет.

В кармане Терезы завибрировал телефон. Это звонил Марини из полицейского участка Травени.

— Что-нибудь нашел? — спросила она.

— Нет. Я поднял все архивные записи. За последние тридцать лет в долине не пропадали дети. Ни одного заявления об исчезновении ребенка. Я даже звонил в город, в городскую библиотеку: в газетах интересующего нас периода нет никаких упоминаний о таких случаях.

Тереза боялась, что личность Омеги так и останется тайной. Однако, возможно, к разгадке их приведет не прямая и очевидная дорожка, а одна из тех невидимых тропинок, что надежно скрыты от посторонних глаз.

— Думаю, я знаю человека, который может нам помочь, — произнесла она. — Жди меня в участке.

Закончив разговор, она знаком попросила пилота ее дождаться. Лопасти вертолета уже набирали обороты.

Когда они взмыли в воздух, Тереза увидела под собой лес во всей его красе: необъятный зеленый океан, перемежающийся гигантскими белыми волнами в глубоких ущельях.

Андреас с младенцем были где-то там, внизу. Оба в плену страха. Оба нуждались в помощи.

68

Казалось, в церкви собралась вся деревня. Травени собственной персоной склонила голову пред алтарем. В первом ряду, встав на колени, Глория Санфильк и Матиас молились о том, чтобы маленький Маркус вернулся домой живым и невредимым.

Внутри церковь освещалась мерцающими свечами. Воздух отяжелел от дыхания сотен людей, дыма кадил и затхлого запаха старинных фризов.

— Почему вы хотите с ним поговорить? — шепотом спросил Марини.

Тереза не посвятила его в свои планы. Последние полчаса она провела, разговаривая по телефону с Паризи, чтобы узнать, как продвигаются поиски.

— Останься здесь, — попросила она. — Будет лучше, если я сама к нему подойду.

Тереза пробежалась взглядом по склоненным головам. Увидев нужного человека, она направилась прямиком к нему. Тот сидел, уперев локти в колени, с опущенной головой и закрытыми глазами. Рядом с ним на скамейке лежала фетровая шляпа с перьями.

— Доктор Ян? — тихонько позвала Тереза.

Тот удивленно поднял на нее глаза.

— Можно с вами поговорить?

— Конечно.

Ян перекрестился и, отвесив поклон, последовал за ней на паперть.

— Какие новости? Вы нашли его? — спросил он.

Тереза решила не ходить вокруг да около.

— Нет. Никаких подвижек в поисках, — проговорила она.

Ян на мгновение закрыл глаза и тяжело вздохнул. Казалось, он сильно устал и как-то сразу постарел.

— Но мы нашли в заброшенном сарае вот это, — сказала Тереза, протягивая ему дневник Вальнера в прозрачном пакете.

Ян взглянул на дневник.

— Что это? — поинтересовался он, надевая очки.

— М-м… Описание эксперимента, — ответила Тереза. — Эксперимента над двумя детьми, которых похитили и удерживали в неволе здесь, в горах.

Тереза заметила, как врач вздрогнул.

— Здесь?! В Травени? Этого не может быть!

— Личность одного нам известна: это убийца и похититель, которого мы разыскиваем. А о втором неизвестно ровным счетом ничего. Я думала, вы сможете нам помочь.

— Я?

— Никто из местных не обращался к вам с просьбой сделать аборт? Речь идет о событиях тридцатилетней давности, но такие случаи, как правило, не забываются.

— Я никогда не занимался подобными делами. Совесть не позволяла.

— Я никоим образом не сомневаюсь в вас, доктор. Просто мне пришло в голову, что эта женщина могла бы родить, а потом избавиться от ребенка другим способом.

— И каким же?

— Отдать тому, кто пообещал сохранить ее тайну. Не припомните, в то время здесь не появлялся чужак, говоривший по-немецки?

Лицо Яна помрачнело.

— Комиссар, мы все говорим на двух, а то и трех языках. Мы все полукровки и гордимся этим. Бывает, конечно, встречаем в штыки пришлых, я этого не отрицаю, но никто бы никогда не отдал своего ребенка, особенно чужаку. В Травени не могло произойти такой жуткой истории. Как вы видите, люди здесь верующие.

— Вчера вечером в пабе вы говорили прямо противоположное, — возразила Тереза. — Вы сказали, что от детей часто отказывались, а то и вовсе делали так, чтобы те не появились на свет.

— Людей на это толкал голод. В том не было ничьей вины. Но это было давно, очень давно. В далеком и тяжелом прошлом.

— Может, тяжелое прошлое аукнулось лет тридцать назад? Вы так не думаете?

— Нет, комиссар, совершенно исключено, — сдержанно ответил врач. — Найдите ребенка и сделайте так, чтобы монстр, укравший его у матери, предстал перед земным или перед высшим судом. Но ради Бога, не тратьте здесь попусту свое время. Ни в настоящем, ни в прошлом вы не найдете у нас ни виновника, ни способа вернуть Маркуса домой. — Затем, указав на церковь, он добавил: — Помо́литесь с нами?

Тереза подняла глаза на позолоченное распятие, поблескивавшее наверху шиферной крыши.

— Моя молитва — это моя работа, доктор, — ответила она, опустив дневник в сумку. — Мне пора возвращаться на место поисковой операции.

— Да поможет вам Бог! — попрощался с ней Ян, приподняв шляпу.

Тереза смотрела ему вслед. Казалось, врач раздавлен горем: он шел, сгорбившись сильнее, чем обычно.

К ней подошел Марини.

— Получили ответы на свои вопросы?

— Еще нет.

— И что будем делать?

— Копнем поглубже.

69

Темнота обволакивала биение их сердец, словно влажное лоно. Впервые за много лет он ощущал рядом живое дыхание.

Снизу пахло землей. С каменных стен сочилась вода, и плач ребенка сливался со звуком капели. Он принес его в безопасное место, где их наверняка не найдут преследователи. Вокруг было темно, и поэтому он прижимал к себе младенца покрепче, чтобы тот не боялся, ощущая тепло его тела.

Со временем он научит его не пугаться темноты и закрытых помещений, горных пиков и глухих ущелий, но сейчас учиться предстояло ему: нужно было понять, как успокаивают младенцев. Он видел, как это делают женщины в деревне, и пытался воспроизвести плавное покачивание рук и ласковые звуки, слетавшие с губ. Вот только из его рта выходило глухое мычание.

Намочив краешек ткани, он поднес его ко рту младенца. Раздалось жадное чмоканье. Он не видел лица ребенка, но знал, что тот уже различает его голос, заслышав который, сразу же перестает плакать.

Детский плач с ним что-то делал. Внутри, в груди, там, где мощная мышца качает по жилам жизнь, все как бы ускорялось. Хотелось немедленно взять младенца на руки и прогнать прочь его страхи. Он понимал, что все живые существа были маленькими, даже он. И в такие моменты он задавался вопросом, а кто успокаивал его плач и прогонял его страхи? Какое лицо оберегало его сон над колыбелью?

Этого он вспомнить не мог и снова ощущал себя одиноким.

70

Что со мной станет, если мы так и не отыщем ребенка или лес вернет только его бездыханное тельце?

Я боюсь, этот страх вытеснил все остальные мои опасения. Я могу выдержать все, но не потерю еще одного ребенка.

Поиски, не прекращавшиеся до прихода темноты, не дали результатов. С момента похищения прошли почти сутки. Тереза не могла поверить, что еще недавно наблюдавший за ними Андреас растворился в воздухе. Даже собаки не могли взять след. Ей даже вообразить не удавалось, как он перемещается по горам с младенцем. В то, что он оставил ребенка одного в ущелье, верить не хотелось: кому, как не Андреасу, знать, сколько опасностей таит в себе лес. И такую ценную для него крохотную жизнь он бы не стал без крайней нужды подвергать неоправданному риску.

А если я ошибаюсь? Если я идеализирую убийцу?

Об этой возможности Тереза предпочитала не думать. Сейчас, как никогда, ей хотелось верить в собственные силы, несмотря на усталость и растерянность, которые то и дело давали о себе знать. Она настойчиво оборонялась от капризов тела и разума, совершенно их игнорируя. Тень, опустившаяся на лес, изменила его очертания: сейчас было неподходящее время для сомнений и страхов.

— Комиссар, все собрались, — доложил Паризи.

Тереза вошла в кабинет для совещаний в полицейском участке Травени. Кроме ее сотрудников и людей Кнауса, там находились представители гражданской обороны, альпийских спасателей и охотников. На столе громоздились всевозможные географические карты зоны поисков.

Территория размером в сорок квадратных километров была разбита на квадраты. Восемьдесят человек, сменяя друг друга, с утра до вечера прочесывали округу дюйм за дюймом. Поиски прекращались только с приходом темноты, да и то по независящим от людей обстоятельствам. Главный следователь и префект были единодушны: нельзя подвергать опасности жизни одних людей для спасения других. Если бы решение пришлось принимать Терезе, она вряд ли бы руководствовалась тем же принципом.

— Где Марини? — спросила она у Де Карли.

— Я его давно не видел, комиссар.

— Господи, так позвони ему!

— Уже звоню!

Главный следователь Амброзини начал совещание. Для Терезы было сущим мучением выслушивать подробный отчет о целом дне безрезультатных поисков, но еще больше ее раздражал временный перерыв в операции. Впереди ее ждала длинная ночь — двенадцать часов тьмы и вынужденного бездействия.

Слишком много для нее и для младенца.

Вскоре от волнения она перестала воспринимать слова Амброзини, которые испарялись из ее головы, как капли влаги с раскаленной поверхности. Тереза обернулась и посмотрела в окно. Деревня не спала. Ее старинные темные улочки змеей опоясывала вереница огней. Процессия уже начала исчезать из виду. Сотни жителей собрались около средневековой башни на главной площади, и в руках у каждого горело по свече.

На площади молились о ребенке, в то время как в этой комнате пытались найти способ вернуть его домой. Видя эти огни и склоненные головы, Тереза почувствовала, как в ней закипает злость.

Жители Травени в который раз упустили шанс реабилитировать себя в ее глазах. Никому из этих людей не пришла в голову мысль участвовать добровольцем в поисках, организованных полицией. Они предпочли собираться спонтанными группами вдали от тех мест, где, по мнению Терезы, мог прятаться преступник.

Она так надеялась, что им повезет и они вернутся с ребенком на руках, но этого не произошло. Ситуация приняла гротескный оборот, когда вертолету пришлось оставить место поисков, чтобы вызволить добровольцев, недооценивших опасность и застрявших на слишком крутом горном склоне.

Вереница огней под аккомпанемент приглушенного пения скрылась в глубине улицы. Казалось, процессия погрузилась в темное море, которое затягивало ее все глубже и глубже.

Подходящее зрелище для этого расследования, подумала Тереза. Испорченные нравы под налетом благопристойности господствовали тут слишком долго.

Тереза снова взглянула на карту, висевшую на стене. Маленькое зеленое пятно в реальности протянулось на много километров — от долины до границы, очерченной цепью неприступных гор. Обширная, порой непроходимая территория, перемежающаяся опасными, скрытыми растительностью ущельями в тех местах, где земля словно расступалась.

Вдруг оживившись, Тереза поднялась с места.

Поверхность. Мы ищем на поверхности. Поэтому создается впечатление, что он как сквозь землю провалился.

— Нужно сменить тактику, — перебила она Амброзини. Тот удивленно посмотрел на нее. — До сих пор мы не добились результатов, — пояснила Тереза. — Если будем продолжать в том же духе, только потеряем время, которого у нас нет.

— Но мы делаем все возможное, — вмешался префект.

Тереза взглянула на него.

— Мы делаем все неправильно, — произнесла она, ткнув пальцем в карту. — Это его мир, а не наш. Мы сильно заблуждаемся, полагая, что можем поймать его на территории, которую он знает как свои пять пальцев. Мы тут и трех шагов спокойно не можем ступить.

— Мне кажется, вы преувеличиваете, комиссар. Наши люди прекрасно подготовлены.

— Вот именно — люди!

— А он, по-вашему, не человек?

— Не в привычном понимании. Если мы не начнем думать, как он, не поменяем тактику — мы его не найдем!

— Похоже, мы говорим об охоте на зверя, — проронил Амброзини.

— Да, у него хорошо развиты звериные инстинкты, — ответила Тереза. — Благодаря им он и выжил.

— Так что вы предлагаете, комиссар? — поинтересовался префект.

Тереза взглянула на карту.

— В свой дом он уже не вернется. Мы вторглись в его владения, и он больше не чувствует себя в безопасности, но далеко он тоже не уйдет. — Она очертила пальцем часть местности. — Вот его территория.

— Может, лучше сменить место поисков?

— Нет! Он никогда не бросит самое дорогое, что у него есть.

— Вы имеете в виду скелет?

— Я имею в виду друга. Единственного в жизни. Хоффман хочет, чтобы ребенок занял место этого друга, естественно, не прямо сейчас, а когда придет время.

— Почему вы так уверены в своих словах?

Тереза ничего не ответила. В другой ситуации она бы сомневалась в каждом слове. Но не сейчас.

— Мы должны подключить к поискам команду спелеологов, — вместо этого произнесла она. — Думаю, он прячется под землей.

— В гроте, как медведь?

Тереза не обратила внимания на иронию префекта.

— Именно как медведь, — ответила она. — Однако он выбрал не обычную пещеру: так бы его быстро нашли. Думаю, нужно искать более глубокое укрытие.

Повисшее молчание разделило присутствующих на тех, кто одобрил ее предложение, и на тех, кто счел ее сумасшедшей.

— Мне кажется, это отличная идея, — высказался Амброзини. — Стоит пойти и этим путем.

— Морфологию ландшафта я досконально не знаю, — сказал Кнаус, — но у спасателей должны быть контакты людей, которые могут помочь.

— Да, мы проводили спасательную операцию вместе с командой спелеологов из Бернбурга. Правда, в другой долине, — подтвердил спасатель.

— Вызывайте их, — проговорила Тереза. — Может, хотя бы этой ночью мы продвинемся на шаг вперед.

71

В лесу вокруг Травени гротов не было. Единственным природным укрытием, которое подходило под описание Терезы, была расщелина между двумя ребрами на горном склоне. Щель в горной породе, темный двенадцатиметровый колодец с запахом влажной гнили. Со временем он полностью зарос, и слой земли соскользнул вниз, образовав практически отвесную тропинку. Широкое днище устилали корни и известняк.

— Неужели он спустился туда с ребенком? — спросил Паризи.

При виде этой хранившей зловещее молчание впадины у Терезы закружилась голова. Однако ее сомнения развеяли выхваченные из темноты светом фонарей отпечатки ног на снегу, похожие на виденные ими ранее, и обломанные ветки кустарника. Кто-то туда недавно спускался.

— Чтобы проверить, придется спуститься, — ответила она скорее себе, чем Паризи.

Было непросто решить, кто пойдет первым. Применить оружие они не могли, а внизу их мог поджидать убийца, готовый наброситься на любого, кто к нему приблизится. Перед Терезой стояла дилемма — единственным человеком, которого она бы с радостью послала вниз, была она сама, но из-за ее физического состояния это было невозможно. До сих пор ее занимало лишь, как отыскать Андреаса, но, когда это произойдет, перед ними встанет другая, еще более сложная задача: как установить с ним контакт. На стандартные техники ведения переговоров рассчитывать не приходилось: его мозг устроен иным, неизвестным образом.

Тереза взглянула на Паризи. Профессиональный спелеолог обвязывал вокруг него страховку. Экипировка должна была облегчить спуск вниз и удержать в случае падения. Чтобы не выдавать своего присутствия, они вели приготовления при приглушенном свете фонаря. Паризи предстояло медленно спуститься вниз и поискать следы присутствия Андреаса. Он был самым сильным, самым подготовленным среди них. А то, что он владел боевыми искусствами, было как нельзя кстати в случае нападения.

Тереза снова спросила себя, куда запропастился Марини — на этот раз скорее с тревогой, чем с недовольством. Его никто не видел после ужина, а мобильный был недоступен. Хотя он недолго работал в ее команде, такое самовольное отсутствие было на него не похоже.

— Все готово, — сообщил спелеолог. На каску установили микрокамеру для наблюдений.

— Найди его, — проговорила Тереза, обращаясь к Паризи. — И немедленно возвращайся наверх.

Ее подчиненный улыбнулся.

— Комиссар, я мигом.

Она похлопала его по плечу. В душе ей не хотелось его отпускать.

— Только без глупостей, Паризи. Герои, как правило, долго не живут.

— Да уж, комиссар, вы умеете подбодрить.

Она улыбнулась ему в ответ.

— Вперед, — скомандовала Тереза, отступив от Паризи на шаг. Теперь ее больше всего интересовали изображения со дна колодца. Ей хотелось понять, где прячется Андреас, где находится ребенок и как к нему подобраться, чтобы не разгневать «отца».

Однако из темной дыры не доносилось ни звука. Тереза старалась не обращать внимания на гнетущую тишину и отсутствие детского плача, гоня мысль, что это не к добру.

Тем временем Паризи спускался. Уже через метр-другой микрокамера зафиксировала звериные кости. Они висели на толстых корнях, устилавших стены колодца. Вне всяких сомнений, их кто-то туда повесил: точь-в-точь как те тотемы из костей, которые они обнаружили вблизи заброшенного сарая и на окраине леса. Это место было логовом.

В последующие минуты вся команда, затаив дыхание, наблюдала за сменой черно-белых изображений на экране.

У Терезы завибрировал телефон. На дисплее высветилось имя судмедэксперта. Он тоже работал не покладая рук. Тереза отошла на несколько метров, чтобы ответить, не сводя глаз с черной дыры колодца.

— Слушаю, Антонио.

— Готовы результаты химического анализа, который ты просила сделать. Поэтому я решил тебя сразу же набрать.

— И правильно сделал.

— Я нашел в костях следы цианида. Мальчик умер от отравления.

Тереза не произнесла ни слова. Все-таки Вальнер осуществил то, о чем писал в дневнике.

— Тереза?

— Я здесь.

— Это еще не всё.

Разговаривая с Парри, Тереза видела, как Паризи выбрался наверх. По неторопливым движениям полицейского и тех, кто ему помогал, она сделала вывод, что в колодце никого нет.

Андреас оставил свое логово. Почувствовав опасность, он решил сменить убежище: так делают животные, кочуя с детенышами с места на место.

— Повтори-ка еще раз! — попросила она Парри.

— Галенит и цинковая соль, — повторил судмедэксперт. — Надеюсь, это тебе поможет.

И это действительно было так.

— Теперь я знаю, где его искать.

72

— Я сожалею, инспектор, но в стены нашей обители не проникает сигнал сотовой связи.

Массимо оторвал глаза от дисплея телефона. Смотревшая на него женщина, вопреки его ожиданиям, оказалась довольно молодой для своего сана. Ее лицо без грамма косметики выглядело сонным. Однако в черных блестящих глазах сквозило внимание и любопытство с оттенком настороженности.

Инспектор вспомнил, что уже видел ее на празднике святого Николая. Он протянул руку, женщина ответила мягким, но уверенным рукопожатием.

— Простите за столь поздний визит, — начал Массимо.

Настоятельница слегка кивнула головой.

— Меня предупредили, что дело не терпит отлагательств, — ответила она.

— Это действительно так. Речь идет о важной проверке.

— Я вас внимательно слушаю.

Пробежавшись глазами по комнате, Массимо остановил взгляд на дверном проходе. Массивная дверь была заперта на внушительный засов из кованого железа. Все в этом монастыре было старинным, за исключением проживавших в нем монахинь.

— Я здесь по поводу «колеса подкидышей», — сказал он. — Мне нужно знать, до какого времени оно работало и что происходило потом с брошенными детьми.

Сестра Агата удивленно на него посмотрела.

— Инспектор, «колесо» давным-давно закрыли.

— Понимаю, однако дело, которое я расследую, уходит корнями в прошлое.

— Вы хотите найти в монастыре ответы на интересующие вас вопросы?

— Я на это надеюсь.

Она улыбнулась.

— Ну, что ж, желаю удачи, — ответила она, — но боюсь, это будет затруднительно. Монастырь — место молитв.

— И все же, если вы не против, я хотел бы попытаться.

— Конечно.

— Мы нашли в лесу около Травени, в тридцати километрах отсюда, человеческие останки.

Настоятельница нахмурилась.

— Я знаю эту деревню, — произнесла она. — Чьи останки?

— Мальчика, довольно маленького. О нем ничего не известно.

Сестра Агата перекрестилась.

— Какой ужас! — пробормотала она.

— Он родился приблизительно в тысяча девятьсот восемьдесят втором году, — сказал Массимо. Именно в восемьдесят втором в дневнике Вальнера появились первые упоминания о ребенке Омега, впрочем, без уточнений.

— Чем я могу быть вам полезной?

— Как складывалась судьба малышей из «колеса подкидышей»?

Женщина взглянула на дверь за спиной Марини.

— Теперь я вас понимаю, — ответила настоятельница, — но колесо уже давно не работает. Идемте за мной.

Шелестя длинной черной сутаной по каменному полу, настоятельница повела его по длинному коридору. Готические окна выходили на монастырский дворик, освещенный светом фонарей. Среди голых фруктовых деревьев блестела статуя печального ангела с опущенными крыльями.

Повернув засов, настоятельница распахнула дверь. Массимо приблизился и заглянул внутрь.

— В память о благом деле наших предшественниц мы ничего не стали менять, — пояснила настоятельница. — Вы можете войти, если хотите.

Массимо сделал несколько шагов вперед. В опрятной комнатке витал запах лаванды. Справа, у стены, стояла кровать с шерстяным одеялом и непритязательным постельным бельем из хлопка, из-под кровати выглядывал ночной горшок. Слева, под деревянным распятием, — стол и стул с соломенным сиденьем. На столе все еще лежала открытая книга.

— Вот это колесо, — сказала сестра Агата, указав на стену напротив. В железном вращающемся круге покоилась маленькая люлька с пеленками из тонкого льна, украшенными ручной вышивкой. Видимо, кто-то посвятил вышивке немало времени. Забота монахинь о никому не нужных душах тронула Массимо. Особенно бросался в глаза контраст со спартанской постелью смотрительницы.

— Колесо открывалось снаружи, — пояснила настоятельница. — Как только младенец оказывался в люльке, колесо поворачивали. Никто не видел, кто подбросил ребенка. Обычно в пеленках оставляли какие-то личные вещи, чтобы по ним можно было опознать младенца и забрать его назад.

Массимо поразила грусть, охватившая его, едва он переступил порог этой комнатки.

— Это «колесо подкидышей» установили во второй половине XVIII века, — продолжала сестра Агата. — С тех пор оно всегда работало, за исключением нескольких лет, когда его закрыли по указу фашистов. В пятидесятых колесо запустили вновь.

— И много было подкидышей?

— Не так много, как в городах, где индустриализация толкала работниц на такой отчаянный шаг. В наших краях женщин вынуждали к этому голод и нищета.

— Когда колесо закрылось?

Настоятельница кивнула в сторону книги, лежавшей на столе.

— Это последний журнал. Там должна быть дата.

Массимо подошел к столу и прочел:

— 18 октября 1972 года. Девочка.

— Ее звали Кларой. Она стала последним подкидышем в стенах нашей обители.

Массимо посмотрел на настоятельницу.

— И что дальше происходило с этими детьми?

— Две недели они находились в монастыре. Кормилица, приходившая из деревни, заботилась о питании, а сестры — обо всем остальном. Две недели мы молились, надеясь, что мать одумается, а потом ребенка передавали на попечение государства и определяли в какой-нибудь приют.

— Как это грустно, — произнес Марини.

— Я бы так не сказала. Эти дети избежали более тяжелой участи. Как видите, инспектор, ребенка, которого вы ищете, здесь никогда не было, а если бы и был, то из этих стен его сразу же передали бы в приют.

Массимо покинул монастырь в Райле в подавленном состоянии. Перед тем как уйти, он задержался, чтобы получше рассмотреть колесо. Над дверцей находилась голова дьявола, высеченная из камня: казалось, злые глазки следят за тобой повсюду, где бы ты ни стоял. Голову с острым подбородком венчали закрученные рога, из разинутой пасти торчали клыки. Эта страшная скульптура была последним предупреждением тем, кто собирался отказаться от ребенка.

«Церковь всегда сурова со всеми, кроме себя самой», — подумал Массимо.

Ему никак не удавалось избавиться от чувства дискомфорта, от которого его слегка подташнивало и сводило желудок.

Мысли о подкидышах взволновали его до глубины души. Тем более что все это происходило в недавнем прошлом.

Величие окружающей природы поразило Массимо с первого дня пребывания в долине. Казалось, это место — нетронутый рай, однако сейчас он понимал, что долина погрязла в постыдных тайнах. То был утраченный Эдем, отравленный тем, что Массимо называл «человеческим присутствием». Как, впрочем, и весь остальной мир. Но жители Травени отказывались смотреть правде в глаза даже наедине с собой. Почему бы не пойти на компромисс с действительностью, несовершенной и заслуживающей прощения? Ведь в этом нет ничего зазорного. Но вместо этого они возвели вокруг себя невидимую стену, отгородившись от тех, кто ставил под сомнение их честность, словно община была единым организмом и гнильца одного бросала тень на остальных. Массимо хотелось втолковать всем и каждому, что таким образом они превращаются в сообщников. Исключений из этого правила практически не было, зачастую требовалось немало времени, чтобы кто-нибудь решился обнародовать свое, отличное от других, мнение.

Но Массимо знал такого человека.

Он вдруг вспомнил о матери Лукаса Эрбана, о том, как отчаянно она защищала своего сына от полиции и от жителей долины.

Последних она обзывала лицемерами, намекнув, что в деревне полным-полно незаконнорожденных детей. Она бросила вызов круговой поруке, господствовавшей в долине.

Массимо снова заглянул в лицо дьяволу. Похоже, тот потешался над ним и его мыслями.

«Нет, дружок, ты смеешься не надо мной, а со мной», — подумал он.

Он решил позвонить комиссару, но ее телефон оказался выключен. В голове у Массимо зрела идея. Мать Эрбана что-то говорила о деревенских тайнах. Так почему бы с ней не побеседовать?

73

На скелете и на тканях жертв, которые Андреас прихватил с собой, Парри обнаружил частички цинковой соли и галенит — сульфиды цинка и свинца. Следы этих веществ присутствовали и на пище, оставленной у ног скелета: ими были перепачканы руки Андреаса.

Карьеры Осван, находившиеся на высоте около тысячи метров над уровнем моря, чуть выше линии Альпийского водораздела, напоминали лунный ландшафт.

Патрульные машины покинули лес и продвигались по дороге, петлявшей среди торчавших из снега каменоломен и оголенной горной породы. Тут и там по обочинам громоздились связки дров и остовы заржавевшей техники, напоминавшие в тусклом свете луны чьи-то останки.

В каменных пещерах находились шахты по добыче цинка и свинца. Галереи, пролегавшие на разных уровнях, чередовались с дренажными туннелями. Кнаус пояснил, что во время Первой и Второй мировых войн по ним перевозили продовольствие и боеприпасы.

Несколько десятков лет назад после обрушения породы шахты признали непригодными к использованию и закрыли. Из-за высоких затрат, которых требовала разработка месторождения, и низкого спроса на минералы это место опустело. Выстроившиеся в форме квадрата офисные помещения и постройки для обработки добытого сырья во время войны превратили в казармы. Возведенные на ровной поверхности среди величественной природы, из-за своих монументальных пропорций они казались уродливым шрамом на лице земли. Выбитые стекла делали их еще более заброшенными и оголенными.

Вход в шахту закрывала железная сетка. Побитая ржавчиной цепь, когда-то крепившаяся к крюкам в скале, валялась на земле. Вокруг виднелись отпечатки ног, не припорошенные снегом: следы вели внутрь.

Тереза попросила отодвинуть сетку и заглянула в темноту. Фонарик высветил туннель и убегающие вглубь рельсы.

— Внутри весь год держится одна и та же температура — где-то градусов девять, а влажность достигает девяносто восьми процентов, — пояснил Кнаус.

К ним подошли Де Карли с Паризи.

— Вы принесли то, что я просила? — спросила она.

— Да, комиссар.

Тереза отключила телефон, затем облачилась в желтый светоотражающий жилет и шахтерскую каску. Она решила, что в этот раз пойдет первой.

— А если и здесь мы ничего не найдем? — подал голос Кнаус.

На вопрос, который Тереза постоянно задавала себе с тех пор, как решила стянуть все силы к карьерам, был только один ответ: терять им нечего. Других зацепок не было.

Она снова посмотрела в темноту и на отпечатки обуви, терявшиеся в земном чреве. Следы могли быть старыми и принадлежать кому угодно. Из шахты не доносилось ни звука, за исключением шума капающей воды.

— Я же говорил, его здесь нет, — сплюнул на землю Кнаус.

— Заткни его, — прошипела Тереза Де Карли.

— Мы только зря теряем время, я…

Будучи слабее и ниже Кнауса ростом, она схватила его за капюшон куртки и с силой притянула к себе.

— Вы не сказали мне ни слова ни об активистах, ни об Эрбане, ни об этих карьерах, — бросила она ему в лицо. — Вам, Кнаус, сильно повезло, что у меня нет времени заняться вами всерьез, но я этого так не оставлю. Я всем сердцем верю, что я добьюсь, чего хочу. А хочу я трех вещей: спасти ребенка, найти убийцу и еще раз доказать всем, что таким, как вы, в полиции не место!

И с отвращением убрала от него руки.

Едва она выпустила пар, как воцарившуюся тишину прервал жалобный всхлип. Тереза расслышала его, несмотря на кровь, стучавшую в ушах, и учащенное дыхание. Обернувшись к туннелю, она услышала его снова: он доносился из темноты.

— Это детский плач, — произнес Паризи.

То был стон измученного голодом ребенка. Тереза немедля запахнула жилет и занялась приготовлениями.

— Вот ответ на ваш вопрос, — бросила она Кнаусу.

Де Карли протянул ей листы, которые она попросила распечатать. Аккуратно свернув, она засунула их в карман, не обращая внимания на дрожь в руках.

— Комиссар!

В свете прожекторов к ним бежала женщина. Она подоспела как раз вовремя.

— Кто ее сюда позвал? — раздраженно спросил Кнаус.

Тереза кивком попросила Де Карли передать ей еще один жилет.

— Я, — ответила она.

74

— Комиссар, она же вся на нервах. Она будет только мешать, — прошептал Паризи. — Как она себя поведет, если ситуация выйдет из-под контроля?

Глория Санфильк подбежала к ним. Вымокшие под снегом волосы облепили впалые щеки. Вопреки ожиданиям, Тереза не увидела в ее глазах ни отчаяния, ни усталости. Они горели таким неистовым огнем, что могли бы растопить тысячелетние ледники на горных пиках.

— Мой сын внутри? — спросила она.

— Да, — кивнула Тереза.

— Вы пойдете за ним?

— Мы пойдем за ним вместе. Вы не против?

Не колеблясь ни секунды, Глория уверенно кивнула.

Вероятно, она и сама не ожидала, что обладает такой силой и решительностью. Тереза спрашивала себя, на что готова мать ради своего чада, насколько далеко может завести материнское чувство — на головокружительные вершины или в бездонные пропасти?

— Это невозможно, — проговорил Паризи. Он был заметно взволнован. Тереза понимала его обеспокоенность явным нарушением всех процедур, которым они неукоснительно следовали не один год. Однако иного пути, по ее мнению, не было. Каждый должен был внести свою лепту и рискнуть самым дорогим, даже Глория.

— Я пойду к своему сыну! — твердо произнесла женщина, дав понять, что это не обсуждается.

— Глория, это вопрос безопасности, — вмешался Кнаус. — Твоей и Маркуса.

Из темноты снова донесся плач. Глория Санфильк вздрогнула и сделала шаг во тьму.

— Мой сын меня зовет, — произнесла она. — Разве не понятно? Он зовет меня.

— Глория… — пробормотал Кнаус.

Женщина обернулась, ища взглядом Терезу.

— Я слышу его здесь, — прошептала она, положив руку на грудь. — Я уверена, что и он слышит меня.

Тереза тоже в этом не сомневалась. Лучше кого бы то ни было она знала об этой неуловимой, скрытой связи — древней тайне, появившейся на свет вместе с человеком, а то и раньше. Оказавшись около пещер, она почувствовала, как печет рубец на животе, будто и она слышала ребенка нутром.

Тереза кивнула.

— Дайте ей жилет и каску, — распорядилась она.

— Но, комиссар…

Тереза подавила протест Паризи в зародыше, положив ему руку на плечо.

— Ты остаешься за главного, — сказала она, озабоченно глядя на площадку перед входом, освещенную прожекторами и заполненную полицией, военными и представителями гражданской обороны. Прибыли и две машины скорой помощи.

— Когда мы выйдем, не должно раздастся ни единого выстрела. Ясно?

Тереза подозвала к себе Де Карли и похлопала его по плечу.

— Он тоже жертва, не забывай об этом, — напомнила она.

— Не забуду, комиссар, — ответил агент. — Но если он что-то вам сделает, я…

— Все будет в порядке, если вы не наломаете дров.

Паризи через силу усмехнулся.

Тереза повернулась к Глории.

— Вы готовы?

Та, дрожа с ног до головы, кивнула.

— Держитесь на шаг позади меня и, что бы я ни попросила вас сделать, делайте не раздумывая.

— Хорошо.

Тереза посмотрела ей прямо в глаза.

— Даже если я скажу вам бежать прочь. Понятно?

— Да.

Хуго Кнаус отвел Терезу в сторону. Она даже на минуту прониклась к нему уважением за такую смелость.

— Глория — не агент полиции, — запротестовал он. — Вы понимаете, какую берете на себя ответственность? Она не готова к таким ситуациям.

— А кто готов?

— Комиссар…

— С ней ничего не случится.

— Откуда такая уверенность?

— Я прикрою ее собой.

Тереза подошла к Глории. Вместе они вошли в туннель.

75

Шум капающей воды эхом разносился по гулкому туннелю, сопровождая их шаги. У стен, предохраняя от обвала породы, стояли подпорки, понизу бежали ручейки, образовывая большие лужи. На километровой глубине под ними находились штольни, соединявшиеся между собой проходами и воронками для подъема руды. Когда-то воронки использовались для перевозки извлеченной породы из одного туннеля в другой, а теперь эти черные дыры могли поглотить тебя в любой момент.

Тереза слышала и свое дыхание, и биение сердца под курткой, но детский плач, звук, который ей хотелось услышать больше всего, почему-то умолк.

Дрожавший перед ними конус света оживлял блуждающие тени. Тереза спросила себя, как долго им еще спускаться в эту мокрую горную преисподнюю, и словно в ответ услышала всхлип. Ребенок был жив. За ее спиной простонала Глория — инстинктивная реакция на зов сына.

Туннель зигзагами уходил вниз. Не взяв с собой оружие, чтобы не рисковать понапрасну и в случае нападения не навредить ребенку, Тереза чувствовала себя слишком уязвимой.

Вдруг из темноты раздалось сиплое рычание, и они замерли на месте. От этого звука — получеловеческого, полузвериного — на какое-то мгновение в жилах застыла кровь. Нечто необъяснимое напугало их до глубины души и сковало тело.

Тереза медленно обернулась. Звук раздавался из другого туннеля справа. Луч фонаря осветил человеческую фигуру в нескольких метрах от них. Мужчина стоял спиной вполоборота. Он держал в руках сверток. Андреас Хоффман пытался что-то просунуть в рот ребенку. Заметив свет, он обернулся.

Луч бил ему прямо в лицо — наконец Тереза рассмотрела его глаза. Радужки были голубыми, как описывал Давид Кнаус. И зелеными. У Андреаса Хоффмана были разноцветные глаза.

Тереза подняла руки вверх, надеясь, что Глория повторяет ее движения. Человек перед ней снова зарычал, как дикий зверь. Он мог произносить отдельные слоги и повторять слова, но в данный момент находился во власти инстинкта.

Очень медленно Тереза сняла каску и положила ее на землю, чтобы свет не слепил Андреаса, но место вокруг него оставалось освещенным.

Ребенок снова захныкал, и Андреас постарался засунуть ему в рот то, что Тереза приняла за кусочек мяса. Казалось, он забыл об их существовании, словно что-то более важное захватило все его внимание. Тереза понимала, что он напуган, однако Андреаса беспокоило не их присутствие, а то, что ребенок отказывается от еды.

— Нет, — тихим голосом произнесла она.

Андреас снова обратил на нее свой взгляд. Борода и длинные волосы обрамляли довольно красивое лицо с высокими скулами. Несмотря на огрубевшую от жизни на открытом воздухе кожу, он казался моложе своих лет. Под пальто из овечьей шкуры угадывалось мускулистое тело.

Медленными, плавными движениями, не спуская глаз с Андреаса, Тереза достала из кармана бумаги. Осторожно опустилась на колени и разложила их перед ним.

Андреас владел основами речи, и, обратись она к нему, он бы ее понял, однако Тереза опасалась, что этого будет недостаточно. Андреас жил в другом мире — мире тишины, шума ветра и звуков дикой природы. Тереза терялась в догадках, как найти общий язык с этим созданием, который мыслит не так, как все, и в конце концов пришла к выводу, что раз уж тот научился всему, наблюдая за природой, ставшей ему домом вплоть до сегодняшнего дня, то и говорить с ним нужно на языке природы.

Андреас внимательно посмотрел на рисунки у своих ног. То были изображения самок: лисицы, косули, кабанихи и, наконец, женщины, вскармливавших детенышей молоком.

Тереза заметила, как он внимательно осмотрел кусок мяса в своей руке, а затем перевел взгляд на них.

— Сделай шаг вперед и расстегни куртку, — прошептала она Глории. Та беспрекословно подчинилась. Налившаяся молоком грудь под свитером была красноречивее любых слов.

Андреас, увидев грудь, не спускал с нее глаз, лицо его при этом оставалось бесстрастным. Тереза догадывалась, какие чувства бушуют у него внутри: горечь оттого, что он не может оставить преемника, которого сам себе выбрал. Она ощущала его боль, сожаление и страх грядущего одиночества.

Тереза протянула к нему руки, чтобы взять ребенка. И замерла в этой позе, молясь, лишь бы он не усмотрел в ее действиях угрозы. Сзади, из темной галереи, готовые вмешаться в любой момент, за ними наблюдали полицейские.

Ее глаза закрылись, руки задрожали, а мысли унеслись в прошлое. Она спрашивала себя, каково это — быть матерью. Ни ей, ни Андреасу не суждено прикоснуться к этому священному таинству. Она всем сердцем сочувствовала этому человеку — убийце и жертве, взрослому и ребенку. Такому же одинокому, как она. Как и она, привыкшему к одиночеству, но в какой-то момент решившему, что заслуживает большего.

Она без конца спрашивала себя: что же он предпочтет? Разлуку с ребенком или его гибель?

И тут она ощутила, как ей на руки опустилось что-то мягкое. Открыв глаза, она увидела младенца, завернутого в шкуру ягненка. Ее пальцы сомкнулись, чтобы удержать ценную ношу, и на мгновение соприкоснулись с ладонями Андреаса. Тереза ощутила, как по ним пробежала искра понимания и боли, которая лишь усилилась, когда Тереза прижала ребенка к груди и поняла, насколько трудно его отпустить. Ей тоже хотелось иметь сына, держать его в объятиях и каждый вечер засыпать рядом с ним.

Только сейчас она заметила, что из ее глаз льются слезы. Улыбнувшись, Тереза протянула ребенка матери.

— Покорми его, — прошептала она.

Испытав огромное облегчение, с мокрыми от слез глазами, Глория послушалась. Малыш с жадностью приник к груди.

Тереза перевела взгляд на Андреаса и почувствовала, что тот не причинит им вреда. Ведь он понимал, что теперь ребенок там, где ему лучше.

— А теперь уходим, — сказала она Глории.

Пропустив женщину вперед, она прикрывала ее собой до тех пор, пока они не выбрались из галереи — несколько долгих минут, на протяжении которых Андреас не переставая смотрел ей в глаза.

Было практически невозможно оторвать от него взгляд и прервать этот миг. Еще несколько шагов — и Андреаса поглотила тьма.

— Не стрелять. Не стрелять, — шепотом умоляла Тереза вооруженные фигуры, притаившиеся по обеим сторонам туннеля. Ей было страшно. Впервые за годы службы она опасалась, что начнется бойня.

Выбравшись на воздух, она увидела, как Глория и Матиас обнимают маленького Маркуса. Мать и дети казались единым целым — одним существом. Осмотрев площадку перед шахтой, Тереза не увидела мужа Глории. Женщина сдержала свое обещание, а Тереза — свое, данное Матиасу, вернув ему не только маленького братика, но и семью. Подняв голову, мальчик посмотрел на нее. До конца жизни Тереза не забудет нежность, струившуюся из его глаз.

Посмотрев на небо, она с наслаждением ощутила почти невесомые снежинки на своем лице. От них стало легче, спокойнее.

Вдруг Тереза почувствовала себя опустошенной. Тело обмякло и рухнуло на снег. Несколько секунд она оставалась в сознании. Этого оказалось достаточно, чтобы понять, что она лежит на земле в холоде, который уже несколько дней сопровождал ее снаружи и царил внутри. Затем все погрузилось во тьму.

76

Несмотря на поздний час, мать Лукаса Эрбана отворила дверь после первого же звонка. Взглянула на Массимо непонимающим взглядом, затем, вспомнив обстоятельства их знакомства, захлопнула дверь у него перед носом.

— Откройте, пожалуйста! — настойчиво попросил он. — Это очень важно!

В окнах не горел свет, но Массимо не сомневался, что старуха притаилась у входа. Огляделся вокруг — на улице не было ни души. Человек, с которым он пришел, стоял в сторонке, вжавшись в стену и опустив голову на грудь. За всю дорогу он не проронил ни слова.

Массимо вновь постучал в дверь.

— Я пришел выслушать вас. Вы же в курсе всех деревенских тайн, — проговорил он громким голосом.

Через пару секунд щелкнул замок, и из приоткрытой двери на него уставились два враждебных глаза.

— Чего тебе? — спросила старуха.

— Я же сказал: меня интересуют грехи и грешники. Я пришел по адресу?

— Может, и по адресу, — буркнула она. — Но с легавыми я не разговариваю.

— А сейчас чем вы занимаетесь? — спросил он с улыбкой.

Старуха попыталась захлопнуть дверь, но Массимо ее опередил, придержав дверь ногой.

— Уходите!

Дверь опять распахнулась, но теперь старуха держала в руке топор.

Массимо отпрянул назад.

— Стойте! У меня для вас сюрприз! Сюрприз, слышите! — не мешкая проговорил он.

Старуха оглядела его с головы до пят — в этот раз скорее с любопытством, чем со злостью.

Массимо обернулся к человеку, который пялился на дорогу, словно происходящее его не касалось. Старуха проследила за взглядом инспектора.

— Лукас!

Ее голос стал другим. При виде сына в нем зазвучали нежные нотки.

Чувствительная душа Виолы обитала в теле мастодонта. Ей было трудно передвигаться в крохотной кухоньке, занимавшей угол гостиной. Делая кофе, она то и дело цепляла что-то боками, с трудом удерживая равновесие.

— Ноги уже не держат, да и спина, того гляди, откажет, — пояснила она, угадав мысли Массимо. — Мое тело порядком износилось.

Не зная, что ответить, Массимо предпочел сменить тему.

— Удивительно, что вы так поздно не спите, — сказал он, наблюдая, как Виола открывает пачку с печеньем и выкладывает его на блюдце рядом с чашками. Затем старуха разлила кофе и протянула Массимо стакан, выполнявший роль сахарницы.

— Я ждала Лукаса, — пояснила она, тяжело плюхнувшись на стул. — С тех пор как его отпустили, дома он не появлялся. Ему нравится исчезать, прятаться ото всех. Даже от меня. С ним все так непросто.

Массимо больше не мог выдерживать ее взгляд. Он наблюдал, как старуха сидит и гладит сына, шепча ласковые слова, слышные только им двоим. Массимо терпеливо ждал, пока она отведет сына в ванную и вымоет его, напевая трогательную мелодию. Виола снова заботилась о маленьком мальчике, которым Лукас Эрбан в каком-то плане и остался. Только уложив его спать, Виола вернулась к инспектору.

— Мне очень жаль, — только и смог пробормотать Массимо. — Думаю, скоро все образуется.

Взгляд старухи говорил, что она не нуждается в сочувствии. Она уже давно не верила, что их жизнь может измениться к лучшему.

— Инспектор, мой сын вытирал кровь своего отца с этого пола. С тех пор он болен. Вот тут, — сказала она, постучав себе по лбу. — Но никакой он не монстр. А вы пришли за ним с оружием.

— Теперь мы знаем. Но такая уж у нас работа.

Она скривилась, словно хотела показать, что это уже не имеет значения. Массимо подозревал, что ей трудно отказываться от остатков самоуважения.

— Вчера вы сказали одну вещь о жителях долины, — начал он.

— Да-да. Есть за мной такой грех — кричу, когда страшно.

Массимо опешил от такого простодушия. Хотя, быть может, дело было вовсе не в простодушии: этой беспомощной женщине просто не хотелось защищаться.

— Простите, если я вас напугал.

Его слова повисли в воздухе.

— Говорите, пришли из-за того, что я вчера сболтнула?

— Да. Вчера вы упомянули о внебрачных детях. Вы ведь все тут верующие, не так ли?

Старуха с досадой махнула рукой, словно посылая к дьяволу всех проповедников, святых и прочую братию.

— Самые большие грешники — те, что к мессе ходят, — бросила она.

— Я был в монастыре в Райле, — рассказал ей Массимо. — Видел «колесо подкидышей». Впечатляющее зрелище.

Старуха кивнула.

— Это еще не самое страшное. У нас в долине творились дела и похлеще, — проговорила она. — Думают, у людей память коротка, но я смеюсь им в лицо, когда встречаю на улице.

— Кому в лицо?

— Да монашкам этим.

Массимо придвинулся к ней поближе.

— Значит, монашкам есть что скрывать? — переспросил он, дабы убедиться, что правильно понял.

Довольная собой, старуха хитро улыбнулась. Взяла с блюдца печенье и отправила его в рот.

— А то! Свой блуд, — изрекла она. — Вот о чем речь!

Возбуждение Массимо сразу же улетучилось. Эта информация не представляла для него никакого интереса. Он тоже протянул руку за печеньем, надкусил кусочек и заметил:

— Ну, эта история стара как мир.

Улыбка на лице Виолы стала еще шире.

— Так вы хотите услышать эту историю? Да или нет? — спросила она.

— Какую историю?

— О родившемся в стенах монастыря ребенке, который из этих стен так и не вышел. Может, это и сплетни. Но мой муж божился, что слышал детский плач и крики женщины, которая произвела его на свет.

77

Очнувшись, Тереза не сразу поняла, день сейчас или ночь. Белый снег буквально слепил глаза. Ей пришлось сомкнуть и снова разомкнуть веки, чтобы окружающие предметы обрели очертания. Резавшая глаза белизна оказалась потолком с неоновыми лампами и белой мебелью. Она лежала на чем-то похожем на больничную койку. На письменном столе, рядом с компьютером, стояла фотография человека, которого она тотчас же узнала. Со снимка, сделанного в горах, на нее глядело более молодое, худое лицо с растрепанными от ветра волосами.

Тереза попыталась сесть, но тело не слушалось. Без сил она откинулась на подушку.

— Похоже, у вас был гипергликемический шок, — раздался голос.

Тереза повернула голову и увидела в дверях улыбающегося доктора Яна.

— Я умру? — серьезно спросила она.

Улыбнувшись, тот подошел к ней, коснулся запястья и измерил пульс.

— Не сегодня, — ответил он. — Ваши коллеги сказали, что у вас диабет. Готов поспорить, вы забыли сделать инъекцию.

Тереза снова сомкнула веки. В голове было пусто, она совершенно не помнила, когда в последний раз делала укол.

— Да, наверное, — произнесла она.

— Не волнуйтесь. Сейчас всё сделаем. У вас действительно резко подскочил уровень сахара. Не вставайте, если чувствуете слабость. Вы были без сознания минут пятнадцать, не больше. Я отпустил ваших коллег — вам нужно отдохнуть часик-другой.

Кроме чувства растерянности Терезу беспокоило то, что она никак не могла собраться с мыслями.

— Благодарю, — пробормотала она. — Доктор Ян?

— Да.

— Его схватили?

Страшнее ответа на этот вопрос была только неизвестность.

Врач кивнул:

— Да. Он не пострадал.

Тереза вздохнула с облегчением.

— А что с ребенком?

— Для перестраховки его отправили в городскую больницу, но он в полном порядке. Кому понадобилась скорая, так это вам. Я на минутку отлучусь.

Тереза уставилась в потолок. По-своему Андреас позаботился о ребенке. Интересно, что он сейчас чувствует в окружении незнакомых ему людей, вдали от родного леса?

Испуг. Растерянность. Отчаяние.

Ей немедленно нужно к нему. Откинув простыню, она села. При ней не было ни куртки, ни сумки, ни пистолета. Видимо, об оружии позаботились коллеги. Когда Тереза поднялась на ноги, мир вокруг нее завертелся, и, чтобы не упасть, пришлось схватиться за поручень кушетки. Одежда на Терезе помялась, и она принялась разглаживать складки руками. Затем прошлась по волосам, однако и это не помогло вернуть нормальный вид. Пошарив по карманам, она выудила только бумажную салфетку — исписанную и помятую, как она сама. Тереза с удивлением узнала собственный почерк. То были ее заметки, сделанные несколько часов назад, которые она еще не успела переписать в дневник.

Вверху стояла сегодняшняя дата, но Тереза не помнила, когда это писала. Впрочем, сейчас ее беспокоила не прогрессирующая болезнь, а написанное на салфетке.

78

Монашеские кельи располагались в подвальном помещении монастыря. В Средние века на этих выдолбленных в скале клетушках возвели здание в романском стиле. Подземные склепы служили прибежищем монахиням с заката до рассвета.

Массимо спускался по ступенькам, ведущим в древние катакомбы, с твердым намерением разгадать тайну Омеги.

Ему пришлось не раз повторить свою просьбу, прежде чем настоятельница согласилась сопроводить его вниз. Улыбка исчезла с лица сестры Агаты, едва он снова переступил порог обители и произнес два слова — несколько слогов, — словно по волшебству открывших ему путь в катакомбы.

Незадолго до этого мать Лукаса Эрбана поведала ему историю о прекрасной молодой монахине, чей живот под одеждами бенедиктинского ордена рос не по дням, а по часам. Лет тридцать назад эта история наделала в деревне немало шума.

Настоятельница отрицала причастность монастыря к тем событиям, тем более что все происходило во времена ее предшественницы. Массимо уцепился за эти слова, выглядевшие как желание отгородиться от неприятностей, чтобы заручиться ее поддержкой.

И только после напоминания, что речь идет о безымянном мальчике, погибшем четверть века назад и заслуживающем, чтобы истина восторжествовала, настоятельница сдалась.

Пройдя по длинному каменному коридору, они оказались около стены, вдоль которой располагались двери келий. Они были настолько низкими, что для того, чтобы войти, приходилось сгибаться в три погибели. Маленькие решетчатые окошки позволяли заглянуть внутрь: во всех кельях было темно, за исключением одной — последней.

Настоятельница остановилась, указав на светящийся квадрат.

— Вас там ждут, — проговорила она. — Я останусь у входа.

— Спасибо.

Массимо медленно приблизился к келье. Было в этих стенах нечто, взывавшее к тишине и смирению, хотя он понимал, что его приход разворошит давно погребенную тайну и нарушит царившее здесь спокойствие.

Из-за решетки на него смотрела монахиня, Марья Рестохова. Это ее имя так напугало настоятельницу.

Массимо очень удивился, узнав, что виновница скандала все еще в стенах обители. На ее увядшем лице угадывались следы былой красоты. От прозрачной, напоминавшей бархат кожи отражался дрожащий блеск свечи.

Пока Массимо ломал голову, как начать разговор, монахиня первой прервала молчание:

— Итак, вам известно мое имя.

— Имя и то, что с вами приключилось много лет назад, сестра. Я хочу знать, правда ли это.

— Ах, вы о той истории. Прошло уже столько лет, неужели она кому-то интересна?

— Расскажите свою версию.

— Инспектор, это все ложь. Оставьте меня в покое.

Массимо различил легкую дрожь в ее голосе. То, что поначалу он принял за раздражение, было страхом.

— Я пришел, чтобы узнать правду о мальчике, — произнес он. — О мальчике, который появился на свет в этих стенах и здесь же и пропал.

Марья ничего не ответила.

— Чего вы боитесь после стольких лет? — спросил он. — Осуждения? Позора?

— Ложь!

— Если здесь кто и лжет, так это вы. Чувство вины заставило вас отречься от мирской жизни и запереться в этой келье!

— Уходите! Тут вы не найдете ответов на ваши вопросы.

— Наверное, но есть и другие способы узнать правду. Например, анализ ДНК.

Он заметил, как монахиня насторожилась.

— Что вы имеете в виду?

Массимо вплотную приблизился к решетке.

— Мы нашли труп ребенка, который умер двадцать пять лет назад. Полагаю, это ваш сын.

Женщина открыла было рот, но так и не произнесла ни слова.

— Вы произвели его на свет и бросили. Я хочу знать, кто ваш сообщник.

— Как он умер? — спросила она сдавленным голосом.

— Его убил тот, кто его растил.

Марья опустила глаза и сомкнула веки. С ресниц покатились слезы. Массимо догадался, что до сих пор женщина верила, что ее сын живет в счастье и достатке вдали от нее.

— Мне было страшно, — призналась монашка. — Я не сделала ничего дурного. Я просто отдала его в хорошие руки, чтобы он вырос в любящей семье.

— Вы отдали его в приют?

— Нет.

— Тогда о каких хороших руках идет речь?

— О руках того, кто принимал роды.

Ухватившись за решетку, Массимо припал к железным прутьям. Безмолвный плач монахини не вызывал в нем и толики сочувствия.

— Назовите имя! — потребовал он.

Тяжко вздохнув, Марья приникла губами к его уху, как будто даже спустя столько лет боялась произнести это имя вслух.

Крайне удивленный, Массимо уставился на нее. Он знал этого человека. В голове что-то щелкнуло, и разрозненные факты выстроились в четкую картину: знакомые голубые глаза, теперь постаревшие, уже попадались ему на размытой фотографии в папке о деле по ту сторону границы — деле, которое так и осталось нераскрытым.

79

Тереза не помнила, как поручала это Марини. Она не могла вспомнить ни одной фразы из их разговора. Однако все указывало на то, что пару часов назад она отправила его в монастырь в Райле. Это было записано на смятой бумажной салфетке. Фраза обрывалась на «смотри дневник».

Она припоминала, как писала что-то о «колесе подкидышей», разговаривая с доктором Яном в пабе. Вероятно, эти два события как-то связаны.

В шкафчике она обнаружила свою куртку и сумку. Взяла в руки дневник, пролистала его от начала до конца, но не нашла нужной заметки, хоть и была уверена, что писала ее. Перелистала снова — в дневнике не хватало страницы, где она привела свою беседу с доктором. Путаница в голове не коснулась этой ячейки памяти.

— Я же велел вам не вставать, — упрекнул доктор, входя в палату. — Как вы себя чувствуете?

Этот вопрос задавала себе и Тереза. Ей казалось, что порой в ее теле поселяется посторонняя женщина и оставляет нечеткие следы своего пребывания. И хотя самозванка задерживалась ненадолго, ей удавалось спутать Терезе все карты.

— Кто-то трогал мои вещи? — спросила она.

Ян удивленно на нее посмотрел.

— Насколько мне известно — нет. Они все время находились здесь. Их принесли ваши коллеги. Что-то не так?

Тереза взглянула на дневник.

Ты на самом деле уверена, что его кто-то открывал?

— В моем дневнике не хватает страницы, — ответила она.

Ян подошел поближе и посмотрел на тетрадь в ее руках.

— Вы уверены?

— Да.

— С чего вы решили, что она пропала именно здесь? И пропала ли? Тетрадь-то на пружине.

Тереза смотрела на него, не зная, что сказать. Правда заключалась в том, что стопроцентной уверенности у нее не было — она больше не могла полагаться на свою память.

Тереза подошла к окну. В сгустившейся тьме нельзя было разглядеть ни зги: то же самое происходило и с ее мыслями. Может, она ошибалась, полагая, что сделала то, что только намеревалась сделать.

— Тереза, вы хорошо себя чувствуете?

— Я?.. Да.

— Ложитесь. На вас лица нет.

— Нет… Мне нужно идти.

Ян подошел к ней и взял под локоть, словно хотел поддержать.

— Куда идти? — спросил он.

— Не знаю. — И это было правдой. Отстранившись от доктора, Тереза сделала несколько шагов в попытке обрести равновесие — не только физическое.

— Это чувство дезориентации, вы часто его испытываете? Провалы в памяти, потеря сознания, приступы паники…

Тереза ощутила, как к горлу подступила горечь.

«Значит, уже началось», — подумала она. Она и представить себе не могла, что падать вниз придется по стремительно вращающейся спирали, от которой шла кругом голова.

Однако эта пометка — «смотри дневник» — ей не приснилась. Воспоминание было четким, хотя и фрагментарным. Она сознавала, что больна, но ей так хотелось не терять веру в себя перед последним рывком в этом деле!

Тереза задалась вопросом, кто мог вырвать страницу с заметками о версии, которую предстояло проверить, версии, одной из многих, версии, на которую она не стала бы делать ставку?

«Именно поэтому пропавшая страница — важный след», — подумала она. Тот, кто ее вырвал, опасался, что несколько случайных фраз станут той ниточкой, которая приведет их к важной тайне. И все же он опоздал, потому что она уже отправила Марини в монастырь, где — теперь она в этом не сомневалась — берет начало след безымянного мальчика.

Тот, кто это сделал, сильно просчитался: зная о ее состоянии, он рассчитывал, что она либо не вспомнит о пометках, либо сочтет, что никогда их не писала.

Тот, кто это сделал, прекрасно знал, что Альцгеймер пожирает ее память. Однако Тереза никому об этом не говорила, не доверяя даже дневнику.

Взгляд Терезы привлек компьютер на письменном столе. На мониторе светились данные ее амбулаторной карты. Компьютер имел доступ к базе данных Национальной системы здравоохранения и всем ее анализам.

— Комиссар?

Вдруг у Терезы закружилась голова. Ей пришлось схватиться за кушетку, чтобы не упасть. Она посмотрела на Яна.

— Вам нехорошо? — спросил доктор.

В голове у Терезы промелькнула мысль о только что сделанном уколе.

— Что… Что вы мне укололи?! — прохрипела она.

Врач рассмеялся ей в лицо.

— Инсулин, естественно. Вы уже забыли?

Терезу охватила страшная слабость, вызванная то ли недосыпанием, то ли голодом, то ли бежавшим по венам ядом. Или же то был страх?

— Доктор Ян, вы знаете о моей болезни, не так ли? — спросила она, чуть ли не задыхаясь.

В шкафчике, за спиной доктора, зазвонил мобильный Терезы. Но она не шелохнулась.

Взгляд Яна стал другим — отстраненным и неприязненным.

— Может, ответите, комиссар? — спросил он.

— А может, это сделаете вы? Доктор Вальнер!

Тот на мгновение прикрыл глаза — такие же прозрачные, как лед, и такие же холодные. Терезе пришло в голову, что он мало похож на давний снимок, запечатлевший молодого управляющего приютом. Жизнь изменила его черты до неузнаваемости, но дело было не только во внешности. Все это время доктор скрывал свое истинное лицо под маской фальшивых улыбок и приятного обращения. Внутри же он оставался прежним — это читалось в его взгляде, в котором не было ни тени раскаяния и сострадания. Тереза спросила себя, каким же умом должен обладать человек, чтобы всю жизнь проносить столь страшную маску? Ответ лежал на поверхности: дело тут не в уме, а в дурных намерениях.

Тереза вспомнила о том, как показывала доктору его дневник. На его лице не дрогнул ни один мускул. Какое невероятное самообладание!

— Я всегда подозревала, что за всей этой историей стоит монстр. Но это не Андреас Хоффман, — проговорила она. — Не Тридцать девятый. Это человек, который украл у него жизнь и убил единственного друга, — вы, доктор!

Губы Вальнера расплылись в улыбке, от которой Терезу едва не стошнило.

— Я — ученый, Тереза. А наука требует жертв.

— Вы убили одного, но избавиться хотели от обоих. Почему вы не вернулись, чтобы довести свой замысел до конца?

— Ох, я возвращался, комиссар. И обнаружил всего один труп. Я знал, на что способен Альфа, поэтому сбежал. В то время ему исполнилось пятнадцать, но он был силен как бык. В гневе он был страшен.

— Итак, вы подожгли сарай и ушли.

— Это было моей единственной ошибкой. Я зря понадеялся, что огонь уничтожит все следы. Убегая, я оступился и свалился в овраг. Кое-как доковылял до деревни с тройным переломом. Не один месяц провалялся в постели, а потом пришлось навсегда отказаться от гор. Я больше не поднимался туда, чтобы насладиться видом своего детища.

— Доктор, вы — преступник, такой же, как ваш отец и ему подобные.

— Война закончилась семьдесят лет назад. Странно, что еще находятся недовольные вроде вас.

— Расскажете это в суде.

Вальнер рассмеялся.

— По-вашему, почему я не сбежал? — спросил он. — Ничто не мешало мне исчезнуть, когда вы подобрались ко мне слишком близко. Но мне стукнуло семьдесят пять, к тому же у меня больное сердце. Начинать все заново под чужим именем не так просто, как сорок лет назад. До тюрьмы я не дотяну. На судебные разбирательства уйдет не один год. Как бы там ни было, комиссар Батталья, я выиграл эту партию.

Тереза видела, как за спиной доктора показались Паризи и остальные.

— Я сделаю все, что в моих силах, доктор Вальнер, чтобы убедить вас в обратном, — бросила Тереза.

Проследив за ее взглядом, доктор понял, что они не одни. И сразу сник, растеряв весь апломб. Паризи взял его под руку и потащил прочь. На пороге Вальнер обернулся и сказал:

— В шприце был инсулин. Вы не умрете, комиссар. По крайней мере, не сегодня.

Тереза присела, чтобы снова не упасть в обморок. Ноги подкашивались, не хватало воздуха. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя.

— Все хорошо, комиссар?

Подняв голову, она увидела Де Карли.

— Все кончено, — проронила она, словно в этих словах заключался ответ.

Тот кивнул, улыбнувшись.

— Как вы здесь очутились? — спросила она.

— Нас прислал Марини. Он вычислил Вальнера. Он на линии, поговорите с ним?

И протянул ей телефон. Поколебавшись секунду-другую, Тереза взяла трубку:

— Я первая догадалась, — проговорила она.

На другом конце раздался смех.

— Почему вы так решили?

— По статистике, дорогой мой, ты — всегда второй.

Марини снова рассмеялся.

— Как вы? — спросил он.

Тереза задумалась.

— Хорошо, — ответила она. И это было правдой.

Несмотря ни на что и вопреки всем прогнозам, Тереза ощущала такую радость жизни, какой не испытывала уже давно. Она только что вышла победителем в схватке с преступником, и теперь ей предстояло сразиться с собой. Отныне и впредь она сама кузнец своего счастья.

Она всмотрелась в свое отражение в окне.

И увидела растрепанную женщину с морщинистым усталым лицом и горящими глазами.

То было ее лицо. Лицо воительницы.

80. Эпилог

Из каньона Злива вилась серая дымка. Легкое дыхание пришедшей раньше срока весны сменило зимнее марево над горной речкой. Оно принесло с собой запах молодых побегов, рвущихся из-под земли к солнцу. Еще неделю назад скованная холодом вода сейчас клокотала, бурлила и била ключом. Лед отступал от берегов и подлеска, словно разбитое в пух и прах вражеское войско.

Пробуждаясь с каждым днем все больше и больше, лес, потягиваясь, набирался сил под трели вернувшихся из долины птиц.

Матиасу пришло в голову, что в их жизнях (его, Лючии, Диего и Оливера), как и в природе, наступает новая пора. В школе они проходили времена года, и теперь, в каньоне, откуда все начиналось, он наблюдал смену сезонов воочию: тут распускались первые почки.

То же самое происходило и с ними. Они не застыли в болезненном прошлом, а шли вперед — так облака плывут по небу, по камням бежит вода и ветер шелестит в траве. Они, тянущиеся к свету цветы, наконец отыскали свое место под солнцем.

Он бегом спустился вниз, вдыхая полной грудью бодрящий, живительный воздух. Оказавшись у каменистого берега, поспешил по хорошо знакомой тропинке, сменявшейся то ступеньками, то подвесными мостами. Стук его шагов по оттаявшему дереву — сглаженный и мягкий — звучал иначе, напоминая о лете. Даже вода, переливавшаяся зелено-изумрудными красками, и та поменяла цвет.

Тут, внизу, у речного русла, убегавшего к деревне, он был не одинок. Он остановился и поднял голову к лазурному небу, ощущая, как рядом с ним, в кронах деревьев, бьются в унисон сотни крохотных сердец.

В этот миг солнце озарило каньон, выпустив на волю калейдоскоп разноцветных красок.

Опьянев от увиденного, Матиас громко закричал. Его друзья, как молодые волчата, отозвались на крик, эхом разнесшийся по горам и ущельям.

Через пещеру он бросился к ним и оказался у водопада, над которым вновь красовалась разноцветная радуга.

Лючия, Диего и Оливер с тяжелыми рюкзаками и картой горных тропинок в руках уже поджидали его, готовые к новым приключениям.

Сделав шаг по направлению к ним, Матиас обернулся и взглянул на лес за спиной. В этой гамме новых звуков и шумов чего-то недоставало. Какое-то время он прислушивался, втайне надеясь ощутить чье-то присутствие, но никто не наблюдал за ним из-за деревьев.

Заслышав голоса товарищей, Матиас навсегда отпустил от себя легкую грусть, и ее, будто пепел от потухшего костра, тут же подхватил и унес прочь порыв ветра.

81

На смену тюремным психиатрическим больницам пришли REMS — пенитенциарные учреждения нового типа.

Тереза надеялась, что эти изменения — не простая формальность. Ей хотелось верить, что человек, свидания с которым она дожидалась под дверью, научится наконец не только выживать, но и жить. Возможно, с ее стороны это наивность, но в этот период жизни Тереза цеплялась за любую надежду.

— Вы готовы? — спросил стоявший рядом с ней Марини.

Тереза кивнула, и смотритель открыл дверь.

Андреас Хоффман восседал посреди комнаты не как отбывающий наказание преступник, а как король в изгнании. Его трон узурпировали, а королевство сровняли с землей бульдозеры. И все же он производил впечатление непобежденного завоевателя.

Опустив связанные гибкими наручниками руки на живот, он сидел с прямой спиной и задранным подбородком, уставившись на голую стену перед собой. Ему остригли волосы и сбрили бороду. Тереза не могла оторвать взгляд от этого необыкновенно красивого лица, будто высеченного из блестящей благородной древесины. Она поняла: душу Андреаса не способно отравить ничто, даже пролитая им кровь.

Он существовал в другом, первобытном измерении, где не было места ни лицемерию, ни человеческой подлости. Казалось, даже смерти не под силу его совратить.

Терезу поразила исходившая от этого человека сила — не столько физическая, сколько жизненная, почти осязаемая, которая подавляла даже на расстоянии. То был «животный магнетизм», о котором упоминал в своих записях Вальнер.

Впрочем, дело не только в магнетизме, напомнила себе Тереза. Подобной силой обладали короли, правители и кондотьеры, то была «мана», духовная власть, дарованная лишь избранным, способная как вознести, так и подавить человеческий дух.

Она спросила себя: ей показалось или сидевший перед ней человек был на самом деле особенным?

«Не дай запудрить себе мозги», — мысленно проговорила она, присаживаясь напротив.

Неподвижность лица Андреаса завораживала, хотя и в меньшей степени, чем исходящая от него сила. Вальнер, безусловно, безумец и преступник, но его теории о номере Тридцать девять не были бредом сумасшедшего.

Тереза долго думала, как наладить с Андреасом контакт. Слова, по ее мнению, были не лучшим средством для общения с существом, выросшим в полном одиночестве среди лесной тиши. Он понимал, произносил их по слогам, но привык к другому способу общения.

Андреас воспринимал информацию органами чувств, словно олень или орел в естественной для них среде обитания. Он познавал мир через природу, поэтому, доверившись интуиции, Тереза решила перенестись туда, где витали его мысли.

Взглянув на Марини, она сделала ему знак достать подарки, которые они захватили с собой.

На столе возникла фотография младенца, припавшего к материнской груди. И хотя снимок Тереза скачала из Интернета, она была уверена, что для Андреаса это роли не играет: то был его ребенок, маленький Маркус, наследник, которого он себе выбрал. Терезе хотелось, чтобы он знал, что с малышом все в порядке.

Все время, как они вошли, Андреас сверлил взглядом стену, но фотография привлекла его внимание. Он взял ее в руки и втянул носом воздух. Перед приходом в больницу Тереза подержала снимок около малыша. Удивительно, но он учуял запах ребенка.

Вторым подарком была веточка горной сосны, сорванная около сарая, служившего ему домом. Протянув к нему ветку, она увидела, как меняется его взгляд: почти неуловимое движение, легкое расширение зрачков. Аромат хвои принадлежал его миру. Андреас на мгновение закрыл глаза, и Тереза подумала, что он перенесся домой — в горы.

Третий подарок имел отношение к безымянному мальчику. То был кусочек ткани, найденный на останках. Терезе пришлось горы свернуть, чтобы получить разрешение принести его сюда: она не сдавалась до тех пор, пока категорическое «нет» не превратилось в «да».

Андреас его узнал. Он узнал бы его и среди сотен других. Когда он прикоснулся к нему, его руки задрожали — впервые в новой жизни. Он поднес его к лицу, губам, затем к груди — поближе к сердцу. Веки его смежились, а из губ полились глухие звуки, которых было не разобрать.

Тереза догадалась, что Андреас баюкает то, что осталось от его товарища.

«Вот он, его цветок», — подумала она. Самый красивый из всех, что спасли его от ада.

День плавно перетек в вечер. Горизонт все еще поблескивал последними закатными лучами. Видневшиеся вдали горы напомнили Терезе, с чего началась эта невероятная история. Вне больничных стен бодрящий воздух предвещал скорую весну. Казалось, в нем символом надежды присутствовал едва уловимый аромат нераскрывшихся почек.

На слово «надежда» у нее была аллергия.

«В конце концов, надо же во что-то верить. Так почему бы не верить во что-то хорошее?» — подумала она.

Марини шел следом за ней на парковку. Трудно было вообразить, что у него на уме. Во время разговора с Андреасом Тереза с удивлением заметила, что молодой инспектор обеспокоен и растроган. Все-таки в этой напыщенной груди бьется отзывчивое сердце, которое Терезе так нравилось подкалывать.

Подойдя к машинам, они остановились и молча переглянулись, как два уставших дуэлянта. Это сцена повторялась в конце каждого рабочего дня.

От Терезы не ускользнуло, что лицо инспектора осунулось от усталости. Он мог сказать о ней то же самое.

А не переборщила ли она, нагружая его в последнее время работой? Впрочем, дело было не только в работе, но и в ней самой: постоянно находясь рядом, она неустанно пришпоривала его, заставляя не бросать начатое и добиваться результата.

Тереза опустила руку в карман. Зашелестела обертка от леденцов.

«Мы — неподходящая пара», — подумала она, когда инспектор косо посмотрел на нее. У Марини выработалась отвратительная привычка — молча упрекать Терезу, лишая шанса поставить его на место меткой остротой.

Тереза открыла было рот, чтобы что-то сказать, но промолчала. Засунув дужку очков в рот, принялась ее нервно покусывать. Зажглись фонари. Подул холодный ветер.

— Ладно, — бросила она, направляясь к своей машине. — До завтра.

Марини кивнул:

— До завтра.

Тереза открыла дверцу, затем передумала и бросила инспектору леденец, который тот поймал на лету.

— Мы договорились встретиться с парнями в пабе. Выпить пива, — проговорила она. — Если ты не идешь на свидание с библиотекаршей…

— Я к вам присоединюсь.

Она кивнула с ухмылкой, которая могла сойти за улыбку, прикусив при этом язык, чтобы не сказать, что он выглядит по-дурацки с такой довольной миной.

Тереза села в машину. В зеркале заднего вида отражался инспектор, смотрящий ей вслед.

Черт побери, как же его зовут?

Передернув плечами, она включила зажигание и тронулась с места.

Примечания автора

Роман уходит корнями в удивительную природу моего края.

В этом смысле мне не нужно было ничего придумывать. Травени с ее тысячелетним лесом, каньоном, шахтами, альпийскими озерами и головокружительными горными пиками действительно существует, но под другим названием. Горы, времена года, ароматы и краски природы, сопровождавшие меня с детства, стали тем фоном, на котором разворачивается действие романа. Впрочем, фон, ставший его неотъемлемой частью, нет-нет да и выходит на первый план.

Край мой щедр и суров. Он закалил своих сыновей тяжелым прошлым. Страшное землетрясение, стершее с лица земли дома и целые семьи, не смогло поколебать дух местных жителей. Восстановили все, что можно было восстановить, нумеруя каждый упавший камень и подсчитывая извлеченные из-под завалов тела. Жизнь идет своим чередом, но это землетрясение стало частью нашей ДНК.

Этот роман я посвящаю и ему — моему краю.

Опыты по изучению губительного воздействия на младенцев «материнской депривации», на которые я ссылаюсь в романе, проводил Рене Шпиц, австрийский психоаналитик, эмигрировавший в США. С 1945 по 1946 год Шпиц вел наблюдения за девяносто одним ребенком — все малыши содержались в приюте. Дети, лишенные всяческих проявлений любви, плохо набирали вес, страдали от задержки развития моторики и когнитивных способностей. У них отсутствовала лицевая мимика и резко снизился иммунитет. Спустя несколько месяцев с начала наблюдений они впадали в летаргическое состояние, для которого Шпиц ввел термин «анакликтическая депрессия».

Около сорока процентов находившихся под наблюдением детей умерло на втором году жизни.

Передовые на тот момент и спорные в этическом плане на сегодняшний день исследования неоспоримо доказали, что для выживания ребенку требуется не только базовый уход. Для правильного развития, в том числе и физического, необходимы длительные и крепкие эмоциональные связи.

Эмоциональные стимулы приводят к появлению взаимосвязи между агрессией и либидо — той жизненной силой, которая удлиняет жизнь, заставляя человека выживать. Без эмоциональных привязанностей дети, за которыми наблюдал Шпиц, обращали агрессию против самих себя и погибали, несмотря на то, что их хорошо кормили.

Ласка, поцелуи и эмоциональные связи так же важны для детей, как и питание.

И, наконец, Тереза Батталья.

Она появилась на свет два года назад. Я обдумывала сюжет, когда вдруг в моей голове возникла она — отнюдь не молодая женщина, немного ворчливая, но отзывчивая, борющаяся с лишним весом и тяжелой болезнью. Я увидела ее в свете настольной лампы, склонившуюся над клочками бумаги, заменившими ей память.

Теперь Тереза прочно вошла в мою жизнь. Ее расследования постоянно крутятся у меня в голове и просятся на бумагу. Она смешит меня своими остротами и умиляет невероятным материнским чувством — и это притом, что у нее никогда не было детей.

При всей своей рациональности, Тереза всегда помнит об интуиции.

Тереза тиранит энергичных молодых людей, работающих с ней бок о бок, но при этом по-матерински о них заботится. Мне хотелось бы быть такой же настойчивой, как она. Я восхищаюсь цельностью ее натуры и внутренней силой.

Я вижу, как она страдает, пытаясь выйти победительницей из личных дрязг и неурядиц, и страница за страницей взрослею вместе с ней.

Эта книга посвящена тем Терезам, которые каждое утро просыпаются все более усталыми, которые сражаются с одиночеством, с болезнью, снедающей не только тело, но и разум. Она написана для того, чтобы они никогда не переставали любить себя.

Благодарности

Мечта зарождается в душе и долго зреет в тишине, но для того, чтобы она стала явью, нужны люди, которые в нее поверят. Мне посчастливилось встретить таких людей.

Издатель Стефано Маури.

Редактор Фабрицио Кокко — от этих трех слов у меня сильнее бьется сердце. Незаменимый. Прекрасный человек и настоящий профессионал. Благодарю за то, что ты загорелся этой историей.

Главный редактор издательства «Лонганези» Джузеппе Страцери. Спасибо, что помог взойти «Цветам над адом».

Благодарю Вивиану Вускович за то, что отправила Терезу в заграничное турне!

Благодарю всех, кто работает в «Лонганези», за поддержку на всех этапах этой «эпопеи». Спасибо за ваш энтузиазм.

Благодарю Микеле — моего самого преданного читателя. Искренняя дружба порой рождается даже на расстоянии.

Благодарю маму, Федору и Франко, без помощи которых в последние месяцы у меня бы попросту опустились руки. Папа, я знаю, что ты бы мной гордился.

И самое главное — благодарю Ясмин и Паоло за то, что вы есть в моей жизни.

После того как мечта воплотилась в жизнь, наступает момент, когда нужно ее отпустить: благодарю всех читателей и надеюсь, что, прочитав эту книгу, они полюбят Терезу не меньше, чем люблю ее я.

Примечания

1

Перевод с французского здесь и далее В. Левика.

2

По-итальянски слово «сокровище» произносится как «тезоро» (ит. tesoro).

3

Эдмунд Эмиль Кемпер-третий — американский серийный убийца, известный как «Убийца студентов». В подростковом возрасте убил своих дедушку и бабушку. В период с 1972 по 1973 год совершил восемь убийств в штате Калифорния: убил шесть студенток, собственную мать и ее подругу.

Content

Илария Тути
Цветы над адом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80. Эпилог

81

Примечания автора

Благодарности

Примечания