Егор Холмогоров

Истина в кино. Опыт консервативной кинокритики

От «Викинга» и «Матильды» до «Игры престолов» и «Карточного домика»

© Е. С. Холмогоров, 2018

© Книжный мир, 2018

* * *

Егор Холмогоров глазами киноведа

Совершенно необходимо рассказать, что сопутствовало моему давнему кратковременному знакомству с Егором Холмогоровым. Оставшись без заработка по специальности, но все еще рассчитывая заниматься искусством кино, летом 2002 года обратился через общего знакомого к одному влиятельному уже и тогда журналисту, писавшему как стихи, так и обо всем, с просьбой о выходе на какое-нибудь печатное издание, где мое перо могло бы пригодиться. Журналист, как мне передали, покивал, но никакого продолжения история долго не имела. Однако, 7 января следующего года этот, выходит, отвечающий за свои слова человек позвонил мне в Тулу и предложил срочно приехать утром в столицу, чтобы влиться на правах кинокритика в новый общественно-политический еженедельник, даже названия которого не сообщил.

Я приехал, влился на сутки, написал пару рецензий на прокатные картины и уехал до следующей недели обратно Тулу. Незадолго до этой истории меня сосватали в одну свободолюбивую московскую газету, редакторша отдела культуры которой посулила по телефону регулярную хорошо оплачиваемую колонку про телевидение. Так вот, когда я, уже отметившись первой публикацией в еженедельнике, название которого, видит Бог, уже знал, но все еще не помнил, позвонил, как и было договорено, газетной тете с готовой концепцией телеколонки, меня неожиданно встретил голос, полный сарказма: «Вы же уже устроились!» Я: «А, да, написал две рецензии, надеюсь, сложится и там, и у Вас…» У тети в голосе появился металл, она ясно дала понять, что я смертельно испачкался, ибо хорошо знал, куда иду. И теперь, дескать, ни один приличный человек (они закономерно получили название «рукопожатные») не подаст мне руки, а тем более не предоставит печатные площади и денежные выплаты. «Вот и работайте там, до свидания. Вы знали, что делали!» — хорошо запомнил последнюю фразу разговора.

Еженедельник, куда я писал вплоть до его смерти, случившейся всего через пять месяцев, назывался «Консерватор». Это парадоксальное издание редактировали люди из той же влиятельной либеральной песочницы, где возилась и тетя-мотя из свободолюбивой газеты. Однако, один из главредов решил посмотреть, что же будет, если позвать в газету «Консерватор» настоящих консерваторов и пригласил в штат русских националистов Крылова и Холмогорова (а заодно еще десяток вызывавших у рукопожатной публики сложные чувства авторов, вроде Дмитрия Галковского). Они-то и предопределили бешенство свободомыслящих с рукопожатными. Узнал я эти детали много позже, тетя бесконечно преувеличила уровень моей тогдашней компетентности. Взяли меня в газету как всего лишь внятного кинокритика, чтобы попросту не умер с голоду. Никакого тайного фашистского договора кровью, как, вероятно, полагала либеральная дама и ей подобные, я не скреплял. Наше взаимодействие с тем же Холмогоровым сводилось к тому, что он производил усушку и утруску моих кинорецензий при верстке редактируемых им полос.

Я давно уже пожалел о том, что поступил во ВГИК, попытавшись заниматься в постсоветской России кинематографом. Свои собственные выборы я ставить под сомнение волен. Однако, к тому, что произошло помимо воли и как бы во вред росту моего материального благосостояния и социального престижа, отношусь иначе — с предельным вниманием. Судьба связала меня тогда с Егором Холмогоровым на пять коротких месяцев, с тех пор мы вообще не пересекались. Однако, давнюю историю помнил всегда, она помогла мне самоопределиться, актуализировала мою политическую интуицию.

Поведение журналистки базировалось на столь чудовищных подменах, что однозначно свидетельствовало о социально-психологической невменяемости как ее персонально, так и всего их сословия. До той истории я был, скорее, аполитичен, с тех же пор ввел режим жесткого разграничения «наши»/«не наши».

Холмогоров правильно сделал, что обратился ко мне с предложением написать предисловие, ибо сама Судьба определила меня ему в союзники. Я приветствовал выход сборника его кинорецензий и благожелательно был настроен к каждой из них, еще не получив корпус текстов. Продолжительное вступление к моему предисловию было нужно для того, чтобы сформулировать первый пункт моего приятия. Нас объединили, чего уж там лукавить, враги. Непримиримые интонации Егора мне глубоко понятны. Я давно уже успокоился в своей провинции, никаких планов социокультурной борьбы не лелею, однако, понимаю, что сильный, умный, начитанный, а главное, воодушевленный столичный житель может и должен, будучи в сердце циклона, отстаивать собственные ценности именно в таком ключе.

Холмогоров заворожен седою историей, его особенно увлекают фильмы и сериалы, где былинные витязи ведут свои мифопоэтические бои. Его откровенно яростное письмо — словно эквивалент рыцарского ристалища. Кроме того, Холмогоров, будучи человеком религиозным, фактически в каждой рецензии помнит о смерти. Эти куски мне нравятся отдельно. В церкви тоже ведь хорошо еще и оттого, что смерть там программно не замалчивается. Не смотрел «Тараса Бульбу», однако, подобным пассажам мысленно аплодирую:

«Встреча с болью как первым из вестников смерти опосредована для нас с тобой анальгетиками и антибиотиками. И мы, в сущности, ничего не знаем о мире, где из кожи резали ремни, где порка по субботам была частью любого здорового воспитания, где лилии цвели не только на плечах прекрасных миледи, но и на лбах, щеках и на месте отрезанных носов, где жестокое членовредительство было непременным для любого мало-мальски серьезного смертного приговора, и где лучшим лечением раны считалась смоченная слюной земля. Наши деды во время войны еще знали. Мы — не знаем. Как следствие — 99 % из нас, за исключением разве что тех, кого учат этому в спецчастях или в монастыре, хорошо умирать разучились. Мы утратили искусство смерти и беспомощны перед столкновением с болью. Но мы узнаем — не знает история рода людского затянувшихся более чем на три поколения периодов „уютного и цивилизованного“ житья. Не вытерпит человеческая природа столь продолжительной анастезии, даже если речь идет о жизни только самых обеспеченных и откормленных регионов (к числу каковых наше Отечество, увы, никак причислить нам не дают). Боль и смерть прорывают самый центр нашего бытия и изольются на нас серным дождем. И ход нашей встречи с ними будет предопределен нашим искусством умирать хорошо или неискусством, ведущим к плохой смерти».

Это сильный, жестокий и полезный кусок. Хотел его сократить, а потом раздумал. Даже если боль и смерть изольются серным дождем не на Отечество или не при нашей земной жизни, на наши кости, — все равно правильные слова. Думаю, подобный способ контактировать с искусством — способ наилучший. Похоже, во время просмотров Егор зачастую медитирует, целенаправленно отыскивая в кинокартинах эквиваленты своим заветным соображениям.

«Что делает „Тараса Бульбу“ Бортко не рядовым фильмом, не заказной поделкой к юбилею и формальной программе патриотического воспитания…, — это именно научение правильной смерти, умение жертвовать собою ради того, ради чего стоит жертвовать, а ради остального жертвовать другими, это умение драться до последнего и, уходя, принести себя в благоугодное всесожжение Богу. Этот фильм о том, что лишь за Веру, Отчизну и товарищество можно умереть хорошо, а за все остальное не достанет мышиной натуры для доброй смерти…», — вдруг начинается новое интересное. Теперь уже, по-прежнему понимая пафос Холмогорова, не разделяю его. Как только перестаю различать в рядах «своих» конкретные лица, как только богатыри слипаются в войско, перестаю соинтонировать.

Во время чтения рецензий было интересно отслеживать собственное равнодушие. Не неприятие, ибо, повторюсь, сама судьба объединила меня с автором на одной социокультурной и даже политической платформе, а именно равнодушие. Разобраться с этим феноменом необходимо.

Предваряя предложение написать предисловие, Егор определил меня в «левые», но это, полагаю, не так. Я человек социально настолько незначительный, что никакие общие категории в мое тело попросту не вмещаются. Исхожу единственно из своего маленького опыта и здравого смысла.

Я не могу, поэтому, солидаризироваться с какими бы то ни было претензиями в адрес Запада и американцев. США — единственная страна, где я, пускай кратковременно, побывал, и меня приятно удивило отсутствие там априорных претензий ко мне со стороны случайных людей. В американском кино я тоже всегда встречаю набор проблем, ситуаций и человеческих типов, которые мне понятны, которые, более того, мне многое про меня самого объясняют.

И наоборот, начиная с эпохи поздней перестройки, я ощущал нашествие образности специфического типа, которая, считаю, есть слегка превращенная форма дореволюционного барства. «Барин вернулся!» — то и дело восклицал я то про себя, а то вслух, когда в 90-е сталкивался с московскими проявлениями, которые еще несколько лет назад, даже и при кризисной советской власти были невозможны.

Самое для меня проблематичное в книге Егора это глубина его исторического мышления. Искренне восхищаюсь внимательным отношением к проблеме исторической точности/неточности, однако, вообще никак не могу подключиться ни к битве за князя Владимира, ни даже к реконструкции событий столетней давности. Подозревая, что есть огромный пласт людей, которым это и важно, и интересно, все равно склонен считать такого рода интерес формой эскапизма.

Так вот, американцы в своем, допустим, «историческом» кино обращаются ко мне напрямую, предполагая, что моя поверхностная природа не есть порок, грех или даже недостаток. Когда Егор громит отечественные картины такого рода с позиции ученого мужа, он словно подменяет жанры. Авторы кинофильмов и сериалов, кстати, тоже имеют право быть поверхностными чудаками. Я бы стал оценивать такое кино, полностью доверившись событийному ряду, предложенному киношниками, реагируя исключительно на предлагаемые ими экранные обстоятельства.

Когда я учился на кинодраматурга, помнится, приносил на занятия заявку, где последнюю тысячу лет всемирной истории некто оценивал/воспринимал из далекого будущего, поэтому англо-американский Берлин победоносно брали там танки, из башен которых показывали свои головы скифы, принимаемые побежденными за татаро-монголов. У массового человека своя историческая логика.

Когда Егор солидаризируется с Солженицыным, порицающим Тарковского за грязь и запустение в «Андрее Рублеве», я, не будучи поклонником или даже сторонником фильма, снова равнодушничаю. У Тарковского грязь и запустение не оценка, а просто эстетически выгодная ему фактура, как, допустим, и в гениальном «Сталкере».

Я совершенно солидарен со следующим размышлением Холмогорова: «Чего мы хотим? Делать как американцы, но лучше американцев — так, чтобы в какой-то момент их удивить и даже ненадолго напугать, как они напугались в 1957 году после спутника? И тогда рецепту „эмуляция плюс мобилизация“ альтернативы нет. Но этого-то как раз и не понимают наши „совпатриоты“ одержимые мыслью, что „у советских собственная гордость“ и не понимающие механики советских достижений. Или же наша задача — существовать не в рамках биполярной системы, в которой мы всегда останемся дерзкими догоняющими, а вырабатывать собственный исторический мир, шкалу ценностей, образ жизни, в котором задача „переамериканить“ американцев зачастую не будет даже вставать, поскольку американцы в эти игры (в прямом и переносном смысле) даже не играют? Просто быть собой. Всё „более лучше“ быть собой. В конечном счёте этому у американцев, национальной игрой которых является непонятный никому в мире бейсбол, тоже можно поучиться».

Чтобы элементарно выжить, а тем более развиваться, нужно делать так, чтобы «интересным» (читай «чудесным») было наше национальное текущее мгновение. Если бытующая в моей теперешней стране социальная образность меня воодушевляет, пускай так называемые мастера искусств фантазируют о прошлом или будущем как угодно вольно. Важно, чтобы оттуда, с экрана, шел импульс, который дает мне радость и силы жить. В этом смысле советское кино, которое Егор совсем мало ценит, давало простакам вроде меня достаточно сил и достаточно счастливых, а, впрочем, и мобилизующих импульсов. Я, будучи совершенно равнодушным к летописной правде, подходил бы к кино только так.

В приведенном выше отрывке выделю тезис «просто быть собой». Жуткая беда постсоветской России именно в том, что реконструированная и заново внедренная сословная правда дает возможность быть собой барину, но не дает такую возможность людям внизу. Поэтому, не будучи ни пламенным «левым», ни забубенным «советским», настаиваю: низовым русским дышалось в режиме советского подавления дореволюционной образности много легче.

Как дореволюционная Россия, так и теперешняя усилиями ее закономерно сориентированной на престижный Запад элиты только и делает, что копирует. Искренне, поэтому, недоумеваю: как же в подобном режиме мы изобретем свой русский «бейсбол»?! При слове «князь» я, конечно, не хватаюсь за пистолет, но как минимум тревожно вздрагиваю. Я видел, как князья, подобно «чужим» из одноименной картины прорастали в людях, поверивших в 90-е, что советский эксперимент был тотальной ошибкой или даже преступлением.

Что же касается геополитических выводов автора, здесь я, как правило, оживлялся, в особенности, если исходную картину смотрел. Широкие геополитические жесты это некоторым образом поэзия, и они Холмогорову удаются. Он любит обобщать, а когда становится на твердую почву внятной культурологии, да еще применительно к примечательному произведению, тормозишь или даже перечитываешь:

«Гарри Поттер и его друзья будут в дальнейшем править этим магическим миром. Такова философская, и историософская, и политическая конструкция Роулинг. Что значит править? Это мир, про который мы очевидно поняли, что формальные политические институты в нем никакого значения не имеют. Это английская книга. Если бы это была французская книга, это была бы книга о том, кто станет начальником; кому в конечном счете дадут маршала Франции, как в „Трех мушкетерах“».

Мне близок метод, согласно которому фильм есть в значительной степени претворенный в систему визуальных образов внутренний монолог протагониста. Вот с этим анализом работы Черныха/Меньшова согласен безоговорочно: «Не случайно, что Гоша оказывается в мире фильма „Москва слезам не верит“ как бы персонажем из параллельного измерения. Он материализуется в электричке ниоткуда и ведет себя настолько атипично по отношению к эпохе, что волей-неволей начинаешь подозревать — не сходит ли Катя с ума, не является ли этот человек воображаемым другом, вроде Карлсона, пригрезившимся занятой начальственной женщине трудной судьбы от отчаяния и одиночества». Такого сорта и уровня критики нам катастрофически не хватает. А «вроде Карлсона» — слишком вольное, но и слишком обаятельное сравнение.

Или случай «Троцкого», которого сам я посмотрел урывками. Холмогоров оценивает: «„Троцкий“ — это не столько фильм о революционном вожде, сколько манифест об отношении нашего креативного класса к русскому народу, с элементами легкой дружеской самокритики: мол да, русские, конечно, свиньи, но, наверное, все-таки концлагеря и массовые расстрелы были лишними». Кажется, так. Дальше — лучше: «С исторической правдой авторы не считаются ни в целом, ни в мелочах — в фильме сотни исторических косяков, недопустимых для избранного жанра исторической биографии. Хотя если предположить, что нам показывают просто бред умирающего Троцкого, то, возможно, все встает на свои места». Холмогоров ненароком дает подсказку, как можно было бы переформатировать вещь, чтобы нигде не жало и никого бы слишком не коробило.

Кстати, принимая во внимание недюжинную психическую энергию и явную склонность Егора к яркому публичному жесту, посоветовал бы рассмотреть вопрос о собственно кинематографической работе. Ведь, как явствует из его собственного предисловия, о сборнике кинорецензий он прежде тоже не задумывался.

Автор интересен, когда разбирается персонально с тем или иным художником. Когда он фокусирует свою оптику на том, что всем нам дано в ощущении, получается совсем доказательно. Тексты, допустим, про Рязанова и Вайду наполнены тонкими наблюдениями: «Вокруг становилось слишком много вещей и детям советских коммуналок требовалось выработать стиль взаимодействия с этими вещами, выработать, так сказать, новую буржуазность. Рязанов создал канон этой новой буржуазности. Советская власть к тому моменту оставила только один вариант буржуазности — пошлое бескрылое мещанство, оцениваемое сугубо отрицательно. И вот герои Рязанова отчаянно борются с мещанством. Но эта борьба приводит не к торжеству идеалов коммунистической безбытности, а именно к выработке нового быта, новой лучшей жизни».

В процессе чтения возникало ощущение, что я связан с автором отношениями взаимодополни-тельности. Мое многолетнее существование фактически вне чтения, вне кино и вне соответствующего, интеллектуально насыщенного общения (не говоря уже про то, что единственным «историческим» писателем, которого, признаюсь, я много и с благодарным восторгом штудировал, был Анатолий Фоменко), словно спровоцировало возникновение в поле моего внимания человека непрерывно читающего, отсматривающего все новинки кино, социально активного, тяготеющего к академической исторической науке. Эта разность подходов, эта диаметральная противоположность укладов не ставит передо мной никаких внутренних препятствий: Егор Холмогоров, повторюсь, человек воодушевленный, а это в моей системе ценностей перевешивает все и вся.

Мне нравится то, что Егор Холмогоров занялся кинокритикой, достиг на этом пути хорошего уровня и намеревается развиваться на этом поприще дальше. Нравится, что он всеяден и в своих оценках пристрастен. Нравится, что никак не связан с кинотусовкой и, значит, никак, даже бессознательно не юлит, не подстраивается, не устраивается. Пишет, как хочет и про что хочет. Взрослый человек, занятый делом. Много лет назад персонально из-за него я потерял работу в плохом месте, не сошелся с чужими людьми, сохранив внутри себя нечто важное. Теперь вот намереваюсь посмотреть ряд убедительно отрецензированных им картин. Надеюсь, автор не остановится и через год-другой выпустит следующий том.

Игорь Манцов

Игорь Манцов

Российский киновед и кинокритик. Родился в 1966 г. в Туле. В 1991–1996 гг. учился на сценарно-киноведческом факультете ВГИКа (мастерская Ю. Арабова). В 1996–1998 гг. сотрудник журнала «Киноведческие записки». Автор рецензий и очерков о кино в журналах «Искусство кино», «Киноведческие записки», «Сеанс», «Новый мир», газетах «Консерватор», «Независимая газета», интернет-изданиях «Русский журнал», «Взгляд», «Эксперт», «Частный корреспондент», «Перемены», «Топос», «Культпросвет», «Русский интерес». Один из авторов «Новейшей истории отечественного кино. 1986–2000».

Национальное и консервативное в кинокритике

Объяснение всего остального

Что-то происходит с нашим кино. Только за то время, пока шла работа над этой книгой, один за другим на экраны вышли отличные фильмы: «Аритмия», «Салют-7», «Легенда о Коловрате», «Движение вверх», «Лёд», «Рубеж», «Я худею». Все эти фильмы новой русской волны имеют общие отличительные особенности: отказ от социального расизма и культивирования конфликта «непонятый творец — угрюмое быдло», душевная теплота, повышенная эмпатия и даже, пожалуй, сентиментальность, не поверхностная южная слезливость, а глубокое, пронизывающее всего человека северное сочувствие, подчёркнутая любовь к России далеко за пределами Садового кольца и умение её показать, новый образ русского человека — мужественного, способного на выбор и поступок, готового к деятельному добру.

Иногда создаётся впечатление, что наши кинематографисты приняли некий негласный «кодекс», которому начали следовать, и это решение немедленно дало впечатляющий результат. Благодарный за освобождение от многих десятилетий засилья чернухи, наш зритель охотно платит наличными — доля российского кино в кассовом пироге постоянно увеличивается, и большинству голливудских блокбастеров уже не под силу тягаться на российских экранах с нашими фильмами. Это ставит на совершенно новую основу вопрос о протекционистской защите нашей киноиндустрии, потому что одно дело — создавать искусственный загончик для кое-как снятой русофобской дряни, и совсем другое — обеспечивать конкурентные преимущества отличным киноработам.

Наблюдать за этим процессом пробуждения птицы Феникс, порой участвовать в нём своим критическим пером оказалось необычайно увлекательно. На наших глазах исправляется величайшая историческая несправедливость — происходит реставрация будущего русского киноискусства. Искусства, которое должно было состояться, но не состоялось в XX веке из-за нашей исторической катастрофы.

Русское киноискусство пережило почти небывалую в истории культуры трагедию. Оно имело все предпосылки к величию и, в частности, к особенно яркому развитию национально-исторического направления, рельефно обозначившегося в фильмах Василия Гончарова и Петра Ханжонкова — «Русская свадьба XVI столетия», «Понизовая вольница», эпическая «Оборона Севастополя». Однако большевистская революция погрузила его в десятилетия мучительного псевдоморфоза. В течение решающего века в судьбе нового искусства русский кинематограф как национальное явление попросту не существовал.

Кино было объявлено через ленинскую цитату «важнейшим из искусств» (таковым оно считалось

Ильичом ввиду неграмотности масс — тем самым большевистская пропаганда отвела кино нишу пропагандистского дурмана для наименее образованной части народа), а стало быть, никакого шанса отсидеться в углу у кинематографистов попросту не имелось. Идеология, повестка, эстетические принципы жёстко диктовались сверху. В той степени, в какой красный молох был настроен на истребление исторической России, извращение её прошлого, навязывание русскому народу вымышленной для него системы ценностей, кино вынуждено было исполнять роль идеологической обслуги.

Разумеется, советский кинематограф до определённой степени делался русскими, для русских, на русском актуальном и историческом материале. Разумеется, колоссальная сила русского гения, живучести, а порой и сопротивления выражала себя и в кино — особенно выпукло в те периоды, когда, с конца 1930-х по конец 1940-х или на рубеже 1960-х -1970-х, власть чуть отпускала вожжи исторического нигилизма и интернационалистической русофобии. Но это было подпольное, подспудное существование.

Кинематограф — искусство, требующее денег и технологии. Если русскому писателю, чтобы творить, достаточно было бумаги, карандаша и стола, а порой он, как Солженицын в лагере, мог обойтись и без этого, заучивая строчки своих произведений наизусть, то русский кинорежиссёр мог работать только в системе Госкино и должен был в полной мере освоить эзопов язык и мастерство «фиги в кармане».

Иной раз просто поражаешься, как советская цензура могла быть настолько слепа, чтобы проглотить, к примеру, откровенную издёвку над «управдомами

Бунтами» с по-ленински подвязанной щекой, которые самозванно занимают трон русских царей и начинают раздавать направо и налево русские волости. Наверное, ни одному партийному цензору так и не хватило смелости признать: «Это же про нас», а потому они и не решились это запретить.

Но подпольная жизнь не может сама по себе способствовать расцвету кинематографа, особенно с учётом того, что в остальном мире именно «революционные» работы Эйзенштейна и Дзиги Вертова рассматривались как вершина «русского кино». Да и в творчестве Эйзенштейна всеобщим признанием в мире пользовался продукт «красного мифа» — «Броненосец Потемкин», фильм откровенно клеветнический по отношению к исторической России. А вот продукт русского исторического мифа «Александр Невский», даже если признаётся совершенство его художественных решений и шедевральность музыки Прокофьева, как правило, характеризуется западными авторами при помощиядовитыхремарок: «Самый волнующий образец фашистского кинематографа»[1].

По мере замещения русской национальной интеллигенции советской образованщиной, впитавшей в себя все русофобские клише советской пропаганды, наложив на них умопомрачённый «патриотизм заграницы», сложилась и вовсе парадоксальная ситуация. Значительная часть советского кино использовала советскую русофобию не для следования ей как формальному цензурному требованию, а напротив — как боевое оружие для русофобии антисоветской, в которой, как отмечал в своём классическом исследовании Игорь Шафаревич, советское во всех его отвратительных и унижающих человека чертах осмыслялось как органическое порождение русского начала[2].

На том месте, где должен был быть русский кинематограф, образовался в какой-то момент русофобский в квадрате, советско-антисоветский, в котором крипторусское начало — кое-где в советской патриотической обёртке, а изредка и открытое — было лишь незначительной маргиналией.

Позднесоветский кинематограф катастрофически отставал от Голливуда и в технологиях, и в киноязыке, выглядел со своими бесконечными музыкальными номерами нарочито архаично. Однако это кино существовало в естественной для себя зрительской среде, в некоем едином воображаемом мире, формировавшемся цензурными условиями и общностью быта всех социальных слоев советского общества. Кино стало частью традиционного ритуала, что отразилось в разрастании корпуса постоянно пересматриваемых фильмов, как новогодняя «Ирония судьбы», рязановские и гайдаевские комедии, «Белое солнце пустыни», «17 мгновений весны», «Место встречи изменить нельзя».

Кинематограф в эту эпоху превратился из инновационного в традиционное искусство. Ввиду того, что кино, как и любой другой товар, было в СССР предметом дефицитного потребления, а также благодаря завязшему в самоповторах советскому «Центральному телевидению», часть фильмов, едва успев выйти на экран, тут же становилась «киноклассикой», подлежавшей бесконечному воспроизведению.

А в параллельной вселенной раскидывалась сеть обменов видеокассетами и видеосалонов, запретная, солоновато-манящая своей греховностью: насилием «Терминатора», сексом «Эммануэли» и сладкой жизнью, которой так разочаровывающе мало обнаруживалось в «Сладкой жизни». Ничего русского в этом кино не было и быть не могло, если только кто-то, рискуя уголовной статьёй, не приносил «Рокки» с «русским» громилой Иваном Драго или русофобскую порнографию про Екатерину II и «её жеребцов».

Неудивительно, что эпоха после краха коммунизма, едва не захватившего с собой наш народ, как раковая опухоль стремится забрать с собой страдающего человека, характеризовалась и коллапсом нашего кино. Фильмопроизводство есть индустрия, одна из наиболее высокотехнологичных и прибыльных индустрий в мире, а стало быть, всеобщая постсоветская деиндустриализация не могла не отразиться на ставшем теперь «российским» кино самым жестоким образом. Трудно было даже вообразить: возможно ли в новых условиях, на новой скудной производственной базе и в условиях тотальной идеологической диктатуры постсоветских либералов хоть какое-то русское начало в кинематографе? Да и на каких идейных, а не только технологических основаниях возможно это русское?

Первоначальное русское начало прорывалось в кино исключительно как протестно-запретное, как почти биологическая защитная реакция на попытку уничтожения всего нашего родного. «Окраина» Петра Луцыка, «Ворошиловский стрелок» Станислава Говорухина, «Любить по-русски» Евгения Матвеева составили как бы единый жанр партизанского русского кинематографа о народных мстителях, выступающих за простых людей, против бандитов и олигархов в условиях, когда государство самоустранилось или прямо перешло на сторону врага.

Своеобразным увенчанием и в то же время шагом за пределы жанра стал «Брат-2» Алексея Балабанова. Здесь начавший в бандитском мире, награждённый природной национальной интуицией, здоровой ксенофобией, чувством братства и справедливости Данила Багров выходил через расправу с внутренними компрадорами на геополитическую арену. Он воплощал тот «ответный удар», предсказанный в памятной многим рекламе 1999 года, который сосредоточившаяся Россия решила нанести унизившей и обокравшей её Америке.

«Братья» Балабанова буквально фонтанировали энергией дикого, необузданного, русского этнического начала, которое вырвалось из-под советского пресса, отшатнулось от западнического наряда и ещё не нашло для себя адекватных новых культурных форм. Данила был Конаном-варваром Русского мира, вынужденного на пути восстановления переживать все фазы этно- и филогенеза начиная с эмбриональности первоначального толчка.

Разумеется, такой варварский мстительный кинематограф в эпоху регулярного государства и железобетонной 282 статьи был обречён. Допустимы оказались только разрешённые, государственно утверждённые формы национального и патриотического сознания, которое избавилось от дикого стихийно-олигархического рынка и замкнуло реальность в чёткие схемы госконтрактов.

Будучи сама по себе лишена прояснённого национального сознания, система, разумеется, не могла выступить ни заказчиком, ни критиком, ни цензором для русского кино. Поэтому нулевые, бывшие успешным периодом в восстановлении русской публицистики, литературы, исторической науки и политической мысли, были на удивление бесплодны для кинематографа. Иногда случались спонтанные, почти не запланированные удачи, но по большей части на экранах царило бесконечное дуркование «старых песен о главном». Разрешённая патриотическая повестка свелась, по сути, к советской ностальгии и фильмам о Войне, в которых, впрочем, тоже было создано так мало удачного и значительного, что, очевидно, и здесь госзаказ до времени шёл лишь во вред.

Мало того, система госзаказа сочеталась с клановомафиозной организацией российской культурной среды и засильем в ней носителей ярко выраженной либерально-русофобской повестки, установленной «по умолчанию» почти в любом продукте российского кино. Это приводило к тому, что даже тогда, когда государство пыталось заказать фильмы адекватного патриотического содержания, то попросту не находило исполнителей, кроме тех, кто намеренно искажал замысел да ещё и гордился тем, как ловко сумел саботировать очередную «пропаганду».

Некоторые устойчивые подвижки обозначились лишь с 2014 года, когда произошёл окончательный развод нашего общественного сознания с Западом, государство стало испытывать определённый дефицит не только неосоветской, но и русской национальной идеологии, так как без обоснования ею цивилизационного суверенитета России всё нынешнее противостояние смысла не имеет. «Творцы», по большей части остались прежними и столь же нагло-некомпетентно-жадными, вот только их поделки теперь регулярно оказываются под критическим огнём, порой весьма чувствительно отзывающимся на кассовых сборах. Да и государственный заказчик, в той степени, в которой он всё-таки заинтересован в соответствующем качестве конечного продукта, теперь очень быстро узнаёт о том, что его обманули (хотя, спасая честь мундира, далеко не всегда в этом признаётся).

В этих условиях у нас вызрели определённые социальные предпосылки для формирования впервые с ханжонковских времён собственно русского национального кинематографа — не как объекта псевдоморфоза, не как полуподпольного движения сопротивления, а как полноценного продукта развитой киноиндустрии. Тем более что появились технологические предпосылки в виде цифровой революции в кинематографе.

Позднесоветское кино отстало от Голливуда на целую эпоху в смысле финансовых возможностей и технологии работы с декорациями, реквизитом, цветом, звуком. Постсоветский период лишь нарастил это отставание. «Кривые брёвна» воображаемых древнерусских городов стали своеобразным символом национально-эстетической беспомощности. И вдруг нам представилась уникальная возможность сделать рывок вперёд на повороте: то, что трудно и дорого строить, легко качественно нарисовать. Возможности достраивания реальности резко уменьшают разрыв между нами и Голливудом, открывая перспективы возникновения русской фабрики грёз.

Так перед русским кинематографом встала задача реставрации будущего[3]. Ему предстоит стать таким, каким он был бы, если бы не советско-постсоветский антинациональный псевдоморфоз, но в то же время удержать (критически взвесив) всё ценное из результатов этой революционной эпохи. Мы должны стать теми, кто мы есть, теми, какими бы мы были, и теми, какими не хотят нас видеть внешние и внутренние противники. И это, конечно, не чисто эстетическая, но политическая задача.

Никуда не деться от того, что кино и в самом деле является для любого современного общества идеологически важнейшим из искусств. Оно в простой и доступной форме представляет каждому образ возможной реальности. Мечту, сказку, легенду, национальный миф. Кино в эпоху массового искусства формирует образ национальной идентичности. «Мы» — это те, кто вырос на одних и тех же фильмах, говорит на языке их вымышленных вселенных, кто воображён в этих фильмах как «мы» и воображает через эти фильмы себя как одно с другими.

Нация как «воображённое сообщество», по формуле Бенедикта Андерсона[4], конструируется и конструирует сама себя через кино куда больше, чем через телевидение. «Зомбоящик», со всей интенсивностью своей пропагандистской накрутки, всё равно остаётся холодным (в маклюэновском смысле) и отчуждённым средством сообщения. Не верить телевизору скорее норма, чем исключение для современного человека. Совсем иначе воздействует на нас кино. Будучи искусством, оно возвышает нас, порой независимо от своего идеологического содержания, заставляет оценить красоту игры, даже идущей по чужим правилам.

Прекрасный и возвышенный фильм включает нас в сообщество сопричастных. И тем важнее, чтобы это не оказалось чужое сообщество. Глобальная рамка голливудского кино сформировала глобального человека, почти 365 дней в году живущего в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, на худой конец — техасской Одессе, Эббинге, штат Миссури или Твин-Пиксе. Его президент сидит в Овальном кабинете Белого Дома, его звездолёты взлетают с мыса Канаверал и отправляются по вселенной нести демократию и утверждать права человека, угрозой его миру являются русские шпионы, спецназовцы и хакеры, сербские или иранские террористы, а угнетаемы и обездолены в его мире исключительно чернокожие, гомосексуалисты, и женщины — жертвы домогательств брутальных белых гетеросексуальных супрематистов.

Голливудская киноимперия является, пожалуй, самым эффективным управленческим средством империи геополитической, штампуя осознанно или неосознанно лояльных «патриотов заграницы»[5]. Резонируя с неприкрытым западничеством и национальным нигилизмом наших творческих элит, это делает нас практически полными заложниками малейшей смены ветерка в коридорах западной культурной власти. И нет никакого сомнения в том, что кинематографический суверенитет — чрезвычайно значимая для русских задача.

Для его достижения необходимо достичь, как минимум, двух целей. Создать обширный, идеологически ориентированный на национальные ценности и не вызывающий чувства стыда и брезгливости собственный русский киномир. Создать систему критических идеологических фильтров (не столько цензурных, сколько работающих на уровне критического анализа и реакции гражданского общества) для киноимпорта. Причём систему грамотно настроенную, реагирующую на действительно серьёзные идеологические угрозы, а не пародирующую либеральную пародию на «духовные скрепы».

Решить эти задачи невозможно без, прежде всего, систематической протекционистской поддержки нашего кино. Между тем, даже такие мягкие формы протекционизма, как выбор Минкультом для наших фильмов максимально удачных дат премьер, вызывает истерику прокатчиков и либеральных СМИ, кричащих о мнимых «упущенных прибылях». Хотя никакие упущенные прибыли не помешали прокатчикам три недели держать пустующие залы для «Матильды» и, напротив, торопливо свернуть прокат «Салюта-7» или «Легенды о Коловрате».

Далее, нам необходима систематическая антикоррупционная чистка творческой сферы. Взвешенная, лишённая всякого произвола и жестокости, но исключающаяся вероятность того, чтобы огромные государственные средства, выделяемые на поддержку кинопроизводства, развитие национального сознания, пропаганду русской культуры и классики, получали люди, которые всё это презирают, ненавидят и стремятся высмеять. Да и засилье тех или иных творческих кланов должно быть скорректировано с учётом реального результата их творческой деятельности.

Наконец, нам как никогда нужна национальная консервативная кинокритика. То есть то, что у нас отсутствует практически полностью. Кинокритика является самосознанием любого национального кинематографа, и, разумеется, полноценное развитие без неё просто невозможно.

Большинство российских кинокритиков сегодня — это идейные борцы либерального фронта, настоящие шахиды толерантности, готовые не только высмеивать сколь угодно удачное кино, если оно кажется им «патриотической пропагандой», но и выгораживать любую дрянь, если она соответствует линии подпольного либерального обкома[6]. Таким образом, здесь невозможен за редчайшими исключениями даже эстетический консенсус, так как красота выступает как гоу-гоу гёрл «открытого общества» или Юдифь для сокрушения его врагов.

В некотором количестве в нашей печати представлена левая идеологическая кинокритика, ориентирующаяся на наследие Делёза и, особенно, Жижека. Эта постмарксистская парадигма позволяет давать довольно утончённый критический анализ западного кино и в этом смысле полезна как элемент обороны. Да и порой это просто увлекательное чтение[7].

Но вот два коренных недостатка левой кинокритики. Во-первых, полная подавленность западным кинопотоком, из которого делается исключение лишь для обострённо левого советского кино первых десятилетий. Во-вторых, что более существенно, основные идеологические позиции постмарксизма, с которых атакуется западный глобалистский киноязык, в ещё большей степени разрушительны для национальной кинотрадиции.

Стремление деконструировать «языки власти» неминуемо приводит к тому, что первой их жертвой становится более слабая в современном мире национальная государственность, в то время как многократно и многообразно укреплённой глобальной власти эти наскоки как об стенку горох. Удары по диктату над мыслью почему-то неизменно приходятся лишь по «господствующей» (на самом деле — давно уже не…) Церкви и пресловутому «фалло-лого-центризму». Атакуя капитализм, левачество, как правило, с лёгкостью расправляется с доспехами «средневековья» и «традиции», зато упирается без движения в плотную мягкую ткань буржуазного жилета, лишь вяло пощипывая его за «брегет».

Язык традиции, консервативные формы мысли и образности согласовано атакуются и либералами, и левыми при подавленном молчании всё более малочисленных правых. Без остатка отождествлённый после Второй мировой войны с «фашизмом» национально-консервативный кинематограф превратился в изгоя уже не только в стране большевиков, но и в странах победившего меньшевизма, кадетства и октябризма.

Сколь громким и малоуспешным был поход маккартизма на Красный Голливуд, столь тихим и неприметным, но неуклонным и не терпящим возражений оказался либеральный маккартизм. Совсем немногие мастодонты, как престарелый Клинт Иствуд в современном Голливуде, остаются способными на осмысленное консервативное высказывание, да и оно становится всё более размытым «правильной политкорректностью», конкурирующей с политкорректностью радикальной, как в «Гран Торино» и «Непокорённом». Разве что в «Поезде на Париж» Иствуд попытался высказаться более открыто, противопоставив разлагающемуся и глупеющему американскому обществу и армейской системе своего героя-десантника: простого парня, глубоко религиозного, мечтающего сражаться за свою страну, а не прятаться при тревоге под партой[8]. Расплата была вполне закономерной: фильм Иствуда не просто провалился — он был буквально закидан «гнилыми помидорами» как якобы «скучный», а на деле — как противоречащий точке зрения «хозяев дискурса».

Можно было бы отметить робкую встречную волну связанную с общезападным подъёмом правого популизма. Но идет эта волна прежде всего из Британии, где можно отметить рождение целой волны брэкзит-кинематографа (термин предложен автором этой книги и неоднократно в ней используется), который прославляет нацию и традицию, рыцарственность, честь и даже целомудрие, если речь идёт о старой доброй Англии и защите её от пожирания евроинтегризмом и глобализмом. Реализуется этот брэкзит-эффект иной раз через Голливуд, как «Кингсмэн. Секретная служба» (впрочем, этот проект был попросту уничтожен позорной второй частью) или «Трансформеры. Последний рыцарь» Майкла Бэя.

На деле, брэкзит-кино тоже очень быстро пошло на службу либеральному мейнстриму. Оскароносцы 2018 года — «Тёмные времена» и «Дюнкерк», посвящённые противостоянию черчиллевской Британии и гитлеровского Рейха, — конечно, прославляют отвагу британцев и их несгибаемость в борьбе с врагом. Но только этот враг становится каким-то нарочито анонимным. И вот уже ты начинаешь понимать, что на самом деле эти фильмы имеют в виду Россию и русских. Именно России и Путину Запад должен «не уступать», вдохновившись этим кино. Загримированный под Черчилля Гари Олдмен зовёт соотечественников не ослаблять русофобской истерии, сражаться с «путинскими троллями» в твиттерах, в фейсбуках и на ютубах.

Пока что политические бури последних лет привели лишь к эвокации призрака русской угрозы, как по указке спущенной едва ли не во все мало-мальски пригодные к политическому использованию фильмы и сериалы, и к ещё более ожесточённому наступлению чёрного расизма, феминизма и гомосексуальной пропаганды. Нынешнее творчество некоторых культовых режиссёров, таких как Тарантино, изуродовано тем же чёрным расизмом практически безвозвратно.

Любопытно, что всё более обозначающийся цивилизационный раскол России и Запада отражается и на кинорынке. Списки самых успешных голливудских лент в Америке и в России начинают шокирующе расходиться. В России из-за гей-скандала (не совсем, впрочем, справедливого) практически провалилась лента «Красавица и чудовище», ставшая абсолютным чемпионом американского проката. И, напротив, почти провалившиеся в США из-за своей подчёркнутой семейно-традиционалистской морали «Пираты Карибского моря. Мертвецы не рассказывают сказки» стали чемпионом российского проката 2017 года. Да и успех российских фильмов в том же году связан не только с их возросшим качеством, но и с тем, что наш зритель не чувствует с ними того ценностного диссонанса, который ощущает с новейшей голливудской продукцией.

Миссию формирования вкусов этого нового русского консервативного зрителя и, с другой стороны, выражения этих вкусов и должна взять на себя русская консервативная кинокритика. Может быть задан резонный вопрос, что подразумевается в этой книге под консерватизмом, коль скоро это понятие имеет множество порой несовместимых друг с другом трактовок.

Ядро консерватизма — это установка на сохранение долговременной исторической идентичности солидарных сообществ. Её можно назвать модным сейчас словечком-неологизмом «идентитаризм». Охраняемыми консерваторами солидарными сообществами являются Церковь, нация, семья, родина, цивилизация, культура как сообщество её носителей, старинные социальные корпорации — от аристократий до цехов.

Идентичность с её конкретными символическими чертами, зачастую — с эффектом «воображаемого сообщества», когда не знающие друг друга люди воспринимают себя как друзей и братьев, служит основой для солидарности. А солидарность группы формирует и подлинную силу человека, который ничего не значит в качестве одиночки. Определённая принудительность солидарности в этих сообществах является лишь малой платой за оказываемую ими человеку огромную социальную поддержку.

Мир модерна и постмодерна с его отмеченной Алексисом де Токвилем тенденцией ко всеобщему поравнению разрушает эти сообщества[9]. Не может не разрушать, поскольку любое солидарное сообщество — это неравенство между принадлежностью и непринадлежностью, теми, кто внутри, и теми, кто снаружи. Именно поэтому определённая степень неравноправия и дискриминации тех, кто не входит в круг идентичности, являются основой любой социальной организации (и поэтому же любая борьба за равенство и «толерантность» тут же превращаются в контрдискриминацию).

Консерватизм в своём ядре — это решительное противостояние разрушению идентичности. Именно поэтому консерватизмов много и они порой противоречат друг другу, причём не только в разных странах и национальных традициях, но и в рамках одного общества. Консерватизм множествен, поскольку для разных его ветвей имеет большую ценность то или иное охраняемое сообщество. Для одних более значим консерватизм религиозный, для других — национальный, для третьих — консерватизм семьи, для четвёртых — консерватизм корпораций. Именно поэтому вполне возможен спор религиозного консерватора, которому национализм кажется слишком уравнительной для разных вер идеей, и национал-консерватора, которому, напротив, может показаться излишне уравнительным религиозное сообщество, и оба они могут спорить с «дворянским консерватизмом» или «государственническим консерватизмом».

Однако в данной нам в ощущениях современности мы видим такую тотальную и фанатическую атаку на любые идентичности, а главное — на право тех или иных традиционных идентичностей на контроль за определённым пространством и существующими на нём институтами, что все эти противоречия консерваторов отступают на задний план по сравнению с самим принципом сохранения идентичности и её пространственно-институционального суверенитета.

В наших конкретных исторических условиях консерватизм — это защита того образа человека, который сформирован за последние два тысячелетия в христианских цивилизациях европейского круга. На античном фундаменте Христианство как метафизическая и нравственная ориентация сформировало (и в чём-то формирует до сих пор, но сталкиваясь со всё большим противодействием) определённый образ человека.

Этот человек ориентирован на истину, привержен к солидарности со своим сообществом, прежде всего Родиной и семьёй, однако это не слепая фанатическая клановая солидарность, а сознательное нравственное усилие свободного человека. Для человека этой традиции имеют значение принципы совести, свободы выбора, понятие о гуманности, жертвенности и милосердии, но в то же время он свободен от порабощения своего ума идолами всеобщего равенства, защищая свою идентичность, включая и право на свои предрассудки и на жизнь по своему уставу. Поэтому такой консерватизм уважает стены, границы, заботливую и чуждую жестокости патриархальность, ценит семейные, религиозные и воинские добродетели.

В русском восприятии консерватизм означает укрепление самобытности исторической русской цивилизации, неприятие его разрушения как нынешним либеральным миропорядком, так и, в сущности, западнической коммунистической утопией. В этом смысле исповедуемый мною подход к консерватизму исключает неосоветскую ностальгию, манипулятивную технологию, когда в оппозицию либеральной «современности» подставляется мнимоконсервативная версия советской утопии, то есть отрицание исторической России. И не случайно, что в последнее время «белым» в нашем обществе всё чаще приходится сталкиваться с красно-голубым альянсом против исторической России.

Эстетические принципы, которые, на мой взгляд, соответствуют этому консервативному идеалу, включают в себя следующее.

Во-первых, антропоцентризм, через который проявляется теоцентризм, то есть взгляд на мир нормального человеческого глаза, естественность форм, отказ от нарочитого раздробления образа реальности, разрушительных трансгуманистических экспериментов с сознанием и, особенно, от их «нормализации».

Во-вторых, романтизм как эстетическую позицию и совокупность форм и жанров, наиболее тесно связанную именно с консервативным мировоззрением, а это значит — достаточно высокую оценку исторических и фантастических жанров, одобрение эстетизации действительности и идеализации прошлого и связанных с ним консервативных устоев.

В-третьих, идеализацию действительности через обращение к прекрасному и возвышенному как способ указать на подлинное божественное предназначение человека, и использование критики и обращения к безобразному как средства обозначить разрыв между идеальным и действительным и, главное, побудить человека попытаться устранить этот разрыв.

Исходя из этой мировоззренческой, идеологической и эстетической позиции, можно сформулировать задачи консервативной кинокритики следующим образом:

— Поддерживать тот образ человека, который сформирован за тысячелетия воздействия на него христианской европейской традиции, противостояние искажению этого образа «трансгуманизмом», «феминизмом», всевозможными видами новых социальных расизмов, ловко маскирующимися под толерантность, неизменно превращающуюся в либеральную тоталитарную диктатуру.

— Поддерживать консервативный романтизм, особенно ярко проявляющийся в историческом и фэнтезийном кино. Этот романтизм формирует стремление к реставрации и обновлению традиции, к укреплению национальной и цивилизационной идентичности. И в то же время работать над тем, чтобы избежать соблазна перерождения христианской традиции в неоязычество «Нью-Эйдж».

— Поддерживать тот киноязык и нарратив, который содействует укреплению русской национальной и цивилизационной идентичности нашего зрителя. Аналитическое вычленение и популяризация тех образов, приёмов, удачных сценарных, режиссёрских, операторских, художественных и музыкальных находок, которые смогут дать нашему зрителю обострённое чувство своего.

— Содействовать превращению нашего кино в яркую живую икону национальной истории, в которой одновременно фактологически точно и художественно возвышенно будут показаны основные моменты русского исторического пути, сформирована установка на национальный успех.

— Противостоять деструктивным тенденциям как западного, так и российского либерального кино: тоталитарной «толерантности», антихристианству и неоязычеству, русофобии и национальному нигилизму и на уровне нарратива, и на уровне образности. Критически демифологизировать западные киновселенные, одновременно работая над укреплением основ национального кинематографического мифа.

В общем, ничего нового — примерно так же формулируются задачи национально-освободительной борьбы на любом другом поприще, где приходится сегодня действовать русским. Разница лишь в том, что если в сфере литературы или музыки мы можем опереться на огромную тысячелетнюю традицию, то в кино, в силу описанных выше причин, строить приходится практически с нуля, создавая то, чего у нас не было. Наша традиция может указать лишь единичные примеры национальной консервативной кинокритики, такие как блистательная защита Александром Солженицыным русской истории от того её искажения, которое было дано в фильме Тарковского «Андрей Рублёв»[10].

В этом смысле представляемая читателю книга до какой-то степени «эксперимент на себе». Автор этих строк, более двух десятилетий занимающийся русской национальной публицистикой, русской историей, исследованием категорий русской цивилизации и национального самосознания[11], решился вторгнуться в несродную себе область интеллектуальной деятельности.

Отчасти этому способствовали открывшиеся организационные возможности — готовность сразу нескольких редакций, прежде всего — газеты «Культура» и телеканала «Царьград» предоставлять мне свою площадку для обсуждения кино. Но, конечно, человеком, который сам того не желал бы, такая возможность вряд ли была бы надлежаще использована.

Сперва это были написанные для редакций рецензии, в основном на фильмы с отчетливо исторической и политической составляющей. Однако в 2017 году я оказался втянут в целый ряд масштабных «киновойн».

Первой была кампания вокруг исторической недостоверности «Викинга». «Бои за историю» — как называл их Люсьен Февр[12] — долг каждого неравнодушного к этой науке, будь то доктор наук и профессор или недоучившийся студент. Вступив в это сражение, я сам, как историк, был вознаграждён небольшим исследовательским открытием, разработав систему аргументов, однозначно опровергающих историчность «изнасилования Рогнеды» князем Владимиром, и сделав ещё несколько доставивших мне радость и нешаблонных в историографии наблюдений.

Одним из самых громких событий года стало противостояние вокруг фильма «Матильда», вопрос об исторической и нравственной недопустимости которого отважно поставила Наталья Поклонская. В этой битве мне почти не было необходимости выступать в качестве историка, так как это сделали более компетентные, чем я, специалисты по эпохе, прежде всего необходимо назвать П. В. Мультатули[13]. Однако на протяжении нескольких месяцев я уделял немало сил для раскрытия своим читателям, слушателям и зрителям идеологической составляющей этого конфликта.

Наконец, рубеж 2017/18 годов был ознаменован в России своего рода небольшой кинематографической революцией. С середины 2017 года мы наблюдаем настоящую волну хороших фильмов, значительно превышающих качеством уровень большей части российского кино последних десятилетий, снятых в сходной мировоззренческой оптике и при определённом единстве художественных приёмов. «Аритмия», «Салют-7», «Легенда о Коловрате», «Движение вверх», «Лёд», «Рубеж», «Довлатов», «Я худею» — разные жанры, разные ожидания, разный прием у зрителей (хотя по большей части — восторженный), но общий для всей волны разрыв с привычным для нашего кино социальным расизмом, ядовитой ненавистью к стране и её народу, внезапно освоенное умение обращаться к лучшим, самым светлым чувствам в человеке и поднимать их на новую высоту.

Писать о нашем кино в эту эпоху оказалось приятной и радостной возможностью. Можно было не только упражняться в язвительности, унижая создателей очередной позорной вампуки, но и искренне, от души хвалить то, что получилось действительно хорошо и понравилось как зрителю и как критику.

Мне представлялось чрезвычайно важным отработать формат христиански-консервативного (где есть известное число деятелей) и русского национального (где площадка по-прежнему меньше мышиной норки) высказывания о кино. Сегодня фильмы становятся острыми, возбуждающими споры, весомыми фактами общественного сознания, и не использовать их как повод и предмет для осмысленного публицистического высказывания было бы непростительной ошибкой.

Сразу подчеркну, чтобы не разочаровывать читателя: предмет этой книги — именно кино критика, а не кино ведение. Я не могу отнести себя к утончённым знатокам истории кино, с лёгкостью узнающим у Тарантино цитату из Трюффо цитирующего Абеля Ганса, знающим всё о видах монтажа и способах проезда камеры. Я не смотрел такого количества фильмов, которое нужно просмотреть киноведу, просто пожалел бы своего времени, которое могу с большей субъективной пользой потратить на книги. При этом я ни в коем случае не намерен бахвалиться подобным невежеством. Занимаясь большую часть жизни историей, я полагаю, что в основе всякой гуманитарной науки лежит максимально подробное знакомство с первоисточниками. Исследователь, знающий источники глубоко, всегда имеет громадную фору перед тем, кто знает их поверхностно.

Однако сциентистский характер современной цивилизации зачастую играет с нами дурную шутку. Нечто называемое научным, экспертным высказыванием приобретает, вслед за приписыванием себе «научности», статус «истинности». Как следствие, эта научность сплошь и рядом используется для более или менее явных идеологизированных высказываний, не содержащих практически никакого элемента исследования, зато компостирующих мозги читателя пропагандой.

Одна пропаганда уж точно ничем не хуже и не ущербней другой. И то, что она не выдаёт себя за киноведение, оставаясь критикой, то есть заострённым оценочным высказыванием, сделанным с ясно декларированной мировоззренческой и эстетической позиции, — скорее её достоинство, нежели недостаток.

Да и с киноведами, стоящими на близких идейных позициях я не раз и не два обнаруживал себя говорящим на разных диалектах гуманитарного языка. Им, как правило, больше интересна конструкция субъективного высказывания художника, мне же, как публицисту, более важно его «послание».

В то же время, собранные в эту книгу тексты — по большей части именно критика кино, а не просто публицистика, использующая тот или иной фильм как информационный повод. Разумеется, как историк и публицист я оцениваю в большей степени нарратив, а не визуальный образ, поэтому моя книга обращена скорее к сценаристу и режиссёру, нежели к оператору и монтажёру.

Особое внимание уделено соответствиям и несоответствиям историческим фактам. Я далёк от исто-рицистского фанатизма и «заклёпочничества» в подходе к историческому кино, признавая за кинематографистами право и на фантазию, и на вольность, и на анахронизм, но лишь тогда, когда конечной целью является осмысленный и возвышенный образ истории, творимая легенда. Отступать от факта в сторону охуждения и карикатуры кинохудожник не имеет права, а тем более не имеет права выдавать карикатуру за правду.

Потому это критика не только содержания рассказанных историй, но и визуальной их подачи. Особенно это касается семиотики декораций, грима и костюма, когда, к примеру, они используются для искусственного загрязнения и уничижения русской истории или иных манипуляций с сознанием зрителя.

Выбор фильмов, о которых говорится в этой книге, подчинён достаточно случайным обстоятельствам — преимущественно это те ленты 2015–2017 годов, о которых я высказывался в печати. Совсем небольшое число рецензий относятся к более раннему времени. Это не антология лучшего кино, это фильмы, о которых мне случилось высказаться. О некоторых фильмах даже этих лет, не говоря уж о более ранних, мне высказаться не пришлось или высказывание было слишком фрагментарным, о чём я сам жалею. Несомненно, тексты об «Омерзительной восьмерке», «Западном мире», сериале «Вавилон-Берлин», «Битве за Севастополь» эту книгу украсили бы, но еже писах — писах.

Структура книги довольно проста. Она разбита на тематические разделы в зависимости от нарративного содержания обсуждаемых лент.

Часть первая, «Русская Земля за холмом», посвящена анализу фильмов о русской истории и экранизациям русской классики, удачно или, напротив, неудачно выражающим основы русского национального сознания. Фильмы расставлены в порядке хронологии показанных в них событий и произведений. Часть вторая, «Серп и молот», посвящена киновоплощениям советской эпохи, по большей части выдержанным в модном жанре советской ностальгии — иногда удачным, иногда не очень. Здесь же можно найти и пару реплик о героях советского кинематографа, хотя уходить в эту область не было моей задачей. Часть третья, «Большая нелюбовь» — это плач над российским кино, посвящённым современности. По большей части эти отзывы сугубо отрицательные, так как кино о современности, пожалуй, в наибольшей степени подчинено у нас либеральному диктату или чиновному выхолащиванию. По счастью фильмы, о которых я говорю в части четвертой, которая называется «Что-то новое», заметно корректируют общую печальную картину. Наше наиновейшее кино оказалось неожиданно хорошо и внушает (по крайней мере пока) самые радужные ожидания.

Пятая часть знаменует переход к обсуждению зарубежного, прежде всего — голливудского кинематографа. Она называется «Бессонница разума» и посвящена самым популярным у массового зрителя жанрам Голливуда — фантастическим и фэнтезийным историям, вымышленным и приравненным к ним мирам. Шестая часть, «Холодные игры», уделяет внимание западному историческому кинематографу, по большей части посвящённому духу и эпохе Холодной войны. Сюда же подвёрстан и наделавший немало шума некролог Анджею Вайде, чьи фильмы были характерным образчиком кино холодной войны, подрывавшего соцлагерь изнутри. Седьмая часть, «Гуд бай, Америка!», посвящена анализу западного кино, которое либо критикует систему американской идеологической и политической гегемонии, показывая её фальшь и ложь, либо подрывает её, доводя до абсурда гиперполиткорректность, сокращая до минимума свободу творческого кинематографического высказывания.

Наконец, в «Приложении» помещена статья «Владимир не насиловал Рогнеду», являющаяся не кинокритикой в собственном смысле слове, но небольшим историческим исследованием летописного материала, послужившего основой для самой скандальной сцены «Викинга».

Часть I. Русская земля за холмом

Из князи в грязи

«Викинг»

Россия, 2016.

Режиссер Андрей Кравчук.

Сценаристы: Андрей Рубанов, Виктор Смирнов

Грязно во рву, куда падает князь Олег Святославич. Грязно в Полоцке, куда Владимир приходит сватать Рогнеду. Грязно на полу, где он насилует её на глазах у дружинников. Грязно на улице, куда князь бежит затем вытошниться и выспаться (он же «под мухоморами», хоть берсерка из него и не вышло). Грязно в захваченном им убогом городишке Киеве. Грязно на языческом капище, где бродят грязные лысые жрицы во главе с грязным глухонемым волхвом. Грязно в клети, где гниёт зачем-то обсыпанное мукой тело убитого Ярополка. Единственный раз русские выглядят весёлыми и красивыми, когда, убравшись цветами и венками, пытаются совершить грязное дело — принести в жертву своим идолам мальчика-христианина. Даже под стенами Херсонеса становится грязно, лишь туда являются русы — следует феноменальная по глупости сцена: Владимир с дружиной сталкивают на печенегов корабли с горы и этим их побеждают.

Лет десять назад на примере столь же неудачного фильма про славян «Волкодав» я назвал это «эффектом кривых бревен». Наши киношники просто не могут себе вообразить, что в жизни древних русичей хоть что-то могло быть не криво, не убого, не уродливо. Даже брёвна на декорациях вытёсывают вкривь и вкось, хотя дошедшие до нас памятники древнерусского зодчества поражают гармоничностью и тщательностью отделки.

Весь «Викинг» состоит из таких кривых брёвен: невозможно поверить, что маленькая заштатная крепостица — тот самый Киев, величественный город, который современники считали ровней самому Константинополю. Пусть до крещения он не был украшен златыми главами, но по меньшей мере один храм, Святого Илии на Подоле, там уже стоял. И уж точно древние киевляне, полочане, жители других старинных русских городов не жили словно свиньи, каковыми их показали в фильме.

Понятно, при таком обонятельном и осязательном отношении к русской истории точности в фактах ждать тоже не приходится. Кому какое дело, что воевода Свенельд не служил Олегу Древлянскому. Тот убил его сына, за что Свенельд, служивший Ярополку, решил отомстить, подстрекнув старшего брата на войну со средним. То есть в ленте ситуация показана с точностью до наоборот. Кого смутит эпизод, когда Владимир сжигает тело Ярополка, и оно горит ясно и ярко, залюбуешься… Так что становится совершенно непонятно: чьи же кости крестил полвека спустя Ярослав Мудрый, решивший посмертно приобщить убиенных дядей-язычников к христианству и похоронивший их после этого в Десятинной церкви? И так практически с каждым взятым сценаристами фактом — он вывернут наизнанку, искажён до неузнаваемости и поставлен не на своё место.

Спору нет, для кинематографистов в обычае вольно обращаться с историей. Право художника — перегруппировать события, чтобы создать сильные яркие образы. Но это точно не про «Викинга» — его герои, безликие и примитивные, ведут в грязных интерьерах убогие диалоги. Властный воевода Свенельд (ему зачем-то отведена роль рассказчика, хотя в реальности он не дожил даже до войны Владимира с Ярополком) манерами и речью напоминает мелкого уголовника. Сам Владимир глуповат, трусоват, нерешителен и неуместен, напоминая не персонажа из летописей и грозного былинного владыку, а, скорее, чуть омоложенного князя из комедийных мультиков про богатырей.

Из Владимира не получилось не то что героя, даже злодея — все знаменитые летописные грехи совершает кто-то вместо него. Сотен наложниц («300 в Вышгороде, 300 в Белгороде и 200 на Берестове» — педантично сообщает летописец) у него нет и быть не может — вместо этого наш Ромео гоняется по всему Причерноморью за матерью будущего Святополка Окаянного.

Авторы картины пытаются создать у зрителя впечатление, что Владимир выбрал православие не потому что уверился в его истинности, не потому, что отправившиеся в Константинополь бояре вкусили сладость греческого богослужения, не потому, что Русь видела в Византии великую культуру, а потому, что… до трясучки в поджилках боялся печенегов, которых якобы полностью контролировала империя («Мы с ромеями не воюем», — причитают киношные степняки, что совершенно расходится с фактами: воевали, и очень часто).

Но и византийцы в «Викинге» ведут себя странно. Они заключают мир между Русью и печенегами, чтобы отправить слабосильную русскую дружину, только что с трудом отбивавшуюся от печенегов… осаждать Корсунь. Кстати сказать, если русские города выставлены нарочито убогими, то Корсунь нарисована на хромакее исключительно приукрашенно, хотя имелись все условия для того, чтобы снимать в подлинных декорациях, в частности, использовав башню Зенона в Херсонесе. Печенегов в этом походе ставят к русским в роли заградотряда при штрафбате. И логично возникает вопрос: зачем грекам вообще было договариваться с этими несчастными и грязными русскими, отдавать им сестру василевса, вместо того чтобы отправить воевать в Крым лихих евразийских кочевников?

Под конец фантазия сценаристов совсем соскакивает с пазов, и они отправляют сопровождать невесту в Корсунь лично императора Василия II, а Свенельд предлагает Владимиру его убить, «чтобы отомстить за отца» (к смерти Святослава Василий никак не был причастен). К этому моменту у знающего историю хотя бы на три с плюсом зрителя ничего, кроме стыда за творцов происходящего на экране, не остаётся.

Историю князя Владимира рассказать, в общем, несложно. Это был герой и воин, человек страстный, необузданный и увлекающийся. Он яростно набрасывался на врагов в поисках мщения и на женщин — в поисках наслаждений. Он пылко увлёкся язычеством и приносил человеческие жертвы — и с тем же пылом отвернулся от прежней нечестивости, приняв христианскую веру. Он слышал чтение «продай имение твое и раздай нищим» — и закатывал пиры, на которые приглашал весь Киев. Он слышал «не убий» — и перестал казнить даже разбойников. Его сердце гневалось и так же легко поворачивалось к милости.

При этом Владимир был великим государственным деятелем, подлинным отцом-основателем Руси. Он принёс нам не только веру — он принёс цивилизацию, с помощью которой сформировал на огромных уже тогда просторах территориальное государство. Всю свою жизнь Владимир воевал и завоёвывал, а не отсиживался по крепостям. Его великим подвигом стало создание целой системы укреплений и сторож богатырских против набегов тех самых печенегов, от коих он, конечно же, не прятался в Киеве, так как врага сдерживали передовые рубежи.

Показать такого человека вполне по силам для квалифицированного кинематографиста. Но, видимо, весь пар ушёл в постановку каскадёрских сцен и спецэффектов, каковые, впрочем, всё равно получились убогими, да и не имеют смысла без качественного сценария, внятной национальной и эстетической идеи.

На деле красивых кадров в фильме — ровно на ту краткую нарезку для трейлера, которая создала у зрителей (включая меня) изрядно завышенные ожидания. А там, где «красивости» появляются, они оказываются невпопад, как со шлемами-личинами и полумасками и сложными доспехами вместо кольчуг — всего этого на Руси в эпоху Владимира не было. А главное, от начала и до конца фильма тебя так и не оставляет мучительный вопрос: «При чём же тут, всё-таки, викинги?».

Что не так с «Викингом»

Дискуссия вокруг фильма «Викинг» развивалась по очень странной траектории. Создатели объявили его чуть ли не величайшей кинолентой в истории российского кинематографа. Кинокритики встретили то сдержанными похвалами, то убийственными насмешками, в зависимости от широты познаний в истории и степени близости к руководству Первого канала. Публика, даже если и плюется, то идёт, и лента может похвастаться отличными финансовыми показателями, апеллируя к которым можно сказать, что «победителей не судят», каковой факт, конечно, исторической образованности и вкусу нашего зрителя чести не делает.

Казалось, на этом шумном публичном успехе можно успокоиться. Вместо этого создатели фильма и руководство канала предприняли совершенно безнадежную попытку доказать, что «Викинг» — исторический фильм, что его сценаристом был едва ли не лично Нестор-летописец, что никакой клеветы и принижения русской истории он не содержит.

С особым остервенением набросились на автора этих строк, первым написавшего острокритическую рецензию на этот «шедевр». Режиссёр фильма господин Кравчук в интервью кричит об отсутствии у меня исторического образования и моём невежестве и распространяет прямую ложь, что меня приглашали на «дискуссию с историками-специалистами у Гордона», а я «струсил и отказался». Дело дошло до того, что и в одной из программ Первого канала было громогласно заявлено на всю страну: «Мы Холмогорова звали в студию, но он придти отказался».

Видимо, мой отзыв и впрямь составляет для создателей фильма некоторую проблему, хотя он был весьма краток и касался скорее оценки этого фильма как художественного произведения и идеологического манифеста. За прошедшие три недели авторы ухудшили своё положение: они, заручившись фальшивыми справками от историков, объявили свою поделку точным историческим документом, а в сценаристы записали самого Нестора-летописца.

Если на заявления «я художник, я так вижу» можно реагировать по-разному, то тезис «наш фильм исторически достоверен, он снят точно по Нестору» переводит нас в совсем другую плоскость спора. Поэтому давайте предметно рассмотрим расхождения «Викинга» с летописным текстом и с историческими фактами.

Не по Нестору

Начнём с того, что в начале XXI века апеллировать к Нестору — само по себе показатель изрядного научного невежества или шарлатанства. Преподобный Нестор-летописец традиционно считался составителем «Повести временных лет» (далее — ПВЛ) в XVIII–XIX веках, однако в начале XX века в работах академика А. А. Шахматова его авторство было поставлено под серьёзный вопрос.

Шахматов обратил внимание, что в «Новгородской первой летописи» часть сообщений буквально совпадает с ПВЛ, а часть сообщений ПВЛ напрочь отсутствует. Поэтому Шахматов предположил, что в основе ПВЛ лежит более древняя Начальная летопись, составленная в XI веке, которая и отразилась в Новгородском списке, а Нестору и игумену Выдубицкого монастыря Сильвестру принадлежат более поздние редакции летописи, составленные в XII веке, которые мы и называем «Повестью временных лет».

Многие гипотезы Шахматова касательно истории русского летописания не нашли впоследствии своего подтверждения, но предположение о существовании Начального свода, к которому Нестор (и любой другой автор, работавший над ПВЛ) не имел отношения, используя его в готовом виде, по-прежнему принимается подавляющим большинством исследователей.

Все события «Викинга» (за одним исключением, — изнасилованием Рогнеды, — вообще не имеющим отношения к ПВЛ) являются искажённым и испорченным изложением историй, дошедших до нас из Начального свода, читаемого в «Новгородской первой летописи», а значит, Нестор в любом случае не является их автором. Он — переписчик слово в слово, дополнявший их другими сведениями, которые в фильме никакого отражения не нашли.

Утверждать что «сценарист „Викинга“ — Нестор» или что сценаристы «следовали Нестору», — само по себе доказательство пренебрежения собственнонаучным изучением русской истории. Откровенно стыдно за крупного специалиста Е. А. Мельникову, которая опустилась в обсуждении у Гордона до прямой неправды: «Фильм меня удивил достаточно осмысленной интерпретацией „Повести временных лет“. Сценарист, в общем, держался этого текста, который тоже является интерпретацией истории Нестором»[14].

Плутание в одном Свенельде

Повествование в «Викинге» ведётся от лица воеводы Свенельда. Он якобы служит древлянскому князю Олегу Святославичу, бежит от пытавшегося его казнить Ярополка, помогает Владимиру, подбивает его на всяческие злодейства, под конец фильма уговаривает князя напасть с ножичком на византийского императора, сообщая, что «подшил петельку» для ножа, а затем хулит Владимира за обращение в Христианство. Свенельд даже на общем скудном фоне героев фильма выделяется речью и манерами мелкого уголовника.

Реальный исторический Свенельд — один из ключевых персонажей Начальной летописи. Впервые он появляется в «Новгородской первой летописи младшего извода» под 922 годом в качестве влиятельного воеводы, которому предоставлена дань с древлян и уличей. Если бы мы полагались на летописную хронологию, то 66 лет спустя, в 988 году, когда он действует в «Викинге», он был бы почти столетним старцем. Но на самом деле, конечно, перед нами хронологически разорванный на части довольно произвольно вставленными датами единый рассказ о гибели Игоря в 945 году.

«Игорь же седяше в Киеве княжа, и воюя на Древяны и Угличе. И бе у него воевода именем Свендельд; и примуче Углече, возложи на ня дань, и вдасть Свенделду… И дасть же дань деревьскую Свенделду и имаше по черной куне от дыма. И реша дружина Игореве: „се дал еси единому мужеви много“…

Рекоша дружина ко Игореве: „отрочи Свеньлжи изоделися суть оружием и порты, а мы нази; а поиди с нами, княже, на дань: а ты добудеши и мы“. И послуша их Игорь, иде в дане, и насиляше им и мужи его; и возьмя дань поиде въ свои град…»[15].

Дальнейшие события хорошо известны: отпустив большую часть дружины, Игорь «с малою дружиною возвратися желая большего имения» и был убит восставшими древлянами. Весь этот эпизод, начало которого опущено в ПВЛ, показывает, что Свенельд имел значительный вес при дворе Игоря, возможно, был родственником Рюриковичей, получал экстраординарно большие пожалования, явно раздражавшие окружение князя. Весь клубок конфликтов, приведших к гибели Игоря, начался именно с зависти дружины Игоря к дружине Свенельда, что и привело к попытке собрать дань с древлян, предоставленную Свенельду, во второй, а потом и в третий раз.

После убийства Игоря Свенельд вместе с Асмудом руководит подавлением мятежа древлян и воспитывает Святослава. Не исключено, что именно он фигурирует у Льва Диакона в описании войны Византии со Святославом под именем «Сфенкела», однако на пути отождествления встаёт тот факт, что Лев прямым текстом описывает гибель Сфенкела и употребляет слово «труп», в то время как Свенельд упоминается в договоре Святослава с греками. На обратном пути Святослава на Русь он даёт ему совет обойти днепровские пороги на конях — Святослав не следует этому совету и гибнет, а Свенельд благополучно прибывает в Киев, где служит Ярополку Святославичу.

Сын Свенельда Лют встречается на охоте с князем Олегом Святославичем древлянским, который убивает Люта (возможно, Лют заехал с охотой в древлянскую землю, и Олег счёл это посягательством Свенельдича на свои права). Свенельд возненавидел Олега и начал подстрекать Ярополка к войне с ним, чтобы отомстить за сына. Когда война началась, Олег был разгромлен и погиб во рву крепости Овруч, а Ярополку принесли его окровавленное тело, князь попрекнул Свенельда: «Яже се ты сего хотяше». На этом история Свенельда заканчивается — вряд ли Ярополк его убил, скорее всего, отправил в отставку, а вскоре престарелый Свенельд умер.

Вся история мести Свенельда Олегу изложена в Начальной летописи ясно, без разночтений и обиняков*. Параллельных источников этой истории нет. Следовательно, нет никаких оснований и оправданий для выворачивания этой истории наизнанку в духе «красная конница Гудериана остановила половецкие танки Жукова, рвущиеся по приказу Гитлера к Таганрогу».

Решительно невозможно понять, зачем понадобилось это абсурдное отступление от летописи и почему Свенельд заменил в истории Владимира реального наставника князя — Добрыню. То ли авторам не понравилось слишком славянское имя былинного богатыря, то ли они решили, что «Добрыня» должен непременно делать добро, а для злодейств имя «Свенельд» подходит лучше. Так или иначе, во всей истории Свенельда мы видим лишённое всякого художественного смысла выворачивание истории наизнанку.

Владимир не насиловал Рогнеду

Изнасилование Владимиром Рогнеды на глазах у родителей не фигурирует в «Повести временных лет», не принадлежит Начальной летописи, появляясь лишь в одном позднем известии Лаврентьевской летописи, под 1128 годом. В этой истории есть все черты позднейшего литературного сочинительства при помощи тенденциозного переписывания Начальной летописи (о чём автор написал специальное небольшое исследование «Владимир не насиловал Рогнеду», см. приложение к настоящей книге).

Но, допустим, сценаристы фильма не обязаны заниматься тонким источниковедческим анализом — раз где-то в летописи написано, что изнасиловал, значит изнасиловал. Однако изготовители «Викинга» не справились даже с простым воспроизведением текста Лаврентьевской летописи 1128 г.

В фильме ничего не сказано о том, что Рогнеда уже просватана за Ярополка и её выбор — выбор между двумя братьями. Соответственно, совершенно утерян смысл летописного эпизода: Владимир захватывает Рогнеду, чтобы она не досталась Ярополку, и устанавливает власть над Полоцком, убив Роговолода и его наследников.

В Лаврентьевской летописи рассказывается, что Добрыня велел Владимиру «быти с нею пред отцем ея и матерью, потом отца ея уби». Однако в «Викинге» убивают и отца Рогнеды Роговолода, и её мать — бессмысленная жестокость даже по тем варварским временам и очевидное противоречие источнику.

В Начальной летописи ничего не говорилось об изнасиловании Рогнеды на глазах родителей, зато ясно сказано: «уби Роговолода и два сына». И это вполне логично: захватив Полоцк Владимир не хотел оставлять наследника Роговолода мужского пола. Точно в издевательскую насмешку над летописцем, Владимир в «Викинге» щадит сына Роговолода.

Беда без блуда

В рассказе о гибели князя Ярополка создатели «Викинга» ухитрились обойтись без её центрального элемента — многоходового предательства княжьего воеводы Блуда, одного из самых впечатляющих предательств в мировой истории.

Блуд был воеводой Ярополка, но польстился на слова Владимира, что будет ему «в отца место», и своего князя предал. Зная, что киевляне любят своего князя, а потому не дадут с ним расправиться, он рассказал Ярополку, что киевляне пересылаются с Владимиром, запугал и уговорил перебраться в маленький город Родень на реке Рось. Владимир занял Киев и осадил Ярополка в Родне, так что войско последнего начало голодать. Летописец передаёт пословицу: «Беда аки в Родне». Доведённого до отчаяния Ярополка Блуд уговорил сдаться Владимиру на милость, привёз в Киев на переговоры, где закрыл дверь перед сопровождавшими Ярополка дружинниками, и того убили Владимировы варяги.

Из всей этой «многоходовочки» в «Викинге» относительно неискажённо показан только момент убийства Ярополка. Роль Блуда сведена до второстепенной. Владимир занимает уже оставленный Киев, и Ярополк прячется не в Родне, а почему-то в крымских горах. Пойти на переговоры Ярополка заставляет не голод, а захват Владимиром его беременной жены-гречанки, матери будущего Святополка Окаянного. К этой женщине герой Данилы Козловского в фильме испытывает платонические чувства, в реальности же летописец предельно конкретно сообщает, что Владимир жену Ярополка «залеже», хотя она была «непраздна»[16].

Реального Ярополка невозможно было, конечно, пронять романтикой: его жена-гречанка была пленницей, уведённой Святославом греческой монахиней. Ярополк готов был ради союза с Полоцком жениться на Рогнеде, а сам в то же время вёл переговоры с германским императором Оттоном II о браке с его родственницей и крещении.

После того как в «Викинге» был попросту выброшен за борт центральный сюжет, связанный с судьбой Ярополка, потерян главный смысл, связанный с предательством, почти совестно упрекать авторов фильма в мелочах. Например, в том, что они сжигают тело Ярополка, хотя летопись сообщает, что в 1044 году Ярослав Мудрый велел выкопать кости дядей — Ярополка и Олега, крестить их и положить в Десятинной церкви. Или в искажении истории Варяжко, который, конечно, и впрямь присоединился к печенегам и воевал с Владимиром, но затем Владимир привлёк его на свою сторону, дав ему клятву. В фильме Владимир убивает Варяжко после утомительной схватки в грязи.

Сени мои, сени

Большинство зрителей «Викинга» удивляется, что за странные лысые грязные люди в кожанках изображают языческих жрецов. Спору нет, мы немного знаем о том, как выглядело славянское жречество, и несомненно, что лубочный образ чистенького седовласого волхва — чистейшая выдумка.

Но несомненно и то, что жрецы Владимира выглядели не так, как показано в фильме. Немногие дошедшие до нас источники это исключают. Например, изображение на камне из Арконы, славянского святилища на Рюгене, даёт образ предполагаемого жреца как человека с короткой бородой, в меховой шапке и длинном широкополом кафтане, держащего в руках огромный рог.

Однако если ошибаться в смутной истории славянского жречества простительно, то нет никакого извинения ошибкам в истории первых христианских мучеников на Руси, изложенной в летописи с точностью GPS-навигатора.

Начальная летопись рассказывает о том, как у варяжского воина, который служил князю-язычнику, скрывая свою веру, сына выбрали жребием в жертву богам. Варяг резко отказал пришедшим к нему домой за сыном посланцам, те передали его речи киевлянам, которые, вооружившись, окружили двор варяга. «Если богам нужен мой сын, пусть придут сами и его заберут», — обличал язычников варяг, стоя на высоких сенях своего дома. Разъярённые язычники подрубили высокие сени и погубили отца и сына. Позднее, сообщает летописец, именно на месте гибели первых мучеников Владимир воздвиг во искупление Десятинную церковь[17].

То есть летописец сообщает, где именно убили варягов — в их частном доме, где ныне Десятинная церковь. Указание на высокие сени дома воина разрушает, кстати, любимую апологетами «Викинга» тему, что в Киеве не было высоких просторных изб северной конструкции, а были лишь грязные полуземлянки. Единственный частный дом, упоминаемый в Начальной летописи, оказывается с высокими стенами.

Вместо этой ясной локализации в собственном доме варяг в фильме бегает с сыном по улицам Киева, отмахиваясь от язычников, а потом забирается на оборонительную башню города, которую под ним и подрубают, точно позабыв, что по сценарию в этот момент идёт война.

Зачем нужно выворачивать вполне ясно и геолокационно точно изложенную летописцем историю, превратив отвергшего языческие суеверия мученика в загнанного зверя, почти случайную жертву — непонятно.

Заметим, кстати, что имена варягов-мучеников в летописи не названы и появляются довольно поздно: имя младшего — Иоанн, в проложном житии, а имя старшего — Фёдор, вовсе в XVII веке, и оно явно ошибочно. В проложном житии Владимира упоминается «церковь святая мученика Турова, и то бысть первый ходатай нашему спасению». Скорее всего, старшего варяга звали «Туры» или «Тор»[18]. Назвав фильм «Викингом», знать такую деталь, конечно, не обязательно, но весьма желательно.

Печенеги против Византии

Центральное место в «Викинге» занимает осада печенегами Киева. Такой осады в правление Владимира источниками не зафиксировано. Печенеги единственный раз брали Киев в кольцо в 968 году, когда княгиня Ольга и три её внука, включая Владимира, затворились в городе и ждали помощи от Святослава. Но со штурмом крепостей у печенегов, как и у всех степняков до монголов, было плохо, и лезущие на стены кочевники не вызывают ничего кроме недоумения.

Особенно глупо выглядит снятие печенегами осады с Киева после прибытия ромейских послов, сопровождаемое формулировкой: «Мы с ромеями не воюем». Очевидно, сценарист где-то слышал звон, что византийцы стремились поддерживать союз со степняками против Руси и других врагов, но в природе этого звона не разобрался.

Император Константин Багрянородный и в самом деле писал в трактате «Об управлении империей», что «пока василевс ромеев находится в мире с пачи-накитами, ни росы, ни турки (в данном случае — венгры — Е. Х.) не могут нападать на державу ромеев по закону войны»[19]. Но даже из этих слов Константина — «пока» — очевидно, что дружить с печенегами у византийцев выходило не всегда.

В 917 году греки пригласили печенегов к совместному походу на болгар, но из-за глупости рассорившихся византийских полководцев печенеги сменили сторону и ушли (как утверждает «Повесть временных лет» по Ипатьевскому списку) или, как утверждают болгарские источники, совместно с болгарами разбили греков у реки Ахелей. «В 934 году печенеги совместно с русскими и венграми ведут большую войну против Византии. Это был первый поход венгров против империи, который закончился временным захватом ими Фракии и заключением мира с императором»[20]. В 943 году разбитый в 941-м под Царьградом Игорь отправился во второй поход на Византию, взяв с собой печенегов.

Нападения печенегов на Киев в 968-м и на Святослава в 972-м, возможно, были связаны с инициативой византийской дипломатии, но прямых свидетельств источников об этом нет. Однако после убийства Святослава борьба с печенегами стала для русских князей кровной враждой.

Всё правление князя Владимира было одной ожесточённой войной против печенегов. «Бе бо рать велика бес престани» — сообщает ПВЛ[21]. Великий князь ставил новые города, насыпал оборонительные валы, выставлял богатырские сторожи. Уже в древности начал складываться эпос о печенежской войне — его ещё нет в Начальной летописи, но уже в ПВЛ включаются истории о кожемяке-единоборце и о белгородском киселе. Позднее этот эпос преобразуется в цикл богатырских былин*. Ярослав Мудрый окончательно разбил печенегов в 1036 году вынудил орду сместиться с Днепра на Дунай, и печенеги превратились в вечную головную боль Византии.

В 1046–1053 гг. при Константине Мономахе Византия пережила мучительную войну с печенегами. А окончательно разгромить их удалось лишь императору Иоанну II Комнину причём радость от его победы над кочевниками при Берое в 1122 году была столь велика, что в Константинополе был установлен специальный «день победы» — «праздник печенегов».

Никакого византийско-печенежского союза не существовало, Константину Багрянородному приходилось лишь мечтать о нём, а большую часть своей истории печенеги ожесточённо воевали с ромеями.

Битва при Каннах, или Зачем Владимир брал Корсунь

Чрезвычайно анекдотично звучит в «Викинге» фраза Владимира: «Мне нужна сила ромеев». Перед нами открытое искажение истории. Не Владимиру была нужна сила ромеев, а императору Василию II была нужна сила русов.

В фильме измотанная печенежской осадой русская дружина в роли византийских наёмников (странная плата для наёмников — принцесса) отправляется отвоёвывать для василевса восставшую Корсунь, сопровождаемая теми же печенегами в роли заградотряда. В реальности в обмен на руку порфирородной принцессы Владимир предоставил шурину Василию шеститысячный русский воинский корпус, который спас императора от неминуемого свержения мятежным полководцем Вардой Фокой. В апреле 989 года русский корпус Василия разбил войско Фоки, а сам мятежник умер от поданой ему перед сражением чаши с отравленным вином.

Разгром русскими Фоки означал смену эпохи решающего влияния в византийском войске армян и грузин, поддержавших узурпатора, на эпоху доминирования русов. При этом русы жестоко расправились с конкурентами. Армянский историк, современник Владимира Степан Таронский по прозвищу Асохик, рассказывает, как в ходе похода Василия II в Армению и Грузию из ничтожной ссоры выросла массовая резня:

«Из пехотного отряда рузов какой-то воин нёс сено для своей лошади. Подошёл к нему один из иверийцев и отнял у него сено. Тогда прибежал на помощь рузу другой руз. Ивериец кликнул своих, которые, прибежав, убили первого руза. Тогда весь народ рузов, бывший там, поднялся на бой: их было 6000 человек пеших, вооружённых копьями и щитами, которые просил царь Василий у царя рузов в то время, когда он выдал сестру свою замуж за последнего. В то же самое время рузы уверовали во Христа. Все князья и вассалы тайкские были побеждены… ибо гнев Божий тяготел над ними за их высокомерие»[22].

Преступление грузин состояло, конечно, не в краже сена, а в предшествующей поддержке Фоки. Отныне Василий II опирался в своих войнах прежде всего на русов, и именно эта опора сделала его последним великим завоевателем в истории Византии. О роли русов в войске василевса свидетельствует такой факт из хроники Кедрина: когда в 1016 году Василий II победил болгар на равнине Пелагонии, он разделил добычу на три части — одну отдал русам, вторую ромеям, а третью забрал себе (именно в таком порядке)[23].

Три года спустя, в Италии, русы скрестили копья с норманнами и выиграли свою битву при Каннах. Об этом сообщает западный хронист Адемар Шабанский. Когда норманны с одобрения римского папы вторглись в византийскую Апулию, «им навстречу направил войско Василий, и после двух или трёх столкновений победа была за норманнами. Однако в четвёртом бою они были побеждены, повержены, и низведены в ничто племенем руссов, после чего их в большом количестве доставили в Константинополь и до смерти пытали в темницах. Отсюда и пошла поговорка „грек на телеге захватил зайца“»[24].

Из этого рассказа, кстати, следует, что между сицилийскими норманнами — скандинавами, вышедшими из оккупированной викингами Нормандии, и русами (то есть, если верить нашей норманнистской теории, — тоже скандинавами) не было ничего общего. Они были совершенно не похожи как народы. Характерно и то, что присланный Владимиром корпус источники нигде и никогда не называют «варягами», «варангами» и «норманнами» — только «русами». Очевидно, он состоял не из отпущенных с княжеской службы в Киеве скандинавских наёмников, а из собственных подданных князя Владимира.

Историков давно занимал вопрос: почему при том, что власть Василия II держалась на щитах и копьях русского корпуса, Владимиру пришлось захватывать у шурина Корсунь, чтобы обеспечить исполнение условий о браке? Не было ли логичным просто пригрозить отозвать свои войска назад? Из необходимости разрешить это противоречие — Владимир посылает войска для поддержки Василия и идёт со своим войском, чтобы отнять у Василия Корсунь, — и возникла гипотеза польского историка Анджея Поппэ о том, что Владимир шел захватывать Корсунь не у Василия, а для него[25].

Эту гипотезу Поппэ и воспроизвели в «Викинге», но с обычной для этого фильма унижающей русских тенденцией: из сильного и могущественного покровителя Владимир превратился в слабого и ничтожного наёмника.

Однако гипотеза Поппэ противоречит показаниям как русской Начальной летописи, так и византийских источников (Лев Диакон), рассматривающих захват Корсуни как враждебный василевсу ромеев акт. При этом никакого противоречия в действиях Владимира на деле нет. Оно мнимое, и урегулировать его незачем.

Владимир намеревался жениться на порфирородной сестре порфирородных василевсов Василия и Константина. Для этого ему нужно было, прежде всего, чтобы они оставались василевсами и их не сверг никакой узурпатор. Сестра свергнутого василевса так же никому не интересна, как прошлогодний снег. Поэтому он держал в Византии русский корпус, охранявший интересы будущего шурина. Не имело никакого смысла шантажировать Василия отзывом корпуса, поскольку это означало бы его свержение.

При этом Владимир нуждался в твёрдых гарантиях того, что невеста к нему прибудет. Упомянутый уже выше армянский историк Асохик рассказывает странную историю, как болгары потребовали в жёны императорскую сестру, им прислали лженевесту и посла-митрополита, но они обман разоблачили, а митрополита сожгли[26]. Перед нами либо искаженный отголосок попытки греков обмануть Владимира, либо достаточная аттестация их как партнёров.

Поэтому не удивительно, что Владимир взял силой Корсунь и вернул город василевсу только в качестве «вена» за присланную невесту. Эту простую, ясную, чётко проговоренную в летописи и других источниках историю создатели «Викинга» превратили в систематическое унижение князя Владимира и русских, которые — гонимые печенегами, как всегда, в грязи — берут ненужную им Корсунь.

Платьишки с Алиэкспресса в гнездовских курганах

Тема грязи, немытости, убожества быта Древней Руси — это то, что зацепило большинство возмущённых «Викингом» зрителей в первую очередь. В конечном счёте, мы признаём за кинематографистами право на отступление от исторической правды в пользу красивой костюмированной фэнтези, поднимающей настроение. По такому пути пошли создатели «Легенды о Коловрате»: они нарисовали очень красивую сказочную Русь, противопоставили ей варварских, но экзотичных китаизированных монголов и при этом, кстати сказать, последовали «Повести о разорении Рязани Батыем» действительно довольно точно, кое-что редактируя и опуская, добавляя фантастичных сцен, но ничего не перевирая. Это достойный способ снимать кино на грани истории и легенды. Но когда нам и врут по фактам, и опускают физиономией в грязь — это вдвойне неприятно.

Чтобы оправдаться в откровенном эстетическом унижении древних русских, авторы пускаются во все тяжкие — рассказывают о примитивности древнерусского быта. «Если сейчас даже выехать в деревню, то там дороги тоже могут быть не все асфальтированы», — пытается иронизировать режиссёр Кравчук. Всё это довольно легко опровергается письменными источниками и историческими фактами: деревянные мостовые и фрагменты дренажной системы найдены в археологических слоях X века в том же Полоцке, показанном в «Викинге» грязным сараем[27].

Все русские в фильме ходят в серо-грязно-коричневой дерюге с элементами кожи и тусклого металла. От их одежды исходит физическое ощущение поношенности и вони. В реальной Древней Руси, как и повсюду в средневековье, предпочитали яркие весёлые цвета, все кто мог себе позволить — облачались в дорогие импортные ткани[28]. Древнерусское ткачество в X веке и в самом деле было не очень развито, и крестьянская одежда была довольно груба, хотя украшена вышивками и весёлыми вставками. Но «Викинг» показывает не быт крестьян, он показывает крупные торговые города — купцов, жрецов, дружинников и князей.

В древнерусских источниках постоянно упоминаются «паволоки», «фофудьи», «оксамиты», «златотканые луды», «узорочья». Арабский путешественник по Волге Ибн Фадлан, описывая похороны руса (элементы описания в крайне убогом виде вставлены в фильм), перечисляет предметы его одежды: «шаровары, гетры, сапоги, куртка, парчовый кафтан с пуговицами из золота, надели ему на голову шапку из парчи соболью»[29]. Кто-то видел в «Викинге» хоть на одном русском «парчовый кафтан с пуговицами из золота»?

Тема яркости, погони за роскошными одеждами и тканями проходит через всю Начальную летопись. Вспомним, что «приде Олег к Киеву, неся злато, и паволоки, и овощи, и вина, и всякое узорочье», а гибельный поход Игоря на древлян происходит из-за упрёка его дружины: «отроки Свенелжи изоделися оружие и порты, а мы наги».

Право же, «Викинг» выглядел бы куда более исторично, если бы костюмеры одели женщин в нём в китайские платьишка с дракончиками, купленные на Алиэкспрессе. В курганах Гнездово под Смоленском в погребении X века были обнаружены неплохо сохранившиеся фрагменты красного китайского парчового платья с грифонами и драконами[30].

Не забудем, что Древняя Русь в X веке была транспортно-торговым коридором мирового значения, и для киевских, гнездовских и новгородских модниц были доступны лучшие ткани и готовые изделия всего мира. Человек средневековья оценивался «по одёжке», а его драгоценный инвентарь — серьги, бусы, фибулы, шейные гривны, перстни и другие украшения — был не только знаком статуса, но и переносным банком в эпоху, когда оставлять деньги на хранение было рискованно — свои богатства старались носить с собой.

Когда Владимир, много лет бывший новгородским князем, и его жёны с трудом наскребают, сняв с себя последние драгоценности, на оплату одного берсерка, становится ясно, что о Древней Руси — её экономике, материальной культуре, социальных отношениях — авторы «Викинга» ничего не знают и знать не хотят.

Особенно характерно пренебрежительное отношение к уровню развития Руси выражено в эпизоде, где Ирина растолковывает Владимиру, что вот эти знаки на браслете — буквы, и они означают «Анна».

Непосредственно от эпохи Владимира до нас дошли русские письменные памятники — легенды монет, златников Владимира: «ВЛАДИМИРЪ НА СТОЛЬ» и «ВЛАДИМИРЪ А СЕ ЕГО ЗЛАТО» и «1СУСЪ ХРИСТОСЪ». На златниках сохранилось и портретное изображение Владимира: человек с крупным носом, вытянутым лицом и недлинной бородой, украшенный венцом с длинными свисающими цепочками, напоминающим византийскую «корону Гезы», ставшую частью венгерской «короны святого Стефана».

Предполагаемая неграмотность Владимира прямо противоречит утверждению ПВЛ, что Владимир «бе бо любя словеса книжныя». Допустим, что Владимир сам читать не умел, а только любил, чтобы ему читали вслух. Но что такое буквы — он должен был знать в любом случае. Он воспитывался до десяти лет под присмотром бабки-христианки Ольги, его мать была ключницей, то есть должна была владеть счётом и письмом, он княжил в крупнейшем торговом центре Новгороде, где не знать, что такое буквы, было попросту невозможно.

* * *

Ни о каком историзме «Викинга» говорить не приходится. Его совпадение с летописью ограничивается лишь самой общей информацией: Владимир захватил киевский престол и убил брата Ярополка, силой взял Полоцк и его княжну Рогнеду, воевал с печенегами, взял Корсунь и женился на греческой принцессе Анне. Даже школьный учебник и детские книги дают больший объём информации, и нужно совсем уж презирать нашего зрителя, думая «впарить» ему это как откровение. Фильм в этом смысле рассчитан на двоечников.

В любых подробностях исторического повествования «Викинг» немедленно отклоняется от летописи и других первоисточников чуть более чем полностью. При этом отклонения либо бессмысленны и абсурдны, либо тенденциозны в смысле унижения Древней Руси и её князя. Из «комплиментарных» отступлений бросается в глаза разве что отказ от показа пятисот наложниц Владимира.

Убожество древнерусского мира, показанного в фильме, представление наших предков грязными дикарями не соответствует ни исторической, ни художественной правде. А те лица, которые говорят о том, что фильм полезен как орудие христианского миссионерства, так как изображает грязь и мерзость язычества и свет и красоту христианства, мягко говоря, отклоняются от истины.

Фильм содержит очень показательный диалог: священник объясняет, что такое крещение, вливая в воду (символ человека) лампадное масло (странноватый избран символ грехов), а затем поджигая его. — Можно ли теперь пить воду? — спрашивает священник. — Можно, — отвечает Владимир, — только вонючая.

Поскольку перед нами аналогия, то из неё получается, что огонь крещения не уничтожает до конца человеческие грехи, что даже после крещения человек остаётся «вонючим». Это прямо противоречит православному догмату о крещении.

«Крещением человеческое существо становится сотелесником Богочеловеческого тела Церкви… В святой воде Крещения человек очищается от всего грешного и возрождается Духом Святым. Если это ребенок, то он очищается от прародительского греха, если же это взрослый, то он очищается и от личных грехов», — пишет преподобный сербский богослов Иустин (Попович) в своей «Догматике Православной Церкви»*.

Слова про «вонючую воду» являются прямой хулой на таинство святого Крещения и содержат понятный русофобский вывод — мол, даже в крещении показанная в «Викинге» вонючая Русь не очистилась и продолжает пованивать.

Но самое главное преступление против русской истории создатели «Викинга» совершили, не сняв фильм и показав его, а занявшись безграмотной апологетикой, толкнув уважаемых учёных историков на профанацию науки, на прямую ложь. Наше общество и так тяжело больно: его постоянно разъедают язвы «параистории», бесчисленные теории «фоменко-носовского» и прочих утверждающих, что вся древняя история — подделка, а официальные историки — корпорация лжецов, которая эту подделку поддерживает.

Заставив почтенных историков из корысти или социального конформизма произносить открытую и легко проверяемую неправду о соответствии «Викинга» летописям и историческим фактам, авторы и продюсеры фильма вооружили параисториков безотказным оружием: «Смотрите, вот тут они откровенно лгут. Они сами к той истории, которой занимаются, относятся несерьёзно. Значит, они лгут во всём». Последствия этого исторического грехопадения будут, боюсь, аукаться нам ещё долго.

Преподобный Иустин (Попович). Догматика Православной Церкви: Пневматология. М.: Издательский совет Русской Православной Церкви, 2007 с. 328.

Коловрат и его враги

«Легенда о Коловрате»

Россия, 2017.

Режиссеры: Иван Шурховецкий, Джаник Файзиев.

Сценаристы: Сергей Юдаков, Евгений Раевский, Дмитрий Раевский

Зритель, измученный глухими годами российского исторического кино, когда князю Владимиру было дурно от мухоморов, великие бояре государя московского разодевались в дерюгу, а брёвна русских изб лежали криво, может провести два часа в хищном ожидании: на чём же срежутся создатели «Легенды о Коловрате». И уйдёт разочарованным: фильм получился идеальным — как жёсткий цветок, распустившийся после долгой засухи.

В картине есть увлекательный сюжет, лихие драки, весёлые шутки и патетические сцены, он выжимает слезу и пробуждает гордость за Родину. И, напротив, в нём совсем нет той искусственной порчи образа Руси, какую мы обнаруживали в иных киноподелках. Русская земля показана светлой, богатой, чистой, грамотной, люди её — отважными и мудрыми. Веры они недвусмысленно православной, без всякого заигрывания с язычеством и оккультизмом. Это наконец-то Золотая Русь легенд, которую мы воображали себе в детстве по книгам былин с рисунками Билибина или палехскими миниатюрами.

Лет десять назад я написал инструкцию о том, как снять хороший фильм про древнюю-средневековую Русь. Рекомендации, которые я с тех пор повторил множество раз, были, в общем-то, несложные, но для российских режиссёров, декораторов, художников и продюсеров они оказались почему-то совершенно неисполнимыми. А всего-то надо было сделать следующее:

1. Русский двор ходит в красивой одежде. Шелках и соболях с золотым шитьём и каменьями.

2. Знать по чистому снегу передвигается на возках из своих крепких белокаменных домов в красивый сказочный дворец.

3. Сидят русские на обитых бархатом стульях и лавках, а за спинами у них фрески или изразцовые печи.

4. Едят русские с золота. На худой конец — с серебра.

5. Разговаривают русские возвышенно, перестреливаясь цитатами из Писания, Отцов, патериков, хронографов и «Александрии». Много и с интересом читают.

6. Перед царём не заискивают. Грубиянов осаживают.

7. Испытывают разнообразные чувства. Да, чувства! Ч-у-в-с-т-в-а! Понимаете?

8. Можно показывать, к примеру, стрельцов, торгующих в лавке и обсуждающих политику, параллельно с этим пересказывающих друг другу легенды и чудесные повести и слушающих странников, которые поют песни и стихи духовные.

9. Живёт народ в домах, украшенных резьбой, и ходит в церковь и на торг в лучшем платье. Лучшем — значит, ярком, цветном и по чину богатом.

10. Русские похожи на людей. Подбирать красивых, неиспитых актеров, не уродовать их гримом, и всё будет в порядке.

Не знаю уж, читали ли данную инструкцию создатели «Легенды о Коловрате» (скорее всего, нет, ведь её тезисы самоочевидны для здравого смысла нормального русского человека), но фильм у них получился так, как будто они делали его строго по этому руководству.

Мы видим светлую, золотую Русь, прекрасную Старую Рязань с высоченными стенами-валами, с белокаменным собором, с затейливыми резными теремами и избами на подклетях. Мы видим чистых, красиво одетых в русскую традиционную одежду людей, женщин в изящных повойниках и с богатыми украшениями. Мы видим изукрашенную резьбой мебель, богатую посуду, затейливо оформленные стены. Мы видим воинов в красивых доспехах и при дорогом оружии, изучающих тонкости боевых построений. Герои грамотны, даже Коловрат в свою амнезию забывает, кто он, но как пишутся буквы — не забывает, они обмениваются изысканными речами и цитатами из священных писаний и учёных книг. Наконец, у этих людей действительно богатый внутренний мир, сложные чувства, они не похожи на тех гопников в удобных тренировочных штанах, которых нам показывали под видом русских князей то в «Софии», то в «Викинге».

Русь перед монгольским нашествием в «Легенде о Коловрате» выглядит именно так, как в великом стихотворении-плаче «Слово о погибели Русской Земли».

«О, свѣтло свѣтлая и украсно украшена, земля Руськая! И многыми красотами удивлена еси: озеры многыми удивлена еси, рѣками и кладязьми мѣсточестьными, горами, крутыми холми, высокыми дубравоми, чистыми польми, дивными звѣрьми, различными птицами, бещислеными городы великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами. Всего еси испольнена земля Руская, о прававѣрьная вѣра хрестияньская!».

Вот как в этом слове написано, так всё в фильме и показано: реки, горы, звери, города, князья, бояры, вельможи, православная вера. Великолепно нарисованная христианская, цивилизованная, молитвенная Русь сталкивается с великолепно же нарисованной суеверной, но богатой и жёстко организованной Ордой.

И уже одно это делает «Легенду о Коловрате» исключительным событием в истории нашего кинематографа. Те, кому фильм понравился, чаще всего говорят, что это первый непостыдный фильм о Руси после «Александра Невского» Сергея Эйзенштейна. На самом деле реальность гораздо сложнее. «Александр Невский» получился таким, каким получился, только после жесточайшей критики его сценария историками и многократной проработки на уровне Политбюро. Если бы Сергею Эйзенштейну предоставили снимать «как он хотел», то получилось бы, во многом, совсем другое кино, о сценарии которого выдающийся русский историк М. Н. Тихомиров отзывался в своей статье «Издевка над историей» так: «Лес осенью. Рыцари, построившись клином, врываются в сёла под Псковом. Былинный гусляр торгует в лавке под вывеской „Иван Данилович Садко из персидских земель прибыл“. Псковский предатель Твердило ездит в повозке, запряжённой девушками. Александр говорит на языке какого-то раёшника: „Войну воевать — не комедь ломать“. Убогая, лапотная Русь глядит отовсюду у авторов сценария. Все народы сильнее её, все культурней, и только „чудо“ спасает её от немецкого порабощения. Как всё это далеко от исторической действительности» — такой приговор вынес знаток русской истории и добился тем самым переработки литературной основы фильма[31].

Спору нет, «Легенду о Коловрате» тоже можно упрекнуть в тех или иных частностях, хотя это будет так же глупо, как упрекать в эстетических несовершенствах цветок, вдруг расцветший посреди голой выжженной пустыни. Но одного обвинения «Коловрат» точно не заслужит: никакой «лапотной Руси» в нём нет и в помине.

«Коловрат» поражает множеством деталей: заметно, что создатели серьёзно размышляли над тем, что именно они делают. Мы видим то красивый русский женский убор, то продуманный интерьер церкви, то резные городские ворота, то дракона на халате Батыя, то золотую карту империи у него в шатре.

Костюмы, оружие, интерьеры и архитектура богаты, лишены грубых анахронизмов. Русь — светла и красочна, монголы жутковаты, но экзотичны. Они вобрали в себя китайскую цивилизацию, в то время как мы наследуем византийскую культуру. Русь показана православной: тут молятся, цитируют Евангелие об умножении хлебов, героям сопутствует монах. Монголы, напротив, суеверны и боятся злых духов, что используют смекалистые русичи.

Невероятно высокие стены Рязани соответствуют археологическим данным: земляные валы семь метров высотой, укреплённые деревянной стеной. Евпатий ходит с книгой — Рязань была крупным книжным центром, археологи нашли там переплёты и множество надписей на предметах. Батый же записывает баллистические расчёты принятым у монголов уйгурским письмом.

Кое-что, впрочем, было упущено: на князя стоило бы надеть великолепные «рязанские бармы», а в церкви — поставить икону Николы Заразского, в цикле преданий о которой и сохранилась легенда о Коловрате. Показывая штурм города монголами, не следовало забывать о самом страшном их оружии. Оно называлось «хашар»: заложников-пленников гнали перед собой штурмующие.

Главной предпосылкой победы стала цифровая революция в кино. Мы катастрофически отставали от Голливуда по уровню работы с материальной культурой: декорации строились бедно и криво, костюмы шились из рогожи — убожество формы и диалогов зачастую подгонялось под убожество средств. Переход в цифру разом сократил наше отставание: оказалось, что многое можно просто нарисовать — роскошно и привлекательно, а исправить уродства теперь нетрудно, отредактировав файл. Кто в эру «русских хакеров» поверит, что мы отстаём в IT-технологиях?

Создатели «Коловрата» научились у «Игры престолов» главному: нужно качественно сделать предметы, а всё остальное — дело аниматоров. Если можно поверх Дубровника нарисовать Красный замок в Королевской гавани, то почему нельзя с нуля нарисовать восхитительную Рязань с высокими стенами, резными сказочными теремами и белокаменным собором? Если эту технологию возьмут на вооружение и другие режиссёры, то визуальный уровень нашего кино резко вырастет.

В процессе работы над фильмом его создатели так или иначе избежали множества соблазнов — не только соблазна «лапотности», но и соблазна встать на навязшую в зубах за последние десятилетия «евразийскую» точку зрения и восславлять «союз» убийцы и жертвы, завоевателей и завоёванных. Русь и Орда предстают как два враждебных полюса, хоть создатели фильма и не отказывают ордынцам в известной экзотике, а Батыю в определённом благородстве, что полностью согласно с «Повестью о разорении Рязани Батыем», в которой хан высоко почтил погибшего Коловрата и отпустил оставшихся в живых русских воинов.

Фильм даже отчасти щадит репутацию Батыя, так как опускает одну из важнейших в «Повести» сцен, где хан требует от княжича Фёдора его красавицу жену Евпраксию, а когда тот резко отказывает — убивает княжича несмотря на его статус посла (эта подробность, кстати, опровергает созданный Львом Гумилёвым миф о том, что монголы считали убийство послов страшным преступлением и разгромили Русь не для того, чтобы её завоевать, а в отместку за убийство монгольских послов перед битвой на Калке).

Но никаких предпосылок к мифу о «русско-ордынском союзе» в фильме нет. Орда показана как жестокое вторжение в русский мир чуждой цивилизации, чуждой религии, чуждого образа жизни и мировоззрения. И как раз это многим не нравится. При ближайшем рассмотрении большинство претензий к «Коловрату» сводится к одному: фильм антиордынский, а не нравится он проордынцам, коллаборационистам в координатах XIII века и носителям мифологии обазиачивания и дехристианизации России. Абсолютно все высказанные «фэ» сводятся к проскинезе перед засевшим в глубине подсознания некоторых людей внутренним Батыем. Равно как и все похвалы сводятся к тому, что люди, которым понравился фильм, гордятся Русью как самостоятельной и самобытной христианской цивилизацией.

Уклонился «Коловрат» и от скатывания в неоязычество. По каким-то своим причинам неоязычники записали Евпатия Коловрата, героя совершенно христианской по букве и духу повести, в «свои». И это несмотря на то, что в ответ на вопрос «безбожного царя» Батыя «какой вы веры и какой земли?» воины Коловрата прямо отвечают: «Веры мы христианской, слуги великого князя Юрия Ингоревича Рязанского, а от полка мы Евпатия Коловрата».

Неоязычники даже ухитрились сочинить нелепую фальсификацию, что Евпатий перед битвой с Батыем якобы «отрёкся от христианства и попросил помощи Велеса». Что ещё раз доказывает: ничего святого в русской истории и русских героях для них нет, неоязычество — это ещё одна атакующая русское национальное сознание нигилистическая секта.

Когда уже снята была большая часть материала, в фильме появились сцена крещения, монах с медведем (прямая аллюзия на дружбу с медведем преподобных Сергия Радонежского и Серафима Саровского), евангельские диалоги, чёткое противопоставление чуждых суевериям христиан-русичей и суеверных монголов (не надо забывать, что знаменитая Яса Чингисхана в значительной степени была сборником суеверий вроде такого: «Подавившегося пищей протаскивать под ставкой и немедленно убивать, равным образом предавать смерти, кто ступил ногой на порог ставки воеводы»). Вместо сражения двух язычеств мы увидели битву Света Христова и тьмы суеверия.

В случае «Легенды о Коловрате» мы можем говорить не просто об отдельной творческой удаче, а о настоящей системе, которая заточена на производство качественного кино, посвящённого русской героической истории. По сути, создан «фэндом», хорошо проработанный воображаемый мир, в котором теперь легко поселить Владимира Мономаха и князя Игоря, Александра Невского или Садко, который можно развивать, придавая ему большую реалистичность.

Как и у всего хорошего в русской жизни, у «Коловрата» немедленно появились и враги. Совершенно синхронную атаку на фильм повели либерал-русофобы типа критика Долина, и неосталинисты, такие как пара из Пучкова-Гоблина и Клима Жукова и многочисленные их последователи. Если для Долина вполне самодостаточными являются ругательства типа «патриотизм» и «пропаганда», то неосталинизм пробует изображать из себя нечто отдалённо напоминающее русских патриотов, поэтому аргументы второй партии несколько более изощрённы.

Упрёки начинаются с заявлений, что перед нами «комикс» в духе «300 спартанцев» Зака Снайдера, а для русской культуры «комиксное мышление» якобы не характерно. На деле не существует никакой принципиальной разницы между американским комиксом и русским лубком. И то, и другое — разной степени условности изображение, сопровождаемое текстом, призванное представить простому, книжек не читающему народу те или иные образы, идеи и события. Русский лубок был чрезвычайно развит. Достаточно вспомнить «афишки» московского губернатора Ростопчина, игравшие огромную мобилизующую роль в ходе Отечественной войны 1812 года. Поэтому говорить, что у русских отсутствует «комиксное мышление», — это заведомая ложь, и от того, что мы назовем его «лубочным», ничего не изменится.

Да и собственно русский комикс вполне существовал. В 2017 году издательство «Чёрная сотня» выпустило великолепную книгу «Русский комикс», где собраны комиксы по русской классике и истории, созданные русскими художниками в период между двумя мировыми войнами в Югославии. В этом сборнике есть и «Сказка о царе Салтане», и «Тарас Бульба» и «Княжна Тараканова», и Стенька Разин, и графические романы по произведениям Лидии Чарской — «Газават» и «Сибирочка».

Далее. «Легенду о Коловрате» упрекают в несоответствии историческим фактам и своему первоисточнику — «Повести о разорении Рязани Батыем». Это тоже неправда. Для уровня современного исторического кинематографа «Легенда о Коловрате» следует за «Повестью» очень точно.

Сохранены основные моменты повествования: нашествие Батыя — переговоры рязанцев с татарами — отказ Владимирского князя Юрия Всеволодовича помочь рязанцам — посольство княжича Фёдора к Батыю — убийство Фёдора в этом посольстве — жена Фёдора Евпраксия вместе с младенцем сбрасывается со стены — взятие Рязани Батыем и сожжение города — возвращение Евпатия Коловрата из посольства на пепелище и его горе — Евпатий собирает выживших, чтобы нанести войску Батыя удар с тыла — Евпатий, отбросив свой затупившийся меч, сражается мечами татарскими — Евпатий убивает татарского полководца — Евпатия убивают с помощью «пороков», ордынских камнемётов — Батый произносит эпитафию над погибшим героем.

Какая часть относящегося к сюжету содержания «Повести» в фильме изменена? Во-первых, опущена грандиозная битва в поле между рязанскими князьями и войском Батыя — с учётом невеликого бюджета фильма это более чем естественно. Во-вторых, княгиня Евпраксия бросается с ребёнком со стены не когда узнаёт о гибели мужа в ставке Батыя, а когда ей самой грозит быть схваченной татарами. Нельзя не признать, что такая логика повествования для современного зрителя куда более понятна и простительна, чем самоубийство вместе с ребёнком от горя. В-третьих, Евпатий возвращается в сожжённую Рязань не из Чернигова, а из Орды — небольшая вольность, открывающая огромные художественные возможности по изображению Батыева лагеря. В-четвёртых, отряд Коловрата составляет не полторы тысячи человек, а пару дюжин и ведёт против Батыя диверсионные действия: здесь опять же вполне корректное для малого бюджета уменьшение масштаба, но в конфигурации легенды ничего не меняется. В-пятых, Коловрат не рассекает татарского воеводу надвое, а отрубает ему голову.

Итак, отступлений от сюжета «Повести» минимум, и практически все они имеют удовлетворительное рациональное объяснение. В нашем кино, где не так давно Добрыню без всякого смысла переименовали в Свенельда, а Свенельда из слуги Ярополка Святославича сделали слугой Олега Святославича (бывшего злейшим свенельдовым врагом), такой тип работы с источниками, как в «Коловрате», может считаться практически образцовым. Вся «фантастика», все диалоги, боевки, приключения, вставлены между реальными историческими узлами, а не вместо них. При этом на все кажущиеся не слишком логичными поступки героев — вроде долгого движения беглецов из Батыева лагеря, за время которого ордынцы успевают взять Рязань, — придуманы разумные объяснения: прямой путь был перекрыт.

Прекрасно понимая, что обвинить создателей «Коловрата» в отказе от следования «Повести о разорении Рязани Батыем» будет невозможно, Клим Жуков в лучших традициях советской русофобской историографии решил дискредитировать саму «Повесть». «Необъективный памятник, наполненный анахронизмами, ошибками и религиозными аллюзиями», — так выразился этот автор об одном из величайших памятников древнерусской литературы.

Специально для Клима Жукова даём справку: Гомер не был знаком с Ахиллом. Графа Роланда убили баски, а не мавры. Данте никогда не бывал в Аду и Раю, а Чистилища и вовсе не существует. Под немецкими рыцарями на Чудском озере не проламывался лёд (так разбил немцев отец Александра — Ярослав Всеволодович в битве при Омовже в 1234 году), что не мешает серьёзным современным историкам на голубом глазу писать про «новаторскую тактику Александра Невского». Части Каппеля и Чапаева никогда не пересекались на фронтах Гражданской войны, а значит, никакой «психической атаки» не было. Бой под разъездом Дубосеково с перечисленным в публикации Кривицкого «О 28 павших героях» составом участников не имел места в действительности, что не помешало Пучкову и Жукову собирать деньги на отлично получившийся фильм об этом легендарном подвиге.

Между историей и легендой всегда есть зазор, вопрос в том, насколько возвышенна и красива легенда и насколько умело она даёт смысловую квинтэссенцию реальной истории в поэтическом образе.

«Повесть о разорении Рязани Батыем» — не документальная хроника нашествия, а скорее, сентиментальный роман. Он бьёт по эмоциям, ужасает читателя картинами гибели великого «узорчатого» города, первым принявшего удар нашествия, восхищает отвагой русичей, готовых сражаться «два против тысячи». По сути, перед нами русская «Песнь о Роланде» — история поражения, которое великолепнее иных побед.

Столь же нелепо звучат придирки к внешнему облику хана Батыя. То, как выглядит Батый, — это одна из наиболее продуманно-историчных деталей в фильме. Образ базируется на конкретном историческом источнике — китайской гравюре XIV века, изображающей Бату-хана именно так: безбородым, с несколько женственным лицом и манерами, в изящных китайских одеяниях.

Эта гравюра может быть недостоверной, она может быть условной, подчиняющей изображение китайскому этикетному образцу, но это единственный наш конкретный исторический источник о внешности завоевателя. Выдаваемые иногда за старинный портрет Батыя портреты человека с длинными усами и завёрнутой набок бородкой — это портреты его дяди, великого хана Угедэя. Никаких минимально достоверных изображений Бату-хана кроме этой гравюры нет, поэтому создатели фильма проявили как раз источниковедческий педантизм, показав Бату-хана именно так, как изысканного представителя китаизированной цивилизации, а не в карикатурном образе брутального кочевника. С точки зрения исторической методологии правы именно они.

Иногда претензии к «Коловрату» строятся на банальной невнимательности. Сколько хохота издали дети асфальта, обнаружившие на княжеском столе… вареную картошку. Удивительно не то, что урбаноидам не слишком хорошо известна варёная или пареная репа, бывшая одним из главных блюд древнерусского стола. Удивительно то, что варёной картошки эти люди тоже, судя по всему, не видели, а потому не в курсе, что в мундире она ярко-жёлтого цвета быть не может, особенно это касается распространённых в России сортов. А не в мундире картошка не может лежать такой крепкой аккуратной горкой. Очевидно, наши псевдоревнители истории настолько суровы, что едят исключительно импортный картофель, причём нечищенным и сырым.

Столь же нелепы претензии к «саням с парусом», на которых по льду русской реки спасаются дети. Попытки изобрести наземный парусный транспорт предпринимались постоянно — и в Древнем Египте, и в Риме, и на Руси (вспомним ладьи Олега под Константинополем), и в Голландии XVII века. В европейской книге, посвящённой России рубежа XVII–XVIII веков, мы видим изображение парусных саней как обычного для русских транспорта. Изобретались и парусные телеги, и парусные сани, современная версия парусных саней называется «буер». Таким образом, и данная фантастическая деталь имеет право на существование. А уж образ русской реки, спасающей русских детей, так и вовсе принципиален для русской цивилизации. Одно из достоинств «Легенды о Коловрате» — это то, что она показывает Русь как речную цивилизацию. Увидев реку мы опознаём пространство как «своё».

Наконец, самая нелепая претензия к фильму — это насмешки над «инвалидностью» Коловрата, выражающейся в травматической амнезии. Тем, у кого этот ход сценаристов вызывает не восторг, а улыбку, я рекомендую всю жизнь читать исключительно роман Горького «Мать» — даже «Песня о Соколе» окажется для них слишком сложна.

Перед нами ёмкий и глубокий символ русского народа и русской цивилизации, которые регулярно по тем или иным травматическим причинам забывают себя — свою историю, свою идентичность, свою веру, даже свою гордость. Несколько раз за последнее столетие нам отшибали память так, что мы с трудом додумывались хотя бы до вопроса: «Кто мы?». Как Коловрат забывает всё, кроме умения драться, так и русский народ забывал в определённые моменты всё, кроме своих великих боевых качеств. Однако Коловрату удаётся вспомнить, удаётся обрести себя. В этом ему помогает, в частности, книжечка — образ письменной традиции Руси, сохраняющей нашу память. В какой-то момент он даже после удара и потери сознания уже помнит всё, отказывается забывать. Это образ Руси сегодняшней, которая после опамя-тования, кажется, приняла твёрдое решение больше уже ничего не забывать, навсегда оставаться собой.

Вниз по невидимой Волге

«Золотая Орда»

Россия, 2018

Сериальный проект «Золотая Орда» обещал стать самой скандальной псевдоисторической вампукой телевизионного сезона. Поэтому результат приятно удивил. Перед нами вполне добротная «Анжелика» по мотивам самой трагической эпохи русской истории. Красивые, хотя и намешанные из разных эпох костюмы и доспехи, «мыльные» страсти, яркие чувства и мелодраматичные сцены.

Спору нет, это условный фантастический мир, где все говорят на одном языке (не будь этого допущения, большинство коллизий в сериале попросту не возникло бы), названия русских городов, имена князей и ханов — не более чем символические ярлыки, а целый ряд ключевых сцен возник из полного незнания этикета и образа мысли той эпохи. Например, когда стащенный у Тарковского из «Андрея Рублёва» скоморох толкает стол с ханом, он по Ясе Чингисхана уже должен быть покойником.

Но упрекать создателей фильма в подобных психологических несоответствиях и исторических нелепостях, вроде «похода новгородского князя на половцев» в 1266 году (половцы к тому моменту были ассимилированы монголами и самостоятельных войн не вели), не имеет смысла, так как они честно предупредили: все события и герои вымышлены.

«Анжелика» и не должна быть слишком уж педантично историчной. Гораздо важнее создать у зрителя общее ощущение прошлого как сказочно-красивой эпохи. И это создателям «Золотой Орды», безусловно, удалось: Русь у них получилась красивой, люди прошлого, за вычетом разве что жестокого княжича Владимира, — добрыми и чуждыми жестокости. Грязной варварской Руси, которую нам, как кислый лапоть, совали под нос из «викингов» и сериалов типа «Софии», нет и в помине. Русь — красивая, высокоцивилизованная страна, её князья живут в светлых теремах, освещённых множеством свечей (развитое бортничество делало воск доступным для предков), читают книги, ведут светские разговоры, монахи спорят: писать иконы по канону или в реалистической манере.

Для изображённых в сериале русичей характерно развитое гражданское сознание и чувство ответственности перед страной. Сцена веча, на котором дружина и народ подтверждают верность великому князю и кричит ему «Славу», и вовсе заставляет задаться вопросом — случайно ли эта картина народного единства появилась на телеэкранах накануне выборов.

И всё это в обрамлении обворожительных костюмов и украшений, да на фоне русских пирогов с начинкой, которые соблазнительно пахнут даже сквозь экран.

Создатели сериала, конечно, как-то подзабыли, что город Владимир изобиловал каменными строениями: Золотые ворота, Успенский и Дмитровский соборы, рядом было Боголюбово и церковь Покрова на Нерли. Вместо того, чтобы воспользоваться ими в фильме или отрисовать, как это было сделано в «Коловрате», они выстроили полностью деревянный условный Владимир. Однако этот ход не лишён своего рода кокетства. «Золотая Орда» — первый наш фильм, декорации которого проходят «тест на брёвна», позволяющий отличить русофобское кино от нерусофобского. Брёвна русских теремов, хозяйственных помещений и даже деревенских домов — безупречно ровные.

За визуальный образ Руси, за красивый саундтрек, напоминающий мне прекрасную музыку к знаменитой игре «Европа-II», за пленительные картины степи «Золотая Орда» заслужила пятёрку, правда — с минусом: за то, что были забыты каменные храмы Руси, и за то, что мы почти не видим того ключевого признака, который делает Русь Русью — наших великих рек над высокими берегами которых стоят наши города. Ни Владимир-на-Клязьме, ни Сарай, расположенный на берегу Волги, никаких признаков наличия рядом большой реки не имеют и тем самым сразу теряют узнаваемость.

К драматической части сериала претензий гораздо больше. Но тоже начнём с хорошего: в фильме есть очень яркие, трогательные, небанальные (даже когда являются заимствованиями) сцены и сюжетные ходы — нападение разбойников, выступление скомороха, подстрекательский спектакль Устиньи, Настенька, отрезающая косу и переодетая в воина (что отсылает к былине о Василисе Микуличне), эпичное вече, попытка убить княжича Данилку с помощью коня… Видно, что сценаристы проявляли изобретательность, а не просто лабали халтуру на скорую руку.

Система персонажей изобилует яркими, запоминающимися образами, причём на всех уровнях — от князей и ханов, до воинов и слуг. Однако авторов сериала подвело желание намешать «Анжелику» погуще. В итоге анжелик оказалось многовато, так что начинаешь в них путаться: Наргиз при русском дворе, Устинья в обозе хана Менгу, клубок гаремных страстей в духе «Великолепного века» при дворе хана Берке.

Раздражает и старательно расфасованная по сериям феминистская пропаганда: женщины — ограниченные в правах жертвы, мужчины — жестокие брутальные насильники. Перенос кампанейщины МееТоо в русский и ордынский XIII век выглядит натянуто и режет слух. Как и слишком большое количество современных речевых оборотов.

И всё-таки даже с исторической точки зрения «Золотая Орда» оказалась отнюдь не пустопорожней. Создателям сериала удалось чрезвычайно выпукло показать, чем на самом деле было монголо-татарское иго над Русью. В последние десятилетия у нас завелась мода утверждать, что такового вроде как и не было, и именовать зависимость Руси от Орды «союзом». Это — беспардонная ложь.

Основой ига была не политическая зависимость русских князей от ханов и даже не тяжёлая дань, а систематический угон населения, по сути — уничтожение производительных сил русского общества. Отправлялись в Сарай, чтобы уже никогда не вернуться, лучшие мастера — оружейники и строители, ювелиры и иконописцы. Гибли в дальних ордынских

походах за чуждые Руси интересы десятки тысяч русских воинов. Через генуэзскую Кафу шёл в Европу поток славянских рабов и рабынь.

Даже в 1465 году одна флорентийская сеньора рассуждала в письме к сыну: «Мне пришло на мысль, что раз ты женишься, тебе необходимо будет взять рабыню… Если ты имеешь это намерение, напиши, какую. Какую-либо татарку, которые все выносливы в работе, или черкешенку, отличающуюся, как и все её соплеменницы, здоровьем и силой, или русскую, то есть из России, которые выдаются красотой и сложением». Что уж говорить о XIII веке, когда поток угоняемых с Руси рабов был непрерывным.

Здесь «Золотая Орда» оказалась гораздо историчней не только многих фильмов и сериалов, но и иных исторических трудов. Атмосфера ужаса и истощения, создаваемая игом, тянущиеся по степи колонны русских пленников и подневольных воинов, князья, озабоченные прежде всего тем, как спасти своих людей от угона в неволю, — всё это передано великолепно. А значит, свою сверхзадачу — создать яркий образ эпохи и передать её основной исторический нерв — сериал выполняет. Истерическая реакция некоторых апологетов ордынства, уже попытавшихся обвинить фильм в каком-то «разжигании», звучит для этого сериала настоящим комплиментом. Тем более что с межнациональным диалогом там тоже всё нормально.

Разрыв между более чем скромными, а если откровенно — негативными, ожиданиями от «Золотой Орды» и пусть далёким от идеала, но не лишённым весомых достоинств конечным продуктом ещё раз подтвердил истину, что за последний год наше кино и впрямь сделало качественный скачок.

Софья-пересмешница

«София»

Россия, 2016.

Режиссер Алексей Андрианов.

Сценарист Елена Райская

К Великому князю Псковскому Ивану прозванному за жестокость Васильевичем (а то, что он именно Псковский, приходится умозаключить, поскольку в качестве его резиденции нам показывают открыточный вид Крома на берегу реки Великой), везут греческую невесту Зою из далёкой Италии, с тем чтобы такой нехитрой уловкой обратить государя в «греко-католичество». Народ русский бунтует, невесту пускать не хочет, Митрополит Безыменный (создатели сериала, видимо, решили, что два актёра на одну должность — это слишком накладно, и слили владык Филиппа и Геронтия в единое лицо) отказывается князя венчать, и, чтобы разрубить гордиев узел сомнений, Иван Васильевич велит невесту наново крестить (странное кощунство по церковным канонам) с именем «София». Новобрачная первым делом случайно травит ядом княжьего брата Юрия, по летописям умершего за три месяца до её прибытия в Москву, и приобретает репутацию ведьмы.

Это не сценарий голливудского блокбастера в жанре klukva. Это новейший сериал, посвящённый родному прошлому вышедший на главном государственном телеканале и призванный рассказать нашему массовому зрителю историю Ивана III Великого, строителя русского государства, объединителя земель и сокрушителя власти ордынцев.

Авторы явно замышляли наш ответ «Борджиа» и «Медичи». Замахнулись даже на «Игру Престолов» — во всяком случае, иначе трудно объяснить, почему брат Софьи Андрей ведёт себя точно как принц Визерис, а сама Софья, положив руку мужа на свой округлившийся живот, требует, чтобы тот пообещал своему будущему сыну железный трон Вестеро… простите — василевсов. Но, увы, получилось «как всегда» — нечто среднее между сериалом про отечественных бандитов и снятыми в стиле «Малой Арнаутской» картинами из красивой итальянской жизни.

Существует два способа снимать историческое кино. Можно с педантичной точностью и вниманием к деталям изобразить подлинные исторические факты, лишь немного их заточив ради сюжетной динамики. А можно снять шумную «анжелику», состоящую из одних исторических ошибок, но с красивыми костюмами, такую как «Великолепный век». Но в этом случае сверхзадачей становится историческая сказка, романтизирующая прошлое. У обоих решений есть свои плюсы и минусы, но создатели «Софии» не пошли ни по одному из этих путей. Историческая недостоверность зашкаливает, а век Ивана III получился не великолепным, а каким-то дерюжным.

Русские князья, бояре и архиереи — все как один грубы, неотёсанны, лживы, раболепны, и говорят языком пролетарского барака. У них примитивные слова, примитивные чувства, примитивные мысли.

Сцена, когда думные бояре высмеивают итальянский портрет Софьи, настолько нелепа, что за сценариста и режиссёра становится стыдно. «Патриотический» сериал воспроизводит всё тот же креакловский обычай изображения русских орками.

Эльфы-иностранцы, напротив, все как один изящны, образованны, тонко чувствуют и беседуют о мадоннах Боттичелли (чья слава наступила сильно после описываемых событий). С навязываемой зрителю мыслью «прекрасная София принесла в отсталую варварскую Россию красоту и искусство» согласятся все дежурные русофобы.

Русские в сериале, конечно, верны православной вере, но вера эта у создателей сериала уж больно смахивает на суеверие: туповатые «московиты» (слово «Московия», постоянно употребляемое в сериале, вошло на Западе в обиход лет через двадцать после смерти Ивана III) со страшной подозрительностью относятся к молодой красивой греко-итальянке и вообще ко всему новому, культурному и прогрессивному, так что зритель подсознательно умозаключает, что православие есть тормоз просвещения и прогресса.

На самом деле, никакими массовыми протестами византийскую принцессу на Руси не встречали и, тем более, Зою в Софию не перекрещивали. В этом и не было никакой необходимости — едва пересекши границу православного мира, София (это от рождения было вторым именем царевны) немедленно стала подчёркивать свою верность православной вере, в которой родилась.

Владыка Филипп, один из великих деятелей Русской Церкви, изображённый в фильме примитивным грубияном, не устраивал никакого народного мятежа. Вместо этого он, узнав о приезде папского легата, пришёл к великому князю и сказал ему великую фразу, которая должна цитироваться в каждом учебнике: «Теми вратами он во град, а этими я из града». Иван Васильевич распорядился немедленно принудить папского посла прекратить демонстрацию в пользу католицизма. Потом митрополит Филипп вызвал легата Бонумбре на богословский спор, от которого тот уклонился, сославшись на отсутствие необходимых книг, и убрался назад в Рим. Венчал Софью с князем не митрополит, а коломенский поп по простой причине: венценосный жених был второбрачным вдовцом, каковому торжественный обряд не полагался.

Чтобы показать всё это, сценаристу требовалось хотя бы немного вникнуть в исторические факты, что госпожа Райская, видимо, сочла ниже своего достоинства. В результате в сериале практически каждый исторический факт замарывается грубым историческим ляпом.

Русские трепещут татар и страшно боятся, что ордынцы сожгут Москву, как Тохтамыш в 1382 году, поскольку сценарист не знает, что в 1408 году Едигей осаждал город, но не смог его взять, и столь же неудачны были приходы казанцев в 1439-м и 1451-м. При Иване III взятия татарами Москва не боялась, зато в 1471-м судовая рать вятчан разграбила Сарай.

Аристотель Фиорованти просит отпустить его из Москвы, так как боится взятия её татарами из-за того, что у русских плохие пушки, поскольку сценарист не в курсе, что именно этот итальянец, бывший прежде всего военным инженером, заведовал у великого князя пушечным делом — и отменно справлялся.

Другой итальянец — Иван Фрязин — с глупыми отговорками пытается отказаться ехать в Италию за Софией, поскольку сценарист забыла поинтересоваться, что именно он — монетный мастер Джан Батиста дель Вольпе — был одним из первых и самых горячих лоббистов «византийского брака».

Обрушение Успенского собора, которое один из летописцев, скорее всего в переносном смысле, объяснил «трусом», превратилось в фильме в разрушительное землетрясение, что противоречит уже не только истории, но и геологии Русской равнины (зато о постоянно уничтожавших Москву пожарах создатели фильма явно не слышали).

И так постоянно «железом по стеклу» для всякого, кто знаком с историей не приблизительно. Историческая работа проведена в худших традициях Бориса Акунина. При этом ключевые моменты русской истории той эпохи, такие как покорение Новгорода, показаны кое-как и наспех.

Всё это можно было бы простить, если б рассказанная сказка была красива, костюмы изысканны, а игра актёров убедительна. Но сказка про невежественных русских «орков» получается страшноватой, костюмы подобраны в провинциальном театре, причём с хронологической ошибкой в среднем на сто лет, а актёры не утруждают себя ни тонкостью психологического вживания, ни хотя бы изяществом речи.

О речи надо сказать отдельно. Почему гречанка Зоя и грек Виссарион говорят по-итальянски? Почему княгиня и служанка-итальянка говорят между собой по-русски, но с итальянским акцентом? Почему княгиня не меньше года учит язык, а только что прибывший итальянец Фиорованти сразу же заговаривает по-русски? Почему у русских церковников и книжников нет в речи ни малейшего церковнославянизма? Почему сам великий князь изъясняется в стиле: «Радея о благе Отечества, придушу гадов!»? Лингвистическую ситуацию в «сериале» трудно обозначить иначе, как непристойность.

Спору нет: в противоположность обычаям нашего телевидения, в «Софии» говорится много слов о величии Русской Земли, о необходимости её единства, о том, что воины готовы умереть за родную землю, а Бог — с воинством православным. Вот только это слабое оправдание историческому и художественному провалу. То, что мы считаем хотя бы пару патриотических фраз каким-то из ряда вон выходящим достижением, — это национальный позор. А помимо этих фраз почти ничего хорошего в «Софии», увы, нет. О патриотизме и так слишком долго говорили как о «последнем прибежище мерзавца». Не хватало ещё, чтобы он стал последней соломинкой халтурщика.

Проверка на крепость

«Крепость. Щитом и мечом»

Россия, 2015.

Режиссер Фёдор Дмитриев.

Сценарист Александр Боярский

Летом 2014 года, забираясь какими-то тайными щелями на башню «Орёл», любуясь грозным видом Смоленского кремля, перед которым меркнут даже величественные стены Константинополя, я думал: вот идеальное место для хорошего исторического кино. Не для одного — для десятков фильмов. Эти стены сами по себе вызывают восторг, который настолько захватывает, что не слишком удивляешься выцарапанному на стене чьему-то граффити: «Федя Конь — респект и уважуха». Сам бы что-нибудь написал, было б чем.

Самый большой недостаток фильма «Крепость. Щитом и мечом» состоит в том, что имя великого зодчего, создавшего эту удивительную красоту и мощь, в нём ни разу не прозвучало. Хотя хватило бы и короткого минутного диалога, рассказывающего маленькому зрителю о строительстве одной из величайших крепостей Европы.

Этот досадный пропуск — пожалуй, самый серьёзный упрек, который может быть предъявлен «Крепости». Впервые в истории нашей анимации сделан по настоящему удачный и с эстетической, и с патриотической точки зрения полнометражный фильм, который обязательно нужно показать каждому мальчику, да и девочкам тоже не помешает. Если Минкульт и Минобраз организуют просмотры «Крепости» в школах, то они, право же, не ошибутся.

Признаюсь честно, что я шёл не без некоторых опасений: не вдохновляла зазывалка «От создателей „Трёх богатырей“». Вульгарное хохмачество с выставлением князя Владимира слабоумным мне кажется неполезным ни идейно, ни эстетически. Но страхи мои совершенно не оправдались: у фильма серьёзный, чрезвычайно эмоционально-насыщенный сюжет. Трагическая, но и полная юмора история дружбы двух мальчиков — сироты Сашки и поповича Феди — на фоне осады поляками Смоленска в 1609–1611 годах по-настоящему берёт за душу. Зрители редко плачут на мультиках, но это как раз тот случай.

Великолепно показана и отрисована борьба за город, которую возглавил один из замечательнейших героев русской истории — воевода Михаил Борисович Шеин. Очень красиво и точно, с использованием реального плана-реконструкции города, показан Смоленск, его величественные стены. В военной анимации создатели фильма взяли, пожалуй, новые высоты: маршируют стрельцы и мушкетёры, атакуют польские крылатые гусары, стреляют пушки, взрываются бомбы так, что дух захватывает. Работа русских пушкарей показана с замечательной детальностью и красотой, хотя пушки в фильме стреляют с гораздо большей скоростью, чем было возможно в начале XVII века. На этом фоне разворачивается лихой шпионский детектив, перекликающийся с «Судьбой барабанщика».

Итак, перед нами огромная творческая удача и, надеюсь, новый любимый мультик для наших детей и внуков. Однако задача критика указывать на недостатки, чем я и займусь.

Насколько ярко проведены в «Крепости» человеческая и военная линия, настолько завален политический горизонт. Совершенно невозможно понять, что на дворе Смутное время, что по стране рыщут банды Тушинского вора, а на начало Смоленской осады ещё не снята осада Троице-Сергиевой Лавры. Реальные защитники Смоленска ждали не вымышленного сценаристами «Царя — Огненного Щита» (внезапное вторжение в русскую историю Азор Ахая из «Игры престолов»), а вполне реального национального героя М. В. Скопина-Шуйского, подлое отравление которого завистниками в Москве привело к свержению его дяди царя Василия и оставило Смоленск без помощи.

Религиозно-мистическая тема раскрыта в фильме странновато, в худших традициях Сергея Эйзенштейна. Создаётся подсознательная ассоциация Христианства с врагами (плетущий интриги кардинал-иезуит, потерянный шпионом крест), в то время как на стороне наших какая-то неоязыческая мистика — таинственный Дед, огненный царь и т. д.

На самом деле, оборона Смоленска была не только военным, но и религиозным подвигом ради веры Православной. Сражающийся вопреки приказам Семибоярщины Смоленск показал всей стране пример отваги и послушания не национал-предателям, а страдальцу-святителю патриарху Гермогену, рассылавшему воззвания с призывом сопротивляться полякам. «Дал Бог за православную веру крепкого стоятеля Гермогена патриарха да премудрого боярина Михаила Шеина и всех православных крестьян», — писали в грамотах, призывавших к созданию народного ополчения.

Не вполне осознает юный зритель и историческое значение смоленской обороны. Два года держал город под своими стенами большую армию интервентов. Польское войско было так истощено осадой, что Сигизмунд не смог продолжить движение на Москву и в боях с первым и вторым народными ополчениями у захватчиков не достало сил. То есть своей свободой Россия обязана именно защитникам Смоленска и Михаилу Шеину, о чём после окончания Смуты все прекрасно помнили.

Кстати, король Сигизмунд, представленный глуповатым юнцом (на деле это был пожилой жестокий хищник), ну никак не может называть Смоленск «городишком». Вообще в нашей популярной культуре пора заканчивать с доминированием сюжета о «маленькой русской крепости, остановившей полчища врагов». Были и такие, конечно, как Козельск в 1237-м или Веприк в 1709-м, но Смоленск был мощным крупным городом. Это была ключевая крепость Восточной Европы, потеря которой Речью Посполитой была головной болью для её королей.

Не случайно в польской прессе и среди белорусских «свидомых» националистов царит сейчас настоящая истерия по поводу выхода «Крепости». Русофобы пытаются убедить белорусов в том, что Смоленск осаждали не польские, а «белорусские» войска

Великого княжества Литовского и целью было «возвращение исконных белорусских земель».

Понятно, что современная свидомая пропаганда в Белоруссии считает белорусов и литовцев «одним народом», белорусов пытаются убедить в том, что Великое княжество Литовское было их государством, а потому в фильмах про борьбу России и Польши они должны «болеть» за поляков. Но, извините, «Всеслав», как звали полоцкого князя, от которого идёт отсчёт белорусской исторической памяти, и «Витаутас», как звали правившего Литвой знаменитого князя, — это два разных имени из двух разных языков, принадлежащих к двум разным языковым группам. И уж конечно, их носители не могли быть одним этносом. Тот же гетман Лев Сапега (показанный авторами фильма самым умным в польском лагере) был отступником от православия и сам свой род возводил к литовцу Сунигайло. Пытаясь литвинизировать белорусов, выдернуть их из русской истории и Русского мира, народ лишают истории вообще.

Все эти подробности нашим маленьким зрителям знать, конечно, пока не надо. Для них важно, чтобы на фоне красивой стрельбы, пожаров и жарких рукопашных схваток была рассказана история о маленьких героях, об их верности, находчивости и отваге. Но то, что такие фильмы о нашей русской истории как «Крепость» вызывают нервный тик у русофобской зарубежной общественности, — это тоже замечательный результат. Свидетельство того, что русское ядро попало точно в цель.

Искусство хорошо умирать

«Тарас Бульба»

Россия, 2009.

Режиссёр и сценарист Владимир Бортко

Насколько человек весьма легко отдаётся мысли о жизни, настолько тяжело ему принудить себя к памяти о смерти; потому что, как мы сказали, «противоположные друг в отношении друга вещи вызывают и противоположные друг в отношении друга чувства». Эта трудность того, чтобы человек подумал о смерти, создаётся ещё и нашими чувствами к окружающим нас вещам, к которым мы весьма привязаны; а то, что осознаётся при помощи органов чувств, не приводит человека к тому, чтобы он отдавал свои мысли чему-либо иному, как только тем вещам, которые здесь, налицо и которые приятны.

Фра Иероним Савонарола.

Об искусстве хорошо умирать

Уж если на то пошло, чтобы умирать, — так никому ж из них не доведётся так умирать!.. Никому, никому!.. Не хватит у них на то мышиной натуры их!

Н. В. Гоголь.

Тарас Бульба

Почтить Гоголя в его двухсотлетие фильмом по «Тарасу Бульбе» — добрая затея. Лучшей памяти, доступной для нашего века, нельзя и выдумать. Ведь где еще, как не в этой повести, лучше раскрылись душа и мировоззрение Гоголя? Где ещё в форме ладного сказа, а не злой сатиры и не посмертного нравоучения сказано то, что хотел поведать Гоголь миру и русскому человеку? Разумею, конечно, саму повесть, а не её предварительный набросок, сделанный 26-летним молодым сказочником. А это ведь часто забывается: «Бульба» не одно из первых, а фактически одно из последних опубликованных Гоголем и дошедших до нас произведений чисто литературных.

Можно даже было бы сказать, что после переработки в 1842 году «Тараса» Гоголь как писатель покрыт мраком тайны, состоит из набросков, замыслов и сожжённой книги. Гоголь-учитель сказал ещё немало, Гоголь-писатель именно в «Тарасе» сказал своё последнее веское слово. Нравится кому или нет, но именно «Тараса» как вполне законченный, выраженный и завершённый замысел писателя-историка (а если вы забыли, то по специальности своей Гоголь был именно историк) надлежит ставить в центр творчества Гоголя, а всё остальное — юмор и сатира, гипербола и бытописание, нравоучение и вероучение — лишь спутники этого осуществившегося вполне центра гоголевской мысли и искусства письма.

Всё вышесказанное значит, что на кинохудожника, вызвавшегося поставить «Тараса Бульбу», ложится почти неподъёмный груз. Можно снять историко-этнографический блокбастер о козаках, можно дать картину широкой привольной степи и, указав на маленькие чернеющие в траве точки, сказать: «Смотрите, детки, вон скачут козаки». Можно подойти к Гоголю как к трагику, скрывающему за эпическими характерами обуревающие героев страсти. Можно снять парадный, отважный патриотический фильм о любви к Русской Земле и истинном товариществе. Но всем этим не вычерпаешь до дна гоголевского «Тараса», а лишь смочишь немного губы.

Владимир Бортко решился после первого глотка влить немного Гоголя в горло и заплатил за это большую цену: сильно проиграв в зрелищности — внести в современное кино долю гоголевского смысла. И вот какая штука приключилась. По впечатлению первого получаса — фильм дрянь. За великим, но митингово поданным монологом Тараса перед битвой, перенесённым в начало фильма, дабы задать его основную идею, идёт бледная скомканная калька с Гоголя, дополненная вольностями сценариста.

Актёры не столько говорят, сколько читают Гоголя, точно забыв, что репетиция закончилась. Терзает ухо топорная электронная музыка, налезающая на всякий волнующий эпизод и придающая ему стойкий привкус дешёвого одеколона. Хочется хоть на секунду заткнуть саундтрек и услышать хоть один звук природы — стрёкот кузнечика, чистый звон крыльев гоголя над Днепром, скрип телеги, храп подвыпившего козака. Но, видать, нет уже звукорежиссёров на киностудиях, молчат, затыкают картинку назойливой шарманкой.

Ещё дешевле выглядят картины малорусской природы: где там яркость и разнообразие красок, где игра света, где запах девственной степи, который должен доноситься с экрана, — непонятно. Точно шаловливая малолетка, решившая выйти на бульвар, да не умеющая толком нанести румяна и помаду, предстаёт малороссийская природа дурно и дёшево раскрашенной и ещё дурнее скадрированной.

И среди всего этого безобразия Бортко переписывает Гоголя, додумывает эпизоды, меняет акценты. Кто и с какой радости пустил сплетню, что фильм снят «дословно по тексту»? Неизвестно. Видимо, это был тот брехун, который думает, что ежели «не по тексту», то можно издеваться над классикой уже совсем как нечистый на душу положит. А коль уж не переименовал Бортко Тараса Бульбу в Виктора Ющенку, так уж значит и «дословно»…

И вот жена Тараса и мать Остапа и Андрия вместо того, чтобы преподать издалека своё благословение сыновьям, лежит у ног Тарасовых изрубленная (тем самым для Тараса война за веру превращается в месть за жену). И вот уже панночка, ставшая из ореховолосой — пошловатой блондинкой, вместо того, чтобы с детской капризной шалостью наряжать Андрия и весело скакать вкруг него, страстно целуется с ним и отдаёт на откуп бурсацкой руке свою девичью грудь (тем самым движения души Андрия, приведшие к измене, обретают животный привкус). И вот Остап дискутирует с Андрием о Цезаре и припоминает не помянутые у Гоголя эпизоды из детства. А Мосий Шило играет с тем же Андрием в Вильгельма Телля с дикого американского Запада, расстреливая из пистоля яблоко на козацкой голове.

В какой-то момент уже кажется, что эта игра дурдома в зарницу так никогда и не кончится, и начинаешь уже проклинать всех и вся за то, что заманили на это глумление над Гоголем. Лезут в голову и дурные мысли, унижающие наше отечество. Что, мол, вот Ежи Гофман снял «Огнём и мечом» про туже эпоху, но у него и музыка за душу берёт, и польская пани в исполнении Изабеллы Скорупко ведёт себя как шляхтенка, а не жеманится, как дама полусвета, и панорама Днепра у него такая, что душит до слёз, и с силой, юмором и гламурной подрихтовкой даны исторические и батальные картины — в общем не стоило ли поляка позвать снять фильм про козацкую славу, а он уж расцветил бы её всеми… жовто-блакитными красками. Но только этот тлящий червь заберётся в твою душу, как начинается большое кино, и понимаешь, что есть и впрямь в русской душе загадка, не открывшаяся бы ляху…

Тут надо сделать маленькое отступление и сказать, что за режиссёр Бортко и чего от него следует ждать, а чего нет. Он не Гофман и не глянцевый исторический живописец, он не мастер света, звука, тени и ветра, как Куросава, он не может проиллюстрировать великие сражения, как для военноисторического атласа, словно Бондарчук-старший. Бортко — очень камерный режиссёр, он уже два десятилетия телевизионный режиссёр со всем, что с этим связано: бедностью «аппаратуры», ограниченными цветовыми возможностями, привязанностью телезрителя к дешёвой музыкальной долбёжке и только что не смеху в нужных местах за кадром… Весь этот набор для дешёвых карточных фокусов Бортко приносит с собой в «Бульбу» и лишь разнообразит его, сообразуясь с немалым бюджетом, поставленными американскими мастерами недурными батальными сценами. И выглядит аппаратура сия на широком экране и с долби-звуком, мягко говоря, убого.

Но своего у Бортко не отнимешь. На бесконечных телевизионных крупных планах он заставляет актёров говорить и выкладываться так, что даже до тупицы из тупиц среди зрителей доходит смысл происходящего. Он почти подчиняет изобразительный ряд тексту, и читка этого текста актёрами с каждой минутой фильма становится всё убедительней и внятней. Ещё иногда Бортко намекает на то, что он вообще-то единственный живущий сегодня в мире настоящий мастер чёрно-белого или размытого по красно-коричневому спектру кино. Именно отказом от цвета был предопределён феноменальный успех «Собачьего сердца». Вот и в «Бульбе» каждый раз, когда вспыхивают чёрно-белые воспоминания героев, убожество некорректно подобранных цветов сменяется ясностью линий, тонкой игрой теней, выстроенным кадром, в котором обычно нет ничего лишнего. Возможно, Бортко надо просто президентским указом запретить снимать цветные фильмы, и тогда он создаст безоговорочный шедевр.

Обозначив те ограничения, которые накладывает на картину почерк режиссёра, переходим к главному, то есть, собственно, к смыслу русского текста. К тому, с чем Бортко работать, безусловно, умеет. Начатая запорожцами война постепенно втягивает нас в омут этого смысла, чтобы к финалу разодрать до крови душу.

Что такое «Тарас Бульба»? Это поэма о смерти во всём завораживающем многообразии её ликов. Смерть рыщет по этой повести всюду и находит каждого, кого может достать. Она венец и смысл жизни каждого человека — нам ли этого не знать из научения вере. И от того, когда, как и кем ты её встретишь, зависит то, как и кем ты сбудешься в вечности.

О смерти Гоголь думал постоянно, мыслью о ней пронизано всё его зрелое творчество. И во второй редакции «Бульбы» рассказал он об отважных людях, овладевших искусством хорошо умирать. Этот мотив, программно подчёркнутый речью Бульбы перед решающей битвой, Бортко улавливает с тонкостью хорошего читателя и подчиняет ему весь фильм. Остальное добро и зло тут лишь бесплатное приложение к смерти. Отсюда и вся жестокость, и весь натурализм фильма: зритель должен понять хоть на секунду своим оголливуденным мозгом, что не мешки с картоплей тут валятся, а умирают козаки, умирают по-настоящему…

По-другому не может быть: либо ты умираешь, либо ты недостоин жизни. Либо ты умер и жив, либо ты выжил и мертвец. Умирает страшной душною смертью козак-убийца. «Со святыми упокой» поют над новопоставленным кошевым атаманом — в «лыцарском» запорожском ордене он умер для мира и принадлежит отныне только «товариществу». Безответной жертвой разгоревшейся брани, в которой нет места миру и дому, умирает несчастная жена Тараса. Пуще всего боится смерти и готов хоть псом да прожить Янкель

Когда Янкель повторяет и почти что пародирует оправдание Андрием своей измены: «Чем человек виноват? Там ему лучше, туда и перешёл» — зал грохочет от смеха. Эта немудрящая философия из уст действительно блестяще сыгранного Сергеем Дрейденом «жида» выглядит абсолютно неуместной, убивающей весь высокий изменнический пафос перебежчика.

Вся «Янкелева» линия и у Гоголя, и у Бортко подчинена главной мысли. «Жид» — это не человек племени иудейского. «Жид» — это тот, кто не умеет и боится умирать, тот, чья жизнь подчинена страху за свою шкуру, умению выкручиваться из петли и умению выжить любой ценой. Абсолютное антропологическое превосходство над ним козака (заметим — без всякого расизма) тут очевидно, коль скоро козак — это мастер достойной смерти. Козак смертен и через это причастен вечности. «Жид» вечен, он обманул смерть, трижды три раза убежал от виселицы и потому вечно живёт на грани тления и смерти.

Все вышеназванные образы смерти — лишь прелюдия к грандиозному жертвоприношению, которое приносят Богу, Вере, Русской Земле и своему товариществу ведомые Тарасом герои-запорожцы. Бортко бросил вызов тупоголовой либеральной критике, перенеся на экран действительно почти буквально былинную сцену битвы под стенами Дубно, где каждый герой-запорожец последний вздох уст своих обращает в молитву о Русской Земле и вере Православной. Падают один за другим в битве не бунтовщики, не грабители и праздные гуляки, но мученики за веру, каждый из которых убивал лишь потому, что и сам повсечасно готов быть убитым.

Не козак на земле погиб от руки вражьей, но небесному святорусскому полку, без которого нет ни одной победы русской, прибыло пополнение. Встал козак в один ряд с Борисом и Глебом, Александром и Довмонтом, с героями Чудского озера и Раковора, Козельска, Бортенева, Вожи и Куликова поля, Ведроши и Орши, Казани и Молодей…

«Благодарю Бога, что довелось мне умереть при глазах ваших, товарищи! Пусть же после нас живут ещё лучшие, чем мы, и красуется вечно любимая Христом Русская земля!» И вылетела молодая душа. Подняли её ангелы под руки и понесли к небесам.

Хорошо будет ему там. «Садись, Кукубенко, одесную меня! — скажет ему Христос, — ты не изменил товариществу, бесчестного дела не сделал, не выдал в беде человека, хранил и сберегал Мою Церковь».

И вот среди этого великого жертвоприношения приносит свою жертву и сам Тарас.

Сперва, подобно Аврааму, он собственной рукой заклает своего сына. И Андрий, предавший Отчизну и казацкое товарищество ради нег прекрасной полячки (впрочем, не совсем так: как и ради чего предаёт Андрий — чуть дальше мы скажем), не способен, оказывается, предать отца и выйти из почтения к нему. Только что крушивший своих собратьев-запорожцев, не оглядывающийся и весь погружённый в стихию боя, представ перед отцом, Андрий обращается в робкого агнца: сам сходит с коня и опускает оружие, дабы отец смог принести свою первую жертву и Господь усмотрел себе агнца.

Вслед за жертвоприношением Андрия и былинной гекатомбой запорожцев Бортко развёртывает отчасти зашифрованный Гоголем смысл смерти Остапа — смерти за товарищество и за други своя. Последними словами о еретиках, сказанными перед эшафотом, Остап придаёт своей казни характер мученичества за Веру.

На самом деле, это не просто мученичество, это Страсти. Бортко распинает Остапа на кресте, ему точно по Евангелиям перебивают голени, а затем прободают рёбра его. И так, должно быть, Сам Небесный Отец смотрел на муки крестные Своего Сына и приговаривал: «Добре, сынку, добре». И здесь, на своём кресте, Остап восклицает своё «Элои, элои, лама савахфани»: «Батько! где ты! Слышишь ли ты?». И вдруг в еретическом городе, на еретической площади, слитой в едином «распни», неожиданно раздаётся: «Сей есть Сын Мой возлюбленный» — «Слышу!».

Нет ни одного доброго человека, который лишился бы благодати доброй смерти. Единственное по-настоящему стоящее дополнение Бортко к Гоголю — то, что и прекрасную полячку он не лишает этой благодати: она ведь не предавала Отчизны, она, напротив, пожертвовала ради матери, отца и сограждан и шляхетской спесью, и честью девичьей. Она не коварна, не жестока, а значит — достойна смерти и умирает, как и всякий добрый человек в «Бульбе», в муках, с какими ветхий человек исторгает из себя нового. И лишь одинокий отец-воевода остаётся жить себе на поругание.

И вот, пожертвовав двумя сынами своими и справив огненные поминки по Остапу, сам Бульба заступает на порог доброй смерти. И вновь Бортко открывает слегка лишь прикрытое Гоголем. Не люльку ищет в траве старый козак — смерть свою там он ищет, заслоняя людей своих от погони и заступая на тот очистительный огонь, который в этом веке, а не в измышленном кафоляцком чистилище выжжет всю скверну, все грехи, всю пролитую кровь и оставит лишь чистое золото твёрдости веры и верности товариществу. Горит старый козак Богу свечкой и, как настоящий вождь, учит до последней минуты младших товарищей.

Не слишком ли сурово, дорогой читатель? Ты, воспитанный на «спасении рядового Райана», ты, привыкший к тому, что трупы разлетаются, как забавные куклы, а герои воскресают ради каждого нового сиквела, ты, уверенный, что не бывает боли страшнее зубной? Конечно — слишком!

Не случайно ведь каждый нулевой критик упрекает Бортко в излишней жестокости и натурализме, затмивших, якобы, поэзию Гоголя. Тут припоминают всё, включая то, что Гоголь отказывается «живописать» муки Остапа, а Бортко, якобы, это делает… Точно не знают, что отказ живописать что-либо — риторический приём усиления, и говорится о муках сына Тарасова вполне конкретно и наглядно. А отказ писать подробности для Гоголя вполне естественен — это ведь твоей спины, читатель, ремень воспитывавших по доктору Споку родителей касался лишь в случае совсем уж неприличных шалостей, а дрался ты чаще всего «до первой крови».

Встреча с болью как первым из вестников смерти опосредована для нас с тобой анальгетиками и антибиотиками. И мы, в сущности, ничего не знаем о мире, где из кожи резали ремни, где порка по субботам была частью любого здорового воспитания, где лилии цвели не только на плечах прекрасных миледи, но и на лбах, щеках и на месте отрезанных носов, где жестокое членовредительство было непременным для любого мало-мальски серьёзного смертного приговора, и где лучшим лечением раны считалась смоченная слюной земля. Наши деды во время войны ещё знали. Мы — не знаем. Как следствие — 99 % из нас, за исключением разве что тех, кого учат этому в спецчастях или в монастыре, хорошо умирать разучились. Мы утратили искусство смерти и беспомощны перед столкновением с болью.

Но мы узнаем — не знает история рода людского затянувшихся более чем на три поколения периодов «уютного и цивилизованного» житья. Не вытерпит человеческая природа столь продолжительной анестезии, даже если речь идёт о жизни только самых обеспеченных и откормленных регионов (к числу каковых наше Отечество, увы, никак причислить нам не дают). Боль и смерть прорывают самый центр нашего бытия и изольются на нас серным дождем. И ход нашей встречи с ними будет предопределён нашим искусством умирать хорошо — или неискусством, ведущим к плохой смерти.

Что делает «Тараса Бульбу» Бортко не рядовым фильмом, не заказной поделкой к юбилею и формальной программе патриотического воспитания, не только агитплакатом, бьющим в самое сердце (или что у них там вместо него — селезёнка?) нелепости украинского сепаратизма, — это именно научение правильной смерти, умение жертвовать собою ради того, ради чего стоит жертвовать, а ради остального жертвовать другими, это умение драться до последнего и, уходя, принести себя в благоугодное всесожжение Богу. Этот фильм о том, что лишь за Веру, Отчизну и товарищество можно умереть хорошо, а за всё остальное не достанет мышиной натуры для доброй смерти…

Удивительно, правда, то, что, нащупав сердцевину гоголевской повести, Бортко не показал своему зрителю её косточку, оставил в стороне тот историософский текст, который был столь важен для писателя при переработке. Эта косточка — выражаясь современным языком — конфликт цивилизаций, выписанный Гоголем с проникновением и силой.

Сечь и Польша, русские козаки и польская шляхта противостоят не просто как две конкурирующие нации, не как представители разных вер — это два мира, два космоса, две параллельных и непримиримых реальности. С одной стороны — Европа, отягощенная своим вековым культурным наследием и задушившая им в себе всякую жизнь, превратившаяся уже в кладбище имени самой себя. С другой — молодая, удалая, задорная и новая славянская сила, бьющая ключом и неостановимая никакими заслонами. Запорожское умение умирать — именно от переизбытка жизни, от ощущения силы, не сокрушимой даже смертью.

«Что, взяли, чертовы ляхи? Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся козак? Постойте же, придёт время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!.. Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!»

Европейский страх смерти — от того, что смерть проникла уже в жилы старых культур, уже подобралась к самому их сердцу и дышит тлением изнутри их, это страх умереть и не ожить уже никак, никогда и ни в каком облике, испытываемый, наверное, вампиром, завидевшим первые лучи солнца.

Гоголь столько души и чувства вкладывает не только в описание витальной удали козацкого товарищества, но и в картины монастырей и костёлов, ксендзов и епископов, холодных, прекрасных и пронизанных изнутри смертью, проеденных подкожным тленом.

Главная содержательная претензия к Бортко, претензия действительно по делу в том, что, прекрасно осознавая значение этой темы, он не захотел или не рискнул прикоснуться к её раскрытию. Самое значимое отступление от гоголевского текста — это не домыслы и не редактура, а полностью пропущенная в фильме сцена в костёле, в котором первым делом оказывается Андрий, когда вслед за татаркой проникает в город. Тем самым не раскрыта сама суть цивилизационной измены Андрия, не сводящейся отнюдь к любви к полячке…

Погрузившись вслед за татаркой в подземелье, Андрий, по сути, умирает, переходит в другой, параллельный мир — фантазий, теней и бесплотных призраков. Мир, где царят культурные формы и звуки музыки.

«Они очутились под высокими тёмными сводами монастырской церкви. У одного из алтарей, уставленного высокими подсвечниками и свечами, стоял на коленях священник и тихо молился. Около него с обеих сторон стояли также на коленях два молодые клирошанина в лиловых мантиях с белыми кружевными шемизетками сверх их и с кадилами в руках. Он молился о ниспослании чуда: о спасении города, о подкреплении падающего духа, о ниспослании терпения, об удалении искусителя, нашептывающего ропот и малодушный, робкий плач на земные несчастия. Несколько женщин, похожих на привидения, стояли на коленях, опершись и совершенно положив изнеможенные головы на спинки стоявших перед ними стульев и тёмных деревянных лавок; несколько мужчин, прислонясь у колонн и пилястр, на которых возлегали боковые своды, печально стояли тоже на коленях. Окно с цветными стёклами, бывшее над алтарём, озарилося розовым румянцем утра, и упали от него на пол голубые, жёлтые и других цветов кружки света, осветившие внезапно тёмную церковь. Весь алтарь в своём далёком углублении показался вдруг в сиянии; кадильный дым остановился в воздухе радужно освещённым облаком. Андрий не без изумления глядел из своего тёмного угла на чудо, произведённое светом. В это время величественный рёв органа наполнил вдруг всю церковь. Он становился гуще и гуще, разрастался, перешёл в тяжёлые рокоты грома и потом вдруг, обратившись в небесную музыку, донёсся высоко под сводами своими поющими звуками, напоминавшими тонкие девичьи голоса, и потом опять обратился он в густой рёв и гром и затих. И долго ещё громовые рокоты носились, дрожа, под сводами, и дивился Андрий с полуоткрытым ртом величественной музыке».

Вся история с панночкой есть, в конечном итоге, лишь следствие проникновения через эстетическое окно в душу Андрия той смерти, которую несёт с собой костёл — тогдашняя квинтэссенция европейской цивилизации.

Бортко понимает значение этого эпизода, без которого весь замысел «Тараса Бульбы» попросту непонятен. В одном из интервью он говорит: «Там есть эпизод, когда Андрей вместе с посланной татаркой попадают в город подземным ходом. Попадают они прямо в костёл. И почему-то Гоголь тратит полторы страницы текста на описание того, что увидел Андрей, который от всей этой красоты забыл о своей панночке». Но, сознавая этот смысл, Бортко устраняется от того, чтобы его показать. Или, быть может, у режиссера этот эпизод был, но потерялся при коммерческом монтаже? Так или иначе, в сцене «поминок по Остапу» есть выразительная и красиво снятая сцена уже сожжёного костёла. Тарас уничтожает ту «красоту», которая оморочила и убила его младшего сына.

Очарование в костёле — момент невозвратной духовной смерти Андрия, его измены своей вере, народу, товариществу и семье. Музыка органа заколдовывает его, и он отныне погружён в другой мир, мир духовной прелести и призрачных видений. Здесь прекрасный знаток европейской литературы Гоголь полностью меняет свою манеру письма — вместо былинного широкого сказа, пересыпанного народным юмором, над Андрием сгущается тягучая атмосфера рыцарского и готического романа. И он, и прекрасная полячка говорят не языком живых, но языком призрачных романных героев. Она делает картинные жесты и произносит патетические речи. Он отвечает речами не менее пространными и высокопарными. Он уже не козак Андрий, а Ланцелот, Тристан, Тирант Белый или кто иной из куртуазных рыцарей без страха и упрека, сражающихся за прекрасную даму…

Гоголь не случайно боялся заснуть смертным сном при жизни и проснуться в могиле. Он знает, что мир призраков силён навеять живому самый крепкий и поработительный сон. И через этот сон живых, через отдание ими своей жизни, своей души, своей крови, призраки как-то поддерживают ещё свою силу. Не иначе ведь и может стоять страна призраков, как только заманивая к себе живых и подпитываясь их хлебом (Андрий не случайно кормит поляков) и кровью.

Золотые доспехи, любовь, свадьба с воеводиной дочкой — всё это не что иное, как сон Андрия; туман, морок, прелесть бесовская застят ему глаза и высасывают соки. Не случайно, что, не замечая ничего, не смотря по сторонам, несётся Андрий с палашом на новообретённых врагов-запорожцев: «Андрий не различал, кто пред ним был, свои или другие какие; ничего не видел он. Кудри, кудри он видел, длинные, длинные кудри, и подобную речному лебедю грудь, и снежную шею, и плечи, и всё, что создано для безумных поцелуев». И Бортко блестяще передаёт эту отчужденность, нездешнесть, потусторонность Андрия в атаке.

Растерянность Андрия перед отцом объясняется тем, что, представ внезапно пред грозные очи старого козака, он резко просыпается. «Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» Гурьба призраков, захвативших в старом костёле душу козацкого сына, унеслась, развеялась вместе с гиканием и яростью погони. Обманули, обманули бисовы дети бурсака, слишком прилежно налегавшего на латынь. Не было ни панночки, ни золотого зерцала, ни воеводы, ни обещанной свадьбы, ни любовных нег, ни новообретённой шляхтеской гордости… Всё было мороком для подкормки призраков, навеянным музыкой. «Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» А были ли ляхи-то?

И вот стоит, потупившись, Андрий так внезапно и жестоко выброшенный из мира призраков обратно в свою реальность, где ждёт его лишь Отец, карающий за предательство смертью и тем, что горше смерти — горьким разочарованием: «Чем бы не козак был? Пропал, пропал бесславно, как подлая собака!». Заснул Андрий, привиделась ему полячка, сгубила козацкую душу и проснулся он в гробу лишь для того, чтобы умереть снова. «Знатный был человек! А пропал ни за что».

Знавший Европу лучше, чем все западники вместе взятые, чувствовавший дух её лучше, чем все славянофилы скопом, Гоголь испугался того, что поработит, уже поработил русскую душу европейский призрак музыки, что спит уже русская душа и видит свои видения: то себя в объятьях прекрасной дамы, то себя на коне в золотом зерцале, то себя на знатном рыцарском пиру за дубовым круглым столом на двадцать мест. Что вот уже шепчет она нечестивому суккубу в исступлении:

«— Царица! Что тебе нужно? чего ты хочешь? прикажи мне! Задай мне службу самую невозможную, какая только есть на свете, — я побегу исполнять ее! Скажи мне сделать то, чего не в силах сделать ни один человек, — я сделаю, я погублю себя. Погублю, погублю! и погубить себя для тебя, клянусь святым крестом, мне так сладко…».

Мучился Гоголь этим сном. Для него он был кошмаром «Записок сумасшедшего», «Петербурга», «Носа», «Портрета» и «Невского проспекта». Для него он был болью от выплюнутых из этого сна, пережёванных им «мёртвых душ». Он мучился страхом услышать над Русью приговор Отца: «Я тебя породил — я тебя и убью». И потому звал не только к достойной смерти, но и к своевременному пробуждению.

Нет ничего страшнее коварной смерти во сне. Чтобы хорошо умереть, надо, для начала, проснуться.

Анжелика и царь

«Слуга государев»

Россия, 2007.

Режиссёр и сценарист Олег Рясков

Анжелика — существо загадочное, но в чём-то последовательное. Королю не дала. Султану не дала. Теперь список тех, кому не дала Анжелика, на сей раз обернувшаяся какой-то французской маркизой, пополнился царём Петром I. А вот король Людовик, напротив, из него был вычеркнут. Впрочем, и с Петром всё не так просто — до него наша Анжелика просто не доехала, поскольку карета с её побитым всевозможным холодным и огнестрельным оружием сердечным дружком шевалье де Врезе, встретила её аккурат на русской границе. А то ещё и неизвестно, как дело бы обернулось. На Анжелике не было ни розовой кофточки, ни прилагающихся к ней округлостей, поэтому Петру, более всего напоминающему Филиппа Киркорова, она могла и приглянуться. А «царю не отказывают», как верно заметил светлейший князь Меньшиков. Это вам не султан какой-нибудь.

Итак, под названием «Слуга государев» и с десятимиллионным бюджетом нас снабдили первой «Анжеликой» из русской истории. И для преемственности жанров перекинули совершенно ненужный и даже в чём-то утомительный мостик во Францию эпохи стареющего Короля Солнца. Шевалье де Врезе, явно отдалённый потомок д'Артаньяна, занёсся слишком высоко и пытается соблазнить королевскую любовницу. Та совсем не прочь, и мало того, между героями возникает искреннее и глубокое чувство. Хотя даже оно, на мой взгляд, не даёт главному герою оснований оставаться всю эротическую сцену в парике…Некие малопонятные придворные интриганы подбивают оскорблённого графа навязать шевалье де Врезе дуэль, а затем на обоих дуэлянтов обрушивается королевский гнев — их отсылают «наблюдателями» во враждующие Россию и Швецию с поистине шекспировскими письмами — просьбой Людовика к Карлу и Петру поставить забияк на самый опасный участок, с тем, чтобы они по возможности погибли.

В этот момент у смотрящего картину историка начинает прорываться раздражение. Людовику не было никакой необходимости ссылать дуэлянтов на другой конец Европы, чтобы поставить их под пули. Восьмой год идёт война за Испанское наследство, французская армия находится в непрестанных сражениях. Спустя два месяца после Полтавы французов наголову разобьют англо-австро-голландцы при Мальплаке. И уж в сражении, где был ранен даже французский главнокомандующий маршал Виллар, как-нибудь нашлась бы пара пуль и для неугодных королю дуэлянтов.

Но, так или иначе, наш герой Врезе отправляется в Польшу, меняет костюм французского придворного на эффектный кожаный прикид и в таком виде прибывает в Россию. Точнее, на «Западную Украину», где, по мнению создателей фильма, расположен… город Полтава, осаждённый шведским королем Карлом XII. На подъездах к этому загадочному «западноукраинскому» городу лютует поднявшая голову с приходом шведов польская шляхта. Что делают шляхтичи в районе, который был одним из центров восстания Богдана Хмельницкого, и почему они до сих пор не на колу и с них не содрана живьём кожа, — приходится только гадать. Но лютовать им остаётся недолго, так как наш галантный француз вместе с появившимся у него приятелем русским драгунским капитаном Гришкой Вороновым ухайдокали этих разбойников в два хода.

Предводителем шляхтичей, впрочем, оказывается… скрывшийся от Петра московский стрелец, а особую пикантность их подвигам придаёт наличие в их рядах назгул… пардон, всадника в чёрном, который летает на своём коне как вихрь, дерётся как дьявол, прыгает как кошка. Долго мучиться создатели фильма не стали, и большинство появлений этого загадочного всадника с капюшоном вместо лица представляют собой прямые цитаты из «Властелина колец». При ближайшем рассмотрении оказывается, впрочем, что это не назгул, а вовсе даже и работающая у шведов штатным ниндзя молодая полячка, мстящая за отца и братьев. Трогательная история, заставляющая её ненавидеть русских, достойна отдельного пересказа историкам, которым предварительно следует за что-нибудь крепко ухватиться. Оказывается, войска царя Петра вошли в Польшу и начали расправляться со всеми, кто воевал против них. В число повешенных русскими попали и ни в чём не повинные отец и братья шляхтенки. И теперь нет ей с царём Петром места под одним солнцем.

Впрочем, в этот момент историческое возмущение некоторым образом утихает. Поскольку безыдейную, да ещё и с налётом мифологии о «дикой России», Анжелику сменяет добротный и идеологизированный патриотический миф, которому отступления от истории всё же простительны во имя идеи. Очевидно, что жестокая полячка — это не столько живой персонаж, сколько собирательный образ Польши, ненавидящей Россию жестоко, кое в чём обоснованно, но, по большому счёту, несправедливо (ибо ненавидеть Польшу у всех трёх русских народов оснований не меньше, а может быть, и больше). И то, что полячка, неудачно попытавшись убить Петра (которого спас ценой своей жизни Григорий Воронов), заканчивает жизнь на виселице, служащей эффектным фоном новой дуэли героев-французов, — вполне закономерно. Да и картина уж больно политически актуальна. Её выход точно совпал с моментом, когда поляки в очередном русофобском припадке стали пионерами в деле размещения американской ПРО. И пророчество скорее всего сбудется: Польша всё-таки закончит на виселице, с расслабленным мочевым пузырём (создатели фильма вообще не поскупились на жестокие натуралистические подробности), как и шляхтенка-всадница.

Второй (и главной) удачей «Слуги государева» стала эффектная сцена «народной войны». Шведы сожгли деревню Воронова, захватили в плен его самого, убили жену и отца, понасиловали кого могли. Отсидевшийся на сеновале де Врезе нападает на шведский отряд и пытается друга спасти. Не факт, что у него это получилось бы, но на помощь неожиданно приходят русские бабы с рогатинами. Их расстреливают из мушкетов в упор, колют штыками (на натурализм здесь вновь не поскупились), но они всё равно бьют и добивают шведов, как сто лет спустя будут бить под предводительством Василисы Кожиной соплеменников де Врезе… Сцена настолько эффектна, эмоциональна и ярко снята, что её вполне можно поставить в один ряд с лучшими достижениями русского патриотического кинематографа.

После этой патетической сцены охотно прощаешь авторам небольшие вольности, вроде той, что именно нашим героям приписывается честь ранения Карла XII накануне Полтавы. На самом деле Карл был ранен не днем, а ночью в ходе перестрелки с казачьим разъездом (позднее, также натолкнувшись на казаков, едва не попал в плен Наполеон). Казаков в русской армии, по версии фильма, удивительным образом нет вообще. Но зато от Полтавы ждёшь размаха, достойного Бондарчука с его Бородинским сражением. И жестоко просчитываешься. Более всего Полтавская баталия в «Слуге государевом» напоминает представление реконструкторских клубов. Дело происходит на небольшой полянке, участвуют в этом действе от силы человек 500, усиленно старающиеся своими редкими рядами изображать противоборствующие армии, насчитывавшие более 40 тысяч человек.

Тут-то и сказывается нерациональность создателей фильма в расходовании десятимиллионного бюджета. Они зачем-то соорудили главной героине-француженке колье, совсем непонятно зачем построили огромный и ненужный французский корабль, зато на батальную сцену, которая объективно более всего нужна и интересна была нашему зрителю, откровенно поскупились. В результате даже глубоко провинциальное сражение при Геттисберге эпохи гражданской войны в США, в интерпретации Голливуда, выглядит намного более масштабно, чем генеральное сражение двух первоклассных европейских армий в начале XVIII века. И не надо говорить, что денег не хватило. Бюджет «Огнём и мечом» Ежи Гофмана составлял 8 миллионов, а батальные сцены в нём несопоставимо более зрелищны.

Сам ход «Полтавского боя» в целом изображён верно и даже относительно понятно для подростка, на которого фильм и рассчитан. Прорыв шведов сквозь редуты, контратака кавалерии Меньшикова, линейное столкновение главных сил, контратака под водительством самого царя (образ Петра сыгран очень слабо, точнее — вообще не сыгран, а ходульно прочитан по суфлёру). Не обходится, впрочем, и без грубых исторических ошибок: например, по русским войскам исправно палит… отсутствовавшая у шведов артиллерия (у Карла было 4 исправных орудия против 72 пушек у Петра).

Такие ляпсусы в военно-патриотическом кино особенно непростительны, поскольку формируют у будущих солдат совершенно ложные психологические установки — что русские побеждают только героизмом, штыковой атакой и силой воли, а военному искусству и правильному использованию огня (который и сыграл роковую роль в судьбе шведской армии) у нас места нет, всё это дело только европейцев.

Но всё-таки для нынешнего состояния нашего кино и в сравнении с предыдущими образцами, можно сказать, что военно-патриотическая линия выдержана в фильме безупречно и ярко. Враги России получают по заслугам. «Варварская» страна торжествует над презирающими её европейцами, и сами они убеждаются в том, что в ней куда больше справедливости и благородства, чем в подлой куртуазной Франции.

А вот с мировоззрением и психологией авторы по-прежнему подкачали. Поскольку наряду с политической и исторической русофобией существуют ещё и отвратительные мировоззренческие установки, прошитые в наше сознание довольно глубоко и нуждающиеся в ампутации. Например, идея, что правильный русский герой для завершённости своего облика должен непременно погибнуть, оставив после себя детей-сирот. Правильный французский герой, погибнув за фильм раз пять, должен всё-таки остаться в живых и получить вместе с жизнью свободу, «Анжелику», выигранные ею в карты деньги и океанский эротический тур в Америку… Впрочем, благородный французский герой не может не поделиться со своим русским другом. Он берёт на воспитание его детей, учит французскому и… увозит их в Америку. Не правда ли, странное окончание для русского патриотического фильма?

Безродная «Анжелика» в этом неожиданном и тем более неприятном финале окончательно торжествует над русскими традициями. Впрочем, это не значит, что фильм однозначно плох. Напротив, в нём есть сцены, образы и находки, оставляющие сильное эмоциональное впечатление. И есть достаточно успешные попытки «голливудского» киноязыка и его применения в наших целях. Филь зрелищен, увлекателен и проникнут искренней любовью к России и русской истории.

Вот только эта любовь без правильной идеологии и мировидения порой остаётся кинематографически бесплодной, и достойным продолжением великого русского исторического и историко-приключенческого кино этот фильм назвать нельзя.

Впрочем, «Слугу государева» оправдало в истории кино уже то, что именно его видеоряд послужил основой популярнейшего на Ютубе клипа на посвящённую катастрофе шведской армии песню «Полтава» шведской военно-реконструкторской группы «Саббатон».

Мир без войны

«Война и мир»

Великобритания, 2016.

Режиссер Том Харпер.

Сценарист Эндрю Дэвис

В глазах русского зрителя британская «Война и мир» неизбежно оказывается в плену сравнения с великим оскароносным фильмом Сергея Бондарчука, обычно к невыгоде британской постановки. На самом деле, мерить два проекта общим аршином невозможно, как мир и войну.

Все картины Бондарчука немного похожи — это настоящий эпический кинематограф: несущиеся массы всадников, съёмки с высоты, тонны изведённой пиротехники, масштабные крестные ходы. Традиция Би-Би-Си столь же легко узнаваема — она восходит к многочисленным экранизациям романов Джейн Остин и сестёр Бронте. Основное внимание уделяется структуре социальных связей, ситуациям, героям и характерам. Это драма, причём камерная, куда голос большой истории практически не вторгается.

Поэтому не будем упрекать сериал за то, чего в нём заведомо быть не могло — батальных сцен с привлечением личного состава двух военных округов. И ругать за смешные ошибки, вроде фантастического мундира князя Андрея и прочих странных нарядов в стиле «party like a russian». Давайте лучше по достоинству оценим то, в чём англичане оказались молодцами.

Необходимо понимать, что с западной точки зрения именно «Война и мир» представляет собой главный вклад русских в мировую литературу. Несомненно, интеллектуалы всего мира предпочтут Достоевского, но для читателя из «среднего класса» именно батально-семейное полотно Толстого — это абсолют русского романа, да и романа вообще. Поэтому экранизация «Войны и мира» — это неизбежно индикатор того, как они к нам относятся, если надо показать уважение.

Фильм Би-Би-Си совершенно лишён характерной для современного западного кино клюквенной русофобии. Русские предстают как великая европейская нация. Природа, история, города, культура, люди, душевный строй и утончённость отношений — всё способно внушить только уважение. Главное — не лезть к нам со своими идеями. В чём очень скоро убеждается Бонапарт: он-то воображал, что несёт подданным царя свободу. Но русские крепко стоят за родную землю, обычаи прадедов, и никакой прогрессивный империализм тут не пройдёт — вот урок, который вынесет и наш, и, что важнее, западный зритель.

Во-вторых, британцы исправляют главную ошибку Бондарчука. «Война и мир» Би-Би-Си — фильм о молодых людях. 45-летний Сергей Фёдорович играл едва разменявшего третий десяток Безухова и подобрал партнёров себе под стать. Между тем роман Толстого — история юношей и девочек, которым суждено многое пережить, найти себя и повзрослеть. Это ощущение великолепно передано усилиями Пола Дано. Его Пьер прямо на наших глазах вырастает из своей песочницы.

В свою очередь, Лили Джеймс, одновременно с постановкой Толстого сыгравшая в экзотической пародии «Гордость и предубеждение и зомби», выступает этаким связующим звеном двух литературных миров. Она и в самом деле напоминает скорее героиню романов Джейн Остин, нежели Наташу Ростову. Но такой подход позволяет нам по-новому взглянуть на многие привычные со школьной скамьи сцены и персонажей. С них словно снимается патина «соцреалистической» подачи Толстого, ведь в советские времена у героев, назначенных положительными, не могло быть слабостей, недостатков, дурных поступков.

Гораздо более ярким и человечным предстаёт князь Болконский-старший, не сводящийся к образу старого тирана. Напротив, с семейства Ростовых, традиционно любимого нашими учительницами литературы, слетает флёр — видны и легкомысленная безответственность графа, и эгоизм графини, разрушающей жизнь Сони в надежде на выгодную женитьбу Николая.

При этом британцам удалось сохранить главную толстовскую мысль, которую Бондарчук за эпосом о народной войне практически потерял. Народ на деле состоит из семей, живущих по заведённому традиционному порядку — в данном случае, порядку высшего дворянского общества империи. Герои «Войны и мира» непрерывно подчиняются ритуалам: наносят и отдают визиты, собираются на свадьбы и похороны, званые обеды и балы, сватаются, соглашаются и получают отказы. Даже охота или святочные гадания — не исключение, и свобода действий здесь минимальна. Их разговоры — это диалоги, выдержанные в строгих границах. Британцы по понятным причинам этикетную сторону дворянской культуры воспринимают лучше, чем мы сегодня. В подаче Би-Би-Си впервые понимаешь, почему оскорбительный приём в доме Болконских фактически поставил крест на союзе Наташи и князя Андрея.

И вот это бытие «по правилам», но вопреки сердцу ведёт к уничтожению семей, к недостатку истинной любви и чувства жизни. Тут приходит война, сжигающая старый порядок. Она сводит со сцены часть персонажей, зато, пережив французское нашествие, оставшиеся создают новые очаги вечно обновляющегося мира. Этот натурализм Толстого британцы передают даже с лёгким налётом дарвинизма (хотя Лев Николаевич его яростно отрицал): невозможно отделаться от ощущения, что в сериале «выбывают» хуже приспособленные, дабы освободить место лучшим.

Больше всех от британской «ревизии» достаётся, конечно, Элен Курагиной. Авторы сериала дополнили Толстого инцестом, а саму красавицу превратили в интриганку и негодяйку — главное отрицательное лицо, движущее сюжет, — и покончили с ней образом, достойным мадам де Мертей из «Опасных связей». Опозоренная и отвергнутая светом, она залпом выпивает капли, провоцирующие выкидыш, и умирает от последствий. Кажется, что телевизионщики додумывают. Однако если внимательно прочесть Толстого, то очевидно, что он в более деликатных выражениях пишет о том же самом…

Главное достижение «Войны и мира» по версии Би-Би-Си — постоянно возникающее желание обратиться к первоисточнику: уточнить детали и узнать подробности, проверить то, что кажется отступлением от оригинала. Поскольку многие не брали роман в руки со школы, а некоторые и тогда читали его наискосок, то уже за одну только эту возможность британские телевизионщики достойны благодарности.

Катерина из Девоншира

«Леди Макбет»

Великобритания, 2016.

Режиссер Эндрю Олдройд.

Сценарист Элис Бирч

Десять негритят явились за наследством. Леди Макбет встретили они… и никого не стало. Таково краткое содержание фильма не по роману Агаты Кристи, как вы могли подумать, а по знаменитой повести Николая Лескова о преступной купчихе Катерине Измайловой.

Впрочем, то, что попытка переноса в викторианскую Англию повести о русской провинциальной скуке и безудержности страстей изобилует афробри-танцами в несчётных количествах, — это наименьший её недостаток. Гораздо хуже то, что при «британизации» повести совершенно убит лесковский дух…

Все ключевые линии сюжета вроде бы остались: любовь с псарем, свёкра — грибочками, мужа — подсвечником, мальчика маленького придушить подушечкой. В духе современной феминистской политкорректности подменены мотивации героев.

Лесков писал свою «Леди Макбет Мценского уезда» как противоположность «Грозе» Островского, точнее, интерпретации её Добролюбовым. Мол, никакая Катерина не «луч света в темном царстве», а напротив — всполох тьмы среди размеренной и мирной провинциальной скуки.

Катерина Измайлова изначально пустовата и отвратительна по манерам — «у Катерины Львовны характер был пылкий, и, живя девушкой в бедности, она привыкла к простоте и свободе: пробежать бы с вёдрами на реку да покупаться бы в рубашке под пристанью или обсыпать через калитку прохожего молодца подсолнечною лузгою…».

По разнузданности чувственных желаний и безудержу страсти, которую искусно разжигает в ней корыстный полюбовник Сергей, она идёт от преступления к преступлению до собственной погибели. В отличие от Катерины Кабановой, она совершенно чужда рефлексии, мук совести, а пожалуй, что и страха.

Лесков вкусно, иронично, с элементами гоголевской фантасмагории (вспомним явление убитого свёкра в виде кота; британцы заменяют его натуральным живым котом), рассказывает эту историю, замешанную на жаре среднерусского провинциального лета с яблоневыми садами, самоварами и жаркими цветистыми речами. Лесковская повесть построена на слиянии неги и крови, желание и наслаждение отдают липким тлетворным запахом смерти.

«Лунный свет, пробиваясь сквозь листья и цветы яблони, самыми причудливыми, светлыми пятнышками разбегался по лицу и всей фигуре лежавшей навзничь Катерины Львовны; в воздухе стояло тихо; только лёгонький теплый ветерочек чуть пошевеливал сонные листья и разносил тонкий аромат цветущих трав и деревьев. Дышалось чем-то томящим, располагающим к лени, к неге и к тёмным желаниям.

Катерина Львовна, не получая ответа, опять замолчала и всё смотрела сквозь бледнорозовые цветы яблони на небо. Сергей тоже молчал; только его не занимало небо. Обхватив обеими руками свои колени, он сосредоточенно глядел на свои сапожки. Золотая ночь! Тишина, свет, аромат и благотворная, оживляющая теплота. Далеко за оврагом, позади сада, кто-то завёл звучную песню; под забором в густом черемушнике щёлкнул и громко заколотил соловей; в клетке на высоком шесте забредил сонный перепел, и жирная лошадь томно вздохнула за стенкой конюшни, а по выгону за садовым забором пронеслась без всякого шума веселая стая собак и исчезла в безобразной, чёрной тени полуразвалившихся, старых соляных магазинов.

Катерина Львовна приподнялась на локоть и глянула на высокую садовую траву; а трава так и играет с лунным блеском, дробящимся о цветы и листья деревьев. Всю её позолотили эти прихотливые, светлые пятнышки и так на ней и мелькают, так и трепещутся, словно живые огненные бабочки, или как будто вот вся трава под деревьями взялась лунной сеткой и ходит из стороны в сторону.

— Ах, Сережечка, прелесть-то какая! — воскликнула, оглядевшись, Катерина Львовна»…

От лесковского мира веет особой сказовожитийной теплотой. Вспомним, как мальчик Федя, несчастный страстотерпец, убитый Катериной, молится и читает жития святых. А ловит убийц толпа любителей церковного пения, возвращавшаяся от всенощной.

Вот из этой сочной, богатой оттенками плотного православного быта истории, британская «Леди

Макбет» не только переехала куда-то на Девонширские болота — в сырость, хмарь, пустоту и англиканство. Это выглядело бы интригующе — рассказать ту же историю в логике другой культуры. Но, увы, получился не фильм о викторианской Англии, а очередной всхлип топорной агрессивной феминистской пропаганды. Кэтрин британского фильма толкают на убийства не скука и страсть, а жестокость брутальных шовинистических мужчин. Её мучит свекор, мучит муж, любовник тоже мучит. Все попадающие в кадр мужчины — агрессивные и напористые насильники.

В результате лесковские сцены уродуются до неузнаваемости. Взвешивание служанки и последующая шутливая борьба Сергея и Катерины, полные юмора и молодецкого озорства, превращаются в мрачный серостенный садизм над несчастной служанкой-негритянкой. Если муж Катерины Измайловой Захар Борисович виноват только тем, что он муж, старый и скучный, то муж Кэтрин — форменный садист и извращенец, коего и прихлопнуть-то почти не убийство.

Вся цепь преступлений Кэтрин выглядит тем самым не столько как жестокость, сколько как справедливая эмансипация освобождённой женщины Запада. И лишь на маленьком негритёнке, незаконном сыне мужа, она отчасти спотыкается. Феминизм и расовая политкорректность приходят друг с другом в противоречие и… побеждает феминизм.

Заканчивается «Леди Макбет», с позволения сказать, хэппи-эндом. Героиня расправляется с чернокожим мальчиком — претендентом на наследство, — а потом сваливает свои преступления на чернокожую служанку и своего любовника, псаря-южанина.

Если в русской повести расплатой за грех является неизбежный рок, — совершённый Катериной грех её в итоге опустошает и убивает, то в британском фильме злодейка торжествует что твой колобок: и от свёкра-то ушла, и от мужа ушла, и от негритёнка ушла, и от любовника — тоже ушла, всех погубила и сидит довольная на диванчике.

Впрочем, по британским законам, в случае если бы героиня была разоблачена, то никакой каторги ей не светило — её бы повесили. Ну, а вешать женщину за убийства мужчин? Как такое можно?

«Леди Макбет» — это, конечно, ещё один фильм о «протестантской этике» в её самом людоедском варианте, что-то вроде «Матч-пойнта» Вуди Аллена. Кто победил, тот, значит, и прав, успех и безнаказанность — знак благодати и избранности. Но только это уже благодать без Бога, даже в самом извращённом его варианте. Избирает и милует тут Великая Матка феминизма, и никак иначе.

Матильда и Кассандра

«Матильда»

Россия, 2017.

Режиссер Алексей Учитель.

Сценарист Александр Терехов

Ситуация с фильмом «Матильда» всё точнее описывается новомодным словечком «хайп», то есть такой шумливый и скандальный ор, когда каждая сторона извлекает из раскрутки истерии выгоду а потому стремится отметиться в шумовом потоке. Фильм даже не вышел, а представители борющихся лагерей уже готовы начать физическое выяснение отношений.

Опасным последствием возникшего противостояния стало требование Рамзана Кадырова запретить прокат фильма на территории Чечни, за которым обещаны аналогичные требования ряда других регионов. Подобный раскол единого идеологического и культурного пространства России ещё опасней, чем кино любого, самого растленного содержания.

Да и расстановка «плюсов» и «минусов» в этом региональном противостоянии весьма провокационна: консервативно-монархическая Чечня, почитающая православного Государя, против Москвы или Екатеринбурга, над Государем глумящихся. Диспозиция откровенно вредная, хотя бы потому, что настраивает столичную молодёжь, части которой не нравится суровый исламский стиль города Грозного, против русской монархии и русской исторической традиции. Нет уж, если запрещать «Матильду» или ограничивать её прокат, то на территории России в целом.

Апологеты Учителя настаивают на том, что скандал высосан из пальца ради пиара депутата Поклонской. Мол, киношники имеют право на исторические вольности и изменение облика, поступков и мотивов исторических героев. В конечном счёте, и фильмы про Цезаря и Клеопатру, и блокбастеры про Жанну дАрк — чистейшей воды историческая выдумка, где совпадение с реальными фактами и соответствие показаниям источников лишь минимально.

Однако подобные ссылки на историческую вольность уместны, когда речь идёт о постановках, касающихся отдалённых событий и эпох, которые уже никого не задевают. Шашни Цезаря с Клеопатрой для всех зрителей имеют лишь академический интерес. А вот если бы кто-то снял фильм в котором Жанна дАрк представала бы настоящей ведьмой или английской шпионкой — сомнений нет, что фильм вызвал бы во Франции, где Орлеанская дева не только национальная героиня, но и католическая святая, по меньшей мере, непонимание и протесты.

Лев Гумилёв в своё время говорил, что после Наполеона никакой истории нет, есть пропаганда. За прошедшие десятилетия граница, быть может, чуть сдвинулась. Но вот всё, что после Крымской войны, — это по-прежнему пропаганда. Всерьёз ссылаться на право художника вольно обращаться с историей не приходится. «Матильда» не исторический, не костюмно-исторический, не фэнтезийно-исторический фильм. Перед нами пропаганда, как пропагандой является любой фильм о Ленине, Сталине, Гитлере или Черчилле. Как пропагандой британского патриотизма эпохи «брэкзита» является нашумевший «Дюнкерк».

Пропагандой чего является «Матильда»? Пропагандой замшелого антимонархического мифа, буйное цветение которого в мозгах российского общества привело к падению русской монархии в 1917 году и погружению России в кровавый ад революционной смуты, гражданского братоубийства, раскулачивания и террора. Перед нами, пожалуй, один из самых кровавых мифов в истории: «Распутин спал с царицей», «императрица — шпионка Вильгельма», «царь-тряпка», «Николашка кровавый» и прочее были пулемётными лентами, которые в последовавшие за свержением монархии 40 лет убили миллионы людей, в том числе немало и самих пропагандистов этих мифов.

Царефобия привела от екатеринбургского подвала к Бутовскому полигону с той же чёткостью, с какой нацизм от «ночи длинных ножей» перешёл к Дахау. Представим себе, что современный германский режиссёр снимает фильм из жизни еврейской банкирской семьи в Германии 1920-х годов. Герои подкупают чиновников, наживаются на крови и поте немецких пролетариев, предаются безудержному разврату, плюют на кресты и т. д. Очевидно, что каждый здравомыслящий человек увидит в подобном произведении неонацистскую пропаганду. И реакция будет довольно жёсткой.

К сожалению, большинство защитников «Матильды» явно недостаточно подробно представляют себе сюжет. Они полагают, что фильм посвящён романтическим отношениям молодой балерины и юного наследника престола, а потому радостно сообщают: «Я ещё с детства слышал, что у Кшесинской и Николая был роман. А что тут такого? Принцу нельзя сексом заниматься?». В системе наших представлений о нравах придворных обществ конца XIX века в таком романе и в самом деле трудно найти что-то особо скандальное, даже с учётом последующей канонизации императора как страстотерпца.

Одна беда — никакого «секса» между Кшесинской и цесаревичем Николаем Александровичем не было. Дневниковые записи обеих сторон свидетельствуют о лёгких платонических отношениях, которые именно благодаря позиции Наследника так никогда и не стали чем-то большим, а после его обручения с принцессой Алисой Гессенской и вовсе прервались. В хранящихся в Музее имени Бахрушина дневниках Кшесинской её эротическое фиаско с наследником описано довольно откровенно. Таким образом, «знание» обывателя о романе Цесаревича и Кшесинской является ложным и документально опровергнутым.

Но дело, собственно, не в этом. Фильм Учителя вызывает возмущение не тем, что освещает этот полумифический роман, а тем как он это делает. Он от начала и до конца является гнусной клеветой, причём не на одного лишь Николая, но на его отца, мать, жену, весь дом Романовых.

По сюжету император Александр III, якобы недовольный решением наследника жениться на Алисе Гессенской, почти насильственно «подсовывает» ему молодую балерину для блудного сожительства и на смертном одре благословляет подобные отношения.

Если вспомнить, что император Александр умирал в Ливадии от тяжёлой болезни в присутствии святого праведного Иоанна Кронштадтского, державшего руки на его голове, то, получается, и благословение разврата должно было произойти в присутствии этого святого — ещё один плевок в Церковь и изгаживание образа одного из наиболее уважаемых русских царей, человека с абсолютно ясным нравственным стержнем, не терпевшего «балеринок», «морганатических браков» и прочего (о воззрениях Александра III на семейные ценности подробно писал в своих мемуарах граф Витте).

Отношения Николая и Кшесинской в фильме не только не заканчиваются с помолвкой с Алисой-Александрой, как это произошло с действительными отношениями цесаревича и балерины, но и цветут пышным цветом. Глумливо показывается императорская коронация, на которой царь якобы падает в обморок, а русская корона катится по полу. Смакуются вымышленные подробности Ходынской катастрофы, не имевшая места в действительности «гора трупов», которую якобы разглядывает царь. Выдумывается желание Николая бежать с Матильдой и отречься от престола.

Но и это только начало наброса грязи — подлинным днищем оказывается подробный показ вымышленных от начала и до конца попыток императрицы Александры Фёдоровны «извести» соперницу при помощи оккультизма, ворожбы, кровавых жертвоприношений и прочего. Здесь перед нами чистая выдумка, не основанная даже на сплетнях и молве. Будучи человеком возвышенно-идеалистического преставления о мире и строгой пуританской морали,

Александра Фёдоровна (Алиса Гессенская) попросту непредставима за подобными грязными занятиями, да у неё и не было никаких оснований для беспокойства: не существует ни одного свидетельства или даже предположения, что супружеская верность императора Николая II когда-либо была нарушена.

По сути, мы здесь наблюдаем инверсию грязного мифа про царицу и Распутина. Хвататься за последний было бы сегодня, после всестороннего исследования историками данного вопроса, попросту рискованно для режиссёра. И тогда он решился придумать «Распутина в юбке».

Но цель осталась та же самая — представить последних русских государей Александра III и Николая II, последовательно придерживавшихся национальных, консервативных, русофильских убеждений и при этом работавших над индустриализацией и модернизацией страны, в виде шутов гороховых, развратников, трусов, идиотов и интриганов. А тем самым — оправдать смуту 1917 года, подогнать аргументы «вот поэтому народ их и сверг». Перед нами новая инкарнация того самого царефобского мифа, который закончился кровавым детоубийством в Екатеринбурге.

Все танцы с Матильдой — это не поиск гламурной квазиисторической клубнички, а пропаганда революции и разрушения исторической России. И, разумеется, трудно не увидеть здесь подстрекательства новой смуты, так как от оценки событий 1917 года напрямую зависит готовность их повторить.

Нас прямиком подталкивают к новому смутному времени. И в свете этого «зацикленность» Натальи Поклонской и её сторонников на борьбе с «Матильдой» выглядит более понятно. Депутат — не сумасшедшая, которая «влюблена в покойного мужчину», как грязно ёрничают шутнички. Она не «борется с призраками». Она пытается отклонить от нас будущее, которое обречено наступить, если мы будем скакать и скакать по одним и тем же граблям.

Без устали безумная девица кричала: «Ясно вижу Трою падшей в прах».

Очень бы не хотелось, чтобы Поклонская оказалась Кассандрой.

Николай без Матильды

Царствование императора Николая II и эра кинематографа начались почти одновременно. 4 мая 1896 года в Петербурге состоялся первый в России киносеанс, а 14 мая 1896-го — коронация императорской четы в Москве была запечатлена на киноплёнку представителем братьев Люмьер Камиллом Серфом и стала одним из первых исторических событий, отражённых в кино.

Кино сопровождало Государя на протяжении всего его царствования: снимались парады и встречи с народом, торжества в честь 300-летия династии Романовых. К моменту отречения скопилось около 40 тысяч метров хроники с царём. Россия быстро стала одной из главных кинематографических держав мира, что ещё раз опровергает русофобский миф о её отсталости.

В 1920-е годы, когда в СССР фабриковалось множество фальшивок, была сочинена и даже опубликована в журнале «Советский экран» подложная резолюция царя, якобы осуждавшего вред кинематографа. На деле отношения Романовых с кинематографом были до революции вполне счастливыми. Сам Государь очень любил кинематограф и смотрел фильмы часто и с удовольствием. В дни пребывания царской семьи в Ставке в Могилёве в одном из городских театров был оборудован кинотеатр, заполнявшийся до отказу каждый вечер. Показывали военную хронику съёмки царских поездок и игровые фильмы, их тогда называли пьесами.

Государь, по воспоминаниям дежурного генерала ставки Кондзеровского, даже выступал цензором: однажды генерал высказал сомнения, можно ли показывать фильм, где влюблённые «уж больно много целуются». «Только целуются, и больше ничего? — спросил Государь. — Так это сама жизнь, что ж тут дурного».

Наследник цесаревич Алексей оказался большим поклонником сериалов. Он с нетерпением ждал каждой новой серии драмы «Приключения Элен», получившей в мировом прокате название «Тайны Нью-Йорка». Дочь американского миллионера Элен Додж в исполнении звезды немого кино Пирл Уайт переживала разные криминальные приключения и сражалась с бандитами в попытках вернуть отцовское наследство. Фильм был настолько популярен в Европе, что во Франции даже совершались преступления «в духе Элен».

Зато с падением российской монархии кинематограф надолго превратился в орудие клеветы на Государя. Уже в 1917 году, ещё до большевистского переворота, в США был снят фильм «Падение Романовых», предсказуемо эксплуатировавший распутинский миф и очернявший Государя и Государыню.

Производители грязных киносенсаций как сели на Распутина, так и едут до сих пор. Хотя один раз дело дошло до скандала. В 1932 году на экраны вышла очередная грязная поделка «Распутин и императрица» — звуковой фильм Ричарда Болеславского. Возмущённый тем, как изобразили его и его жену, убийца Распутина Феликс Юсупов подал в суд на кинокомпанию «Метро Голден Майер» и… выиграл дело. После этого опасающиеся исков за клевету компании стали предуведомлять фильмы ремаркой, что «все события вымышлены, а совпадения с реальными лицами являются случайными».

Интересно, что советский кинематограф был в этом смысле куда более сдержанным. Хотя в СССР работала настоящая фабрика лжи, в том числе и по распутинской теме — филолог Щёголев и писатель Алексей Толстой подделывали дневники фрейлины Вырубовой, Толстой сочинил грязную пьесу «Заговор императрицы», — но советского кино эта волна поначалу не коснулась.

Фильм «Падение династии Романовых», созданный в 1927 году Эсфирью Шуб, представляет собой документальную панораму старой России и Первой мировой войны, лишь на последних метрах разбавленную картинами февральского переворота. Известная авангардистка, в прошлом помощница Всеволода Мейерхольда, Эсфирь Шуб считалась лучшим монтажёром в советском кино и сторонницей направления, считавшего, что грамотная склейка кадров способна внушить зрителю любую идею.

Шуб построила свой фильм на контрасте между жизнью верхов и низов дореволюционной России. Калужский губернатор пьет чай, а вот тяжело трудятся крестьяне, вот царь обходит строй гвардейцев, а вот рабочие варят сталь или грузят баржу. На этом социальном контрасте она пыталась передать идею неизбежности социальной революции. Но когда мы смотрим фильм сейчас, эта смысловая доминанта совершенно утрачивается: мы видим прекрасную, развивающуюся мирную страну, в которой нет ГУЛАГа, где Соловки монастырь, а не лагерь смерти, где не расстреливают и не ссылают за социальное происхождение «кулаков», где истово молятся Богу и чтят царя.

Если не обращать внимания на текстовый нарратив, то монтаж Шуб рассказывает нам сегодня совсем не ту историю, которую она хотела рассказать. Режиссёр и монтажёр не всесильны, восприятие фильма зависит, конечно, не столько от монтажа, сколько от того, что у самого зрителя в голове.

Фильм «Падение династии Романовых» ценен тем, что сохранил уникальный образ старой России, живые лица конкретных её деятелей: издатель-монархист Суворин и крайне правый депутат Пуришкевич, кадеты Милюков и Родичев, генералы Брусилов и Юденич, адмирал Колчак и, разумеется, сам Государь. Лента Эсфири Шуб склеила для нас крупицы разбитой и рассыпанной жизни.

К сожалению, не сохранилось второе её произведение на ту же тему — «Россия Николая II и Лев Толстой». Режиссёр перемикшировала хронику жизни отлучённого от Церкви за ересь писателя и хронику придворного быта царской семьи — скажем, сцены, где Государь в военной форме играет в теннис. Но что-то пошло не так — Толстой получился недостаточно выразительным, к тому же почти монархистом. Государь — слишком выразительным, пробуждающим скорее монархические чувства. В итоге этот фильм Шуб бесследно исчез из архивов.

Напоминание о царе в «важнейшем из искусств» казалось слишком опасным, и на долгие десятилетия Государь вовсе исчез из советского кино. Николай II лишь мимоходом появлялся в революционных лентах, таких как «Две жизни» Леонида Лукова по сценарию Алексея Каплера (1961 год).

Ситуацию резко изменил феноменальный успех в 1971 году фильма «Николай и Александра». Эта лента, собравшая несколько «Оскаров» и едва не получившая титул «фильм года», до сих пор остаётся, несмотря на все многочисленные недостатки, лучшей игровой лентой о Государе и его семье в мировом кино.

Это роскошный, красочный фильм с яркими красками, костюмами и интерьерами, с прекрасной музыкой. Чем-то он напоминает «Доктора Живаго». С одной стороны, полнейшая клюква, абсурдные исторические несоответствия, психологические нелепости и незнание России, но с другой — какая-то сумасшедшая романтическая к ней любовь, благородные герои, отсутствие главного русофобского мотива — когда коммунистический террор представляется как неизбежное следствие исторического пути России.

Загадка «Николая и Александры» связана с жизненной драмой двух американцев — Роберта и Сюзанны Масси, чей сын Боб родился в 1956 году со страшной болезнью гемофилией. Перепробовав множество средств спасти сына, отчаявшиеся супруги Масси узнали, что та же болезнь была у русского наследника царевича Алексея, и что её умел излечивать старец Григорий Распутин. И тогда Роберт и Сюзанна отправились в Россию, чтобы разыскать «секрет Распутина» — его они, конечно, не нашли, зато во всех деталях изучили биографию императорской семьи. Написанная ими совместно книга вышла под именем одного Роберта и стала бестселлером, особую эмоциональную убедительность ей придавали главы, посвящённые болезни царевича.

Роберт Масси опубликовал потом еще несколько русских биографий, по одной из которых, Петра Be-ликого, снят неплохой сериал. А Сюзанна Масси выпустила великолепную работу «Земля Жар-птицы, краса былой России» — книгу проникнутую столь яркой любовью к нашей стране, её истории и её народу что и нам не грех такой поучиться.

Успех «Николая и Александры» и подтолкнул Голливуд к работе над фильмом, в котором, спору нет, полно клюквы: перепутаны хронология и возраста героев, Столыпин гуляет с царём по пляжу и обсуждает трёхсотлетие дома Романовых, двери в Зимнем дворце сторожат арапы. Но весь этот абсурд искупается невероятно тёплым изображением главных героев — Николай II изображён добрым Государем, искренне желающим блага народу, любящим мужем и отцом, образ Александры Фёдоровны хоть и отдаёт некоторую дань мифу о нервной и замкнутой императрице, но проникнут такой безграничной любовью к сыну, что вызывает слёзы умиления.

Чудесно представлены царские дети, особенно цесаревич Алексей. Романовым противопоставлены Ленин, Троцкий, Сталин, мрачные террористы, желающие только зла и мести и совершающие в итоге ужасающее преступление — убийство царской семьи.

Большевизму была нанесена публичная пощёчина на мировом экране, и советское Госкино распорядилось немедленно возобновить работу над фильмом «Агония», съёмки которого ранее были остановлены из-за того, что Распутин в нём, по мнению советских киноначальников, получился богатырём. В итоге режиссёром Элемом Климовым была сооружена мрачная, грязная, выполненная в стилистике абсурда и психоза поделка.

Наполовину она состояла из фантасмагорических сцен с Распутиным, которому для противовеса ещё добавили демонического тибетского доктора Бадмаева. Остальное — псевдодокументальные ходульные красные агитки и натянутые сцены с царской семьей. Об уровне бесноватости этих агиток говорит такой факт: в числе «шарлатанов»-предшественников

Распутина показан святой праведный Иоанн Кронштадтский.

На общем грязном фоне этого фильма (пожалуй, главного претендента на роль отца «Матильды») выделялось только одно — потрясающий образ самого Николая II, созданный Анатолием Ромашиным. Ранее Ромашин сыграл Романова в эпизодической роли в историко-революционном фильме «Свеаборг», где передал безупречную царскую вежливость. В «Агонии» царь глядел такими полными грусти и святой скорби глазами, был настолько нравственно выше и революционеров, и думских политиканов, и придворных, что эта роль перечёркивала всё остальное содержание фильма и всю напиханную в него пропаганду. Поэтому «Агонию» до советского проката не допустили, отбили затраты, продав его за границу, а внутри страны показали только в перестройку.

Постсоветский кинематограф ещё несколько раз зацепился за царскую тему. Неплохой фильм Карена Шахназарова «Цареубийца» — символическая фантасмагория, в которой пациент психиатрической клиники, стоящей среди разрушенных храмов, воображает себя цареубийцей Юровским, а доктор, которого сыграл Олег Янковский, постепенно самоото-ждествляется с Николаем II и гибнет. В образе царя знаменитый советский актёр отлично выглядит, но вот говорит мало и неубедительно. Смысл превращения понятен: монархия должна исцелить тяжелобольную обезумевшую Россию, но вместо этого безумная страна убивает царя. Мораль вполне в духе 1990 года.

«Романовы. Венценосная семья» Глеба Панфилова, снятый как своеобразный отклик на канонизацию царской семьи в 2000 году, — фильм верный по идеологии и смыслу, неплохо показывающий события последних месяцев жизни царственных мучеников. Но в нём, к сожалению, уже очень чувствуется упадок нашего кинематографа: ходульность диалогов, шероховатая игра актеров, не всегда качественная работа с визуальными образами. Благонамеренный фильм даёт гораздо меньше, чем мы были вправе от него ожидать.

Голливуд в этот период продолжил линию, заложенную в «Николае и Александре», и снял чудесный диснеевский мульт «Анастасия». История самозванки Анны Андерсон пользовалась у кинематографистов невероятной популярностью. И в конечном счёте трансформировалась в диснеевскую сказку, где Романовы — добрая счастливая семья, Распутин — злой колдун, а Анастасия — побеждающая его настоящая принцесса.

Ни одного фильма о подлинном Государе — мистическом средоточии России, вожде, правителе и мученике — так и не снято. Высшей планкой для кинематографистов остаётся по-прежнему снять хороший фильм о Романовых как о семье. И именно сюда направил свой удар Учитель. Вместо поистрепавшего мифа о Распутине решено теперь раздувать миф о Матильде, пытаясь обмазать грязью образ Государя как семьянина, ту идеальную историю любви, которая рассказана в «Николае и Александре» и которая является исторической правдой.

«Газета „Правда“, описывая меня, сообщила, что у меня подбородок коротковат. Увы, я это уже давно знала, и боюсь, что даже ради тебя мне не удастся его вытянуть. Ну а в другом они мне очень льстили. Но больше всего меня позабавило их сообщение о том, что у них нет моего фото в полный рост, а есть только такое, где меня можно увидеть только до икр. Ты когда-нибудь слышал, чтобы в газетах печатали такие выражения? Я хохотала как сумасшедшая.

Любимый мой мальчик, сегодня утром в церкви я горячо молилась за тебя. А ты молился за меня? Я снова буду молиться через час, буду просить Его, чтобы Он сделал меня существом, более достойным твоей любви. А сейчас я должна позаниматься русским языком, или ты будешь бранить свою лентяйку. До свидания мой любимый, мой драгоценный Ники. Мое Солнышко, я посылаю тебе издалека много нежных поцелуев и благословений.

Глубоко любящая тебя старушка Алике.

Да благословит тебя Бог, мой верный до смерти. Пожалуйста, всегда мне рассказывай про своих солдат. Мне это так нравится, ты знаешь, как я люблю солдат. Ах, как мне знакомо их пение, когда они маршируют домой, и как часто я останавливалась послушать их. А сейчас я буду учиться любить ваших солдат…

27 мая 1894 года»[32].

Я сейчас читаю письма принцессы Алике своему Ники, написанные в 1894 году, то есть именно тогда, когда происходит действие «Матильды», и психологическая художественная ложь позорного фильма становится ещё очевидней. Советский кинокустарь Учитель приписывает почти детям — 22 года, 26 лет — страсти пожилых извращенцев.

Когда со всеми этими порноактёрами и актрисками приписывают страсти переутомлённых развратом стариков весёлым, смешным детям — вот это, конечно, и пошлость, и полный художественный провал. Даже не заинтересоваться личностью героев, не почитать их переписку, не понять, насколько они молоды и невинны, и снимать жизнь своего провонявшего развратом богемного круга как их жизнь….

Самое гнусное в «Матильде» — это атака на идеал семьи. У Николая и Александры была идеальная семья, восхищавшая весь мир. Эта любовь — пример того, как нужно любить от первой встречи до последних вражьих выстрелов, как растить и защищать своих детей. Эта история, над которой мир целый действительно плакал — такой урок, который я бы хотел передать и своим детям.

С безошибочным чутьём золотаря советский режиссёр Учитель почувствовал это и набросил именно на эту семью коровью лепеху клеветы. И понятно, почему у него столько друзей и покровителей — современные российские элиты ищут в возводимой на царя грязи оправдание для своей.

Отсюда та самая подлая манипуляция, которая проделана с фактами. Лёгкое молодое увлечение Кшесинской вопреки всем известным фактам переброшено не только за помолвку, но и за свадьбу с Алике. И этим завещанная потомкам история любви безнадежно обгажена: клевещите, клевещите, что-нибудь да останется. В данном случае остаться должно простое: «Какая такая любовь Николая и Александры? Он же с балериной жужу, а жена у него была ведьма и истеричка». Это не только антирусская и антимонархическая пропаганда, это не только плевок в историю, но и комок грязи в любовь.

Суть же конфликта вокруг «Матильды» довольно проста и укладывается в два тезиса — киноведческий и политический.

Защита «Матильды» — это защита мнимой свободы снимать о ком угодно (включая вас лично) какую угодно грязь, унижающую и лично персонажа, и нацию, и страну в целом. Сергий Радонежский медитирует перед статуей Будды. Чайковский, ржа как лошадь, грязно пристаёт к подросткам. Маршал Жуков режет польских пленных на части бензопилой, подаренной Берией. По Гагарину в космосе ползает вошь… Родина и нация, семья и любовь, свет и Бог — для золотарского кинематографа их нету. И перед всем этим гарбажем на цырлах расхаживают министр культуры и ещё масса народу, и ничего сделать не могут и не хотят.

Выбор «Матильды» — это не выбор между нормальностью и фейковым «христианским государством». Это выбор между двумя реально существующими государствами — между РФ и Российской империей. Одни хотят жить в «молодой стране, которой 25 лет», тусить с тёлками в Сочах, ходить на лабутенах, сидеть на трубе, вместо «подзатянувшегося авторитаризма» ждать себе президента, выбранного пятью банкирами, продолжать постреволюционный русский апокалипсис. Другие хотят жить в тысячелетней православной империи, считать, что Крым и не только Крым не то что вернулись, а никуда и не уходили, видеть в истории живую нравственную связь и считать почитание царственных мучеников тем способом, который поддерживает и улучшает наше бытие-в-Российской-империи, возвращает нас в поле вне-революционной нормальности.

До какого-то момента РФ и РИ относительно мирно сосуществовали в одном социуме, поделив его на сектора, к тому же велик был сектор доживавшего своё СССР. Сейчас советский сектор сильно сдулся, и две страны в одной вышли на прямой конфликт. «Матильда» — это атака на Империю самыми грязными методами, и тут же многие, кокетничавшие с империей, — откровенно сказать — испугались и поплыли. Иной человек в былые года снимал «Россию, которую мы потеряли», а теперь, ишь, слово выучил: «мракобесие».

Сегодня реально, как лезвие, обозначился выбор. Это именно выбор своего гражданства — не временного, но вечного. Эрефяне не имеют части в исторической России, она для них лишь гигантский порноролик. Русские не могут иметь в РФ места, их тут не стояло, за ними нет даже права на единство и самоназвание — всё это отошло прошлому; «русские» это те, кто жил до 1917 года, единая Россия — это «империя, которая неизбежно должна была рухнуть». И от того, какой мы путь сегодня выберем, РФ или РИ, зависит будущее: «интегрируемся» ли мы в Запад по самое Майами, или восстановимся от Алленштейна до Аляски.

Кто хочет «Смерти царю»?

Защитники исторической России и монархии иногда спорят — как относиться к фильму «Смерть Сталина» Армандо Ианнуччи и его запрету Министерством культуры. Одни полагают, что глумлению иностранцев над нашей историей должен быть положен предел независимо от того, нравятся нам персонажи, над которыми глумятся, или же мы их ненавидим. Другим кажется лицемерием решение Минкульта о запрете «Смерти Сталина», после того как чиновники год бились грудью в защиту клеветнической «Матильды». Получается, что Сталин для них святее Николая И.

Видимо, чтобы раз и навсегда решить для нас эту дилемму, «Titan Comics», создатели «Смерти Сталина» (комикса, по которому снята была лента Ианнуччи), анонсировали свои планы предъявить публике новый «шедевр» под названием «Смерть царю». Звучит практически как призыв.

Смеяться над жестоким убийством в подвале пожилой четы, четырёх девушек на выданье, ребёнка-инвалида и их верных слуг будет, конечно, стремновато даже по причудливым меркам мира, в котором всякий уважающий себя человек немножечко «шарли». Но жанр комикса, в отличие от комедии, не предполагает непременного юмора. Авторами будет представлена графическая история гибели русской монархии. История, как очевидно из короткого 47-секундного ролика, насквозь лживая, базирующаяся на самой дремучей русофобской и антимонархической пропаганде. Начинают они с глумления над памятью Великого князя Сергея Александровича, убитого террористом Каляевым 4 февраля 1905 года.

В первом же кадре перед нами надпись: «Москва. 17 сентября 1904 года» и вид… совершенно красного Кремля. Не то что никаких следов побелки — даже Иван Великий приобрёл красный оттенок.

«Российская Империя рушится» — сообщает надпись. В чём это выражается на указанную дату — станет загадкой для любого историка. На русско-японском фронте, после боёв на реке Шахе, установилось позиционное равновесие. Стойко держится Порт-Артур. Только что родился Цесаревич Алексей — Империя обрела наследника. Накануне, 16 сентября, министр внутренних дел Святополк-Мирский заявил о начале либерального курса «доверия». Есть, конечно, и тревожные симптомы: террор революционеров против правительственных чиновников — убиты министр внутренних дел Плеве, губернатор Финляндии Бобриков, тёмные силы провоцируют столкновения русского и еврейского населения в Малороссии и Белоруссии. Но до «падения» ещё очень далеко.

Толпа с лицами дегенератов, в которой перемежаются пролетарии и люди в котелках, кричит на вышедшего на балкон совершенно непохожего на себя генерал-губернатора столицы Сергея Александровича. Ни одной студенческой фуражки в толпе нет — видимо, о том, кто был главным участником любых революционных выступлении той поры, комиксеры не в курсе.

Дегенеративного вида Гапон предводительствует толпой дегенеративных людей с хоругвями и крестами, в которой есть кто угодно — бабки, дети, солдаты… но не рабочие.

«Распространяется бедность» — и, точно в насмешку (похоже, главным объектом насмешки в этом романе станет сам читатель и лапша на его ушах), изображены обеспеченные обыватели с меховыми воротниками и снова в котелках.

«Люди требуют от своего губернатора помощи». Нам снова показывают назначенного главным героем совершенно непохожего на себя Великого князя Сергея Александровича. Сходства нет, даже карикатурного. Высокий красавец с холодным утончённым замкнутым лицом изображён каким-то рельефным динарцем. Цвет мундира, ленты, награды не соответствуют никаким историческим прототипам и фотографиям конкретного исторического лица.

«Но единственный ответ — оброненный носовой платок». Толпа всё тех же дегенератов (только теперь ещё и все как один монголоиды) закидывает великого князя помидорами, а тот утирается платком. Об историчности подобных сцен (менее чем никакой) мы ещё поговорим, пока же обратим внимание на непонятные висюльки на Андреевской ленте великого князя, каковые, в воображении англо-французских карикатуристов, видимо, должны изображать аксельбанты… В последующих кадрах нам пояснят, что оброненный платок — это сигнал к массовому расстрелу.

«Закладывается убийственная цепочка событий». Люди в форме тёмно-мышиного цвета и комиссарских кепочках, очевидно долженствующие у тех, кто никогда не видел русской военной формы, как-то ассоциироваться с солдатами русской императорской армии, расстреливают толпу из карабинов, изгибом приклада напоминающих скорее старинные аркебузы.

Теперь вся толпа людей с лицами дегенератов покрыта красными пятнами, и горы трупов лежат, накрытые простынками, на летней траве. Авторы «Смерти царю» выдумали ещё какой-то неизвестный истории и не придуманный даже большевистской пропагандой расстрел толпы «царскими сатрапами» в сентябре 1904-го.

Тут, наконец, нам сообщают имена авторов этого непотребства — Фабиан Нури и Терри Робин. Они расскажут вам под-лин-ну-ю ис-то-ри-ю (нет, вы не ошиблись, так и выделено жёлтыми буквами — TRUE STORY) — губернатора Сергея Александровича.

В следующем кадре изображена гибель великого князя. Мы уже догадались, что это, конечно, «справедливое народное возмездие» за учинённую им «расправу над народом». Но снова — детали, детали. Теракт происходит на московской улице с булочными и парикмахерскими, а не в Кремле. На умирающем великом князе какой-то красный мундир, а не чёрный мундир Киевского гренадерского полка, в котором он принял свою мученическую кончину.

«Нация хочет, чтобы он умер», — выносят свой вердикт карикатуристы. Правда, тут же рисуют взрыв бомбы, который явно задевает ту самую мнимую нацию — мирных граждан (то есть не только Великого князя, но и даже террориста Каляева ухитрились оклеветать).

В заключительных кадрах изображены поднятые вверх кулаки, окончательно звучащее теперь как призыв «Смерть царю!» и заботливое напоминание, что всё это наделал не кто-нибудь, а именно те самые авторы, что соорудили «Смерть Сталина».

Тем самым и комикс о смерти красного диктатора ставится во вполне определённый контекст. После «Смерти царю» можно с однозначностью утверждать, что и основной смысл «Смерти Сталина» — не в насмешке над красным диктатором, а в ненависти к любой власти в России и подстрекательстве к её свержению и уничтожению, не останавливающемся ни перед какой клеветой.

Любопытно, что жертвой комикса стал даже не сам русский император (хотя до него, наверняка, дело ещё дойдет), а его дядя — предмет ненависти тогдашней либеральной общественности. Нетрудно заметить даже по трейлеру, что это произведение будет представлять собой апологию терроризма в самом точном смысле слова, оправдание и прославление убийц и злонамеренную клевету на их жертву, к тому же апологию, выдаваемую за true story, при том, что ни одна картинка не обходится без грубой невежественной ошибки или злонамеренной лжи.

Не приходится даже гадать, почему «титанические комики» взялись именно за «дядю Сергея». 5 апреля 2017 года Владимир Путин лично открыл восстановленный крест в Кремле на месте убийства Великого князя. В своё время петлю на крест, чтобы его свалить, накинул лично Ленин (никогда не задумывались, чем на самом деле занимались большевики на кремлёвских субботниках?).

«Это преступление стало одним из предвестников драматических событий, смуты, гражданского противостояния, с которыми столкнулась Россия. Они обернулись тяжелейшими потерями, настоящей национальной катастрофой, угрозой утраты самой российской государственности», — сказал тогда президент России. После этого в России началась целая волна выступлений за переименование «улиц Ивана Каляева», активно поддерживаемая обществом «Двуглавый орел».

Разве можно упустить такую возможность проклясть тех, кого Путин поминает, и восславить убийц? Тем более что православные русские монархисты в офис «Титана», как пришли исламисты в «Шарли», конечно же, не придут.

И тут уже как лыко в строку придётся любая клевета и ложь. Но тем симптоматичней то, что ничего кроме лжи у карикатуристов в итоге на Сергея Александровича не нашлось.

Ненависть к Великому князю у либеральных кругов была колоссальна. Он находился под влиянием Ф. М. Достоевского и разделял философские и политические воззрения великого национального писателя, поэтому считался одним из столпов консервативной партии при дворе. Однако это отнюдь не был ретроградный «дворянский консерватизм».

Самая циничная ложь карикатуристов в том, что, прося о помощи, народ встречал со стороны московского генерал-губернатора (этот пост великий князь занимал с 1891 года) расстрелы. Напротив, Сергей Александрович был энергичным проводником консервативно-социальной политики. Он горячо поддержал главу московского охранного отделения С. В. Зубатова с идеей создания монархических рабочих организаций. 19 февраля 1902 года, в день освобождения крестьян, Сергей Александрович вместе с Зубатовым организовали 50-тысячную патриотическую рабочую демонстрацию с возложением венков к памятнику царю-освободителю в Кремле. В Москве начали формироваться нереволюционные монархические профсоюзы, деятельность которых, при сотрудничестве с властью, оказалась чрезвычайно эффективной.

«Фабричная Москва переживала тогда удивительные времена, — отмечает Владимир Гаков в статье „Гужон неистовый“. — Рабочие впервые получили возможность вполне легально направлять свои претензии работодателям, а в случае отказа своим требованиям — посылать жалобы выше: в полицию!

…Когда рабочие его шелковой мануфактуры зимой 1902 года устроили очередную стачку, Гужон, верный своим принципам (никаких переговоров с бастующими!), тут же вызвал полицию. Каково же было изумление фабриканта, когда прибывшие на место высокие полицейские чины предложили Гужону всё-таки договориться с рабочими мирно и без кровопролития.

Точнее — приказали, следуя инструкциям, полученным от Трепова. А когда Гужон отказался и тут же демонстративно уволил 1200 бастующих, на фабрику явился сам обер-полицмейстер и чуть ли не пригрозил фабриканту арестом!»

Сергей Александрович распорядился в 48 часов выслать из Москвы не желавшего понимать новой социальной политики французского капиталиста, металлургический завод которого (будущий «Серп и молот») не случайно прозвали «костоломным», за того вступились французский посол и главный лоббист иностранного капитала — С. Ю. Витте. Последний, пожалуй, и был главным недоброжелателем Сергея Александровича с его странными идеями.

В книге П. В. Мультатули «Император Николай II: трагедия непонятого Самодержца» много говорится о роли Витте в провокации событий 9 января. Можно предположить, что и в устранении влиятельного социал-консерватора Витте был заинтересован не меньше. И уж точно — был его выгодополучателем, наряду с эсерами и эсдеками, которым формирование нереволюционных профсоюзов было поперек горла.

Верный славянофильским воззрениям, которые в нём заронила ещё его воспитательница, жена И. С. Аксакова фрейлина А. Ф. Тютчева, Сергей Александрович проводил огромную работу по превращению Москвы в центр русской православной цивилизации. Этому принципу была подчинена градостроительная и музейная политика Москвы. Большое внимание он уделял развитию Исторического музея, попечительский совет которого возглавлял. Не забудем и о его огромном вкладе в работу Православного Палестинского общества.

Большой популярностью пользовались его меры по городскому благоустройству — строительство водопровода, открытие при Московском Университете общежития для студентов (странная мера для реакционера, не так ли?), первая в истории города попытка проведения экологической политики — запрет сброса в Москву-реку сточных вод (это пожелание и по сей день остаётся не реализованным)…

Описывать Сергея Александровича как сторонника брутальной репрессивной политики нет никаких оснований. Напротив, это был чрезвычайно чувствительный и ранимый человек, ненавидевший насилие. В 1881 году он решился передать брату-царю прошение Льва Толстого о помиловании цареубийц-народовольцев. Писателя так растрогал этот жест доброй воли со стороны Великого князя, при том что речь шла о жестоких убийцах его отца, что когда до графа дошла весть об убийстве самого Сергея Александровича, он, по выражению свидетелей, «физически страдал» — так он был потрясён и жестокостью насилия, и гибелью проявившего к нему участие человека.

Несмотря на свою замкнутость, Сергей Александрович был близок к народу и любим им. Почему же «публика» его так ненавидела? Во-первых, он был убеждённым славянофилом-монархистом-антилибералом. Он не верил ни в какие конституции, возлагая надежды на народное русское самодержавие. И именно в этом духе влиял на племянника — государя Николая II. Во-вторых, публика решила считать его «антисемитом», хотя никаких свидетельств подобных его настроений, кроме стандартных для политики правительства Александра III миграционных ограничений в столице, попросту нет. В настоящее время теория об «антисемитизме» Сергея Александровича убедительно опровергнута историками.

Откровенной разнузданной клеветой были обвинения в адрес Сергея Александровича за массовую давку на Ходынском поле. Да, сам Великий князь был глубоко потрясён тем, что такая трагедия произошла во вверенной его попечению столице. Но вот только на события на Ходынке генерал-губернатор никак повлиять не мог.

«Ответственным за устройство „коронационных народных зрелищ и увеселений“ был не Великий князь Сергей Александрович, а министр Императорского Двора граф И. И. Воронцов-Дашков, ведомство которого находилось в Петербурге, — отмечает П. В. Мультатули. — Охрану непосредственно наХодын-ском поле также взяло на себя Министерство Двора. Великий князь Сергей Александрович, уязвлённый тем, что „устройство народного гулянья было изъято из его ведения“, „совершенно устранился от всякого вмешательства не только по отношению устройства самого гулянья, но даже по отношению сохранения порядка“. В проведении торжеств был нарушен принцип единоначалия — именно в этом была основная причина несчастья. Дворцовое ведомство, по верному замечанию генерала В. Ф. Джунковского, не имело „никакого понятия о толпе“ и не приняло при устройстве гулянья мер предосторожности».

Единственное, в чём можно было упрекнуть Сергея Александровича, — это в том, что он не проявил чиновничьей агрессии и не начал перетягивание одеяла с Министерством Двора, нарушив субординацию, как, может быть, на его месте поступили бы некоторые другие чиновники. Но никакой вины за произошедшую по вине дворцового ведомства давку на Великого князя возложить попросту невозможно. Все высказывания о «князе Ходынском» — это беспримесная клевета.

Впрочем, англичанам ли говорить о Ходынке! В мемуарах генерала Куропаткина проскользнула такая интересная деталь: «Подошёл Великий князь Владимир Александрович. <…> Через несколько минут он сам возобновил со мною разговор, передав сказанные ему в этот вечер слова герцога Эдинбургского, что при праздновании 50-летия царствования Виктории было 2500 человек убитых и несколько тысяч раненых, и никто этим не смущался»[33]. Очевидно, герцог имел в виду бесплатную раздачу табака и эля, устроенную в честь юбилея королевы знаменитым чайным магнатом Томасом Липтоном. Никаких упоминаний в сегодняшней литературе о подобной давке мне не встречалось, но это не значит, что её не было — ни Куропаткину, ни Владимиру Александровичу незачем было придумывать такую фразу герцога. Так что приходится допустить, что англичане просто умеют хранить такие секреты.

Наконец, просто-таки любопытство разбирает в связи с тем, как обойдутся англо-французские карикатуристы с главным обвинением в адрес Сергея Александровича со стороны ненавидевшей его либеральной публики — обвинением в гомосексуализме. В конце XIX века такой напраслиной легко было запачкать, но на современном либеральном Западе использование такой клеветы, негативная стигматизация гомосексуализма — нетолерантна и может повлечь даже тюрьму. Поэтому интересно, как они будут выкручиваться. Просто проигнорируют данную тему? Но тогда весь чёрный миф о Великом князе развалится на куски. Или, подобно тому, как был вымышлен ими расстрел князем толпы в сентябре 1905, будут вымышлены насилие или педофилия — в общем, ещё что-то грязное?

Личность Великого князя, несомненно, была достаточно специфична: он был в детстве травмирован изменой отца — его обожаемой матери Марии Александровне (на которую из всех её сыновей наиболее походил). Это глубокое переживание сформировало замкнутый, чувствительный, ранимый характер, в котором многие отмечали женственные черты, чрезвычайную эмоциональность и глубину душевных привязанностей. Главной из этих привязанностей была, конечно, его супруга — Елизавета Федоровна (Элла Гессенская, преподобномученица Елизавета), которую публика считала «несчастной в браке», что совершенно разрушается опубликованной обширной перепиской великокняжеской четы. Только любителям грязных светских пересудов, которые придумали и плотскую связь цесаревича Николая с Матильдой, и много что ещё, такая психологическая конституция Сергея Александровича казалась равнозначной гомосексуальной практике и дурной жизни.

Для самого Великого Князя его душевные раны исцелялись совсем другим — интенсивнейшей жизнью христианина. Собирая информацию о Сергее Александровиче перед его браком с Эллой Гессенской, внучкой королевы Виктории, британская секретная служба ничего скандального в жизни Великого князя не нашла, зато отметила: «Не в меру религиозен, замкнут, очень часто бывает в храме, причащается до трёх раз в неделю».

Одно это совершенно исключает обвинения в распутной жизни — такого рода причащение было редкостным явлением в тогдашней религиозной жизни, находившим аналоги только в литургической практике св. прав. Иоанна Кронштадтского. Оно требовало постоянного говения и трёх исповедей в неделю. При этом, разумеется, великокняжеский духовник не осмелился бы допускать Сергея Александровича до Святых Тайн с такой исключительной частотой, если бы на исповеди ему бы становились известны факты нетрадиционного сексуального поведения.

При этом самому Великому князю, несомненно, были известны сплетни и клеветы о его мнимых пороках. Он следовал в своей жизни простому принципу: не грешить и не обращать внимания на пересуды и кривотолки (аналогичный совет Оптинских старцев ему самому приводил в своих письмах К. Н. Леонтьев). В 1883 году Великий князь писал своему домашнему воспитателю Арсеньеву: «Как прежде я Вам это говорил, так и теперь повторяю — если люди убеждены в чём-либо, то я их не разубежу, а если у меня совесть спокойная, то мне passezmoi се mot (с французского — „простите за выражение“) — плевать на все людские qu'es qu'a-t-on (пересуды)… я так привык ко всем камням в мой огород, что уже и не замечаю их».

Разрыв между реальной личностью Сергея Александровича, чрезвычайно подробно исследованной в нашей историографии в последние годы, либерально-революционной клеветой на неё в начале века и пародийным отражением этой клеветы в англо-французском комиксе показывает очень важный факт: даже в своих искажённых представлениях о России Запад отстал на сто и более лет, совершенно не интересуясь настоящим положением дел. В ход идёт любая ложь, любое извращение, лишь бы обгадить Россию, но и их оказывается недостаточно, и плантаторы klukv'ы изобретают всё новую и новую грязь.

«Смерть царю», пытающаяся вылезти на волне «хайпа» вокруг «Смерти Сталина», чётко показывает, что и та была посвящена не кровавому коммунистическому диктатору и палачу русского народа. И в Сталине англо-французы видят исключительно образ сильной исторической русской власти, которую в ещё большей степени ненавидят в образе русского православного царя, ради клеветы на которого они пускаются на такие низости, коих даже со Сталиным себе не позволяли.

Думаю, что выход «Смерти царя» может быть поводом для серьёзного судебного разбирательства. Дому Романовых, воспользовавшись тем, что поделка позиционируется как «true story», следует подать в суд на «Titan Comics» за оскорбление памяти убиенного родственника. Государству Россия следует рассматривать эту поделку исключительно как пропаганду терроризма, каковой она и является, и применять к ней соответствующие юридические процедуры.

Ну, и важнее всего нам самим, наконец, очиститься от грязи и лжи. Слишком много ещё в наших городах «улиц Каляева». И ни одной «улицы Великого князя Сергея Александровича». Пока эта брешь в нашей исторической памяти не закрыта, из неё будут вылезать на свет новые и новые бесы.

Часть II. Серп и молот

Охота за Красным Октябрём

Сериалы к столетию революции

Российское телевидение вспоминает столетие событий большевистского переворота 1917 года, моему поколению ещё известного как «Великая Октябрьская социалистическая революция». Это пышное наименование, по счастью, вышло из обихода, хотя некоторое время назад инициативные историки предлагали ввести в учебники термин «Великая русская революция», по аналогии с «Великой французской». Но сразу возник вопрос, во-первых, чего в ней русского, а во-вторых, оказалось, что сами французы названия «Великая» не употребляют, это чисто наше изобретение, а они говорят просто: La Revolution franfaise.

В советское время снималось, разумеется, немало фильмов об этих событиях самого разного качества — «Октябрь» Эйзенштейна, «Ленин в Октябре» Михаила Ромма, «Красные колокола» Сергея Бондарчука. Всё это были большей или меньшей степени топорности агитки, призванные закрепить в сознании советских граждан большевистскую версию событий, которая тоже постоянно редактировалась — из неё вычеркивали то Троцкого, то Сталина.

И вот новые песни придумала жизнь. К столетию центральные телеканалы выстрелили по зрителю целым залпом сериалов, в которых событиям 1917 года даётся новое освещение. «Россия-1» показала фильм Владимира Хотиненко «Демон революции», «Первый канал» — растянутый байопик про Льва Троцкого, да ещё вдобавок документальный сериал «Подлинная история русской революции», а потом попыталась это заламинировать антибританскими «Крыльями империи», которые по загадочным причинам были досрочно сдёрнуты с показа. Наконец, с запозданием, в игру вступило НТВ, предложив очередную экранизацию объёмистого бестселлера А. Н. Толстого «Хождение по мукам».

И Парвус такой молодой…

Во всех этих работах есть нечто общее. Чувствовалась твёрдая рука, добившаяся, чтобы во всех подробностях была раскрыта тема иностранного вмешательства, руки иностранных штабов, полной иностранного золота, двигавшей по шахматной доске лидеров большевиков. В центрального персонажа новой революционной истории превратился Александр Львович Гельфанд, известный как Парвус — этот псевдоним в переводе с латыни означает «малый», и тут сразу возникает бездна ассоциаций с концепцией Игоря Шафаревича о «малом народе» — носителе русофобии. Парвус выступил как эффективный менеджер переворота, установивший связь между германскими деньгами и большевистской партией.

На исключительное значение фигуры Парвуса обратил внимание Александр Солженицын, собравший главы из своей эпопеи «Красное колесо» в книгу «Ленин в Цюрихе». В ней Парвусу уделено огромное место — там это холодный и расчётливый ум, ставящий целью разрушение России и находящий идеальное орудие в лице фанатика Ленина. Солженицынская версия истории прихода большевиков к власти и была положена в основу сформированного перед телевизионщиками госзаказа. Получился, если обыгрывать псевдоним, «Малый Октябрь».

Но вот реализацией общей установки каждый занимался в меру своей испорченности.

Фильм Владимира Хотиненко «Демон революции» обречён был стать продолжением его же сериала «Гибель империи». Александр Балуев не случайно играет в обоих сериалах начальника российской контрразведки. Но если в «Гибели» был великолепный сценарий Леонида Юзефовича, то в «Демоне» история оказалась весьма посредственная и полностью противоречащая тем ожиданиям, которые формируют у зрителя трейлеры и анонсы.

Хотиненко, как это ни удивительно, выступил с апологией Ленина. В первых сериях вождь большевиков предстаёт мудрым, дальновидным стратегом. Мало того — он ещё и… патриот России. Не хочет дружить с украинскими сепаратистами. Немецкие деньги, конечно, взять согласен, но подбегает к германскому агенту специально, чтобы сообщить: «Мы с вами — враги. Вы хотите гибели России, а я её процветания». То, что при этом он лукавый и коварный политик, циник, готовый применить любые средства, лишь бы добиться цели, временами напоминает «дона» сицилийской мафии, — так это ж по нынешним временам почти комплимент, таким и должен быть настоящий правитель, всё строго по Макиавелли.

К тому же Ленина сыграл Евгений Миронов — как ни крути, один из самых сильных наших актёров с совершенно особой харизмой. И в Ленине начали сразу просвечивать и его князь Мышкин, и его Достоевский, тем самым дополнительно облагораживая большевистского вождя. Его Ленин любит Вагнера и под «нечеловеческую музыку» из «Тангейзера» выражает сожаление, что хочется гладить людей по головке, а гладить нельзя, надо бить. И вроде как почти соглашаешься — как раз на твоих глазах подручные Ильича оприходуют шпика и предателя. Сцена, впрочем, разит двойным плагиатом — из «Крестного отца-3», где с врагами расправляются, пока дон Корлеоне слушает «Сельскую честь», да к тому же из «Бригады», где расправа производится под «Лебединое озеро».

На что обиделся Геннадий Андреич Зюганов, просмотрев к тому моменту только две серии фильма, я вообще не понимаю: по сравнению с этой ленинист-ской пропагандой какой-нибудь «Ленин в Октябре» покажется белогвардейщиной.

Постепенно, впрочем, образ Ленина — великого мудреца и патриота — тускнеет: то ли сценарист поменялся, то ли режиссёр спохватился, что переложил сиропа. Ильич внезапно оказывается домашним тираном, мучащим Крупскую из-за разрыва с Инессой, да к тому же не слишком дальновидным политиком, ухитрившимся перессориться с обеими группами германских агентов, ведущими борьбу за право платить ему деньги. В конечном счёте, чтобы не поддерживать Парвуса, Ленин приказывает большевикам не участвовать в революции.

А между тем, без германского контракта Ильича история первых лет большевизма попросту непонятна. Ленин продавливал Брестский мир любой ценой и на любых условиях. Поставил на грань раскола и, по сути, изнасиловал собственную партию. Развязал в стране Гражданскую войну и накликал интервенцию Антанты. Не будь «похабного мира», отдавшего немцам едва не половину европейской России, Гражданская война не достигла бы такой интенсивности.

Когда в январе 1918 года киевские рабочие восстали и освободили город от петлюровской украинской рады, вошедшие в Киев большевики… сдали его немцам и тому же Петлюре. Даже после того как в Германии свергнут был кайзер, отношения большевиков и Берлина скоро восстановились: Советы и Германия заключили в Рапалло открытый дипломатический и тайный военный альянс, продолжавшийся до прихода к власти Гитлера. Но всё это авторов «Демона Революции» не заинтересовало.

Зато Фёдор Бондарчук грассирует и разгуливает в халате. Зато какие-то нелепые любовные треугольники, Ленин — Крупская — Арманд, Парвус — Софья — ротмистр Мезенцев, как будто кроме как втроём любви не бывает. Зато пошлейшие киноцитаты, вроде повторения у контрразведчиков разборок между Жегловым и Шараповым вокруг подброшенных улик. Единственная, пожалуй, удача этого фильма — образ Якуба Ганецкого, ближайшего помощника Ленина, исполнителя его самых грязных поручений. И сыгран он неплохо, и, самое главное, публика вообще узнает, что такой человек существовал.

Русофобия по Фрейду

Если фильм Хотиненко — это шпионский водевиль в провинциальном театре, не то что ус — лысина отклеивается, то показанный Первым каналом «Троцкий» — это такое варьете с кокотками и хлопушками. Мерзость страшная, но смотреть, по крайней мере, весело. Сцена, когда Ленин едва не сбрасывает с парижской крыши Троцкого, принуждая его выполнить грязную работу по борьбе с Плехановым на съезде социал-демократов, доставляет пару весёлых минут независимо от своего идиотизма. Или Коба Джугашвили в образе безжалостного кавказского разбойника, которому самое место было бы где-нибудь в дудаевской Ичкерии. Или вымышленный спор Троцкого с Фрейдом о сексе и власти. Это всё бред сивой кобылы, полный трэш, но смотрится дико смешно.

Фильм имел бы шансы быть хорошим, но он, к сожалению, омерзителен.

Во-первых, это совершенно разнузданная апология Троцкого, который предстаёт как мечтатель, идеалист, утончённый интеллигент и, в сущности, неплохой человек; останься он у власти, таких ужасов, как при Сталине, не было бы. Хотя, справедливости ради, апология всё равно не удалась: опрошенные мною зрители запомнили прежде всего сцены жестокости Троцкого — такие как расправа с восставшими кронштадтскими матросами. Рождественского деда не получилось.

Во-вторых, это совершенно непристойная русофобия с проговариванием открытым ртом Константина Хабенского всех затаённых местечковых мнений о русском народе — мол и грязный он, и грубый, и некультурный, и любить его невозможно, а революция для того и нужна, чтобы отмыть русских, отчистить и, наконец, получить возможность нас любить. Ээээ… Быть может, товарищи революционеры, не надо нас… любить? Мы как-нибудь обойдёмся.

Особенно с учётом того, что третья центральная идея сериала — «революция — это секс». Мол, народ только и ждёт сильного мужчину, который им овладеет. Фрейдистская и сексуальная тема, превращение Льва Давыдовича Бронштейна в какого-то революционного Казанову в сериале просто зашкаливают. Ему смело можно было бы присваивать рейтинг 21+ просто за грязные разговоры.

Короче, «Троцкий» — это не столько фильм о революционном вожде, сколько манифест об отношении нашего креативного класса к русскому народу, с элементами лёгкой дружеской самокритики: мол, да, русские, конечно, свиньи, но, наверное, всё-таки концлагеря и массовые расстрелы были лишними.

Отдельно следует заметить, что в этом цирке измазан чёрной краской величайший государственный деятель той эпохи Пётр Аркадьевич Столыпин, представленный организатором провокационных терактов. Многое можно простить, но не эту открытую ложь. Впрочем, с исторической правдой авторы не считаются ни в целом, ни в мелочах — в фильме сотни исторических косяков, недопустимых для избранного жанра исторической биографии. Хотя если предположить, что нам показывают просто бред умирающего Троцкого, то, возможно, всё встаёт на свои места.

Где твои крылья?

Видимо, чтобы сгустить впечатление от троцксистской русофобии, Первый канал ещё и со скандалом убрал из эфира прямо на середине сезона сериал «Крылья империи». После четвёртой из 12 серий. Такого не происходило ни с одной изумительной дрянью, которая за последнюю четверть века вылезала на наш голубой экран. Поэтому объяснение, что дело якобы в низких рейтингах и отсутствии интереса со стороны зрителей, утомлённых «Троцким», является с очевидностью фальшивым.

Казалось бы, перед нами обычный провинциальный водевиль, немного натянутые характеры, сильно натянутый сюжет: молодой офицер-аристократ любит дочку кондитера, мечтающую стать поэтессой, а ещё в неё влюблен террорист-балалаечник, сестру которого изнасиловал высокопоставленный развратник, и она покончила с собой, и всё это на фоне революции и Гражданской войны. Но, опять же, можно подумать, мало нам показывали совершенно натянутых историй в жанре «хруст нарезного батона», и не только пипл, но и телевизионное начальство хавали и причмокивали. Так что нет, дело не в сюжете — и уж точно не в борьбе за нравственность: порнухи хватало и в Троцком, и в «Матильде», которую «Первый канал» тоже вроде как намерен показать.

Что с «Крыльями империи» будет что-то не то, я начал подозревать, когда обнаружил сцену, в которой император Николай II и императрица Александра Федоровна показаны любящими супругами и родителями. Затем нам показали сцену в которой весь зал в Мариинском театре приветствует Государя пением «Боже, царя храни». Ну, не может быть ничего подобного на нашем контролируемом креаклами телевидении. У них вчера князь Владимир мухоморами блевал, а сегодня «Боже царя» петь? Не позволят.

Окончательно мои подозрения укрепились, когда на авансцену выступили британский посол Бьюкенен и его помощник Сэмуэль Хор и начали свою работу по развалу Российской империи в стиле «англичанка гадит». На момент запрета сериала они готовились к убийству Распутина, нанесшему империи один из последних ударов. В этом преступлении Хор фактически выступал в роли куратора, стоявшего над непосредственным организатором Оскаром Райнером.

И тут наша система официозной лжи вокруг свержения монархии пошла трещинами и психанула. Оказывается, дёргать за усы кайзера Вильгельма и вклад его спецслужб в успехи большевиков — можно. А говорить о том, какие усилия приложили англичане, чтобы до большевиков вообще дело дошло — это вот уже нельзя ни в коем случае. И «Крылья империи» подрезали буквально в прямом эфире, точно решив наглядно подтвердить популярную среди конспирологов теорию, что послереволюционная Россия была и остаётся криптоколонией Британии.

Поклонники «Крыльев», а их оказалось довольно много, вопреки рассказам о неуспешности и никому-ненужности этого шоу, глубоко возмущены, собирают подписи под петицией о возвращении фильма в эфир. Но, мне кажется, такая судьба для него в чём-то даже лучше.

Дальше по сюжету должна была случиться революция, и главные герои так или иначе стали бы большевиками — князь Кирсанов-Двинский кем-то вроде Тухачевского, Софья так вообще списана с Ларисы Рейснер, жены революционного матроса Раскольникова, кровавой комиссарши, лично расстреливавшей белогвардейцев. Сериал должен был либо лишить главных героев обаяния, либо уйти в густопсовую коммунистическую апологетику. А так остаётся некоторая недосказанность пополам с конспирологическими гипотезами о причинах его внезапного исчезновения из эфира.

Презентация революции в ресторации

Роману Алексея Николаевича Толстого «Хождение по мукам» удивительно не везёт с экранизациями. Три раза эта книга переносилась на экран, и все три раза фильму категорически чего-то не хватало.

Трёхсерийная советская экранизация в 1957–1958 годах, снятая Григорием Рошалем, до сих пор может показаться лучшей просто потому, что её хотя бы физически можно смотреть: действие развивается динамично, диалоги понятны, концы с концами сходятся. Это обычный советский фильм той эпохи — проклятое самодержавие гибнет, интеллигенты приходят к осознанию необходимости и неизбежности революции… Возрастные актрисы, играющие 19-летних девушек, ламповый мхатовский выговор, никаких особенных кинематографических изысков… Стандартная историко-революционная драма, передававшая хрестоматийное понимание романа Толстого.

Тринадцать серий «Хождения по мукам» Василия Ордынского, показанные к 60-летию «Великого Октября» в 1977 году, до сих пор остаются, в известном смысле, культовыми. Для фильма был собран звёздный состав актеров: Юрий Соломин, Михаил Ножкин, Георгий Бурков, Михаил Козаков. И уж совсем выстрелом в яблочко был выбор Ордынским на роли сестёр Даши и Кати Булавиных двух никому не известных актрис — Ирины Алфёровой и Светланы Пенкиной. Обе стали настоящими секс-символами эпохи.

Однако этому блестящему ансамблю актёров пришлось играть в невозможно растянутом, невероятно мутном по сюжету фильме, который практически никто не смог досмотреть до конца: бодро начавшись, эпопея перешла в хождение зрителя по мукам нечеловечески затянутых планов, на которых ничего не происходит, разве что бьют часы.

Эта невыносимая длиннота маскировала, впрочем, интересный нюанс фильма Ордынского. Фактически он получился не красным, а белым, одним из самых радикальных фильмов «белогвардейской» волны советского кино, в которой засветились и «Новые приключения неуловимых» с песней «Русское поле», и «Адъютант его превосходительства», где сыграл тот же Соломин.

Фактически вся девятая серия эпопеи, данная глазами Рощина, — это подробнейший рассказ о борьбе Добровольческой армии: со всем тщанием показаны генералы Корнилов, Кутепов, Дроздовский, Марков, Деникин. На самом деле эта серия до сих пор остаётся самым подробным по хронометражу киновоплощением белого движения, даже в знаменитом «Адмирале» чистого времени, уделённого борьбе белогвардейцев, меньше. «Белые» сцены сняты, конечно, с учётом советской цензуры, но компромиссы с нею минимальны. Так, во взятой из романа сцене объяснения Дроздовского с Деникиным, когда террор белых против красных объясняется тем, что «замучен полковник Жебрак, тридцать офицеров замучены и обезображены», в фильме звучит «полковник Жебрак разорван гранатой». Зато следующую фразу Дроздовского «большевики убивают и мучат всех» Ордынский в фильме оставил.

Да и по другим сериям щедро рассыпан именно белый русский патриотизм, ностальгия по былой России. Достаточно вспомнить изумительно трогательную сцену в Париже, когда Катя видит, как русские воины из прибывшего на помощь союзникам экспедиционного корпуса под хоругвями со Спасом и двуглавым орлом маршируют по центру французской столицы и поют: «Наша слава — русская держава», француженки осыпают их цветами, а Катя — крестит в дорогу.

Сериал 2017 года, стартовавший на НТВ, тоже, в некотором роде событие. Так Алексея Николаевича ещё не корёжили. Слово, которое не отпускало меня на протяжении всего просмотра: дичь!

Что нас ждёт катастрофа, я понял, когда узнал имя сценариста: Елена Райская. Это удивительный автор — не бездарный, отнюдь, напротив — альтернативно одарённый. Бойкий слог, умение придумывать яркие ходы и ситуации и… стопроцентное непопадание в материал. Я не знаю, как это удаётся, но если в оригинале персонаж холоден, сценаристка сделает его улыбчивым, если мечтателен — приземлённым и тупым, если добросердечен — жестоким. А если у него, не дай Бог, есть исторический прототип, то ему окончательно не повезло…

Прошлой осенью я буквально рыдал над «Софией», где удалось перепутать все даты, факты, имена, обстоятельства, которые только можно было перепутать. Но «Хождению» по мукам с лёгкостью удалось превзойти этот шедевр.

Ладно, что сестры Булавины выглядят так, как будто приехали не из Самары, а из Одессы. В конечном счёте, сейчас в кинематографе всего мира мода на «диверсити». К тому же, где актрис с внешностью Алфёровой взять? На них всех переженились олигархи ещё на первом курсе.

Но когда Катя спорит с мужем Николаем Ивановичем Смоковниковым об искусстве и тот, критикуя «искусство для искусства» заявляет: «Я не знаю никакого Бессонова! Пушкина — знаю, Лермонтова — знаю, Гумилёва — знаю, а Бессонова не знаю!» — я, как выражаются сегодняшние студенты, орнул в голосину.

Известный всем, включая создателей фильма, факт состоит в том, что поэт Бессонов — это довольно злая пародия на Александра Блока. Блока в тогдашнем обществе знали абсолютно все, даже если не любили. Можно допустить, конечно, что сценарист написала эту фразу не в собственном смысле, а руководствуясь своими представлениями о литературе Серебряного века — мол, приземлённому прогрессивному либералу Смоковникову туманный символист Блок непонятен и неинтересен, знать его не хочу, то ли дело конкретный и понятный акмеист Гумилёв…

Вот только это и есть манифестация невежества. Александр Блок считался для своей эпохи очень прогрессивным поэтом, пописывавшим явно или скрыто заточенные против самодержавия стихи — будь то «Девушка пела в церковном хоре» или «Рождённые в года глухие». Это именно Блока пригласили в комиссию по «расследованию преступлений самодержавия», и это именно он написал чудовищную поэму «Двенадцать».

Напротив, Гумилёв должен был представляться Смоковникову манерным декадентом, к тому же с нехорошим дворянским душком, писавшим в 1913 году стихи такого свойства:

В садах настурции и розаны,

В прудах зацветших караси.

Усадьбы старые разбросаны

По всей таинственной Руси.

Русь бредит Богом, красным пламенем,

Где видно ангелов сквозь дым…

Они ж покорно верят знаменьям,

Любя своё, живя своим.

То есть сказать «Гумилева знаю, а Блока не знаю» Смоковников не мог ни в прямом, ни в переносном смысле. Дальше, впрочем, дичь усугубляется: в качестве стихов Бессонова читаются стихи… играющего его Антона Шагина, запомнившегося нам по роли Мэлса в «Стилягах». Шагин пишет даровито, свежо, хотя и неровно. Но тексты, ощутимо написанные в поэтике начала XXI века, приписываемые герою, про которого знаешь, что это — Блок, звучат абсурдно.

Впрочем, после того как сценарист вкладывает в уста человека 1913 года, поэта Бессонова, фразу «будет презентация книги в ресторации», всё остальное уже неважно и не страшно, контору в любом случае можно закрывать.

Презентация в ресторации.

Реновация пубертации.

Реституция проституции.

Пертурбация мастурбации…

В общем, ананасы в шампанском, ананасы в шампанском, удивительно вкусно, игристо в бистро.

Подлинная история

Немного подсластила пилюлю только показанная Первым каналом «Подлинная история русской революции». Это добротная документальная драма с игровыми элементами, в которой подробно, шаг за шагом, на уровне высочайшей исторической компетенции показан ход событий, приведших к свержению монархии и установлению большевистской диктатуры.

Удивительно дело: авторам удалось показать и понятно объяснить всё переплетение сложнейших политических и экономических факторов, создавших революционную ситуацию, интриги думских либералов и роль иностранных спецслужб. По сути это история огромного заговора, который превратил объективные трудности Российской империи в катастрофу.

В фильме великолепно подобранные кадры кинохроники, очень наглядная инфографика и исключительный подбор актёров в игровых эпизодах. Я не знаю, как это удалось, но представители думской либеральной оппозиции — князь Львов, Милюков, Родзянко, Гучков — выглядят практически один в один с оригиналами.

Кстати, роль этой оппозиции в развитии смуты показана очень подробно. Обычно в популярных изложениях очень мало внимания уделяется истории о том как «Союз земств и городов» и «Военно-промышленная комиссия» из добровольных объединений общественности превратились в учреждения на правительственном финансировании, но при этом на деньги государства плели заговор.

Фильм содержит множество малоизвестных фактов, редко попадающих в обзоры истории революции. Например, историю о том, как председатель Думы Родзянко оскорбил министра внутренних дел Протопопова и был вызван им на дуэль, отменённую лишь по личному распоряжению императора. Или выступление в Думе Керенского, где тот упомянул о «подвиге Брута», то есть открыто призвал к цареубийству. Но ничего за это депутату не было, его слова лишь исключили из официального протокола.

Одной из главных причин, по которым заговорщикам и мятежникам удалось сокрушить русскую монархию, была, по мнению создателей фильма, информационная изоляция императора. Государю не докладывали о волнениях в столице. Тут тоже есть над чем подумать.

Вообще, после того, что мы узнали за последние два десятилетия о заказных революциях в мире — оранжевых, майданных, «арабской весне», — мы уже не можем смотреть и на так называемую «русскую революцию» прежними наивными глазами. Мы слишком хорошо видим, как она сделана и где торчат белые нитки. И «Подлинная история русской революции» эту искусственность переворота отлично показывает.

Возвращение «Максима»

«28 панфиловцев»

Россия, 2016.

Режиссёры: Ким Дружинин, Андрей Шальопа.

Сценарист Андрей Шальопа

Главным героем «28 панфиловцев» является пулемёт. Добротный надёжный «Максим» без щитка. Пулемётчик Данила ласково зовёт его «Зверем». Именно «Максим» выручает тогда, когда кажется, что враги уже победили и надежды остановить немецкий прорыв больше нет.

В этом фильме оружие играет роли, сравнимые с актёрскими. Вот живучая противотанковая пушка, остающаяся целой, несмотря на два артналёта, и гибнущая лишь от прямого танкового залпа, предварительно выведя из строя несколько вражеских танков. Вот бессмертная и родная на все времена трёхлинейка. Вот противотанковое ружье, которое щёлкает, не нанося никакого вреда немецким стальным монстрам, пока, оказавшись в опытных руках, не начинает разить в слабые места — щели, траки и т. д. Вот «ППД» — «пулемёт ближнего боя», не раз выручающий в трудной ситуации. Вот «коктейли Молотова» — бесповоротная смерть для подбитых немецких танков: старую модель надо поджигать, а новая загорается сама…

Фильм захочется пересмотреть несколько раз хотя бы для того, чтобы разглядеть все тщательно выписанные подробности организации пехотной противотанковой обороны: ломаные линии траншей, артиллерийские «секреты», пулемётные гнезда, ложную оборонительную линию. Можно поспорить о том, реалистично ли, что немецкой пехоте так поздно удалось подойти к нашим окопам, и адекватно ли себя ведут немецкие танкисты. Не один форум любителей военной истории забит спорами вокруг этого фильма. А это значит, что перед нами — фантастическая удача.

Признаюсь честно: изначально я относился к лагерю скептиков, считавших, что «народное кино», посвящённое 28 панфиловцам, — пустая затея. Фильм, сделанный на коленке в стилистике «получилось как всегда» по очень спорному агитационному сюжету из «Красной Звезды» вызвал бы лишь очередной вал насмешек: «Всё это пропагандистская халтура, и никому это ваше „деды воевали“ не нужно». Но сегодня я снимаю шляпу перед Андреем Шальопой и всеми создателями фильма: они изящно ушли от всех подводных камней данного сюжета, при этом создав не просто добротное, а по настоящему выдающееся кино, которое оживило и навсегда запечатлело великое предание о 28 героях.

Исторические легенды собирают тот возвышенный исторический опыт, который в реальной истории слишком разбросан и разнесён. В одном месте сделали правильный жест, в другом сказали красивые слова, в третьем — героически умерли, в четвёртом — отважно победили. А для передачи смысла нужно, чтобы все красивые слова и жесты, героические смерти и победы были в одном месте. Поэтому роль легенд в жизни любой нации незаменима.

«28 панфиловцев» — не пересказ истории, изложенной корреспондентом «Красной Звезды» Кривицким (о газетных побасенках и окопных враках герои фильма говорят с иронией), а обобщённо-символический бой, который мог произойти в ноябре 1941 года где угодно на пути к Москве. Перед нами русский вариант легенды о трёхстах спартанцах и семи самураях (то, что герои обсуждают эти истории, несмотря на некоторый анахронизм, совершенно не режет слуха). Небольшая группа отважных мужчин встала на пути врага и стоит намертво. «Насмерть не надо. Надо намертво. Чтобы намертво стоять — надо живыми быть».

Фильм даже подчёркнуто «аисторичен» в том смысле, что там нет слишком навязчивых примет времени. Например, в нём никакого Сталина (что уже вызвало настоящую истерику сталинистов) — ни плакатов, ни речей, ни криков, ни с восторгом, ни с осуждением. Нет и навязчивого красного патриотизма — есть патриотизм русский. Панфиловцы — русские: и говорящие по столичному, и гутарящие на умопомрачительном суржике, и казахи вместе защищают русскую деревеньку. В центре этой деревни — шатровая колокольня с покосившимся крестом (то есть ключ к опознанию русского пейзажа). Образ России как таковой. «Теперь враг знает, как русские любят свою Родину» — это кино стоило снять уже ради одной этой фразы, чтобы потом показывать его школьникам.

Некоторые снобы сетуют, что в сценарии нет никакой любви, лирики, все разговоры героев только о войне, боевой работе и выживании. Но если нужна лирика, то можно в сто первый раз пересмотреть «А зори здесь тихие», а «Панфиловцы» — чисто мужское кино. Слушать сценарий можно, даже отвлёкшись от всего происходящего на экране: герои говорят простым, чуждым обычной литературной искусственности языком о сложных и интересных вещах — таких как искусство маскировки или различие между Родиной и Отечеством. «Родина — это земля, где люди живут. А Отечество — это то, как они живут», — поясняет политрук Клочков.

Я смотрел и удивлялся: как с мизерным бюджетом, без всяких «грандов» актёрского, режиссёрского и технического состава можно сделать кино, значительно превосходящее последние американские образцы типа «Ярости» и лишь немного не дотягивающее по спецэффектам до сверхдорогого проекта НВО — сериала «Pacific». Причём на спецэффектах создатели «панфиловцев» сэкономили по умному — отказавшись от фирменной у американцев хлещущей «кровищщи», зато не пожалев пиротехники.

Транжирящему сотни миллионов бюджетных рублей нашему официальному кинематографу должно быть теперь просто стыдно. Оказывается, дело не в деньгах, а в желании и умении работать. Поэтому фильм — плохая новость для нашего самовлюблённого креаклитета, который обосновывает своё право клепать клеветнические поделки а 1а «Сволочи»: мол, вы без нас всё равно не обойдётесь. Получается, народ может уволить их всех до последнего человека и снять кино сам, и оно будет не хуже, а значительно, на порядок лучше, чем кинематограф из распилочной.

И главное — «Панфиловцы» кино не столько про дедов, сколько про нас самих. Отсюда и порой «анахронистичные» диалоги, более актуальные для сегодняшнего дня. Это не столько костюмированная история о том, как деды защищали Родину, сколько краткое руководство по тому, как её защищать нам. Перед нами та же идея, что заложена в «Бессмертном полке»: наши деды и прадеды — это мы.

Мой сын не так давно открыл для себя пулемёт «Максим» — его прадед, в честь которого сына назвали, сражался за этим пулемётом, бил фашистов, был тяжело ранен и заслужил награду. И вот мальчик теперь всюду находит этот пулемёт и даже немножко научился из него стрелять. «28 панфиловцев» предоставили ему уникальный шанс увидеть «дедушкин пулемёт» в главной роли, изучить, как он действует и как правильно применяется. Это знание ему ещё пригодится.

Похоронили вождя за плинтусом

«Смерть Сталина»

Великобритания, Франция, 2017.

Режиссёр Армандо Ианнуччи.

Сценаристы: Армандо Ианнуччи, Дэвид Шнайдер, Иэн Мартин, Питер Феллоуз

Аристотель в «Поэтике» настаивает на том, что предметом комедии является безобразное, но не нравственно чудовищное. Маска комика искажена усмешкой, а не страданием. Философ хвалит Гомера, который, по его сведениям, был не только автором поэм, но и первым комиком, и говорит, что «в комедии он первый указал её формы, представив в действии не позорное, а смешное» (Aristot. Poet. IV).

Взяв комедии Аристофана, безусловно служащие для нас образцом жанра, мы найдём в них острый политический юмор, хулиганства и скабрезности, фаллосы, промежности, философскую и литературную критику, лягушек и ос, но не обнаружим ни единой смерти. Даже отправляющийся на войну со Спартой воинственный Ламах в «Ахарнянах» возвращается на щите — израненный, но живой.

Уже по одному этому «комедия о смерти Сталина» — это противоречие в определении. Смерть и комическое — не сродны, и никакими уточнениями про «чёрную» дела не спасти. Если же учесть, что одним красным вождем, кончине которого и впрямь рукоплескали многие и изнутри страны и вовне, список смертей не ограничивается — расстреливают, пытают, мучат и унижают непрерывно, — то притязания Армандо Ианнуччи на то, что он снял комедию, и вовсе улетучиваются.

Анастасия Коро на «Colta.Ru» долго и довольно муторно пытается доказать, что мы имеем дело с особым жанром — «английской чёрной комедией», в которой показывать смерть и забавляться убийством можно и нужно. Правда, из примеров приводится почему-то только «Монти Пайтон», но поскольку основу постановок этой комедийной труппы составляют откровенные богохульства и издевательства над европейской христианской традицией, это исключение лишь подтверждает правило.

В комедии над смертью не смеются. Если в комедии смеются над смертью, то речь идёт либо не о комедии, либо не о смерти. Скорее всего, перед нами именно второй случай. Не считая русских за людей, англичане допускают, что смерть забавных зверьков, вроде кролика-головореза, убиваемого монти-пайтоновским Артуром при помощи «антиохийской гранаты», может быть забавна.

Что для создателей фильма есть непроходимая граница между человеком-англичанином и магглом-русским, показывает такая изящная деталь. На кителе маршала Жукова, представленного прямодушным скалозубом-правдорубом с повадками активного гомосексуалиста (с реальным Жуковым этот типаж ничего общего, конечно, не имеет), нашлось место и его реальным наградам, и наградам заведомо абсурдным, вроде полковничьего «ордена Александра Невского», генеральского «Богдана Хмельницкого» и уж совсем комичного морского «ордена Нахимова».

Но все западные награды, полученные Жуковым как полководцем антигитлеровской коалиции, исчезли: нет ни британского рыцарского ордена Бани, ни «Легиона Заслуг» США, ни знаков французского «Ордена почётного легиона». Из несоветских наград оставлены — видимо, в насмешку — лишь польские «Virtuti militari» и «Крест Грюнвальда». Тонкий намёк, что поляки тоже не совсем люди. На месте поляков я бы этот факт учёл и уже не удивлялся санкциям ЕС.

Нормальная русская реакция на этот кинотекст более всего созвучна настроению Пушкина, выраженному в письме Вяземскому.

«Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда — при англичанах дурачим Василия Львовича; пред M-me de Staёl заставляем Милорадовича отличаться в мазурке. Русский барин кричит: мальчик! забавляй Гекторку (датского кобеля). Мы хохочем и переводим эти барские слова любопытному путешественнику. Всё это попадает в его журнал и печатается в Европе — это мерзко. Я, конечно, презираю отечество моё с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство».

У многих наших современников этот врожденный аристократизм чувств отсутствует, поэтому во время пресс-показа «Смерти Сталина» в зале и в самом деле раздавались хлопки, хотя об «овациях» присяжнолиберальная пресса откровенно наврала. Впрочем, хлопки, подозреваю, были не столько эстетической, сколько политической реакцией. Пару лет назад на 5 марта тоже какие-то бессмертные умники развешивали плакаты «Умер тот — умрёт и этот».

Итак, «Смерть Сталина» — это ни разу не комедия и, сколько бы ни клялся Армандо Йануччи в обратном, содержит насмешку над тем, над чем смеяться не следовало бы. Справедливости ради, и многие британские рецензенты отметили нравственную сомнительность такого юмора, когда высмеиваются не только палачи, но и жертвы. А уж нам, с учётом того, что это наши жертвы…

Но нет сомнения в том, что «Смерть Сталина» — это злая политическая сатира на Советский Союз и его тоталитарную систему, а чтобы подсластить нашему зрителю пилюлю, нам намекают, что она имеет общечеловеческое звучание и якобы содержит намеки на Брекзит и Трампа (мне, впрочем, не удалось уловить ни одного).

Что об этом фильме можно сказать хорошего и что плохого?

Самое хорошее в «Смерти Сталина» — это, пожалуй, озвучка. Компания «Вольга» тут постаралась на славу: аудиодорожка по качеству актёрского исполнения едва ли не выше оригинала. Особенно удались кавказский акцент Берии, нервно-истеричная Светлана Аллилуева и уморительный распорядитель похорон.

При этом прокатчики при озвучивании постарались уменьшить скандалоёмкость фильма, убрав как дикие клюквенные ляпы вроде «НКВД» в 1953 году, так и заведомо оскорбительные фразы вроде маленковского «поцелуйте мой русский зад» — зад понизили до советского. Впрочем, другая выходка, которая могла быть сочтена русофобской, изменена как-то глуповато. Это пассаж в речи Василия Сталина: «Русские щенки, украинские щенки, эстонские щенки, азербайджанские щенки». В оригинале Сталин называется «великими медведем», а все прочие «его медвежатами». Медведь — это, конечно, классический топос британской русофобии (вспомним «Мировую с медведем» Киплинга), но для русского уха «щенки» звучат как раз оскорбительней.

Ещё из хорошего в «Смерти Сталина» тот факт, что главными жертвами кровавого режима выступают всё-таки русские. Никаких рассказов о чудовищных страданиях немцев в ГДР, «оккупированных» венграх и поляках, замученных специальным голодомором украинцах и особенно злостно истребляемых эстонцах — всё-таки нет. Даже тема сталинского антисемитизма, несмотря на упоминания дела врачей, звучит как-то чрезвычайно глухо.

Пианистка Мария Юдина, в исполнении единственной русской актрисы в картине (уроженки Новороссии Ольги Куриленко), также показывается не со стороны своего этнического происхождения, а как русская православная христианка, не принимающая Сталина именно за зло, принесённое им вере, русскому народу и стране.

Авторы фильма вообще стараются сконструировать конфликт Сталин и коммунисты vs Православие. Берия отдаёт бредовый приказ кого-то «расстрелять и положить на алтарь». Топчась у гроба, члены Политбюро долго и яростно обсуждают: кто разрешил допустить на похороны «попов», хотя присутствие и весомый статус представителей Русской

Православной Церкви на похоронах Сталина — факт общеизвестный, и здесь перед нами очевидное отступление от исторических фактов. Юдина спорит с Хрущёвым о вечной жизни.

Однако в этом аспекте и сквозит с наибольшей очевидностью цивилизационная и религиозная разница России и Запада. Ни англичанам, ни французам даже приблизительно не понять устроения русской христианской души. Это проявляется в трактовке в фильме сюжетообразующей истории о сделанной специально для Сталина ночной записи пластинки с 23-м фортепьянным концертом Моцарта в исполнении Юдиной.

В фильме великая пианистка представлена учительницей детей Хрущёва, чуть ли не его любовницей, «подругой Мейерхольда и Купертинского» (кто такой этот загадочный Купертинский? Скорее всего это изощрённая шутка над францисканскими увлечениями молодой Юдиной — св. Иосиф Купертинский знаменитый францисканский мистик и «левитирующий» святой). Эта гламурная фифа требует себе двадцать тысяч гонорара за концерт, а потом подсовывает в конверт с пластинкой записку с проклятьями, которая и доводит Сталина до инсульта.

Реальная Юдина, убеждённая, истовая православная христианка, дружила с Флоренским, Бахтиным, Карсавиным. Шостакович, в передаче которого мы и знаем историю о пластинке, представляет её в своих довольно злобных по тону рассказах Соломону Волкову как настоящую святую юродивую…

«Юдина, насколько я знаю, всегда собирала переполненные залы. Она заслужила известность исключительно как пианистка. А ещё говорили, что она — святая.

Я никогда не был воинствующим атеистом. Если ты веришь — верь. Но Юдина, очевидно, действительно считала себя святой или пророком в юбке. Она всегда играла так, будто читает проповедь. Ладно, я знаю, что Юдина видела музыку в мистическом свете. Например, считала „Гольдберг-вариации“ Баха серией иллюстраций к Библии.

Юдина смотрела на Мусоргского исключительно как на религиозного композитора. Но Мусоргский, всё-таки, не Бах. Я думаю, это — довольно спорное видение…

Однажды она приехала ко мне и сказала, что живёт в тесной комнатушке, где не может ни работать, ни отдыхать. И я подписал заявление. Я ходил к разным чиновникам, просил множество людей помочь, отнял у них массу времени. С огромным трудом мы получили для Юдиной квартиру. Думаете, всё прекрасно, жизнь продолжается? Но чуть позже она снова приехала ко мне и попросила о помощи в получении квартиры.

— Как? Мы же получили для тебя квартиру! Зачем тебе ещё одна?

— Я отдала квартиру одной бедной старушке.

Ну, как можно так вести себя?

Мне рассказывали о Юдиной такую историю. Она пришла к одним знакомым и попросила одолжить пять рублей. „Я разбила окно в своей комнате и теперь не могу там жить из-за сквозняка и холода“. Конечно, ей дали денег. Дело было зимой. Через какое-то время эти знакомые навестили её, и в её комнате было холодно, как на улице, а разбитое окно — заткнуто тряпкой. „Как так, Мария Вениаминовна? Мы же дали вам денег, чтобы вставить стекло“. Она ответила: „Я отдала их на нужды церкви“. Каково? У церкви могут быть различные нужды, но, в конце концов, попы не сидят на морозе с разбитыми окнами.

У самоотречения должен быть разумный предел. В таком поведении есть привкус юродства. Что, профессор Юдина действительно была юродивой? Нет! Тогда зачем так себя вести?

Разумеется, в жизни Юдиной было много неприятностей, и, конечно, ей можно посочувствовать. Её религиозная позиция подвергалась постоянным, так сказать, артиллерийским и даже кавалерийским атакам. Например, её выставили из Ленинградской консерватории даже раньше меня.

Это случилось так. У Серебрякова, тогдашнего директора, была манера устраивать так называемые „рейды лёгкой бригады“. Он был молодым человеком — ему не было и тридцати — и мог легко обойти всю Консерваторию. Чтобы убедиться, что во вверенном ему учреждении царит порядок.

Директор получал много доносов на Юдину, да, должно быть, и сам писал их. Он понимал, что Юдина — первоклассный пианист, но, очевидно, не желал рисковать своим положением. Одна из атак лёгкой бригады была направлена конкретно против неё.

Конница ворвалась в класс Юдиной и спросила её: „Вы верите в Бога?“ Юдина ответила утвердительно. Проводит ли она религиозную пропаганду среди своих студентов? Она ответила, что Конституция этого не запрещает.

Несколько дней спустя в ленинградской газете появилась запись этой беседы, сделанная „неизвестным“, сопровождаемая карикатурой: Юдина в монашеских одеждах окружена стоящими на коленях студентами. И в заголовке было что-то о проповедниках, пробравшихся в Консерваторию. Конница скакала тяжело, несмотря даже на то, что это была „лёгкая“ бригада. Естественно, Юдину после этого уволили.

Помню, у меня было много проблем в юности: я истощился как композитор, у меня не было денег, и я болел. Вообще, у меня был очень мрачный взгляд на жизнь. И Юдина предложила: „Пойдём к архиерею, он поможет. Наверняка поможет. Он всем помогает“. И я подумал: „Пусть отведёт, вдруг да и поможет“.

Мы пришли. Передо мной сидел откормленный, видный мужчина, а группа женщин перед ним разыгрывала спектакль, бросаясь к его руке, чтобы поцеловать. Около руки было мало места, а каждая дама хотела быть первой. Я посмотрел, увидел, что Юдина — в экстазе, и подумал: „Нет, я ни за что не буду целовать его руку“. И не стал.

Архиерей бросил на меня весьма сочувственный взгляд, но мне было плевать на его сочувствие. Он мне ничуть не помог.

Юдина был порядочным, добрым человеком, но её доброта был истерична, она была религиозной истеричкой. Неловко говорить, но это — правда. Юдина падала на колени и целовала руки по малейшему поводу. Мы вместе учились у Николаева, и иногда мне было очень неловко. Николаев сделает ей замечание, а она упадёт перед ним на колени. Не нравилась мне и её одежда, этакая монашеская ряса. Ты — пианистка, а не монахиня, так что ж ходить в рясе? Мне это казалось неприличным.

Юдина всегда говорила мне: „Ты далёк от Бога, тебе надо стать ближе к Богу“. Однако она вела себя довольно странно…

Мне рассказывали, что на концерте в память Ленина Юдина начала читать со сцены стихи Пастернака. Конечно, разразился скандал. И в результате ей запретили выступать в Ленинграде. Ну, к чему вся эта показуха? Что, она была профессиональной чтицей? Нет, она была выдающейся пианисткой, и ей следовало играть на рояле. Даря людям радость и утешение.

Однажды я столкнулся с нею на кладбище, она била земные поклоны. Она в очередной раз сказала: „Ты далёк от Бога, тебе надо приблизиться к Богу“. Я отмахнулся и пошёл дальше…

Я вспоминаю, как Юдина пыталась читать мне из „Нового Завета“. Я слушал с интересом и без особого трепета. Она мне читала „Новый Завет“, а я ей — Чехова».

Именно Шостакович и рассказал о том концерте Юдиной и её подлинном письме Сталину. Причём рассказывает эту житийную историю он без всякого сочувствия к обоим: Юдину он считает истеричкой, а Сталина суеверным тираном.

«Сталин по нескольку дней никому не показывался. Он много слушал радио. Как-то Сталин позвонил руководству Радиокомитета и спросил, есть ли у них запись 23-го фортепьянного концерта Моцарта, который слышал по радио днём раньше. „Играла Юдина“ — добавил он. Сталину сказали, что, конечно, есть. На самом деле не было никакой записи — концерт передавался вживую. Но Сталину боялись сказать: „Нет“…

Сталин потребовал, чтобы к нему на дачу прислали запись исполнения Моцарта Юдиной. Комитет запаниковал, но надо было что-то сделать. Позвонили Юдиной и оркестру и сделали запись той же ночью. Все дрожали от страха. За исключением Юдиной, естественно. Но она — особый случай, ей было море по колено.

Юдина позже рассказывала мне, что дирижёра пришлось отослать домой, так как он от страха ничего не соображал. Вызвали другого дирижёра, который дрожал, всё путал и только мешал оркестру. Наконец, третий дирижёр оказался в состоянии закончить запись.

Думаю, это — уникальный случай в истории звукозаписи: я имею в виду то, что трижды за одну ночь пришлось менять дирижёра. Так или иначе, запись к утру была готова. Сделали одну-единственную копию и послали её Сталину. Да, это была рекордная запись. Рекорд по подхалимажу.

Вскоре после этого Юдина получила конверт с двадцатью тысячами рублей. Ей сказали, что это — по специальному распоряжению Сталина. Тогда она написала ему письмо. Я знаю об этом письме от неё самой и знаю, что история покажется невероятной. Но, хотя у Юдиной было много причуд, одно я могу сказать точно: она никогда не врала. Я уверен, что это правда. Юдина написала в своём письме что-то в таком роде:

„Благодарю Вас, Иосиф Виссарионович, за Вашу поддержку. Я буду молиться за Вас день и ночь и просить Господа простить Ваши огромные грехи перед народом и страной. Господь милостив, Он простит Вас. Деньги я отдала в церковь, прихожанкой которой являюсь“.

И Юдина послала это убийственное письмо Сталину. Он прочитал его и не произнёс ни слова, даже бровью не повёл. Естественно, приказ об аресте Юдиной уже был готов, и малейшей гримасы хватило бы, чтобы уничтожить даже её след. Но Сталин смолчал и отложил письмо в тишине. Ожидаемого движения бровей не произошло. С Юдиной ничего не случилось. Говорят, когда вождя и учителя нашли на даче мёртвыми, на проигрывателе стояла её запись Моцарта. Это — последнее, что он слышал».

Вот между этой историей в оригинале и ею же в подаче Ианнуччи такая же разница, как между Житиями Святых и порнографическим комиксом. Английская интерпретация показывает такую духовную глухоту в восприятии русской православной цивилизации, что можно только дивиться.

Впрочем, такая же глухота проявляется и к России, и к русским в целом. На концерт Юдиной в качестве зрителей нагоняют москвичей с улицы, выглядящих как босяки начала века. Всюду царят предательство, трусость, безгласие. Чрезвычайно грязно звучат шутки на темы, связанные с Великой Отечественной войной, — хрущёвские анекдоты о том, как пытали пленных немцев в Сталинграде, засовывая им в карман гранаты, или издевки над Жуковым, что он «то ли повесил красный флаг над бункером Гитлера, то ли убил медведя кулаком».

Если бы шла речь только о «советском», не было бы большой нужды переживать, что в фильме излишне гиперболизированно передаётся сталинский террор. Да, в 1953 году не было уже ни расстрельных списков, ни «художественных» расстрелов сразу после ареста. Напротив, работа Лубянки при Берии представляла собой довольно длинную и педантичную квазиправовую процедуру, что отлично описал Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГе» в главах, посвящённых своему аресту и следствию. Это была страшная и абсурдная система, а не «сто двадцать дней Содома».

Однако как обобщённый образ красного террора начиная с 1918 года — почему бы и нет. Бериевская служба в фильме, в общем, ничем не хуже Харьковской ЧК эпохи Саенко, да и в горячие деньки 1937–1938 года на Лубянке и в НКВД по всей стране работали примерно так же. Сцена с ограблением дачи Сталина и расстрелом её служащих выглядит абсурдно, но соответствует сквозному историческому и мифологическому мотиву — «разграбление дворца после смерти короля».

То, что сброд тонкошеих вождей вокруг Сталина представлен как сборище дегенератов и убийц, — тоже, в общем, не вызывает особого смущения. Пусть Маленков почему-то похож более на Суслова, каменный Молотов представлен догматичным соглашателем, а Ворошилов вообще куда-то ухитрился потеряться…

Да и реальная роль Жукова в заговоре против Берии сильно отличалась от показанной в фильме: он не только не был инициатором свержения главы МВД, но и был привлечён к нему в последний момент, без оружия (а не с грудой автоматов и пулемётов на плече), причём, по некоторым сведениям, даже попытался Берию предупредить, но тот отнёсся к этой информации легкомысленно.

Видно, что создатели этой истории собрали массу интересного исторического, мемуарного и сплетнического материала, постарались как можно изящней вставить его в фильм, но всё равно он пестрит бесчисленными анахронизмами. Например, катастрофа Ли-2 в Свердловске с хоккейной командой ВВС Московского военного округа произошла в 1950 году, и к 1953-му дела личной команды сына Сталина уже поправились (благо комплектовалась она методом ВВС — «взяли всех спортсменов»), и она была чемпионом СССР три сезона подряд. Да и в самой катастрофе если кто и был виноват меньше всего, так это лично сын Сталина, и превращать её в очередной повод для глумления явно не следовало.

В 1953-м за Василием числилась совсем иная провинность: 1 мая 1952 года, по окончании воздушного парада на Красной площади, при заходе на посадку из-за низкой облачности разбились два новейших реактивных бомбардировщика Ил-28, за что сын диктатора был смещён с поста командующего ВВС округа.

Самым чудовищным историческим искажением фильма стала, конечно, сцена массовой гибели людей на похоронах Сталина. В фильме дело представлено так, что интриган Хрущев разрешает впустить в Москву поезда с желающими попрощаться гражданами, а тупоумные офицеры ГБ открывают огонь по толпе из… пулемётов «Максим», в результате чего гибнет полторы тысячи человек и появляется возможность свалить Берию.

На деле от оружия и действий госбезопасности в эти дни не погиб, кажется, ни один человек. Зато многие сотни погибли от бездействия и косной неповоротливости советской бюрократической системы, которая оказалась хуже злого умысла.

Лишь немногие в Москве, а тем более за её пределами, видели Сталина иначе как в кинохронике, и его смерть вызвала желание с ним попрощаться и увидеть вождя собственными глазами. 6 марта начали собираться огромные толпы, формировавшиеся в районе Белорусской. Власти попытались направить их к Дому Союзов по определённому извилистому маршруту — от Тверской он сворачивал на Садовое Кольцо, шёл мимо Чистых прудов по Бульварному кольцу и через Трубную площадь подниматься до Петровки, по которой маршрут поворачивал к «Дому Союзов».

Именно Трубная площадь и стала точкой катастрофы из-за своего географического положения низины между двумя московскими холмами. Находившихся на площади сдавливала шедшая под гору толпа с Рождественского бульвара, а подъём по Петровскому бульвару был недостаточно быстрым. На пути и без того чрезвычайно плотных толп образовался тромб. Любые повороты и выходы были перекрыты дружинниками и грузовиками, прикрывавшими поворот на Неглинную (грузовиками в этот день был перекрыт весь центр).

«Вдоль тротуара стояли грузовики, чтобы никто не мог выйти на проезжую часть дороги. В грузовиках были солдаты. Таким образом, огромная масса народа оказалась зажатой между стенами домов и грузовиками. Движение застопорилось. Возникла страшная давка, поскольку сзади напирали всё новые и новые люди, а продвижения вперёд почти не было. Я потерял всех своих товарищей и оказался зажат в людской массе настолько, что было больно, трудно дышать, няне мог пошевелиться. Стало очень страшно, поскольку угроза быть раздавленным или затоптанным толпой насмерть была вполне реальной. Изо всех сил я старался не оказаться рядом с грузовиками — существовала очень большая опасность быть раздавленным о грузовик. Кругом кричали от боли и страха люди, особенно женщины. Солдаты на грузовиках, имея соответствующий приказ, пресекали попытки людей пролезть под грузовиками на свободную проезжую часть дороги. Вместе с тем я видел, как солдаты спасли женщину, оказавшуюся прижатой к грузовику — они втащили её в кузов». (Л. Симановский — это и дальнейшие свидетельства взяты с сайта интернет-проекта «050353.Ru».)

Слабые участники толпы и все, кому не повезло, оказывались затоптаны, раздавлены о грузовики, а то и вовсе вдавлены в металлические решётки первых этажей домов.

«Патологоанатом сказал, что Толю нашли возле одного из домов на Трубной площади, рядом с низко расположенным окном, закрытым массивной чугунной решёткой. Его с такой силой вдавили в неё, что грудную клетку раздробило на множество частей» (Ю. А. Борко).

В толпе было некоторое количество пьяных хулиганов, шедших на прорыв. Их действия вынуждали милицию и дружинников ещё теснее «сплачивать ряды».

«Это был узкий переулок, спускавшийся к Цветному бульвару. Встретивший нас милицейский офицер предупредил, что надо встать плотно, в несколько рядов; стоящие сзади должны держать тех, кто впереди, потому что среди пытающейся прорваться толпы есть „криминальный элемент“, и от них можно ожидать всякого. Толпа была многочисленной, но к ночи она уменьшилась, люди постарше ушли, осталась в основном шпана, изрядно подвыпившая и нахальная. Они разгонялись, пытаясь прорваться с ходу и всё больше стервенея. Мы тоже „завелись“, выхватывали наиболее наглых и швыряли их назад, где их подхватывали стоявшие сзади товарищи и препровождали в находившееся неподалёку отделение милиции» (Ю. А. Борко).

Но главным фактором катастрофы была всё-таки паника толпы.

«Грудь была сдавлена, я, как многие другие, стал задыхаться. Как вдруг началось что-то совсем непонятное, почти мистическое: плотная, спрессованная толпа начала медленно раскачиваться. Сначала испуганные орущие люди наклонялись вперёд, как мне показалось, до 45 градусов над землёй, а затем так же наклонялись назад. Из-за боязни упасть на землю и тут же быть раздавленным, началась ещё большая паника. Хотя упасть на землю было невозможно — вокруг были люди. Но кто тогда понимал это! Толпа двигалась по своему, никому не известному закону, раскачивая людей… После двух-трёх сильных наклонов, неестественных для человека, я почувствовал, что если сейчас же не вырвусь из этого адского потока, мне конец. Вот тогда я впервые узнал, что такое панический страх толпы. Люди заражались им друг от друга» (О. Кузнецов).

Если в какой-то момент офицеров госбезопасности и внутренних дел и можно было обвинить в жестокости и причастности к смерти людей, то меньше всего это можно отнести именно к давке на Трубной и вообще к их поведению в дни похорон. Напротив, в пределах своих возможностей они проявили себя с лучшей стороны и спасли немало жизней.

«Люди гибли, втиснутые в этот искусственный квадрат из грузовиков. Оцеплению кричали: „Уберите грузовики!“. Я помню одного офицера, он плакал, и, плача, спасая детей, он говорил только: „Не могу, указаний нет…“» — описывал события на Трубной Евгений Евтушенко.

Не имея права нарушить приказ о грузовиках, офицеры начали делать арканы из собственных поясов и вытаскивать из толпы детей и женщин наверх в грузовики. В той степени, в которой они могли позволить себе инициативу, и милиционеры, и сотрудники госбезопасности сделали для спасения людей очень и очень немало — от простого предупреждения до применения силы, чтобы выдернуть людей из толпы.

«Мне показалось, что кто-то на меня дышит сверху, какой-то пар идёт, я подняла глаза — это морда лошади. Всадник мне говорит: „Девочка, куда ты попала, кто тебя пустил? Иди сюда под машиной пролезай и иди домой“.

Я говорю: „А как же я дальше? Я дошла почти до Колонного зала“. Он отвечает: „Ты живой не дойдёшь здесь“. Я пролезла между машинами и, вся мятая и побитая, вышла как раз к Столешникову переулку» (Л. И. Дашевская).

«У площади Пушкина улица была перегорожена грузовиками. В кузовах на мешках с песком стояли солдаты и сапогами отбивались от пытавшихся взобраться на борта. Каким-то чудом меня занесло в разбитую уже витрину магазина женской одежды (долго потом, проходя мимо, я смотрел на неё с чувством некоей благодарности). Стоя среди манекенов, я услышал странные звуки и не сразу понял — это скрежетала резина схваченных тормозами колес. Под напором толпы грузовики ползли юзом. Раздались вопли прижатых к машинам, кое-кого солдаты уже даже начали выдёргивать наверх» (И. Б. Каспэ).

«Меня несло довольно близко к ограде, а вдоль ограды стояли военные. Это были люди из КГБ, потому что у них была другая шинель: не зелёная, а серо-голубая. И молодой человек, такой высокий, красивый, с породистым удлинённым лицом, как у немецкой овчарки, и в белом шарфе, схватил меня за воротник и за хлястик, выдернул меня оттуда и выбросил за ограду. Он стоял в оцеплении, а мимо тела река людей. Ещё не было ни жертв, ни раздавленных, просто ты не мог выйти уже из этого потока. Он меня выдернул оттуда, потому что во мне было довольно мало веса, я оказалась уже за оградой и укусила его за руку — рассердилась, что мне помешали наблюдать толпу. Видимо, у меня были не очень крепкие зубы, чтобы прокусить перчатку, — не думаю, что ему было больно» (Е. В. Закс).

Трагедия 6 марта произошла не по злой воле властей и не от того, что советское государство проявило свою чрезмерную жестокость и тоталитарность. Никто никакой мясорубки не организовывал и никто никого не расстреливал. Напротив, катастрофа произошла в результате организационной слабости советского государства, в котором внезапно возник дефицит управляемости. Достаточно слабое количественно и качественно, некомпетентное и негибкое государство, созданное «Вождём и Учителем», создало организационный хаос и натолкнулось на панику довольно архаичной толпы, состоявшей по большей части из крестьян, полунасильственно согнанных в города в 1920–1930-е годы. Задачу, которую современные милиция и ОМОН, скорее всего, решили бы без сучка и задоринки, не смог выполнить вроде бы огромный и спаянный диктаторской дисциплиной аппарат.

И эта гекатомба была, в известном смысле, наиболее убедительным обвинением Сталину. Оказалось, что он создал не всемогущего тоталитарного монстра, а довольно слабую и неэффективную под напором толп систему.

Совершенно не раскрытая (точнее, нарочито извращенная) тема давки на Трубной — конечно главный провал создателей «Смерти Сталина». Это всё равно как снять фильм о Гугенотских войнах без Варфоломеевской ночи. И провал, конечно, далеко не случаен. Во всей картине сквозит примитивное представление о сталинизме как о банальной авторитарной диктатуре: подлый тиран, циничное коррумпированное окружение, расстрел как универсальная форма коммуникации.

Они даже не попытались понять, что речь идёт о куда более сложной, трагической картине — об обществе, которое пошло по пути современности и зашло не туда, потеряв по дороге Бога, идентичность, собственность и свободу, а приобрело лишь власть горца с окраин и безграмотных мещан, одержимых доктринёрством испускавшей дух прямо на их глазах идеологии, лишь иногда умеряемой их минимальным здравым смыслом, но никак не реальной управленческой компетентностью.

С доставшейся им в результате катастрофы великой Россией они справиться так и не сумели, о чём говорит тот факт, что ход её исторического развития не прервался, а достижения в XX веке весьма значительны. Но только эти достижения были бы гораздо больше, не будь на пути живого тока её исторической жизни большевистского тромба. «Смерть Сталина» могла бы показать картину того, что происходит с организмом в момент, когда часть тромба оторвалась. Но, увы, фильм получился не об этом, а о том, как банда членов Политбюро линчует в сарае негодяя Берию, а ломающая руки и истерящая Светлана Сталина получает билет в светлое капиталистическое сегодня в Вене.

Я соглашусь, что эта картина затронет эмоционально большое количество людей, у которых имя Сталина ассоциируется с Победой. Хотя, на мой взгляд, этих людей сегодня гораздо меньше, чем тех, кого задела за живое «Матильда». Потому что святой страстотерпец Николай II имеет отношение к нашему настоящему и нашему будущему. А Сталин — это уже прошлое, только прошлое, навсегда прошлое. Но, при этом, запрещать демонстрацию этого фильма я бы не стал, хотя особое удовольствие он мало кому доставит, в том числе и как комедия. Это гораздо менее удачный фильм, чем он мог бы получиться.

Увы, это оказалась расистская комедия англичан о собственном превосходстве и о варварстве этих русских. В ней больше сталинистского, чем в нашей жизни в России и в нашем кино. Наш Сталин умер. Их, похоже, всё ещё жив.

Первые после Бога

«Время первых»

Россия, 2017.

Режиссёр Дмитрий Киселёв.

Сценаристы: Юрий Коротков, Ирина Пивоварова, Сергей Калужанов, Дмитрий Пинчуков, Олег Погодин

«Внимание, человек вышел в космическое пространство!». Пока командир корабля «Восход-2» Павел Беляев сообщал в открытый радиоэфир новость о том, что русские снова опередили американцев в гонке за космическими рекордами, его напарник Алексей Леонов решал задачу: как не превратиться из первого вышедшего в первого не вернувшегося. В вакууме его скафандр чудовищно раздуло, руки вылетели из перчаток, ноги из ботинок, нормальные движения стало совершать практически невозможно.

Леонов не рапортовал — понимал, что это приведёт лишь к учреждению на земле комиссии, долгой говорильне, а за это время он, скорее всего, умрёт. В космонавты первого отряда набирали исключительно лётчиков — людей, способных принять молниеносное самостоятельное решение. И Алексей Архипович решился сделать ход сам: он сбросил давление в скафандре до запасного режима, рискуя кессонной болезнью, закипанием азота в крови. Но решение оказалось верным — скафандр «Орлан» приобрёл нормальную форму и Леонов начал путь назад на землю, на котором было ещё немало смертельных преград.

После феноменального успеха «Гравитации» Альфонсо Куарона жанр фильмов о «трудном космосе», близких к реализму и сосредоточивающихся на борьбе человека за жизнь, вошёл в моду. А в русском космическом эпосе нет, наверное, более увлекательной и кинематографичной саги, чем история о полёте «Восхода-2», пережитых Беляевым и Леоновым смертельных приключениях и возвращении с победой. Тут есть всё, простите за варваризмы, — и экшен, и саспенс, и хэппиэнд.

Однако после цепочки удручающих провалов — князь Владимир копошится в грязи, чертановские гопники битой забивают инопланетянина — «Время первых» встречали с закономерной опаской. Неужели снова выйдет «как всегда»? Опасения не оправдались совершенно — перед нами энергичный, ни на секунду не заставляющий скучать, качественный и по графике и по сценарию, а главное — чрезвычайно исторически-точный фильм, рассказывающий о реальной миссии Леонова и Беляева, а не фантазии по её поводу. Главное, чем «Время» бьет «Гравитацию», — вкус абсолютной подлинности. В фильме нет ни одного фантастического допущения.

Все приключения экипажа «Восхода» переданы с педантичной точностью: раздувание скафандра, гимнастический кульбит Леонова через голову в шлюзе, нагнетание кислорода в кабине, несрабатывание системы автоматической ориентации и посадки, не отстрелившиеся вовремя части двигателя, приземление в тайге.

Отступления сюжета картины от фактов минимальны и подчинены законам кинематографической эффектности, то есть совершенно оправданы. Таким отступлением стала история напряжённых поисков космонавтов, замерзающих в тайге и лишь в последнюю минуту случайно увиденных через ночную пургу с вертолёта. На самом деле посадка в тайге была скорее забавным приключением после смертельных рисков космоса: космонавтов обнаружили быстро, за 4 часа, но долго и сложно к ним пробивались в тайгу. Упрекнуть сценаристов за такие «докрутки», после которых у тебя самого глаза были на мокром месте, рука не поднимается.

Алексей Леонов — человек невероятной судьбы. Восьмой ребёнок в семье. В 1937-м отца арестовали как врага народа, семью односельчане выгнали из дома, сняв с Алёши даже штаны. Но отца выпустили, и он с ближними перебрался на новую русскую землю — в Калининград. Леонов не раз рисковал жизнью как лётчик-истребитель. В полёте «Восхода-2» пережил семь смертельных аварий. Должен был лететь на Луну, но советская программа была свёрнута. Во время покушения на Брежнева пуля пролетела в миллиметре от головы космонавта. По случайности не сел за штурвал корабля «Союз-11», экипаж которого весь погиб. Первым пожал руку американцу в космосе при полёте «Союз — Аполлон». Прекрасный художник, автор сотен космических пейзажей. Леонов — русский эпический герой. Один из тех, в ком национальный характер раскрывается наиболее полно.

Владимир Ильин великолепно сыграл Сергея Павловича Королёва — настолько ярко и тепло, что это получился… не Королёв, а добрый отец, всё время спорящий с суровым генералом Каманиным, отстаивающим государственную необходимость и секретность. На деле отцом-командиром был, скорее, спаситель челюскинцев Каманин, а Королёв, создатель русского космоса, был мечтательней, циничней, жёстче — невероятно темпераментен и неусидчив, беспощаден к конкурентам и фанатичен в движении к великой цели.

Зато обидно обошлись с помощником Королёва Борисом Евсеевичем Чертоком, который превратился в немного комичного персонажа, автоматика которого всегда не срабатывает, а расчёты неверны. А это неправда — просто на сработавшую автоматику никто внимания не обращает.

Да, конечно, Леонов и Беляев вели себя как герои и принимали лучшие решения, да, им нереально фартило, а по-простому — Бог берёг, тот самый, которого, как врал Хрущёв, не видел в космосе Гагарин (Алексей Леонов всегда подчёркивает, что первый космонавт был верующим, как и академик Королёв).

Но прежде всего, успех и благополучное завершение полёта «Восхода-2» были триумфом наших инженеров и конструкторов. Ни один технический сбой в этом полёте не становился фатальным, в каждую конструкцию были заложены возможности скорректировать роковую случайность. Когда рассматриваешь оригинальные аппараты наших космонавтов в музее «Энергии», они кажутся тебе, человеку эры компьютерного дизайна, слишком примитивными, не «цифровыми». Но в этом и был секрет их надёжности, которая практически не подводила.

Главное в фильме — не «эпоха», которая уже полвека как в прошлом, а характер, мужество, способность справляться с экстремальными ситуациями. Космос как труд. А он сейчас важнее, чем космос как мечта. Космическая мечта, по большому счёту, оказалась обманчива, мы зависли на околоземной орбите, не подружившись всерьёз даже с Луной. Мы мечтаем о Марсе, но пока это тоже только проекты. На галактику мы смотрим глазами автоматических зондов. Пришло понимание, что быстрого рывка к звёздам у человечества не получится. А потому всё меньше детей сегодня мечтает стать космонавтами: какой смысл, если даже межпланетных сообщений не наладили.

Во «Времени первых» доминантой космического пространства оказались не звёзды над головой космонавтов, а земля, которая проплывает под ними. Её облака, океаны и горы мы видим в фильме гораздо чаще далеких светил. Наша Земля отчётливо открывается Леонову, когда он выходит в космос: Волга, Каспийское море, Кавказский хребет. Её границы ощутимы даже в космосе: несмотря на огромные просторы России, важно не промахнуться при посадке и не улететь в ставший тогда враждебным Советскому Союзу Китай: «Если они сядут в Китае…» — «Это тогда мы с тобой сядем, а они приземлятся».

Космос остаётся великой стихией, грандиозным океаном, с которым нужно совладать, чтобы лучше жилось Земле. И это требует такой же упорной ежедневной опасной работы, как у тружеников моря. Для того чтобы передать романтику этой работы, образу космоса в кинематографе нужно сделать отважный шаг, оттолкнувшись от надёжного шлюза фантастики. «Гравитация» была первой попыткой на этом направлении, но всё же слишком перенасыщенной эффектами и вымыслом. «Время первых» — это рассказ о космосе без фантастики, — завораживающий, жёсткий, намагничивающий.

Хруст нарезного батона

«Таинственная страсть»

Россия, 2016.

Режиссёр Влад Фурман.

Сценарист Елена Райская

Сериал «Таинственная страсть» не имеет практически никакого отношения к тексту одноимённого последнего романа Василия Аксёнова. И это, пожалуй, можно назвать его главной удачей.

С тех пор как писатель сбросил с себя ярмо советской цензуры, его герои были заняты довольно однообразным набором действий: они пили всё, что текло, совокуплялись со всем, что движется, скучно матерились при каждом удобном случае, травили несмешные анекдоты и отчаянно боролись с советской властью и КГБ, давясь каждым куском съеденной на официальном приёме осетрины. Сюжетная составляющая этих текстов постепенно деградировала, так как эмигрировавший советский прозаик вообразил себя кем-то вроде Воннегута.

Текст «Таинственной страсти» не менее прочих аксёновских текстов пропитан пошлым ёрничеством, смрадом плоти, порнографией, в которой автор воображает себя альфа-самцом, и жгучей ненавистью не просто к «совку», но к Империи с её символической точкой сборки — Крымом.

Это набор вспыхивающих в угасающем сознании сцен: партийное начальство ругает поэтов; в Крыму запретили носить шорты и Сергей Михалков спасает арестованных за нарушение этой директивы писательских жён; приходит радостная весть о разрешении еврейской эмиграции; КГБ пытается убить автора с помощью выскочившего на встречку КРАЗа, после чего он эмигрирует. «Шестидесятнического» в этом тексте — только придуманные своим собратьям по перу нелепые клички: «Кукуш», «Нелла Аххо», да сведение счетов с самым «конформистским» из этой литературной плеяды — «Робертом Эр», Робертом Рождественским, жившим и умершим как официальный советский поэт (он, конечно, подписал в 1993-м позорное письмо литераторов в поддержку Ельцина, но подписал именно потому, что в тот момент Ельцин был начальством).

Нужно было обладать нахальством и простотой на грани гениальности, чтобы соорудить из этого смрада ностальгическую историю о поэтах-шестидесятниках, которые гуляют по ночной Москве (и в каждой серии непременно попадают в милицию), веселятся на молодёжном фестивале в 1956 году, а на следующий день — читают написанные в 1965 году стихи в Лужниках и на Площади Маяковского (1958), где рядом на ступенечках сидит Сергей Безруков (которого играет Высоцкий без грима) и поёт песню о Большом Каретном (1962). Ездящие по ушам всякому, кто минимально знаком с фактами, анахронизмы должны, по мнению создателей сериала, передать «общую атмосферу эпохи», а на деле погружают зрителя в мифологическое безвременье.

Перед нами очередной образчик ставшего популярным в нашем кино жанра, который я про себя называю «хруст нарезного батона». Это ностальгическое кино о том, как в конце пятидесятых — начале семидесятых люди жили. Хорошо жили, не шиковали, но покушать было, в отпуск ездили по путёвке, на фильмы французские ходили, теплота была, человечность, не то что сейчас; начальство советское мешало немного и кегебешники всякие, но была у людей какая-то чистота, вера в идеалы, что ли, не то что вы, охальники… Главные герои этого жанра — старый телевизор, автомобиль «Москвич» и автомат с газировкой.

Невозможно осуждать желание стариков вернуться в свою молодость, а человечества — в единственный за столетие «золотой» период, выпавший ему в 1950–1970-е. Но та скорость, с которой прошлое стерилизуется, — потрясает. Особенно это заметно в тех случаях, когда кино воспроизводит моменты, сохранившиеся на видеозаписях. Вот Анна Герман на фестивале в Ополе поёт романтически-чувственных «Танцующих Эвридик» — чёрное платье с вызывающим декольте, экспрессия в каждом жесте, оголённые руки взлетают всё выше и шире. Вот Йоана Моро в российско-польском сериале «Анна Герман» воспроизводит ту же сцену — декольте безжалостно устранено, вместо экспрессии — загадочная манящая улыбка, руки не летают, а едва вздрагивают, точно закованы в невидимые цепи. Такой была эпоха, а такой её хочет видеть современность.

С шестидесятниками создатели сериала тоже пытаются проделать ту же историю — слепив наивных мальчиков и девочек из прожжённой и пропитой циничном литературной молодежи, согласившейся по заданию партии и правительства играть в смелость, искренность и бунтарство. С этим бунтарским паспортом они объездили весь известный на тот момент мир, скупили все клетчатые пиджаки, выпили весь виски, выкурили все иностранные сигареты и перецеловались со всеми португальскими девчонками, не забывая при этом рассказывать, как прогрессивные парижские режиссёры, римские проститутки, мозамбикские партизаны и вьетнамские крестьяне так же дружно, как и советский народ, стоят за дело мира и против атомной бомбы.

Несомненно, показать мир марионеток, воображающих себя людьми, было бы невероятно увлекательно. Если вскрыть механизмы функционирования этого мира, если показать приёмы, которыми марионетки скрывают от самих себя, что они — марионетки. Это был бы перформанс не слабее культового «Westworld». Но показывать жизнь роботов с умильной непосредственностью, принимая за чистую монету ругань Хрущёва, игры с КГБ, лёгкое диссидентствование в рамках социалистической законности и прочий послесталинский макабризм? Да ещё и делать это с викторианской застенчивостью?

На экране не найдёт адекватного воплощения одна из эпических сцен романа Аксёнова, когда писатель Марк Аврелиев (Нагибин) застаёт в своей супружеской постели переплетённые тела жены Нэллы Аххо (Ахмадуллиной) и двух её подружек и разражается поэтическими тирадами:

«Нэлка, засранка, зассыха, чесотка, развратом своим и лесбиянством ты осквернила свой великий талант кристальной чистоты! Вон из моего дома!

Навсегда! Ты разрушила наш союз творческих пчёл! Испохабила всё вокруг своими маленькими Соломонами! Пускай чекисты придут и выскребут своими когтями все плевелы вашего декаданса, гадины, лесбиянки! Все — вон! Танька и Катька, убирайтесь вместе с Нэлкой!»

А если не передавать всей этой грязи, если хотеть большого, светлого и чистого, то зачем вообще снимать это кино, да ещё и привязывать к нему фамилию Аксёнова? Не лучше ли посмотреть оригинал — «Заставу Ильича» Марлена Хуциева? Или классику ностальгии — первую серию «Москва слезам не верит» Владимира Меньшова?

Но зритель хочет хруста нарезного батона, сладкого запаха копеечной сдобы и шипения газировки с сиропом. Однако этот вожделенный идеологический коктейль наш креативный класс неизменно разбавляет «оттепелью» — мол, есть смелые борцы с системой, не боящиеся мыслить и творить, умеющие обдурить цензуру, пахнущие джином и джазом (а сегодня кокаином и пармезаном). Их слушайте, а начальство и матюгальник не слушайте, и своим умом не живите: слишком простой у вас ум, рабский.

Один раз эти творцы, «шестидесятники», пустили по ветру огромную страну и по миру великий народ. Сами, впрочем, не слишком выиграв, так как были марионетками той разрушенной системы. Сегодня на ностальгической волне их мемуары возросли в цене, их фронда с намёками, что сейчас всё то же самое, что тогда, тоже пользуется спросом. Главное, чтобы не повторился их финал. Ведь он был бы и нашим финалом.

Бесы покаяния

«Заложники»

Россия, Грузия, 2017.

Режиссёр Резо Гигинеишвили.

Сценаристы: Лаша Бугадзе, Резо Гигинеишвили

Фильмы о массовых убийцах и террористах — непростой жанр. Всегда есть опасность перешагнуть грань и от показа террористов не мишенями для снайперов, а живыми людьми со своими чувствами, мотивами и убеждениями перейти к оправданию и даже воспеванию зла. «Бонни и Клайд» и «Прирождённые убийцы», «Комплекс Баадера-Майнхоф» — нельзя сказать, что хотя бы раз было найдено по настоящему безупречное решение. К числу, мягко говоря, небезупречных фильмов прибавятся ещё и «Заложники».

Резо Гигинеишвили снял очень красивый фильм. Красивые актёры, красивые сцены и диалоги, красивые интерьеры, красиво передана атмосфера позднего СССР (хотя, на мой вкус, получились скорее прихипованные 70-е, нежели 80-е с их яркими штанами и лохматыми женщинами), красивые тбилисские улицы, красивая работа оператора… Только история, про которую снят этот фильм, очень некрасивая.

В ноябре 1983 года группа молодых тбилисских мажоров — артисты, художники, врачи, дети профессоров и начальников — попыталась захватить летевший в Батуми самолёт Ту-134, чтобы направить его в Турцию. Сначала они застрелили двух пассажиров, приняв их за охрану потом — двух членов экипажа, но лётчики оказали сопротивление, и полилась кровь уже самих террористов: пули штурмана Владимира Гасояна сразили двоих.

Сделав несколько фигур высшего пилотажа, чтобы стряхнуть террористов в хвост самолёта, командир Ахматгер Гардапхадзе вернулся в Тбилиси, бортпроводница Ирина Химия сумела выпрыгнуть из самолёта, а помогавшую ей открывать люк Валентину Крутикову убил террорист.

14 часов длилась драма заложников (многие из которых были ранены) в руках у всё более зверевших убийц. Одурманенные наркотиками захватчики не выпускали людей в туалет: «Всё равно умрёте», с той же мотивировкой предлагали добить раненых, один из подонков сказал матери кричавшего младенца, что если ребенок не замолчит, он отрежет ему уши и заставит её съесть их.

В итоге стремительного и бескровного штурма группой «Альфа» заложники были освобождены, террористы схвачены и осуждены на расстрел, вместе со священником, обвинённым в организации и подстрекательстве группы.

Фильм «Заложники», увы, не о страданиях заложников и не о мужестве экипажа, за которое командир и штурман были удостоены звания Героя Советского Союза, и не о работе антитеррористических служб. Наконец, фильм не о психологии и практике террора, не о том, как весёлые дети богатой закавказской республики, любящие вино, женщин, сигареты «Кэмел» и пластинки «Битлз» превращаются в осатаневших нелюдей.

Невозможно было обидеть столько «уважаемых людей», для которых террористы если и не «герои сопротивления советским оккупантам» (такая точка зрения была популярна в короткий период правления Грузией Звиада Гамсахурдия), то уж точно «наши мальчики».

«Заложниками» в интерпретации Гигинеишвили оказываются сами террористы. Нас подводят к мысли, что не будь абсурдных советских ограничений выезда — трагедии бы не случилось.

Фильм начинается со сцены купания героев на батумском пляже. К ним подходят русские пограничники, угощаются куревом и сперва мягко, по-дружески, а затем тоном приказа требуют выйти из воды: рядом Турция и купание в погранзоне после 11 вечера запрещено. В лицо перепуганным героям бьёт неизвестно откуда взявшийся прожектор, и мы понимаем, что на самом деле они томятся в Тюрьме Народов, охраняемой овчарочьим оскалом русского империализма.

В конце нам показывают выпущенную из тюрьмы Тинатин Петвиашвили (переименованную в фильме в Анну), которая садится на самолёт и улетает, титры сообщают, что в 1991 году в СССР был принят закон о порядке въезда и выезда, покончивший с эрой закрытости.

Гигинеишвили очень старательно обеляет террористов: милые мальчики и девочки, ничего плохого не хотели, думали, что на рейсе других пассажиров не будет. Все издевательства над заложниками опущены и сводятся к тому, что террористы заставляют их вслух читать Евангелие. Особенно милашкой вышел главный герой Ники — в отличие от своего прототипа актёра Геги Кобахидзе он не разрисовывает комнат свастикой и не носит на шее креста гитлеровского армейского капеллана.

Спору нет, андроповский СССР мало для кого был приятным местом. Для русских патриотов — в последнюю очередь. Вопрос не в том, почему мальчики-мажоры захотели Союз покинуть, а в том, как именно они решили это сделать. На суде террористам задали вопрос: почему, имея связи, даже выезжая в капстраны по путёвкам, они попросту не остались там?

Ответ шокировал многих: «Когда отец и сын Бразинскасы улетели с шумом, со стрельбой, стюардессу Надю Курченко убили, то их там в почётные академики приняли, невольниками совести нарекли, из Турции в США переправили, чем мы хуже?».

Эта фраза, в фильме не прозвучавшая, на мой взгляд, куда лучше объясняет этот теракт, чем ставшие лейтмотивом ламентации о том, стоит ли любовь к свободе хоть одной чужой жизни. Версия о детях из поколения джинсов, измученных боржоми и советским шампанским, а потому рванувших в мир виски с содовой, не выдерживает на деле никакой критики.

1970–1980-е стали эпохой расцвета самолётного терроризма во всём мире. «Стабильности нет. Террористы опять захватили самолёт» — эта фраза из фильма «Москва слезам не верит» точнейше передает атмосферу эпохи. В 1970-м прогремело Ленинградское самолётное дело: группа евреев-отказников намеревалась захватить самолёт и улететь в Швецию, но была перехвачена КГБ. Но в октябре того же года отец и сын Бразинскасы угнали самолёт в Турцию, убив Надю Курченко. Трагическая история «звёздочки ясной» потрясла всю страну но для радикально диссидентствующих групп преступление Бразинскасов стало «историей успеха», и желание убить стюардессу вошло в моду, хотя ни одна последующая попытка угона не удалась.

На мой взгляд, Гигинеишвили напрасно отказался от возможности показать фильм в фильме. Тбилисские террористы, пользуясь возможностями актёра Германа Кобахидзе, прототипа главного героя «Заложников», многократно посмотрели боевик «Набат» с Натальей Барлей в роли террористки, снятый Аэрофлотом для отработки навыков противодействия захвату воздушного судна. Именно из «Набата» они и заимствовали фирменный ход: пронести оружие на борт, уболтав сотрудницу Аэрофлота, что это «всего лишь сумки с алкоголем».

«Романтики» — заявил Фёдор Бондарчук, «маленькие разбойники» — вторит ему «Новая газета».

Но если бы «Заложники» свелись к посылу «они же дети», то перед нами была бы заурядная пропаганда терроризма, якобы оправданного столкновением с империей и советской системой. Самый удачный момент в фильме Гигинеишвили — это ответ, который слышит мать Ники, готовящаяся к переговорам с террористами. Она заявляет, что не будет читать по бумажке и лучше скажет своими словами. «Мы видим, как вы его воспитали своими словами», — звучит ответ. Чем-то напоминает «Бесов» Достоевского. Пока «отцы» в лице Степана Трофимовича Верховенского болтают, «дети» в лице Петруши Верховенского убивают.

Эти «дети» росли избалованной золотой молодёжью в той республике СССР, которая отличалась наивысшим уровнем потребления, у них «всё было», как рефреном повторяют по телевидению, на партсобраниях и суде. Но что они, при этом, слышали в семье? Разговоры про русскую оккупацию, мечты о прекрасной загранице, жалобы на несвободу при понимании свободы как ещё большего престижного потребления.

И непуганые «дети» сделали из разговоров родителей свои выводы, перейдя грань какой-то первобытной племенной жестокости. Это были лучшие дети — Кобахидзе снимался в знаменитом «Покаянии» Абуладзе. И то, что всё, на что они оказались способны, — это кровавая бойня, должно было заставить Грузию задуматься и ужаснуться.

В 1991 году, когда власть в республике захватили настоящие национал-интеллигенты во главе с Звиадом Гамсахурдия, оставшуюся в живых террористку Тинатин Певтиашвили выпустили на свободу, могилу погибших членов экипажа самолёта осквернили. Но это были цветочки по сравнению с тем, что началось в республике в целом — грузинские элиты развязали в масштабах всего Кавказа ту же бойню, что их молодёжь устроила в самолете: Осетия, Абхазия, бойня на проспекте Руставели, кровавые саакашвилевские реформы и развязанная им пятидневная война. До сих пор не произошло не только покаяния, но даже простого осознания. А всё, наверное, потому, что не стоило выкапывать мертвецов.

Идеал без бунтовщика

Памяти Алексея Баталова

В восприятии актёра зрителем всегда есть некоторая двусмысленность. Тонкости актёрской игры могут оценить лишь немногие, большинство же переносит на актёра свойства персонажа, созданного воображением сценариста и режиссёра. Зачастую мы не можем сказать, что в персонаже от истории, а что — от актёра. Но и когда актёр непрерывно играет самого себя — это тоже, как правило, плохой актёр.

Особенно запоминаются нам те мастера, которые создают своего героя, переходящего с ними из фильма в фильм. По «истории» можно было бы сыграть и иначе — но вот перед нами сильный образ, уходящий далеко вглубь за пределы сюжета.

Одним из таких актёров со своим героем и своей историей был Алексей Баталов. Он, несомненно, был одним из главных актёров советского кино — и это тем удивительней, что сыграл не в таком уж и большом количестве фильмов. Ни разу не вписывался ни в одну знаменитую комедию. Напротив, Баталов был тем маячком, из-за которого массовый зритель брался смотреть серьёзные ленты.

Фильмы с его участием становились культовыми и получали международное признание. «Летят журавли» до сих пор остаётся единственным отечественным фильмом, получившим Золотую пальмовую ветвь (а можно ещё вспомнить «Большую семью» с уникальным призом на 16 человек «за лучший актёрский ансамбль», где Баталов сыграл одну из первых скрипок), «Москва слезам не верит» — один из немногих русских «Оскаров».

Что же за героя создал в своём творчестве Баталов? Это был образ пролетария-интеллигента и интеллигента-пролетария. Образ советского человека, каким он должен был быть, но никогда не был и быть не мог. Простой, цельный, умный, высококультурный, работящий, с огромным и даже гипертрофированным чувством ответственности. Баталовский герой был практически лишён недостатков (вспомним, как напившись с горя после расставания с Катей, Гоша, как только становится надо, — трезвеет и облачается в идеальный костюм) и, несмотря на это, вызывал доверие: это не сверхчеловек, а человек со стержнем.

Причина, по которой Баталов сыграл гораздо меньше ролей, чем мог бы, — в том, что его герой становился редкостью и в советском кино, и в советском обществе. В теории это общество было предназначено именно для превращения всей мужской половины человечества в Румянцевых, Борисов Бороздиных, Владимиров Устименко, Дмитриев Гусевых, Гош. На практике оно плодило бездушных начальников, пьяных гопников и рефлексирующих подловатых интеллигентов трифоновского литературного космоса. И чтобы оставаться просто порядочным человеком в этом обществе, требовалось преодоление чудовищного притяжения.

Баталовский герой всегда был, в известном смысле, маленьким человеком, одушевлённым винтиком идеального советского мира, преданным делу, которому служит. Даже у физика Дмитрия Гусева, самого выламывающегося из строя баталовского персонажа, на первом месте стоит именно служение, а не борьба. Однако для позднесоветской тины баталовский герой был бы слишком вызывающим.

Не случайно, что Гоша оказывается в мире фильма «Москва слезам не верит» как бы персонажем из параллельного измерения. Он материализуется в электричке ниоткуда и ведёт себя настолько атипично по отношению к эпохе, что волей-неволей начинаешь подозревать: не сходит ли Катя с ума, не является ли этот человек воображаемым другом, вроде Карлсона, пригрезившимся занятой начальственной женщине трудной судьбы от отчаяния и одиночества.

Такая интерпретация «Москвы» мне кажется возможной, поскольку Катя формировалась как личность именно в то время, когда герой Баталова, полностью противоположный скользкому Рудольфу, играл первую скрипку на «шестидесятническом» (напомню, что наши «шестидесятые» — это 1955–1964 годы, причём в большей степени пятидесятые) экране. Именно он был идеалом для практически любой девушки. И, конечно, если «герой» и должен был почудиться Кате, то именно в баталовском образе. В их первую встречу он даже одет под пятидесятые, сходно со своим Сашей Румянцевым. Это именно призрак иной эры, иного мировоззрения, иных надежд, материализовавшийся посреди застойного болота. Гоша был своеобразным реквиемом баталовскому герою.

Впрочем, в этом герое изначально было двойное дно. Баталов играл советского интеллигента-пролетария как атеиста и прогрессиста, человека вне традиции, полностью устремлённого в будущее, обретающего нравственный стержень в безбожном стоицизме. Но сам при этом был человеком традиции.

Он сформировался в «ахматовском» мире, где последний поэт Серебряного века перекинула мост между эпохами. Памятуя об уничтоженных деде и бабке, врачах, никогда не вступал не то что в партию — в комсомол. Отказался играть Ленина. Был верующим человеком, соприкасавшимся в жизни с выдающимися священниками, иерархами и даже святым Лукой (Войно-Ясенецким). Баталов был человеком старого русского ядра, которое только и позволяло убедительно выглядеть его новым советским героям.

Его человек «хрущёвского модерна» был убедителен и светел в той мере, в которой он изнутри был человеком традиции. Так же как «идеальный советский» космонавт Гагарин смог быть таким лишь потому, что внутри него сидел верующий русский человек, осмелившийся в самые глухие времена назвать чудовищной ошибкой снос Храма Христа Спасителя. И когда освещавший модерн свет традиции потускнел, сам модерн тоже скончался, герой истончился в призрак…

Но смерть героя не означала смерти актёра. Алексей Баталов прожил долгую и подлинно счастливую жизнь и лишь теперь покинул нас, исполненный днями, приняв христианскую кончину.

Юрий Деточкин против «Железного Шурика»

Советский человек Эльдара Рязанова

Вопрос о творческом наследии Эльдара Рязанова неожиданно стал предметом громких общественных споров. Покойный комедиограф был очень пожилым человеком, давно не снимал ничего актуального и массово-востребованного, а его старые фильмы служили, прежде всего, предметом ностальгической любви. Поэтому трудно, казалось бы, ожидать чего-то кроме благодарностей и добрых слов. Но, очевидно, вопросы советской ностальгии являются самыми острыми вопросами современности.

Начал, предсказуемо, «хулиган» Эдуард Лимонов — человек, от которого, слава Богу, трудно ждать политкорректности, и, к тому же, человек одного поколения с рязановскими героями — живший в их годы, в их мире, но совсем не их жизнью. Он назвал комедии Рязанова «деградантскими». И, пожалуй, имеет на это право, поскольку сам пронёс через свою жизнь творческий логос и великую мечту, обернувшуюся сотнями железных бойцов, которых он дал Русскому Миру.

Лимонов был другим путём для эпохи рязановских героев и, в конечном счёте, победил. Если приставить к моему виску пистолет и спросить: «Рязанов или Лимонов» — я, и не только я, выберу Лимонова.

Когда о том же говорят люди помоложе — возникает больше вопросов. «Показанный в его картинах умирающий „Советский мipъ“ — плаксивый, сентиментальный, мещанский, пугливый, сабмиссивный, есть полная противоположность Русскому Mipy, который мы пытаемся построить. Миру жестокому, миру реваншисткому, миру яростному…».

Всё это звучит очень грозно и красиво. Вот только сформулировано людьми, которые выросли в «рязановском» мире, и звучит поразительно сходно с интонацией Ипполита: «В нас пропал дух авантюризма, мы перестали лазить в окна к любимым женщинам, мы перестали делать большие хорошие глупости».

Но и в такого типа нападках я, признаться, не вижу вреда. В конечном счёте, фильмы Рязанова стали больше чем изолированным художественным явлением. Они оказались культурным и поведенческим образцом для нескольких поколений советских и постсоветских людей. Судя по тому, что происходило всё это время вокруг нас, поведенческий образец был не без изъянов, а потому желание сбросить его с корабля современности, как минимум, простительно.

Здесь мне на ум приходит спор героев «Мечтателей» Бертолуччи о том, кто лучший комик: Бастер Китон или Чарли Чаплин. Утончённому революционно-декадентствующему молодому французу кажется несомненным, что Чаплин — большой утончённый актёр: «Разница между Китоном и Чаплиным — это разница между прозой и поэзией, между аристократом и бродягой, между эксцентричностью и мистицизмом, между человеком-машиной и человеком-ангелом». Напротив, разумный и, в конечном счёте, морально здоровый американец полагает, что с Китоном никто сравниться не может: «Китон смешнее Чаплина. Китон смешнее, даже когда ничего не делает. Китон — настоящий режиссёр; всё, о чём думает Чаплин, — это его собственное выступление, его эго!».

Мы можем тоже вести похожий спор до бесконечности. Нашим национальным комедиографом № 1 этой эпохи был, конечно, Леонид Гайдай. И уж ему точно нельзя было адресовать упрёк в упадочности. Если на секунду забыть о комической несерьёзности ситуаций, то мы обнаружим в героях гайдаевских комедий, особенно в Шурике, настоящего человека длинной воли, практически сверхчеловека, белокурую бестию в очках.

Герои Гайдая самозабвенно изучали физику, перевоспитывали хулиганов, умели проучить уголовника, несли городскую европейскую мораль и законность в дикие ущелья Кавказа, давали вооружённый отпор контрабандистам и соблазнительным контрабандисткам, не задумываясь, прыгали с высоты из вертолёта, изобретали машину времени…

Был ли этот человек Гайдая в полной мере «советским»? Позволю себе в этом несколько усомниться. «Иван Васильевич меняет профессию» — это один из самых яростных антисоветских историософских памфлетов.

Советское должностное лицо Бунша оказывается «и.о. царя» — сатирическая аллюзия на большевиков с их самозванческим занятием места аутентичной русской власти. Для убийственной законченности параллели подвязанные зубы Бунши однозначно отсылают к повязке Ильича в «Ленине в Октябре». Чем занимается «И. О.» в этой должности? Прежде всего — раздает соседям земли (Кемску волость) и пирует-шикует за счёт народа. Если вспомнить нравы советской власти до 1939 года, то она именно этим и занималась: то Брестский мир, то Рижский, то пол-Армении туркам. А вот настоящий природный русский царь в нашем времени быстро осваивается и даже восстанавливает справедливость, заступаясь за Зину и прищучивая Якина. Он выглядит абсолютно адекватно и рационально.

Оппозиция природной русской власти и советского самозванчества (со вторым эшелоном в виде западника и вора Милославского) настолько читаема, параллелизм заострён, к тому же тянет на полноценное политическое пророчество, что за временем Бунш придёт время Милославских.

Эпоха кинематографического комсомольца «Шурика» — 1965–1973 — практически совпадает с политической карьерой реального «железного Шурика» из комсомола — Александра Шелепина, соперника Брежнева, пытавшегося культивировать образ сильного и героического человека, но успешно съеденного более буржуазными коллегами по Политбюро. Гайдаевский Шурик был, до определённой степени, фантомным отражением этого Шурика, точнее, взыскуемого им и его соратниками типа молодого советского человека.

В комедиях Рязанова этого идеального человека действия не было и быть не могло. Его герои практически никогда не действуют — даже дать пощечину или спустить с лестницы составляет для них известную проблему. Они бесконечно разговаривают, спорят, сомневаются, убеждают. Их внутренние монологи разворачиваются с помощью стихов Белы Ахмадуллиной (что, конечно, гораздо больший абсурд, чем путешествие Ивана Васильевича во времени).

Неправильно было бы сказать, что Рязанов отражал образ советского интеллигента 1960–1970-х. Советский интеллигент того времени был очень разный. Шурик — советский интеллигент. Герои «Девяти дней одного года» или «Иду на грозу» — советские интеллигенты. Рязанов скорее конструировал определённый подвид советского интеллигента и своими картинами предоставил ему конкурентное преимущество над другими подвидами.

Именно запертый в стенах своей хрущобы, погружённый в быт, скорее отбывающий службу, чем трудящийся и творящий, занятый выстраиванием сложной и запутанной архитектуры тесного человеческого мирка, погружённый в поэтические грезы, сомневающийся и остро рефлексирующий «рязановский человек» в конечном счёте выиграл осенний марафон социальных типов эпохи «застоя», в то время как его конкуренты сгинули где-то между 1975 и 1980 годами.

На мой взгляд, связано это было с тем, что Рязанов наиболее точно уловил основное содержание той эпохи, в которой главным были не великие свершения, не драматическое противостояние личности и косной среды, а как раз поиск бытового уюта и концентрация капитала.

Советская власть не менее успешно, чем капиталистические системы Запада, воссоздавала имущественный капитал после его колоссального общемирового дефолта между 1914 и 1945[34]. Если кейнсианский Запад в период «золотого тридцатилетия» 1945–1975 пошёл по пути увеличения доходов трудящихся, то «антикапиталистический» Советский Союз пошёл по пути создания и бесплатной раздачи капитала — движимого имущества. И для Запада основной формой капитала в этот период становится жильё, но в СССР оно было единственной легальной формой недвижимости и создавало новый образ жизни.

Вокруг становилось слишком много вещей, и детям советских коммуналок требовалось выработать стиль взаимодействия с этими вещами, выработать, так сказать, новую буржуазность. Рязанов создал канон этой новой буржуазности.

Советская власть к тому моменту оставила только один вариант буржуазности — пошлое бескрылое мещанство, оцениваемое сугубо отрицательно. И вот герои Рязанова отчаянно борются с мещанством. Но эта борьба приводит не к торжеству идеалов коммунистической безбытности, а именно к выработке нового быта, новой лучшей жизни.

Как весело, не бюрократически и не мещански встретить новый год в коллективе? Вам ответит «Карнавальная ночь».

Как перестроить тяжеловесный скверный ресторан с портьерами и картинами в уютное молодёжное кафе с коктейлями и твистом? Вам ответит «Дайте жалобную книгу».

Как превратить начальницу-мымру, лютующую над статистическим учреждением, в эффектную светскую женщину? Вам расскажет «Служебный роман».

Как правильно отметить новый год уже не в коллективе, а в своих маленьких новополученных квартирках? Смотрите «Иронию судьбы».

Некоторые рязановские комедии, как «Зигзаг удачи» и, особенно, «Берегись автомобиля» вообще могут служить иллюстрациями к пассажам книги Пикетти о равенстве в распределении доходов, сделавшем столь счастливым «золотое тридцатилетие». Деточкин не борется с частной собственностью, не «обобществляет» автомобили. Его задача сводится к тому, чтобы уменьшить социальное неравенство за счёт тех, кто получил несправедливые и неконкурентные преимущества. По сути, его похищение автомобилей является аналогом кейнсианского прогрессивного налога. Если в рязановском мире и существует социализм, то этот социализм — шведский.

Рязанов в каком-то смысле был светлым двойником Юрия Трифонова и Василия Белова. Первый в своих городских повестях показал позднесоветского человека с жильём с его мрачной, удушающей все лучшие чувства стороны. «Обмен» оказывается мистической операцией, превращающей интеллигента в существо мелкое и мутное. Деревенщик Белов в «Воспитании по доктору Споку» и «Всё впереди» и вовсе определил новобуржуазный советский быт как апокалипсис русской души.

Рязанов старался показать, что быть можно дельным человеком и думать об остеклении дверей. Именно об этом ставшая культовой для нескольких поколений советских новых буржуа «Ирония судьбы» — и люди с обоями и чешским гарнитуром умеют чувствовать, мыслить, переживать и даже петь голосом Пугачевой (ещё одна случайно возникшая метафора эпохи).

Однако к концу 1970-х «золотое тридцатилетие» и период восстановления капитала для всего мира закончились. Образовавшийся новый собственник прочистил горло и во весь голос стал требовать власти и прав, разгоняя «халявщиков и дармоедов». Строй, который стремился дать всё и всем, закончился, и началась эпоха передела доходов и собственности.

Рязановский «Гараж» стал гениальным киновоплощением этой эпохи, породившей Тэтчер, рейганомику и затем Чубайса. Любопытный момент: если квартира выступает у Рязанова как образ блага и пусть нелепый и типовой, но персональный рай, то автомобиль предстаёт воплощением абсолютного зла. Квартира — это хорошая собственность, машина и гараж — проклятая. Здесь наслаждение собственностью переходит в бешенство собственности, ради которой люди готовы уничтожать, унижать, грабить и убивать друг друга. «Гараж» — это в некотором смысле Апокалипсис рязановского кинематографического мира.

В 1992 году рязановский новый буржуа получил свидетельство о приватизации своей квартиры и, практически одновременно, уведомление о том, что завод закрыт, институт сокращен, а в вузе не будут больше выдавать зарплату. Тем самым как социальный тип он умер, и не случайно, что Рязанов как режиссёр в постсоветское время закончился.

Говорить об ушедшем режиссёре только как зеркале эпохи, конечно, неверно. Хотя эпоху по его фильмам можно изучать, как по учебнику. Фильмы Рязанова не только и даже не столько отображали, сколько создавали позднесоветского человека. И здесь «обвинения» Рязанову со стороны и Лимонова и всех остальных — справедливы.

Да, Рязанов создавал интеллигентного застенчивого буржуа с идеалом в виде прекрасного собирательного героя Мягкова. Даже Юрий Деточкин оказался для этого образа слишком активен и энергичен, а гайдаевского «Шурика» мягковский типаж вытеснил полностью. Да, как показал сам Рязанов в «Гараже», в конечном счёте эти новые буржуа оказались похожи на стаю бесов. Но вот вопрос, так ли уж в этом гаражном свете был неправ Рязанов, прививая своим героям нерешительность, страх перед насилием более энергичным, нежели порвать фотографию, склонность к пространной болтовне, уклончивость и двоемыслие?

Вполне вероятно, что будь люди этого поколения более энергичными и обладай они при этом всем джентльменским набором бреда, выплеснувшегося на публику в перестройку и 90-е, — они устроили бы масштабную кровавую мясорубку не только на окраинах, но и в центре России. Может быть, и неплохо, что в 1991-м и 1993 году друг с другом столкнулись люди, которые были сформированы рязановскими комедиями.

Чтобы быть решительным, энергичным и безжалостным, надо иметь идеи, достойные подобного воплощения. У «поколения Рязанова» таких идей не было. Забытая мелодия для флейты звучала отнюдь не на манер «Снегиря».

Часть III. Большая нелюбовь

«Нелюбовь» к слезинке ребенка

«Нелюбовь»

Россия, Франция, Германия, Бельгия, 2017.

Режиссер: Андрей Звягинцев.

Сценаристы: Олег Негин, Андрей Звягинцев

Фильм Андрея Звягинцева «Нелюбовь» не стал заметным событием в истории нашего общественного сознания. К счастью для этого сознания. В этом смысле его судьба разительно отличается от «Левиафана», который, независимо от оценки фильма, спровоцировал всплеск интереса к Териберке, возникновение там фестиваля, незаурядный, по меркам Заполярья, туристический бум.

Не получив «Золотой пальмовой ветви» в Каннах, «Нелюбовь» отправилась в зону полузабвения — уважительного у либеральной части общества, резко брезгливого — у консервативной. И вот, включение фильма Звягинцева в список основных претендентов на «Оскар» вызвало новую волну интереса. Наши ленты получали награду американской киноакадемии в категории «Лучший фильм на иностранном языке» не слишком часто, но это были эпохальные работы: «Война и мир» Сергея Бондарчука, «Дерсу Узала» Акиры Куросавы (великий режиссер — японец, но производство, актёры, материал, язык — всё русское), «Москва слезам не верит» Владимира Меньшова, «Утомлённые солнцем» Никиты Михалкова.

Попасть в этот узкий круг — всё равно что получить Нобелевскую премию. Последняя, впрочем, после вручения Светлане Алексиевич, превратилась в позорную политическую дешёвку, ну, а уж «Оскар» в этом смысле и никогда не был столь высокого полёта. Премии самим американским лентам раздаются в последние годы под изрядным диктатом политкорректной общественности, а в категории иностранных фильмов царят унылые однодневки с правильным политическим смыслом: два года подряд выдавали премии за фильмы про Холокост, а потом поощряли Иран за ядерную сделку.

С другой стороны, именно эта политическая ангажированность может пойти «Нелюбви» на пользу, если фильм будет прочитан как политическое обличение путинизма, русского патриотизма, православия и «российской антиукраинской пропаганды». Такое прочтение, конечно, совершенно верно. Особенно оно будет актуально на фоне Олимпиады, в ходе которой международные чиновники с улюлюканьем содрали с российских спортсменов ту самую «патриотичную» спортивную форму от «Боско», в которую Звягинцев обрядил в конце фильма свою «мать-ехидну», дабы выразить мысль, что именно такие, как она, моральные уроды и составляют группу поддержки Путина, Крыма и «войны на Украине».

Другое дело, что американским кинокритикам и жюри может не хватить интеллекта все эти намеки понять. Интерпретации российского кино западными критиками весьма извращённы. Так, агрессивная проповедь межпланетной толерантности, дремучая русофобия и разъяснение того, что от ПВО и ПРО — один вред в «Притяжении» Федора Бондарчука, оказались недоступны кинообозревателям лондонской «Таймс» и те на полном серьёзе начали обличать режиссёра в путинской милитаристской пропаганде… Если Звягинцев, несмотря на все свои старания, попадёт в ту же интерпретационную ловушку, — это будет довольно комично.

Никаких кинематографических оснований для того, чтобы чествовать «Нелюбовь», не существует. Это фильм откровенно слабый, снятый с большим неуважением, если не сказать — презрением к зрителю. Сценарий и видеоряд постоянно не согласуются между собой — очевидно, что они предназначены не для российского зрителя, живущего в том же мире, а исключительно для западного, не знающего устройства московской жизни. Живя в том же мире, что и герои, непрерывно испытываешь раздражение от лишённых всякого смысла искажений.

Ощущение гротесковой нереалистичности оставляют не только озлобленно-карикатурные составляющие фильма, такие как проходящая сквозь него ритуальная ненависть к православию, монастырям, иконам (икона появляется в кадре один раз — на календаре у омерзительной матери главной героини, при этом никаких признаков религиозности в офисе православного бизнесмена нет), к самому слову «Бог», иногда доходящая до анекдотических нелепостей, вроде слова «фундаменталист» из уст простоватой женщины-косметолога. Ещё абсурдней выглядят попытки Звягинцева показывать гламурную бездуховность москвичей и столичный быт, тут запутывается даже хронотоп.

Супруги сообщают, что их бабушка живёт «2,5 часа по киевскому направлению», их засветло немедленно отправляют к ней, они едут в темноте, приезжают в темноте, проводят на даче тещи не более часа, и… возвращаются, ещё не доехав до Москвы, засветло. То есть их поездка вместо 6–7 занимает 12–14 часов. Герои живут в дизайнерских квартирах, совершенно не соответствующих ни у кого, кроме, разве, любовника-бизнесмена, ни их психологии, ни материальному положению («на нём кредиты висят» — какие кредиты? На машину? Ерунда же. На квартиру? Но если квартира в ипотеке, то её нельзя продать). Иной раз режиссёр вовсе не задумывается о функционале и назначении вещей, как в случае с автоматической беговой дорожкой… на улице под снегом.

Отдельное чувство неудобства, которое дошло бы до стыда за режиссёра, если бы он предварительно не вызвал к себе неприязнь, создают в «Нелюбви» попытки изобразить искусство. «Смотрите, вот это дерево на фоне неба. Вы всё это видели у Тарковского, Шепитько и Бондарчука, но я покажу вам ещё раз». «Смотрите, вот тут заброшенная База. Это „Зона“ из „Сталкера“. Вы же давно её не видели — так вот посмотрите». «Сейчас врублю вам „Солярис“. Вот любимые Тарковским „Охотники на снегу“ — холмы, маленькие люди, катания на санках и коньках, в общем, полный Брейгель». Охотников, правда, нет — изумительное упущение, вставленные в левый нижний угол кадра поисковики в своих оранжевых жилетах, может быть, ещё и с собакой, создали бы нечто действительно оригинальное. А так — увы.

Вряд ли на политически озабоченное жюри «Оскара» произведут впечатление отсылки к Тарковскому. Во-первых, Андрей Арсеньевич ни разу даже не номинировался на «Оскар», он совершенно не американского формата режиссёр. Во-вторых, «Тарковскому» уже дали «фильм года» два года назад за «Выжившего» Алехандро Иньяритту, причём там цитатность доходила буквально до плагиата. Но «плагиат» этот сделан несоизмеримо талантливей и точнее, чем у Звягинцева, хотя бы потому, что свободен от антихристианской одержимости российского режиссёра.

Другое дело, что жюри «Оскара», если его грамотно антирусски настроить, может понравиться содержание фильма, представляющего собой настоящее объявление войны самим основам русской цивилизации. Но до этого надо ещё додуматься. На поверхности «Нелюбовь» — это заурядный звягинцевский фильм типа «Елены»: берутся персонажи, которых в быту мы не определили бы иначе, чем «инфернальные мрази», и представляются как типичные представители нашего современного общества. Вина этих персонажей последовательно возлагается на православие, путинское самодержавие и русскую народность.

От канонов классической русофобии Звягинцев, как правило, не отступает, но в «Нелюбви» они проведены очень уж натянуто и топорно. Он пытается представить своих персонажей как типичных для нашего общества, но на деле они — никакие. В них нет ничего не то что интересного — просто цепляющего, особенного, индивидуального, пусть даже неприятного. Перед нами настоящие безликие. И именно это уничтожает всякую возможность типизации — «типичный» не означает «никакой». Типичное может быть выражено только через гротесково-индивидуальное, что отлично понимал Гоголь, чуть меньше — Чехов, но совсем не понимали представители соцреализма и Звягинцев как их продолжатель.

Если бы Звягинцев нарисовал карикатуру на безликих вампиров, из которых якобы состоит «путинское общество», проехался бы по неэффективности органов внутренних дел, противопоставив им волонтёров из «Лиза-алерт», то это было бы рядовое неудачное кино. Ведь даже толком воспеть поисковиков в «Нелюбви» не удалось — их деятельность представлена подробно, красочно, не без ошибок, но более-менее правдоподобно и… абсолютно бессмысленно. Нигилистическая природа звягинцевского дара, разумеется, может отобразить только неудачную и провалившуюся поисковую операцию, что, конечно, тоже претендует на обобщенный политический символ — мол, в России что-то делают только волонтёры гражданского общества, но и их усилия бессмысленны, так как тут «всю систему менять нужно».

Однако в конце фильма Звягинцеву удалось, наконец, сделать нечто выдающееся. От рядовой унылоозлобленной социальной критики совершить впечатляющий переход, если не сказать — прыжок на тёмную сторону. Он, по сути, объявляет войну Достоевскому и всему, что связано с его нравственным наследием в культурном коде русской цивилизации.

Прежде всего, он переворачивает максиму о слезинке ребенка, знаменитое «Да ведь весь мир познания не стоит тогда этих слёзок ребёночка к „Боженьке“». В мире «Нелюбви» мальчик Алёша (случайно ли он Алёша, как Карамазов, а не хотя бы Лёша?) является источником страданий и отца, и матери, так сказать, живой проабортной агитацией: если бы не пресловутый «залёт», всем бы сейчас было хорошо. Однако его исчезновение не будит их совесть, не сплачивает в общем горе — оно, наконец, водворяет тишину и приносит им счастье. Борис, не раздеваясь, спокойно храпит на кровати у своей беременной Маши. Женя наконец-то наслаждается покоем и богатством в обществе своего любовника, оказавшегося положительным, надёжным и по-своему чутким даже к её проблемам мужчиной. Обоим наконец хорошо, у обоих наконец мир, оказалось, надо всего-то совершить человеческое жертвоприношение.

Звягинцев объявляет открытую войну Достоевскому (впрочем, и Толстому с его алгоритмами существования счастливых и несчастных семей). Да, в конце он пытается ослабить чудовищность своего высказывания истериками в морге и финалом, в котором у героев и в новом браке всё не счастливо, но это уже обычное обывательское несчастье — не путать с инфернальной взаимной ненавистью Жени и Бориса. На слезинке ребёнка в звягинцевской вселенной можно выстроить и мир в душе, и приятную жизнь, и даже брейгелевский пейзаж за окном.

И в свете этого совсем другое значение приобретают звучащие в конце цитаты из российских телевизионных программ времён горячей фазы донбасской войны, ежедневных обстрелов Донецка, дебальцевской операции. Как правило, критики не вслушивались в смысл того, что говорится в этих отрывках, воспринимая их как фон эпохи или как издевательство над «путинской пропагандой».

Между тем, в фильме Звягинцева звучат вполне определённые сюжеты, где рассказывается об артобстрелах городов, гибели людей, которых снаряд застал в очереди, о народе, измученном жестокостью неконвенциональной войны, которую ведёт враг. По сути, речь идёт о геноциде, сочувствие жертвам которого было важнейшей составляющей моральной и политической мобилизации российского общества в 2014–2015 годах. Тема детских страданий, образ «Горловской Мадонны» Кристины являются чрезвычайно важными во всех «донбасских» высказываниях, катастрофически подрывая всю проукраинскую апологетику, превращавшуюся в защиту детоубийц. Одна раздражённая либеральная дама стяжала себе тогда некоторую скоротечную известность фразой про «поорать насчёт деточек».

И вот вкрапления в финал фильма Звягинцева темы террора в Донбассе внезапно включают в этом длинном, вымученном, невозможно тёмном фильме яркий свет софитов — сразу становится понятно, о чём он и что хочет сказать. Перед нами сколь изощрённая, столь и наглая апология террора и детоубийства. «У вас самих родители своей нелюбовью замучили мальчика. Эта нелюбовь — продукт всей вашей системы. Как вы смеете после этого кого-то жалеть и возмущаться детскими смертями? Вы — лицемеры!».

По сути, перед нами неонацистский дискурс. «Какие жертвы Блокады, если у вас Сталин устроил Голодомор?», «Какие жертвы Освенцима, если у вас ГУЛАГ?», «Как вы смеете жалеть Таню Савичеву, если по указу 1935 года расстреливали детей?». Впрочем,

Звягинцеву удаётся переплюнуть неонацистов, так как те хотя бы противопоставляют систему — системе. Он же ухитряется выстроить апологию террора украинского государства и разоблачить «пропаганду» государства российского, воспользовавшись выдуманным им частным событием из жизни разводящейся пары.

Но эта апологетика путём отрицания нашего морального права на сочувствие — ещё полбеды. Хуже то, что она сочетается с отмеченным мною выше вторым планом — мол, ничего катастрофичного в детских жертвоприношениях нет, жизнь худо-бедно продолжается, человек такая скотина, что, выбросив ребенка-черновик, вполне может счастливо зажить дальше. Это не вполне соответствует правде жизни и совершенно не соответствует правде и смыслу искусства как преображающей человека духовной деятельности. В случае же «Нелюбви», через телевизионную рифму, это превращается в прямую апологию и даже подстрекательство карателей: «Не обращайте внимания на лицемеров. Не смущайтесь убивать детей. Перемелется, устаканится, всё будет нормально — не вы такие, жизнь такая».

Признаться, такого рода высказывание — это крутовато даже для «Оскара», где до сих пор побеждали фильмы о добре или хотя бы о зле, прикидывающемся добром. Если Звягинцев получит «Оскар», то приз впервые в истории получит Зло как таковое под девизом «с русскими так можно», при этом за авторством российского режиссёра.

Но Достоевский всё-таки останется непобедим. Нам будет представлена история о том, как бесы вырвались из ада и начали снимать кино про землю как про ад. Ад пуст, все бесы на натурных съёмках.

В округе четвертом

«Теснота»

Россия, 2017.

Режиссёр Кантемир Балагов.

Сценаристы: Антон Яруш, Кантемир Балагов

Время от времени в той или иной части нашей большой страны вызревает и даёт сочащиеся кровью бутоны мысль обойтись без русских. Что бывает, когда решаешь обойтись без русских, хорошо показывает фильм российского режиссера Кантемира Балагова «Теснота», в мае 2017 года получивший приз ФИПРЕССИ на Каннском фестивале. Балагов — ученик Александра Сокурова — решил рассказать о жизни своего родного Нальчика в 1998 году, когда вокруг были дефолт, реформы, бандитизм, нищета, а в ста с небольшим километрах полыхала незамирённая Чечня.

Получилось невыносимо длинно, нечётко, и утомительно. Дело не в том, что нам показываются неприятные события и неприязненные разговоры, а в той мутной манере, в которой они показываются. Никакой тесноты там нет и в помине. Напротив, как и у Сокурова, полупустой мир с редкими строениями и людьми, которые, впрочем, отдадим Балагову должное, и впрямь всё время друг другу мешают.

И все-таки я бы почти в принудительном порядке показал бы это кино всем гражданам России. Причём чем мучительней им будет смотреть — тем лучше.

Детям я бы этот фильм показал, чтобы они наглядно увидели, каким адом были 90-е годы, в которые их заманивают современные политические крысоловы. Просто посмотреть на быт, одежду, нравы, состояние улиц, возникающие угрозы…

Представителям нацменьшинств этот фильм наглядно разъяснит, как устроен мир без русских.

Среди героев фильма русских нет вообще. Действуют исключительно живущие в Нальчике евреи и кабардинцы. Центральная сюжетная линия — юношу из еврейской семьи похищают ради выкупа, община, даже несмотря на пламенную речь раввина, оказывается неспособна помочь с его выкупом. А семье, в конце концов, приходится перебраться… в деревню, к тётке в глушь, в заселённый русскими Воронеж, где всё-таки людей не похищают и террористы подальше.

Мы видим, как крах национального и государственного порядка ведёт и к краху цивилизации, к сползанию в родоплеменной строй, который совершенно неэффективен, не готов помочь в трудную минуту, но зато очень цепок. Одна из самых выразительных сцен фильма — воспользовавшись бедой героев, их богатый соплеменник пытается за полцены прикупить их автомастерскую…

Поскольку в роли жертвы выступают не русские, а евреи, Балагов сумел избежать негласного запрета на показ выдавливания «русского и русскоязычного» населения из северокавказских республик. Он продемонстрировал всю цепочку событий, которая уничтожает спокойную жизнь на территории родной страны людей, внезапно оказавшихся «чужаками», и вынуждает их перебираться в российский центр.

Русским зрителям я бы показывал, быть может, не весь фильм, но обязательно сцену, как кабардинская молодежь собирается перед видеомагнитофоном и сперва слушает любимого барда ичкерийских террористов Тимура Муцураева. Одно время он был популярен и у другой фракции тех же террористов — московской интеллигенции. Наш креативный класс обожал врубить что-нибудь про «Гелаевский спецназ» и «Двенадцать тысяч моджахедов». А потом та же молодёжь с интересом смотрит видео, как террористы перерезают глотки и отрезают головы русским солдатам Первой чеченской. Кто-то пытается возмутиться: «Нельзя резать людей как скот». Но на него набрасываются: «Ты что — за этих борщей?», русские якобы устроили «геноцид кабардинцев», а потому им надо отомстить.

Даже главная героиня фильма Илона возмущается только тогда, когда кто-то из гостей говорит про то, что «зря евреев не пустили на мыло». А пока речь идёт о нарезке русских — и она особо в дискуссию не лезет.

Не очень понятно, с какой внутренней субъективной целью Балагов это всё показал (бывают же сны «просто так»), но то, что он дал снимок той магмы, которая кипит под слоем пыли на Кавказе, — это несомненно. И на основе его фильма русским и как народу, и как движителю российской государственности следует сделать выводы весьма определённые и жёсткие. Мир без сильной власти в России, без русской культуры, русской силы и русского человеческого излучения, показанный Балаговым, слишком уж похож на ад. Причём отнюдь не первого круга…

Они сдавались за Лувр

«Франкофония»

Франция, Германия, Нидерланды, 2015.

Режиссёр и сценарист Александр Сокуров

Александр Сокуров — режиссёр экспортный, если не сказать — «экспатный». Его фильмы снимаются для европейских и американских кинофестивалей. Хотя в большинстве случаев дело ограничивается номинациями («Золотого Льва» Венеции Сокуров получил один раз — в 2011 году за «Фауста», а «Золотую пальмовую ветвь» Канн — ни разу), это даёт режиссёру достаточный статус «внутреннего иностранца», чтобы требовать от России «вернуть острова принадлежащие японскому народу», или призывать «не вмешиваться в дела Украины».

Однако в «Франкофонии» Сокуров зачем-то решил показать Европе саму Европу, да ещё и напомнить о старых грехах. А потому — предсказуемо провалился.

От Сокурова ожидался оригинальный фильм-экскурсия по Лувру, наподобие действительно удачного «Русского ковчега», посвящённого Эрмитажу. Вместо этого на зрителя обрушиваются без малого полтора часа какофонии: обрывочные и перепутанные сведения по истории великого музея переплетаются с историей катастрофы голландского сухогруза, везущего музейные коллекции за океан. По залам Лувра бегают, выкрикивая бессвязные фразы, символ Французской Республики Марианна и император Наполеон — выглядит всё это как дешёвая низкобюджетная пародия на голливудскую «Ночь в музее».

Монолог самого Сокурова построен так, что режиссёр кажется плавающим у доски двоечником. Он непрерывно повторяет слова, как люди, которые не знают что сказать: «Боже, боже. Что? Что? Лувр! Лувр!». Дальше следует какая-нибудь банальность, историческая ошибка или паясничание, вроде обращения к фото мёртвого Льва Толстого: «Спит. Просыпайтесь!». Весь фильм русского зрителя будет съедать чувство неудобства за так позорящегося перед французами соотечественника.

Единственной связной линией «Франкофонии» является история Лувра в оккупированном Париже, когда французский бюрократ (но отнюдь не искусствовед) Жак Жежар и немецкий граф и профессиональный музейный хранитель Франц Вольф Меттерних защищали от разграбления коллекции величайшего музея.

История эта изложена Сокуровым настолько путано, что её смысл от зрителя, скорее всего, ускользнёт. Навидавшись в годы Первой мировой войны чудовищных картин разрушенных памятников на оккупированной немцами территории Франции и Бельгии (расстрелянный собор в Реймсе, сожжённая Лувенская библиотека, взорванный донжон замка Шато де Куси), Меттерних твердо решил впредь такого не допустить и поэтому истово делал карьеру в нацистской партии, чтобы добиться крупных музейных постов.

В годы Второй мировой войны возглавляемая им организация следила за выполнением немцами соглашений об охране памятников, и главным смелым поступком Меттерниха стало то, что он, вопреки прямому распоряжению Гитлера, не допустил возвращения в Лувр его коллекции, укрытой в начале войны в замках долины Луары на территории формально независимого коллаборационистского «Французского государства» маршала Петэна со столицей в Виши. Тем самым Меттерних не подпустил к сокровищам Лувра ни нацистского идеолога Розенберга с его идеей «Музея фюрера», ни «коллекционера» Геринга, желавшего полакомиться трофеями. До конца войны шедевры так и остались в самой тихой части Франции, вдали от политических бурь и боевых действий, за что французы немецкому графу, безусловно, обязаны.

Сокуров превращает эту историю о человеческой порядочности и долге искусствоведа в какой-то странный гимн французскому капитулянтству и коллаборационизму. Не поймёшь — серьёзно это режиссёр или с сарказмом, но получается, что незачем было французам сопротивляться, так как это стоило бы разрушений и утраты памятников архитектуры и культуры. В конечном счёте, спрашивает Сокуров, «что такое Франция без Лувра?». Лувр важнее Франции, а значит, надо было сдать Париж немцам, чтобы его красоты не пострадали.

Этот аргумент в годы Второй мировой звучал не раз и не два. Проиграв войну в результате блицкрига, драться за свою столицу французы и в самом деле не собирались, боясь разрушений. Галльский дух, надломленный тяжелейшей борьбой 1914–1918 годов оказался не готов к новой битве, в отличие от духа жаждавших реванша тевтонов. Тем более что с немцами оказалось несложно договориться: Гитлер желал лишь почётного покорения Франции, а не её уничтожения.

Сокуров справедливо напоминает, что так повезло не всем народам. Войну в России гитлеровцы вели под лозунгом фельдмаршала Рейхенау: «Никакие культурные ценности на Востоке не имеют значения». Но с трагедии русских музеев и усадеб — взорванных, разграбленных и сожжённых — режиссёр переводит разговор на ужасы Ленинградской блокады, а настойчиво показываемое фото Сталина должно навести на заезженную нашими либералами мысль, что надо было сдать город и в жертвах блокады виноват диктатор с длинными усами, а не с короткими.

Достаточно было показать разрушенный Петергоф, расстрелянные фрески церкви Спаса на Нередице, подожжённую Ясную Поляну. Одна история величественного археологического музея в Керчи на развалинах древнего Пантикапея заслуживает целого трагического фильма. Это своеобразный символ отношения Запада к культурным ценностям России. Первый раз керченский музей был разграблен в годы Крымской войны, а его экспонаты вывезены в Британский музей. Во время Великой Отечественной войны здание музея разрушено, экспонаты — бесценные памятники греческой, скифской, сарматской культуры — практически полностью утрачены.

И вот — новая беда. В дни Воссоединения часть сокровищ крымских музеев была на выставке в Голландии и оказалась задержана там, так как Киев требует передачи экспонатов себе, ссылаясь на мнимый «национальный суверенитет» над Крымом. Директор заповедника Татьяна Умрихина чуть не плачет, показывая фото страшной утраты — греческой скульптуры «Змееногой богини», одного из немногих сохранившихся старых экспонатов музея. Об этой трагедии ограбляемых крымских музеев Александр Сокуров, немало поскакавший в пользу майданных мародёров, конечно, рассказывать не станет.

Что остаётся в сухом остатке от этого неудачно сделанного и приправленного изрядной долей лицемерия фильма? Прежде всего, это преломившаяся в мозгу российского экспортного режиссёра популярная в Европе идея: мы неприкосновенны, мы особенные, потому что Европа есть средоточие мировой культуры. Это вашу Горловку можно расстреливать артиллерией, поскольку там бетонные коробки. Это по вашему Эрмитажу можно бить из гаубиц, ведь ваша культура вторична по сравнению с европейской (на чём настаивал маркиз в сокуровском «Русском ковчеге»). А нас не тронь — у нас Рим, Лувр и едва ли не каждый сантиметр нашей почвы — памятник.

На русских это и впрямь производит впечатление. Не случайно в Потсдаме бережно хранят и с намёком показывают посетителям одно-единственное граффити русского офицера, выцарапанное на окне. Вот, мол, каковы русские варвары — мы им Петергоф взорвали, а они нам за это на окне расписались. Как они посмели?

Но в Европу уже пришли другие. Те, кого памятниками тысячелетий не прошибешь. Долго и с чувством показывая ассирийских крылатых быков в Лувре, Сокуров ни словом не упомянул о том, что случилось с их родичами в Ираке, на территории, контролируемой ИГИЛ. Новые варвары будут безжалостны и неумолимы, и если они однажды возьмут в свои руки Париж — никакого Лувра не станет. Поэтому капитулянтство ради культуры, проповедуемое Сокуровым, сущая глупость. Если европейцы хотят сохранить свою цивилизацию, нашу цивилизацию музеев и библиотек, придётся, отбросив всякую толерантность, сражаться до последнего. И отнюдь не против русских.

Измена «Родине»

«Родина»

Россия, 2015.

Режиссёр Павел Лунгин.

Сценаристы: Павел Лунгин, Михаил Шульман

Не секрет, что большинство российских копий западных сериалов представляют собой сто первую экранизацию анекдота о поручике Ржевском: «Господа, давайте коня в шампанском искупаем? — У нас же нет ни коня, ни шампанского. — Тогда давайте хоть кошку пивом обольём…». На сей раз в роли «коня в шампанском» оказался отличный американский сериал о буднях Империи Добра и её рядовых функционеров-црушников «Homeland». Кошку полили даже не пивом, а чем-то более кошачьим. «Родина» Павла Лунгина и Михаила Шульмана у всех, кто знаком с оригиналом, не вызывает ничего, кроме чувства стыдливой неловкости.

В самом копировании западного хайтека нет ничего плохого. Скажем, товарищ Сталин тоже велел скопировать американский бомбардировщик В-29 «Суперкрепость» под именем Ту-4, не меняя ничего. Но тогда действительно нужно не менять ни-че-го. Лунгин это требование провалил полностью.

Американский сержант Броуди — человек слишком себе на уме, с двойным-тройным-четверным дном. В российском сериале Владимир Машков, как и всегда, играет Владимира Машкова играющего Владимира Машкова. Ас разведки Саул Беренсон — невероятно хитроумный еврей, шпион старой школы, не могущий адаптироваться к миру, где американцы не плетут заговоры, а тупо убивают противников, превратился в простодушного дядечку из «Лумумбы» (Сергей Маковецкий). Жены Броуди, великолепно сыгранной Мореной Баккарин, в исполнении Марии Мироновой просто не существует — это пустота, заполняющая собой минуты нашего времени.

Но основной провал «Родины» — главная женская роль. Агент ЦРУ Кэрри Мэтисон в исполнении Клэр Дэйне — настоящая психопатка. Она возбуждённо вращает глазами, глупо ухмыляется, мечется в нарастающем психозе, не всегда знает, что сделает в следующий момент. Она реально одержима, патологически лжива, жестока и себялюбива. В четвёртом сезоне «Homeland» она будет даже раздумывать, не утопить ли своего ребенка, а потом, соблазнив афганского юношу, прицепит к нему чип, чтобы тот вывел на лидера талибов. Она готова нанести ракетный удар, уничтожив исламистов вместе со своим незадачливым любовником. Но вот невольный агент разоблачён, убит, и Кэрри без всякого зазрения совести оплакивает того, кого собиралась убить сама…

Напротив, Анна Зимина в исполнении Виктории Исаковой наверняка была пионервожатой, комсоргом, сдавала макулатуру и переводила бабушек через дорогу. Кроме того, у неё не биполярное расстройство, а частичный паралич мускулатуры лица — она всегда строгая, с плотно сжатыми губами и широко распахнутыми удивлёнными глазами. Что делает она в сюжете, где хороших людей нет и быть не может — совершенно непонятно. Переселите её, пожалуйста, в «Дюймовочку»!

Не менее анекдотично выглядит копирование сюжета и реалий. Герои «Homeland» работают в ЦРУ, могущественнейшей спецслужбе планеты, и авторы стараются воспроизвести атмосферу Ленгли со всем старанием. Но где же трудятся герои «Родины»? Перед нами анонимная спецслужба, мало похожая на ФСБ, а вместо Лубянки герои арендуют какой-то бетонный склад. Американский сериал довольно отчётливо исламофобский — в России, разумеется, такое невозможно, и в итоге получается иная крайность: вместо мечети в центре Вашингтона у нас убегающий снайпер захватывает… подвал с таджикскими гастарбайтерами. Двое из них гибнут от случайных пуль, что грозит международным скандалом и вызывает шум в прессе. Это в Москве-то 1999-го…

Кстати, никаких признаков судьбоносного года в сериале нет и в помине. В стране, напомню, в тот момент не просто предстоят выборы, а идёт жестокая борьба между ельцинской «семьей» и блоком Лужкова-Примакова, широко празднуется пушкинский юбилей, басаевцы вторгаются в Дагестан, потом происходят взрывы в Москве, вновь начинается операция в Чечне. Путин становится премьером.

В «Родине» вместо этого пронырливый негодяй — секретарь Совбеза, сотрудничавший с террористами — пытается на патриотической риторике стать президентом, для чего за год (как считалось летом 1999-го) объявляет о выдвижении в президенты, созвав митинг на Красной площади, а при угрозе теракта эвакуируется в мавзолей, который Машков, «играющий Машкова», едва не взрывает.

Перед нами вульгарная самопародия Лунгина, решившего тряхнуть стилистикой фильма «Олигарх». Ключевое преступление — детоубийство, развязывающее спираль насилия, — происходит потому, что коррумпированному чиновнику надо спрятать следы своей торговли с террористами. А дальше Лунгин повторяет вечные штампы нашей либеральной интеллигенции: в Кремле сидят продажные сволочи, прячущиеся за патриотизмом и обделывающие тёмные делишки, а верить можно только людям с хорошими интеллигентными лицами. В то время как мораль «Homeland» состоит в том, что верить нельзя вообще никому и никогда.

Американский сериал действительно заслуживает внимания — благодаря тем жутковатым проблемам, которые ставит. Два мира — две системы. В одном, мире демократии, в небе парят американские беспилотники, готовые уничтожить кого угодно, в другом, мире тоталитаризма и диктатуры, представленном Ираном и Россией, американцы возможности убивать не имеют. Герои сериала борются за расширение сферы демократии и уменьшение неконтролируемой дронами зоны, попутно отвечая на сложные этические вопросы: можно ли уничтожить десятки детей ради ликвидации одного террориста, надо ли разоблачать того, кто дал приказ казнить детей, или же это выгодно только Аль-Каиде? Помучившись, американцы каждый раз отвечают себе: «Убивать можно, разоблачать не надо, средства мерзкие, но цель-то их оправдывает».

Другими словами, «Homeland» — это в меру критичное и язвительное «селфи» окровавленных клыков Империи Добра. Главный ужас в том, что сериальным цээрушникам не приходит в голову ставить под сомнение аксиомы, которые нам, не до конца придавленным американской Железной Пятой, представляются возмутительным абсурдом.

И здесь для «Родины» оказалась расставлена ловушка. С каждым сезоном (если бы копирование продолжилось, а оно не продолжилось) нарастал бы зазор между оригиналом и нашей с вами реальностью. Россия не расстреливает иностранных граждан с беспилотников, не свергает чужие правительства, не организует убийства зарубежных чиновников. Тем более невозможно показать теракт, сносящий половину здания на Лубянке, а слова «существует заговор с целью убийства депутата Госдумы», звучат, мягко говоря, не ужасающе.

Проблемы страны, ведущей борьбу за свободу от оков, наложенных на нас мировым гегемоном, очень сильно отличаются от проблем самого гегемона. Перенос тут попросту невозможен. «Homeland» ограниченно критикует некоторые аспекты поведения утратившей берега супердержавы. Именно американский беспредел превращает Эдварда Сноудена в героя всего человечества. И напротив, «русский Сноуден», который сдал бы наши секреты американцам, был бы обычным иудой на службе у глобального жандарма. Перенос сериальной критики с США на Россию будет обычной изменой. Изменой Родине. А без настоящего критицизма этот сюжет смысла не имеет.

Центавриан бой, уеду с тобой

«Притяжение»

Россия, 2017.

Режиссёр Фёдор Бондарчук.

Сценаристы: Андрей Золотарёв, Олег Маловичко, Ольга Ларионова

В первые полчаса фильм Фёдора Бондарчука «Притяжение» кажется рекламным роликом Минобороны, не слишком ладно склеенным с подростковой мелодрамой.

Красиво взлетают истребители с «Адмирала Кузнецова», несутся по Фрунзенской набережной бронеавтомобили «Тигр», «вежливые люди» охраняют периметр зоны вокруг рухнувшего инопланетного звездолёта… Кажется, задача ленты — сформировать чувство гордости за родную армию. Но ничего подобного. Один из основных посылов вполне открыто проговаривается главной героиней: ПВО, ПРО, все способы самозащиты мощного суверенного государства — зло, ибо ненароком можно сбить пришельцев и устроить катастрофу в столичном Чертанове.

Для этого, конечно, пришлось пойти на некоторое искажение: никто ведь не отдал бы приказ поразить НЛО там, где возможно падение столь массивного объекта на главный город страны. Его бы сопроводили до глухой таёжной или степной зоны. Но кого интересуют такие мелочи, когда надо вбить в подсознание мысль: чужаков в собственном небе трогать нельзя.

Вторая мысль, пожалуй, центральная в картине: свою землю защищают только варвары, дикари и конченые дегенераты, каковыми и показаны жители Чертанова, особенно молодёжь из охотящейся на инопланетян банды. Главный антигерой выставлен форменным мерзавцем — он и хулиган, и русский националист, и разжигатель межзвёздной розни, и подстрекатель массовых беспорядков, и ревнивец-отелло, и, наконец, кровавый убийца. К тому же обрядился в инопланетный костюм, украденный у чужаков, с которыми вроде бы борется.

Бондарчук очень старается, чтобы носитель лозунга «земля — землянам» и его политически актуальных аллюзий к концу фильма выглядел максимально отвратительно. То ли дело симпатичный пришелец, похожий на южного гостя и легко растопивший сердце местной красотки.

По сути, в фильме взята вся мифология скинхедских банд начала нулевых касательно «чернильниц» — девушек, встречающихся с иностранцами, — и попросту вывернута наизнанку. Вместо «минуса» поставлен «плюс» и наоборот. Вот и вся «миграционная проблема», с которой пытается поиграть режиссёр. Бондарчук ещё со «Сталинграда» неравнодушен к теме «в постели с врагом». Отечественная красавица открывает своё сердце и прочие прелести чужаку, чтобы через национальную измену познать, что тот вовсе не враг, а живой хороший человек, ему даже вкус горчицы не нравится. В итоге за нелюбовь к горчице девушка предаёт и отца, и родину.

Схожий приём многократно использован Эдуардом Тополем в его социально-порнографических новеллах: когда все русские мужчины вокруг отвратительны и мерзостны, легко соглашаешься, что прекрасная русская женщина должна принадлежать «чужаку». Впрочем, приём этот, в свою очередь, заимствован из иноземных шпионских фильмов, где белокурая девица, прибывшая «из России с любовью», обязательно должна отдать сердце агенту Бонду, так как её русское окружение состоит из гоблинов и орков.

Крик самозваной Джульетты: «Они лучше нас» — главный месседж картины Бондарчука, который должны усвоить тинейджеры. Так и ждёшь, что откуда-то из громкоговорителя раздастся песня: «Центавриан бой, уеду с тобой, уеду с тобой — Москва, прощай».

Уничтожение нации через перевербовку женщины, хранительницы рода и семьи, — такая классика пропаганды на территории врага, что просто поражаешься топорности фабулы. Особенно показательна в этом смысле прямая антихристианская долбёжка: «Раньше мы с мамой верили в ангелов-хранителей, но потом она умерла, никто нам не помог, и я поняла, что там никого нет». На фоне данной предыстории явление соблазнительного инопланетянина понимается как метафизическое. Это уже не инопланетянин, а какой-то чёрт из Чертанова.

Начитанный зритель, естественно, поймёт, что «Притяжение» — скрытое продолжение «Обитаемого острова» того же Бондарчука. Корабль с прогрессором опять терпит крушение на населенной кошмарными дикарями планете. Только там аборигены через слово кроют друг дружку «массаракшами», а тут все твердят на русском языке про какую-то «свою землю». В «Притяжении» режиссёр пытается в некотором смысле переиграть проблематику Стругацких, а именно продолжения «Обитаемого острова» — повести «Жук в муравейнике».

Авторы его мыслили как своего рода памфлет против спецслужбистской паранойи. Однако в интерпретации читателей ключевым героем цикла, напротив, оказался глава земной контрразведки Рудольф Сикорски (он же Странник). А его слова о том, что если где-то потянуло серой, он должен начать производство святой воды в промышленных масштабах, превратились в звонкий афоризм житейской мудрости.

Уже в «Обитаемом острове» Странник у Бондарчука изрядно поглупел. В «Притяжении» же автор вообще не оставляет шансов тем, кто хочет защищать Землю от нашествия. Они выродки и гопники, в то время как мудрое начальство в лице героев Меньшикова и Гармаша понимает, что лучше инопланетян не провоцировать, не трогать и «защищать периметр» даже ценой готовности применять оружие против сограждан. Очень заметно, что режиссёр старается потрафить начальству, похваливая этот чиновный разумный непатриотизм. Остаётся один вопрос: неужели начальству такого рода похвалы приятны?

Нельзя сказать, что «Притяжение» сделано плохо. Там есть эффектные сцены, живые диалоги, смешные шутки. Но только весь этот набор средств воздействия направлен на вдалбливание простой морали:

Земля не для землян, а для чужаков, они выше нас, не ПВО нужна, а телесный контакт с пришельцами. В этом смысле фильм превращается в строгую антитезу «Дню независимости» Эммериха. Там отважные американцы — негр и еврей — под руководством молодого белого президента спасают мир от злобных инопланетян, выкачивающих из наших недр ресурсы. Тут злобные, невежественные и агрессивные русские сами навлекают на себя катастрофу, сбив НЛО, да ещё и недовольны тем, что чужаки выпивают их воду из кранов.

Если вспомнить, что, по словам режиссёра, на фильм он был вдохновлён событиями 2013 года в Бирюлёве, которые начались с того, что азербайджанец убил русского парня у подъезда, то получается, что Бондарчук со всей дури встаёт на сторону убийц. Впрочем, вписавшись до того за достопочтенные американские бомбардировщики и самолёты-разведчики. Прилетайте, ракеточки дорогие, бомбите наше Чертаново, всё равно все генетически ценные особи уже улетели оттуда на Альфу Центавра.

Не наш

«Крым»

Россия, 2017.

Режиссёр Алексей Пиманов.

Сценаристы: Алексей Пиманов, Владимир Брагин

На фильм «Крым» надо обязательно сходить, чтобы посмотреть как бюрократическая трусость, чиновничья политкорректность и официозное желание всем угодить выхолащивают рассказ о важнейшем событии нашей эпохи до звенящей пустоты, которая в наших обстоятельствах равна идеологической диверсии.

«Крым» очень красив по картинке, в нём качественные драки и боевые сцены, невероятно глупый, до чувства стыда за сценаристов, сюжет и исключительно вредная идеология.

Сюжет простой: девушка, свидомая украинка, снимающая кино о том, как древние укры выкопали Чёрное море и навалили крымские горы, и парень — бывший морпех из Севастополя, сын офицера украинской армии, знакомятся на Мангупе, у них вспыхивает любовь. Но тут начинается Майдан — девушка всеми фибрами души за собратьев майдановцев, парень скорее за «Беркут», но большую часть фильма он гоняется за девушкой, а его бьют, бьют, бьют, так что возникает вопрос: он точно морпехом был, а не военным скрипачом? В конечном счёте девицу захватывают в заложники, чтобы герой провёл к отцу майданных террористов, и они смогли захватить расчёт ПВО и запустить ракету в российский самолёт, но тут приходит наш спецназ и всех спасает. Мораль, видимо, проста: незачем хорошему парню связываться с гарными киевскими дивчинами, пьющими водку с салом и скандирующими «Слава Украине!» и «Свобода!».

Лучшие сцены в этом фильме — боевые. Зачистка флотским спецназом бандеровцев-террористов, зачем-то укрывшихся на балаклавской базе подводных лодок, и взятие тем же спецназом объектов ПВО. Очень красочно показаны виды Крыма и Севастополя, прямо сердце замирает. Но вот только они рассчитаны на того, кто в Крыму не бывал.

Начинается всё с того, что героиня сидит на мангупской скале в таком месте, где это смертельно опасно для жизни — попросту снесёт ветром. Потом герой гоняет на уазике со скоростью, которая на мангупской дороге совершенно исключена, если хочешь остаться в живых. Колонна российской военной техники идёт мимо Форосской церкви на Байдарский перевал. Зачем по горному серпантину перегонять войска с ЮБК в Севастополь, где и так российских войск завались?

Всё это было бы простительно, если бы фильм исполнял главную задачу — донести художественными средствами идеологию воссоединения, выраженную в словах Владимира Путина о том, что Крым вернулся в родную гавань. Но, увы, идеологически — это полный провал.

Фильм Алексея Пиманова был поддержан Министерством обороны, Министерством культуры, Фондом кино, аппаратом полпреда, правительствами Крыма и Севастополя и должен был воспеть воссоединение Крыма с Россией. Однако создатели сразу же столкнулись с тем, что им практически ничего нельзя…

Нельзя употреблять слово «русские». Ни одного раза это слово не прозвучало. Ну, нет такой национальности ни в Крыму, ни в России.

Нельзя рассказывать о том, что два десятилетия кряду русские в Севастополе и Крыму вели ожесточённую борьбу за русский язык и мечтали о воссоединении с Россией, а своё пребывание в составе Украины считали нелегитимным.

Нельзя показывать Чалого, Поклонскую, Аксёнова и прочих героев Русской Весны, так как из начальства кому-то не нравится Чалый, кому-то Поклонская, кому-то Аксёнов, а кто-то хочет видеть героем только самого себя.

Нельзя показывать массовый митинг на площади Нахимова, куда, взяв российские триколоры, вышел почти весь город, — российских флагов в фильме вообще почти нет.

Даже георгиевскую ленточку — и ту близко показывать нельзя, могут обидеться наши украинские партнёры.

Нельзя обижать крымских татар, напоминая об ожесточённых столкновениях на площади перед Верховным Советом Крыма, которые прекратились только после того как пришли вежливые люди.

Вежливость вежливых людей показывать нельзя. Ни единой сцены того, как наших солдат окружают радостные крымчане, дарят цветы, фотографируются. Никакого намека на «спасибо, что я больше не ют».

И украинский язык обижать нельзя, поэтому мова звучит в кадре только один раз. А все герои, включая майдановцев-провокаторов, изъясняются на чистейшем мхатовском наречии.

В результате всех этих умолчаний, изъятий и самоцензуры получился фильм о том, как «российская оккупация Крыма» спасла его жителей от войны хороших украинцев из Симферополя с плохими украинцами с Майдана.

Насчет «оккупации» вы не ослышались. Нет никаких признаков того, что российские войска действуют как освободители, нет никаких выражений радости при их встрече. Вообще, из действия фильма «Крым» совершенно невозможно понять, что русскую армию в Крыму ждали и на неё надеялись. Когда герой видит входящие в Севастополь русские БМП, он не кричит «Наши!», он кричит: «Это свои!». Он не радуется тому, что Крым вернулся в родную гавань, он доволен тем, что теперь не придут майдановцы и не будут его в очередной раз бить.

Единственный серьёзный идеологический спор, который происходит между главными героем и героиней, сводится к тому, что она полагает, что на Майдане ребята погибли за свободу, а в ответ герой начинает ностальгировать по тому, как всё хорошо было до Майдана, так сказать, при Януковиче.

Поскольку с «нашей» стороны раковой опухолью разрастается идейная пустота, то на этом фоне украинские майдановцы начинают выглядеть почти убедительно. Порой закрадывается сомнение — а не любуются ли создатели фильма ими? Красиво играет пианист в балаклаве, которому затем прострелит голову снайпер. Главная героиня, несмотря на майдан головного мозга, — смелая, находчивая, влюблённая и готовая ради любви на подвиги. Она кричит свои идеологические кричалки за Украину, а герою нечего ей ответить, потому что создатели фильма заклеили ему рот скотчем из позорных умолчаний.

Украинские персонажи «Крыма» — и злодеи, и не очень — имеют свои цели и убеждения. У русских героев мотивация сводится к блеянию «лишь бы не было войны». И «Крым» превращается тем самым в натуральную агитку за Майдан.

Главная политическая задача фильма — это, пожалуй, внушить мысль о том, что российским и украинским военным неправильно стрелять друг друга, что войны могут хотеть только провокаторы. Мысль, конечно, справедливая, но запоздалая на три года — после бесчисленных преступлений в Донбассе (на то, что произойдёт там, в фильме нет и полнамёка) понятно, что при любом развитии событий значительная часть украинских военных, на руках которых кровь донецких и горловских детей, будет стрелять в кого угодно, хоть в неньку, хоть в мамку. Другие давно уже со службы ушли.

А главное: зачем этот фильм о необходимости капитуляции украинской армии показывать в российских кинотеатрах? Зачем нашего зрителя загонять на премьеру фильма, в котором вместо мысли «Крым наш» довольно последовательно проводится мысль, что Крым ничей и что лучше всего ему было до Майдана?

По счастью, ещё есть люди, которые помнят уникальную атмосферу Русской Весны (потом чиновники её из своей фирменной трусости переименовали в «крымскую»). Помнят, как в Керчи сдирали украинские флаги перед администрацией. Как вся площадь Нахимова была в бело-сине-красных флагах, как люди собирались в народное ополчение и готовы были драться не за что-нибудь, а за право быть вместе с Россией. Военная операция вежливых людей и последующий референдум не были бы, конечно, возможны, если бы не этот массовый страстный порыв русских людей к своей родине — России.

Представлять дело так, что российская армия едва ли не взяла подержать полуостров, пока дерутся две группы украинцев, — это идеологический и пропагандистский провал, особенно недопустимый в фильме, который и так назовут «российской пропагандой». Пропаганда и впрямь получилась. Но отнюдь не российская.

«Основано на реальных событиях» — зазывает нас трейлер. И это правда. Не имеющий никакого отношения к историческим фактам, фильм «Крым» основан на одном реальном событии: попытке части российских элит заставить нас забыть, как всё было на самом деле.

Газовая камера для селфи

«Аустерлиц»

Германия, 2016.

Режиссёр и сценарист Сергей Лозница

Проживающий в Германии украинский режиссёр белорусского происхождения Сергей Лозница известен прежде всего двухчасовым пропагандистским фильмом «Майдан». Снятая преимущественно со статической камеры толпа — перемещается, спит в грязных палатках, пьёт чаёк с печеньками, сталкивается с «Беркутом», распевает «Ще не вмерла…».

Потом победившие герои Лозницы разъехались по Юго-востоку, чтобы жечь живьём «вату» в Одессе, расстреливать детские сады и школы в Донбассе, насиловать и убивать в Мариуполе, грабить дома в Краматорске и в конечном счёте расплачиваться головой за свои деяния под Иловайском и в донецком аэропорту.

«Каратели? Какие каратели? Никаких карателей нет! — говорит Лозница в многочисленных интервью. — Это патриоты Украины, а россияне им завидуют — они рабы своего царя и думали, что украинцы будут их рабами».

Есть что-то невероятно ироничное в том, что именно этот режиссёр изготовил документальный фильм про нацистские фабрики смерти, приуроченный к Международному дню освобождения узников фашистских концлагерей, отмечаемому 11 апреля. «После Освенцима невозможно писать стихи», — утверждал 70 лет назад Теодор Адорно. Зато после Одессы можно спокойно и без фантомных болей утраченной совести снимать про Освенцим — вступил в «диалог» Лозница.

Картина называется «Аустерлиц» — это должно нам намекнуть, что речь идёт об обобщенном нацистском концлагере. Но использование наименования места известной битвы Наполеона выглядит глупой и неуклюжей шуткой, пародией на Аушвиц. Что бы ни утверждали пресс-релизы, говорящие «о съёмках во многих лагерях», в подавляющем большинстве эпизодов легко узнаётся лишь один — Заксенхаузен, его надпись Arbeit macht frei на воротах, его памятники, тюремные блоки и зона для уничтожения заключённых.

Выбор лагеря, конечно, не случаен. В Заксенхаузене, как отлично знает каждый украинский националист, несколько лет содержались лидеры ОУН Степан Бандера и Ярослав Стецько. Отправились они, впрочем, не в газовые камеры, а на волю, готовить агентов для абвера, засылаемых в тыл Красной армии. Так что труд их и в самом деле сделал свободными — нацисты не соврали.

В том же лагере содержались русские военнопленные, создавшие подпольную организацию во главе с генералом Зотовым, сын Сталина Яков Джугашвили, который здесь и погиб, знаменитый пастор-антифашист Нимеллер и многие другие. Никакого их присутствия в ленте не чувствуется. Вообще рассказа, истории в ней очень мало — в основном случайные куски из монологов туристических гидов, объясняющих, как в газовые камеры одновременно пускали и газ, и воду, чтобы ускорить смерть жертв, или про то, как в Освенциме отряд рабочих взорвал печь крематория.

Большая часть фильма Лозницы — это снятые опять же с одной точки передвижения экскурсантов: они фотографируют, хмурятся, смеются, жуют. Короче, ведут себя совершенно буднично. «Здесь бродят тысячи туристов, и все ищут „Макдоналдс“, чтоб пожрать», — как пел Сергей Калугин.

Ожидаемая реакция кинокритиков — что-то вроде возмущения людьми, которые не понимают, что нацистский концлагерь — место трагическое, святое, а не Диснейленд. Но на деле никаких оснований для подобных обвинений нет. Глупого и непристойного поведения, как у посетителя, позирующего для фото в позе подвешенного к пыточному столбу, очень мало. Народ в массе своей сдержан и занят обычными заботами. Он не виноват, что лагеря смерти превращены в туристические объекты, а обстановка далека от нагнетания ужаса и скорби.

В нашей Керчи в Аджимушкайских каменоломнях, где в 1942-м полгода держали осаду красноармейцы, создана атмосфера, пробирающая до дрожи: ты буквально чувствуешь боль каждой загубленной души. И если в Заксенхаузене подобного нет, то это просто провал тамошних музейщиков.

Тут невозможно сделать напрашивающиеся у граждан с шарманкой в голове выводы, наподобие такого: «А потом эти люди в шортах и с наушниками так же пойдут убивать евреев и гомосексуалистов, как убивали их предки в форме СС». Дальше должны следовать ламентации про «бойтесь равнодушных». Так сказать, развитие «религии вины», на которой строилась современная толерантность в Европе и которая привела её к стокгольмскому синдрому перед лицом терроризма. Ты виноват уж в том, что ты в коротких штанах.

Однако длина шорт или жвачка между зубов никак не указывают на маньяка-садиста или хотя бы на равнодушного. В Одессе убитые и убийцы родились в одной стране, до какого-то момента говорили на одном языке, были соседями. А потом вдруг гарные дивчины начали заливать в бутылки горючую смесь, а бойкие хлопцы — «патриоты Украины» — с помощью этих «коктейлей» сжигать заживо тех, кого обозначили как «вату», и радоваться в сетях «шашлыкам из колорадов». Между тем именно эти преступники для Лозницы — подлинные герои.

Сущность философии фашизма — именно в идее, что человек может утверждать своё величие, достоинство, статус через унижение, мучение, убийство себе подобного. Это прекрасно передано в «Иди и смотри» Элема Климова, это звучит, пусть и в несколько заглушённом риторикой виде, в «Обыкновенном фашизме». У Лозницы такого нет и быть не может. Его взгляд намеренно отстранен, он абсолютно ничего не рассказывает ни о нацистской системе человекоубийства, ни о нашем сегодняшнем её восприятии.

Бесспорно, Лозница как единомышленник современных Гиммлеров, эйхманов и гейдрихов — аваковых, парубиев, наливайченко — мог бы немало поведать о психологии массовых убийц и насильников. Но для этого ему бы пришлось развернуть камеру в другую сторону. На себя.

Часть IV. Что-то новое

Клиническая жизнь

«Аритмия»

Россия, 2017.

Режиссёр Борис Хлебников.

Сценаристы: Наталия Мещанинова, Борис Хлебников

Борис Хлебников — один из самых быстроразвивающихся наших режиссёров. Его предыдущий фильм «Долгая счастливая жизнь» о нелёгкой судьбе фермера, столкнувшегося с коррупцией, произволом и ленью, вызвал восторженные оценки как социальная драма, но как собственно кино признания не нашёл. Зато «Аритмия» встречает почти исключительно положительные отзывы от одобрения до восторга. Это удачный баланс острой социальной драмы, производственного кино о работе скорой помощи, романтической истории о любви и попытке развода — и просто очень хорошее кино.

Молодой врач скорой помощи Олег, отличный профессионал — человек невероятно компетентный, смелый, способный на риск ради спасения пациентов. И при этом Олег много пьет, порой бывает неадекватен с окружающими, что очень злит его жену Катю, тоже врача. На протяжении фильма пара пытается развестись.

Хлебникову удалось великолепно показать специфику работы скорой помощи, так что сами врачи выставили высший бал — тут и навязчивые бабушки с воображаемыми болями, и тупящие доктора в приёмном покое, игнорирующие признаки инфаркта, и сектанты, отказывающиеся переливать кровь своим близким, и опоздания на вызов, так что остаётся лишь констатировать смерть. А надо понимать, что, по мере реформаторского коллапса нашей медицины, врач скорой помощи становится тем врачом, с которым мы встречаемся чаще всего и от которого зависит всё больше и больше, так как случаи ему попадаются все более запущенные.

Из производственной драмы «Аритмия» перерастает в социальную, когда на подстанцию скорой помощи приходит новый начальник, бюрократ и ловчила, следующий принципу: пациент может умереть, главное, чтобы он умер не у нас на руках. Защитник индивидуального подхода, Олег, разумеется, оказывается с этой реформированной медициной в принципиальном конфликте. По так называемой «медицинской реформе», приводящей на деле лишь к коллапсу медицины, Хлебников проходится очень жёстко.

Романтическая мелодрама, в которую обёрнута производственная история, получилась очень милой — со стопроцентным узнаванием подробностей быта, эмоциональных порывов молодых людей, которым ещё жить и жить до тридцати, и в своих реакциях они порой сущие подростки. Правда, у меня создалось впечатление, что Хлебников почему-то показывает мир пяти, а то и десятилетней давности.

Моя главная претензия к фильму сводится к одному: так и не удалось сплести личную и профессиональную драму вместе, чем дальше, тем больше они расходятся. Хотя понятно, что в реальной жизни супруги-врачи не столько ссорились бы, сколько обсуждали происходящее у них на работе. А так создаётся впечатление, что сначала сочинили мелодраму, а потом решили вставить в неё эпизоды врачебной жизни, которые и вытягивают на себе фильм.

Разумеется, фильм есть за что упрекнуть, как это делает мой друг и коллега Дмитрий Ольшанский: «Хлебников очень точно показывает, что главное зло нынешней России — это вовсе не пародийные, специально предназначенные на экспорт упыри из „Левиафана“, а бодренькая, гладенькая и бесконечно равнодушная ко всему „оптимизация“.

И всё-таки это не Рио-де-Жанейро. Это „советский второй ряд“. Хлебников — и это для кино РФ 2017 года, конечно, большое достижение — делает среднюю бытовую картину из СССР какого-нибудь 1982 года. Кино, которое смотришь с удовольствием, без желания выключить и проклинать, — но в котором трагически не хватает буквально всего. Сценариста. Оператора. Музыки хорошей…

Да и просто — плотности, яркости, насыщенности кадра и эпизода. И на уровне первого ряда в СССР, и уж тем более в Голливуде — всё это нужно было бы переписывать и переделывать много раз… Нет ни одной сцены, которая запоминается как картинка. Нет Ярославля как образа, хотя он всё время присутствует на экране. Не доведён до ума и не раскрыт как следует ни один второстепенный герой. Словом, это всё мило и хорошо, но не очень. И тем не менее, это действительно живое русское кино, а не „Звягинцев“ — и уже за это можно большое спасибо сказать».

Это по-своему справедливо, но тактически неверно. «Аритмия» хороша именно атмосферой дипломной вгиковской короткометражки, и если бы Хлебников начал её «улучшать», а равномерное улучшение, конечно же, не получилось бы, то целостность и единство уровня были бы разрушены, отовсюду торчала бы арматура, тут красивость, а тут прям лужа. Выдержать единый, пусть и бедноватый, общий уровень и эмоционально зацепить зрителя (в сцене с девочкой, которую ударило током — до слёз) — это серьёзное достижение.

Но главное в «Аритмии» — это невероятно мощный заряд оптимизма, который получаешь от такой, казалось бы, не оптимистичной темы как балансирование на грани жизни и смерти. У зрителя забрезжит надежда, что всё-таки в твоей жизни появится ангел с оранжевым чемоданчиком и не даст тебе скончать живот свой до срока. При этом, увидев такой фильм, ты проникаешься верой в то, что даже если представший пред тобой врач скорой выглядит не как ангел, это ещё не значит, что у него не золотые руки. Это и в самом деле тот случай, когда не следует встречать по одёжке и внешности.

Ещё более важно, что этот фильм укрепляет чувство собственного достоинства наших врачей, внушает молодым людям мысль, что, несмотря на скудость зарплат, перегрузки и тяжёлый быт, это профессия, которая может реально стать смыслом жизни, что в этом нелёгком труде ты реализуешь себя как человека вполне.

В этом смысле «Аритмия», до некоторой степени, анти-«Доктор Хаус». Герой Хью Лори, Шерлок Холмс медицины, отчасти демобилизовал и парализовал нашего врача. Во-первых, сразу становилось понятно, что он гений, а ты ничтожество, а во-вторых, каждый российский врач понимал, что такой совершенной клиники, техники анализов и большой дружной команды у него не будет никогда. Закономерно возникал соблазн самовыноса из профессии.

И вот появление Олега — нового, нашего героя — в каком-то смысле переключило тумблер. Олег, безусловно, герой — кино на то и кино, чтобы создавать и задавать образ героя. Но почувствовать себя лучше его не так уж и сложно — достаточно мыться почаще и употреблять поменьше. Он не расследует запутанные случаи, он принимает профессиональные решения в экстремальной ситуации, иной раз — весьма рискованные и объективно спорные (мы ведь так и не знаем, спасло девочку его решение надрезать ей грудную клетку, или погубило). А значит, и тут каждый врач сможет сказать: здесь я сделал бы лучше. Возникает то здоровое чувство соревнования, которое мобилизует лучшее в каждом профессионале.

Так фильм Хлебникова выполняет исключительно важную для любого кино миссию мобилизации добра.

Невесомость

«Салют-7»

Россия, 2017.

Режиссёр Клим Шипенко.

Сценаристы: Наталья Меркулова, Алексей Самолётов, Клим Шипенко, Алексей Чупов

В полном горьких разочарований 2017-м киногоду, когда картины, раз за разом, оказываются хуже собственных трейлеров, «Салют-7» вполне мог бы взять слоган «Наш фильм, за который не стыдно». Нравится кому или нет, но перед нами наконец-то мощный космический блокбастер с красивой картинкой, пробирающим до дрожи непредсказуемым сюжетом, игрой на эмоциях зрителя и, как это ни парадоксально, практически свободный от затопившей наши экраны советской ностальгии. Последнее, впрочем, не удивительно: события развиваются в 1985 году, в эпоху начинающейся перестройки и вовсю разошедшейся антиалкогольной кампании. Большинство из нас эту эпоху отлично помнит и никакой ностальгии не испытывает.

Единственное, что может повредить «Салюту-7», — это заявка «на основе реальных событий», как бы превращающая отличное фантастическое кино в документальную драму. Конкурент, отодвинувший «Салют» на осень, — «Время первых», был тепло принят критиками, но неожиданно слабо выступил в прокате. Люди слушали рекомендации посмотреть историкопатриотический фильм, но шли и шли на «Форсаж» с его тупым сюжетом, зато крутыми спецэффектами. Не исключено, что прекрасному фильму повредила как раз документальная предсказуемость. Зачем смотреть то, о чём можно прочесть в «Википедии»?

Если причина, по которой «Время первых» не зацепило, была и впрямь в этом, то «Салюту» гарантирован гораздо больший успех. Это не воспроизведение документов, а обыгрывание их, порой на грани хулиганства, и не картина былого общества, а драма о людях, отчаянно борющихся за жизнь и честь. Ничего «документального» в картине нет, кроме общей канвы: в феврале 1985 года прервалась связь с советской космической станцией «Салют-7». Наша долговременная опора в космосе превратилась в неуправляемый и непроницаемый объект на орбите, поддающийся лишь внешнему визуальному наблюдению. Возникла опасность — во-первых, что, к международному скандалу, станция рухнет на Землю, причём не в океан, а на сушу, как это произошло с грохнувшейся в Австралии единственной американской космической станцией «Скайлэб» в 1979-м. Да и просто потерять станцию, на которую уже запланирована обширная исследовательская программа, было обидно.

К станции отправился экипаж «Союза Т-13» с настоящим асом нашей космонавтики Владимиром Джанибековым и выдающимся инженером Виктором Савиных. За три месяца ударного труда разобрались с множеством внештатных ситуаций и привели замёрзшую станцию в работоспособное состояние. Подробности космических приключений переданы Виктором Савиных в его замечательной книге «Записки с мёртвой станции».

Книга представляет собой коллаж из воспоминаний, ведшихся Савиных на станции дневников и записей переговоров с Землёй. Она рассказывает и о трудной, но радостной работе по реанимации станции, и о том несчастливом стечении обстоятельств, которое обессмыслило значительную часть этой работы: прибывший в составе следующей экспедиции на место Джанибекова космонавт Васюнин постеснялся признаться врачам в заболевании мочеполовой системы и тяжело заболел на орбите — экспедиция превратилась в настоящий ад, не помогали ни антибиотики, ни экстрасенсы, и в итоге, программа была досрочно свёрнута (с тех пор у космонавтов в обязательном порядке берут сок из простаты — «пробу Васюнина»).

Однако экранизировать записки Савиных «в лоб», с учётом тех ожиданий, которые связывает зритель с космическими блокбастерами, где всё время что-нибудь ломается, взрывается, разлетается, — было нереально. Ну как ты передашь несколько недель борьбы за то, чтобы на орбите появился горячий чай? Или отогревание ног банками консервов, подогретыми к ужину?

«Прошло 10 дней со дня старта. Объём проблем оказался большим. Не только система энергопитания беспокоила нас, но и температуры элементов конструкции, оказавшиеся вблизи нуля и ниже. Вода на станции замёрзла, система водоснабжения „Родник“ — не работает.

По оценкам специалистов, для разогрева воды необходимо от нескольких дней до месяца. Запас воды на корабле был на восемь суток, то есть должен был кончиться 14 июня. Даже если использовать воду из неприкосновенного аварийного запаса корабля, ограничить норму потребления воды до минимума и обогреть две имевшиеся на станции небольшие переносные ёмкости с замёрзшей водой, её должно было хватить до 21 июня.

Сегодня у нас с Володей второй праздник на орбите. Мы установили исправную аппаратуру командной радиолинии, появились свет и тепло. Сегодня „пошла вода“! Начал таять лёд в системе „Родник“. Кризис был позади.

Работы по реанимации станции, в основном, выполнены. Нам дали два дня отдыха, конечно, относительно. Прибираемся, перекладываем всё с места на место. Вид внутри станции стал приличнее. До сих пор живём без горячей воды. Вчера выяснилось, что и основной блок раздачи и подогрева, который стоит в системе регенерации водного конденсата, не работоспособен. Разморозился. Не рассчитали наши учёные систему на температуру ниже нуля. Поэтому пустые пакеты от молока заливаем холодной водой и греем их у светильника „Киносвета“. Он тепла даёт мало, но молоко или кофе можно подогреть.

Сегодня впервые делали физкультуру. Пульс после нагрузки — невысокий, около 100. Попробовали бегать босиком по дорожке. Нормально. Ноги не болят.

Завтра начало новой трудовой недели.

Володя возится с электроникой, делает блоки питания к нашим „микроконцертам“, а то батареек хватает ненадолго. Магнитофон „Весна“ не работает. „Нива“ работает исправно. За эти два дня посмотрели кассеты из старых запасов. Изображение отличное. Вчера и сегодня появилась возможность посмотреть на Землю».

Всё это очень здорово, но хорошо для романа, а не для фильма.

То, что делали Джанибеков и Савиных на станции, напоминало работу завхозов-электротехников, борющихся, главным образом, с холодом, усталостью и чужой глупостью: «Думали: разгерметизация магистралей кислорода. Если это подтвердится, то немедленно — спуск… Оказалось, на Земле вместо поглотителя углекислого газа подключили регенератор, который необходим для получения кислорода после посадки. Досадная ошибка».

Что, пожалуй, зря, упустили авторы фильма — это возможность сравнения выносливости наших космонавтов с психозом, накрывшим американских астронавтов на «Сакайлэбе» 28 декабря 1973 года, когда, не выдержав нагрузки и в знак протеста против 16-часовой работы, они на сутки отключились от связи с землей. У Савиных фраза «потеряли счёт времени» является стандартной — «Земля» регулярно заставляет заработавшихся космонавтов сворачиваться и отправляться отдыхать.

Чтобы история спасения «Салюта» хорошо смотрелась в кино, необходимо было расставить маячки для зрительского внимания, неожиданные повороты сюжета, воспользоваться тем, что большинство не в курсе деталей миссии на станции, а потому каждый новый поворот будет чреват неожиданностями. И это удалось создателям «Салюта-7» блестяще. В целую драму превратилась стыковка с неуправляемой станцией. В будничную работу добавили короткие замыкания, взрывы, пожары, болезни, наконец, нехватку кислорода и героическую борьбу с повреждённым датчиком, который не даёт правильно развернуться солнечным батареям и наладить работу станции.

В строку пришлась даже абсурдная конспирологическая теория, что американцы якобы намеревались похитить «Салют» с орбиты, для чего включили в состав миссии очередного шаттла «Дискавери» знающего устройство «Салюта» француза Патрика Бодри (ну, а чтобы отомстить СССР за Афганистан, в ту же экспедицию включили ещё и саудовского принца — конспирологи врать не будут). Для «докудрамы» всерьёз использовать эту версию не приходится — «Дискавери» попросту не смог бы сесть с такой нагрузкой, а вот в фантастическом кино — ровно то, что нужно. Хотя с военными, рвущимися сбить станцию вместе с космонавтами, сценаристы всё же пережали: в вегетарианском 1985 году такой расклад уже был невероятен.

В финале фантастика перерастает в фантасмагорию, — вышедшие в открытый космос герои, у которых уже практически не остаётся кислорода, на последнем дыхании всё-таки побеждают технику и видят проплывающий мимо шаттл «Дискавери»; американцы, от которых ускользнула добыча, и русские, несмотря ни на что победившие, приветствуют друг друга на орбите.

«Салют-7» хорош неистощимостью создателей на выдумку новых и новых зрелищ, гэгов и умением нагнетать саспенс, порой даже на пустом месте. То тебя завораживает зрелище станции, наполненной зависшими в невесомости водяными каплями, то следует хулиганская сцена распития водки на троих с орбитальным тараканом, то завязывается внеземная потасовка, потому что заболевший Савиных в бреду пытается открыть шлюз в вакуум. Ожившая станция весело перемигиваясь с миром огнями, начинает играть «Арлекино».

Напряжение зрителя поддерживается накалённой атмосферой в ЦУПе — с рыданиями, швыряниями стульев и драками. Эстет сочтёт их излишне мелодраматичными и ненужно сентиментальными, но зритель до некоторой степени нуждается, чтобы ему подсказывали эмоции — и ЦУП с этой задачей отлично справляется. Если приключения выходят достаточно героическими, а шутки — смешными, то мелодрама получилась достаточно слезливой и при этом не пошлой.

Ещё это, в некотором смысле, поколенческий фильм. Мы привыкли воспринимать позднесоветских людей как деградантов со стаканом водки и пустыми глазами, которые, конечно, делали ракеты, но потеряли страну. Тема позднесоветской депрессии, так контрастирующей с недавним «временем первых», звучит в «Салюте» довольно остро. Но ещё ты видишь людей, для которых такие понятия, как честь, техническое мастерство, вызов соревнования, любовь к космосу и звёздам, — не пустой звук. Потеряли свой смысл не они, а система как целое. Они же, каждый на своём месте, были героями и делали что могли, и только благодаря их работе у нас сегодня остались огромные заделы на настоящее

«Салют-7» получился ещё и очень техничным фильмом о технике. В противоположность американской «Гравитации» его можно было бы назвать «Невесомость». Именно на полноценную имитацию работы в невесомости ушла основная часть съёмочного времени, так что некоторые американские кинокритики даже решили, что фильм реально снят в космосе. Невесомость же оказывается главным и грозным противником. В ней неуправляемо вращается мёртвая станция, в ней бесконтрольно плавают водяные капли, замыкая электроцепи. В невесомости, казалось бы, невозможно то, что не удалось даже на земле — кувалдой сбить повреждённый колпачок датчика, из-за которого станция не может развернуть солнечные батареи к свету… Однако чудо происходит.

В этом космосе Бог всё-таки на нашей стороне. Савиных в своей книге цитирует диалог, который, к сожалению, в фильм не вошёл. Джанибеков: «Ну, с Богом!»; Земля: «Не поняли, не слышим»; Савиных, Джанибеков (вместе): «С Богом!»; Земля: «Исторический момент».

Догнать и перепрыгнуть

«Движение вверх»

Россия, 2017.

Режиссёр Антон Мегердичев.

Сценаристы: Николай Куликов, Андрей Курейчик

«Движение вверх» — пожалуй, один из лучших фильмов о спорте, спортивной борьбе и спортивных достижениях, довольно неудачный фильм о Советском Союзе и жизни в нём и очень глубокий фильм о механике великих советских достижений, лежащих в основе советской ностальгии.

Олимпийский матч 1972 года показан с яркостью и яростностью финальной битвы какой-нибудь знаменитой фэнтезийной саги. Знатоки баскетбола могут, конечно, расходовать эрудицию и полемический пыл на обсуждение того, что «всё было совсем не так». Их право. Однако зритель, мало что в этой игре понимающий, как заворожённый, следит за драматичной борьбой на грани перехода в драку, за счётчиком на табло, за тактическими манёврами тренеров, больше напоминающими указания полководцев на полях сражений эпохи наполеоновских войн.

Любое спортивное состязание — это агон, напряжённая борьба, исключающая, однако, смерть проигравшего (вот что постигли греки с олимпиадами, и чего не понимали римляне со своей страстью к гладиаторским боям). А уж коллективные спортивные игры — это в чистом виде подражание сражению: нападение, оборона, тактика, манёвр, жертва, случайности и сила трения, приводящая в ничтожество величайшие замыслы.

Последнее — это то, чего не хватает шахматам, где практически всякое внешнее трение исключено, будучи заменено схваткой почти бесплотных умов, движущих абстрактные фигуры. Основная борьба шахматиста — борьба с самим собой, что показано в другом спортивном блокбастере — «Жертвуя пешкой» (в котором, впрочем, ухитрились неправильно положить шахматную доску).

Но реальная жизнь и борьба народов, как правило, ближе именно к хоккею, футболу и баскетболу. И «Движение вверх» как фильм-баталия определённо удался. Перед нами практически «Илиада», где шлемоблещущие герои сходятся в схватках. Создателям ленты удалось соединить документальную точность некоторых сцен, современную зрелищность (отступления от фактов в пользу которой вполне допустимы), борьбу тренерских замыслов, да ещё и забавный конферанс зрителей, смотрящих матч на стадионе и по телевидению.

Собственно, от фильма можно было бы оставить только этот шедевральный матч, снятый в самом начале работы над картиной, и он, пожалуй, сильно бы от этого выиграл, так как обрамляющая его история полна таких абсурдно-неточных допущений, странных пропагандистских вбросов и обычных сценарных несуразиц, что от желания покинуть зал удерживало только предзнание, что в конце концов будет великая и славная битва.

Но всё-таки невозможно закрыть глаза на то, что фильм совершенно провален по актёрской работе. Владимир Машков играет Владимира Машкова, играющего Владимира Машкова. Впрочем, его партнёр по «Протоколу фантом» Том Круз тоже играет последние 20 лет исключительно самого себя, так что не будем виноватить нашу звезду слишком сильно. Сергей Гармаш превратил главу Госкомспорта его золотой эпохи, пламенного комсомольца-шелепинца Сергея Павлова — пробивного, кипящего идеями энтузиаста, который пролоббировал и суперсерию с НХЛ, и Олимпиаду-80, — в какого-то ленивого и глуповатого советского барина-орангутанга.

Остальные актёры не дотягивают и до этого уровня, и порой создаётся впечатление, что перед нами и не актёры вовсе, а нанятые у проходной любители, только ещё и лишённые природной наивности. Их ухитряются переигрывать даже американские комики, изображающие гарлемских уличных баскетболистов. Слабая актёрская работа приводит к тому, что бесчисленные шероховатости и натянутости сценария вместо скрипов издают громкий треск, и за создателей фильма регулярно становится неудобно.

А сценарий и впрямь трещит. И дело не только в многочисленных исторических несоответствиях, порой весьма обидных для прототипов, когда пытающимся бежать на Запад русофобом предстаёт Модестас Паулаускас — капитан советской сборной (как следствие, о его капитанстве просто не упоминается), человек, который до сих пор проводит занятия по баскетболу в школе Калининградской области, лишь бы слышать русскую речь.

Абсурден сам сюжетообразующий конфликт, когда спортчиновники и КГБ пытаются совместно… помешать нашей сборной обыграть американцев и, мало того, пытаются отменить матч из-за нелепого страха перед проигрышем. Канадцам не боялись в том же 1972 году суперсерию проиграть, а тут боятся. О советских чиновниках брежневской поры можно сказать много плохого, но для них был важнее сам факт международных соревнований, укреплявших «атмосферу разрядки», нежели мотив «лишь бы не проиграть». Можно понять сценарную сверхзадачу фильма: герой, тренер Гаранжин-Кондрашин, воплощает мечту вопреки непониманию и даже сопротивлению со всех сторон, но реализовать эту сверхзадачу можно было бы и как-то поизящней.

Так же дело обстоит и с другой идеологической составляющей фильма — советской дружбой народов, подаваемой не как казённая всеобщая любовь друг к другу, а как движение на пути к общей цели. Мысль о том, что видение и воля русского тренера могут собрать русских, белорусов, литовцев, грузин, казахов («индейцев», как шутят устами американцев создатели фильма) в единую работающую на победу «красную машину», — не нова и не бесполезна. Но реализация её выглядит довольно пошло — от ложно приписанной Паулаускасу русофобии и попытки бегства до подачи игроков-грузин в стиле «гамарджоба-генацвале-режиссёр Данелия».

Слабо обыграна и роковая для советского баскетбола тема с контрабандой. С одной стороны, культ иностранного шмотья и в самом деле был довольно значим для загнанных в положение искусственной бедности советских людей. Спортсмены, будучи «выездными», старались выгоду от этого положения использовать по полной — проигрывать банки с чёрной икрой гарлемским гопникам точно не стали бы. С другой стороны, эти игры с таможней имели для нашего спорта драматические последствия. Александр Белов, гений баскетбола, непревзойдённый мастер обороны, воспитанник и «ферзь» на тактической доске Кондрашина, с обрамлённым изящными бакенбардами лицом спортивного аристократа, изображён милым больным мальчиком, значение которого для команды сводится в фильме в основном к факту его болезни.

На самом деле Белов заболел гораздо позже Мюнхена-72, и есть гипотеза, что его убили как раз таможенные проблемы. После того, как Кондрашина сняли со сборной и вернули Александра Гомельского, кто-то, видимо, начал копать под главного кондрашинского игрока: 23 января 1977 года его задержали на таможне при вылете в Италию, обнаружив в его сумке водку, икру и иконы. Белов не был выпущен, провёл сутки в милиции, а затем началась показательная расправа: отстранение от игр, исключение из комсомола и лишение звания заслуженного мастера спорта, лишение большей части зарплаты. Существует гипотеза, что знаменитая песня Владимира Высоцкого «Случай на таможне» написана в 1978 году именно по мотивам скандала с Беловым, которого довольно шумно травила советская пресса. Многие считают, что таким способом Белова принуждали перейти из ленинградского «Спартака» в московский «ЦСКА». Несколько месяцев перерыва в спортивных нагрузках буквально уничтожили знаменитого баскетболиста: напряжённая работа сердца до того сдерживала развитие патологических процессов. Он умер в 26 лет.

С другими героями того же матча советская власть обошлась не лучше. И всё по тому же таможенному вопросу. № 7 — Алжан Жармухамедов — через год после олимпиады за таможенные нарушения был лишён звания заслуженного мастера спорта; № 11 — Михаил Коркия — также преследовался за таможенные нарушения во время досмотра, а позже отмотал срок за незаконное предпринимательство; № 9 — Иван Дворный — за таможенные нарушения осуждён на три года лагерей, из которых полтора он провёл за решеткой до условно-досрочного освобождения. (В Ленинграде болельщики долго не могли с этим смириться: на трибунах скандировали «Свободу Корвалану и Дворному Ивану!»).

Все трое, наряду с Беловым, стали фигурантами разгромной статьи в газете «Правда» и получили пожизненную дисквалификацию от федерации баскетбола СССР. Первых трёх «отбили», соответственно, руководство Ленинграда («Спартак»), министерство обороны (ЦСКА) и МВД («Динамо», Тбилиси). Имена героев Мюнхена в качестве отрицательных примеров проводили сразу нескольким поколениям советских баскетболистов.

Психопатическая мелочная закрытость советских границ показана в фильме довольно выпукло, но она регулярно порождала такого рода абсурдные трагедии, которые потом невозможно было исправить (как случай с Беловым) даже передаваемыми через министра Павлова препаратами от американской НБА.

В политическом смысле фильм отражает, скорее, реалии и официозное отношение к американцам в наши дни. Мол, США — это соперник, которого почётно победить, и они, и мы не лыком шиты. Тренеру приписывается действительно неплохая формула: ни одна империя не вечна, американская — не исключение, и рано или поздно их кто-то должен победить, при этом лучше, чтобы это были мы. Безупречно точно сказано для 2017 года, но совершенно ни при чём в 1972-м.

В 1970-е все дела в мире определялись ожесточённым, тотальным, глубоко идеологизированным противостоянием двух систем, в ходе которого Советский Союз оказался в парадоксальном положении. Во-первых, он вынужден был имитировать значительно более высокий уровень развития, нежели имел в действительности. Во-вторых, выступал от имени идеологии, совершенно не выражавшей духа ни русской нации, ни страны в целом, тяготившей многих и препятствовавшей развитию (впрочем, многие на Западе разделяли ту же социалистическую левую идеологию, и это значительно улучшало советскую позицию).

И вот момент, который передан в фильме действительно удачно и который наряду со сценой матча оправдывает его в целом, — это чёткое понимание действительного положения СССР и США в этой игре. Изображая из себя более прогрессивное, перспективное, продвинутое общество, на деле Советский Союз вынужден был постоянно эмулировать достижения гораздо более продвинутого Запада. И там, где эта эмуляция получалась, возникали эффекты великих советских достижений: более позднее вхождение в отрасль и авральная мобилизация на определённых направлениях приводили к появлению поражавших воображение Запада прорывов.

Аналогичные эффекты создаёт и экономическая модернизация. Как правило, догоняющие страны развиваются быстрее передовых, так как используют готовые достижения последних, устанавливают новейшее оборудование, а потому на каком-то этапе обходят первоначальных лидеров. Именно так Германия в XIX веке догнала и перегнала «мастерскую мира» Англию, и по тому же закону Россия Витте и Столыпина в начале XX века должна была догнать и перегнать Германию. Все прорывы советской эпохи достигались именно по этому образцу: бралась достаточно высокая иностранная база, а затем на мобилизационном рывке мы обходили конкурентов. Чаще всего не навсегда, увы, так как собственная, органичная высокая база для большинства достижений отсутствовала.

В «Движении вверх» победа достигается именно таким путём мобилизационной эмуляции. Тренер внедряет американские методики подготовки спортсменов, добивается того, чтобы его команда чаще играла с будущими конкурентами. Он фактически воспроизводит у себя американский баскетбол, только добавив к нему русский характер и техники советского мобилизационного энтузиазма. И вот этого рывка хватило для исторической победы над американской командой (состоявшей, впрочем, не из профессионалов НБА, а из сильных любителей).

Но рывок так и остался неустойчивым — в 1976 и в 1980 годах дорогу в олимпийский финал советским баскетболистам заступили югославы (ещё одна страна, которой нет, но ее традиции продолжает неплохо выступающая на олимпиадах команда Сербии). Лишь в 1988 году в Сеуле команда Гомельского, костяк которой составили литовцы из «Жальгириса», сумела сломать в полуфинале американцев, а в финале разгромить югославов.

И вот здесь, думая о том великом матче и героях, которые его выиграли, мы можем задуматься о природе нашей «советской ностальгии», которая и в жизни, и в кино собирает по-прежнему лучшую кассу, чем попытки продолжать путь исторической России. Чего мы хотим? Делать как американцы, но лучше американцев — так, чтобы в какой-то момент их удивить и даже ненадолго напугать, как они напугались в 1957 году после спутника? И тогда рецепту «эмуляция плюс мобилизация» альтернативы нет. Но этого-то как раз и не понимают наши «совпатриоты», одержимые мыслью, что «у советских собственная гордость», и не понимающие механики советских достижений.

Или же наша задача — существовать не в рамках биполярной системы, в которой мы всегда останемся дерзкими догоняющими, а вырабатывать собственный исторический мир, шкалу ценностей, образ жизни, в котором задача «переамериканить» американцев зачастую не будет даже вставать, поскольку американцы в эти игры (в прямом и переносном смысле) не играют? Просто быть собой. Всё «более лучше» быть собой. В конечном счёте, этому у американцев, национальной игрой которых является непонятный никому в мире бейсбол, тоже можно поучиться.

Тает лед

«Лёд»

Россия, 2018.

Режиссёр: Олег Трофим.

Сценаристы: Олег Маловичко, Андрей Золотарёв

Сперва я предполагал сказать что-нибудь ядовитое про кинокартину «О чём говорят мужчины». Но над маленькими и убогими не издеваются, поэтому сказать мне почти нечего. На весь фильм было ровно две по-настоящему смешных шутки — в начале и в конце, обе про «Бин-банк». Я хохотал до слёз и очень удивился, когда это оказались не шутки, а вполне серьёзный продакт-плейсмент ещё не захваченного на тот момент ураганом «Эльвира» кредитного учреждения.

Зато всё пошученное как нарочно оказалось совершенно несмешным и насквозь вторичным. Четыре мальчика-инфантила, всю жизнь полагавшие, что «быть мужчиной» сводится к «быть кобелём», обнаруживают, что стареют, и пытаются поддержать вяловатый тонус мускулатуры, вернувшись к принёсшему им некогда успех жанру «роад муви».

О том, что большую часть времени в мировой истории мужское определялось несколько иначе, «Квартет» не то чтобы не слышал, но решил не принимать в расчёт. Ладно война, говорят, опять входящая в моду!.. Но ты хотя бы построй сына, воспитай дерево, заплати ипотеку!.. Перед нами люди, которые вообще не принимают решений, плывут по течению и в этом смысле технически мужчинами не являются. А гендерно… с учётом постоянно эксплуатируемой в этом сериале гей-темы наличие физиологических признаков не играет никакой роли.

В первой части герои ехали на автомобиле через Киев в Одессу и пошучивали над украинской мовой. Сейчас русские мужчины могут проследовать тем же маршрутом только если на танке. В противном случае их впустят в «жемчужину у моря» только в вышиванке и с кольцом в носу. Шутить про «Угорщину» теперь не допущено либеральной совестью, а посему шутят над немцами и французами. Шутки были бы смешными, если бы не их очевидный политкорректно-заместительный смысл.

Вместо Одессы персонажи едут на поезде в Санкт-Петербург (более бездарного, некомпетентного и поверхностного показа северной столицы мне давно не попадалось), привычно предаются пубертатным воспоминаниям, пересказывают друг другу бородатые анекдоты, обсуждают малоинтересные медицинские, финансовые и половые проблемы, ищут какое-то «счастье» и почти незло издеваются над проводницами и рядовыми обывателями, напивающимися в поездах. Короче, если вы ещё мужчины, вместо похода на эту нудятину раздайте лучше деньги бедным или передайте в фонд поддержки жертв плохих шуток.

Поскольку сказать об этом хоре мальчиков-кастратов более нечего, перейдём к музыкальной мелодраме «Лёд», которая, как и предсказывалось, порвала, как тузик грелку, серые «Пятьдесят оттенков», набрала за два «уикенда» миллиард рублей, и это явно не предел. Полные залы зрителей рыдают, смеются и хлопают вместе с героями фильма, а того гляди и пустятся в пляс.

Снобы при этом на фильм плюются и, даже снисходительно признав, что в этой картине «что-то есть», объясняют успех в основном плохим зрительским вкусом. Как отметил один из моих друзей, «если свалить в одну тарелку всё самое вкусное, всё, что хочется съесть: и солёные огурцы, и мороженое, и малиновое варенье и жареную картошку, и аджику — получится совсем не так вкусно, как хочется», а потому признаёт и неперспективной идею «спортивную драму, мюзикл, сказку типа „городское фэнтези“, перестроечную „чернуху“ смешать в одной посуде, дополнить фильмом о любви золушки к золушку, любви, которой напрасно пытается помешать прекрасный принц».

С точки зрения чистоты жанра и классицистического канона — сказано верно. Только вот зритель так явно не считает, и на сеансах сидит друг у друга на голове, стараясь не толкаться. Потому феномен «Льда» нуждается, минимум, в объяснении.

Первое — на поверхности. У нас на глазах в русском кино возникает новый стиль, который я бы назвал северным сентиментализмом. Не знаю, заметили ли вы или нет, но каждая удачная российская киноработа последних девяти месяцев вышибала скупую, а порой и обильную слезу. На своей памяти я плакал на «Салюте-7», «Аритмии», «Легенде о Коловрате», «Движении вверх», «Рубеже». Каждая лента была четко ориентирована на зрительское чувство эмпатии. И вот снова плачешь — на «Льду». Запрещённых приёмов создатели, в общем-то, для себя не признают — дочки-матери, спасение детей, трагические расставания с любимыми, смерти родителей и их загробные видения, крепкая мужская дружба и боевое братство… В ход идёт любой способ доказать зрителю, что он не электроовца.

При этом перед нами не поверхностный «болливуд» с попытками протанцевать об этом и не мексиканский сериал с театральной аффектацией. Скорее, это что-то на той волне, которая была в знаменитой телепередаче «От всей души». Сентиментальность цивилизованного северного человека с христианским настроем, освобождённого от западнической нигилистической «самоиронии». Ну, а уж создав стиль, можно в его рамках клепать и шедевры, и крепкие фильмы-середнячки.

Так или иначе, этот стиль оказался победой над десятилетия убивавшим наше кино жанром постперестроечной чернухи. В «Льде» взяты, в общем, всё те же характерные для этой чернухи элементы: город безликих обшарпанных панелек, в котором совершенно не узнаётся Иркутск, тётя-ларёчница, её пьющий хахаль, жестокая тренерша, парень-гопник с «ДырБулЩирУбищурМаша», циничные дельцы фигурного бизнеса… Из этого запросто сооружалась беспросветная история, оставляющая чувство гадливости и пустоты, как это ещё недавно обидно получилось с «Легендой № 17», где Чебаркуль так и остался образом мрачного и безысходного мира, из которого никогда и никуда не выбраться, а потому даже победа, одержанная в отсутствие заточённого волей Политбюро в собственном дворе тренера, не давала чувства подлинного преодоления.

«Лёд» двинулся совсем в другую сторону Он оказался фильмом вообще без однозначно плохих людей (ну может быть, безымянная «соперница», но и её понять можно). Это история о том, как люди друг друга поддерживают ровно в ту решающую минуту, когда эта поддержка важнее всего. Причём если в американских «Трёх билбордах» перед нами картина мелкого добра, окружающего грандиозное зло, то здесь перед нами добро существенное, по существенным поводам. «Лёд» обозначил картину мира, в котором можно жить даже при минусовой температуре.

Выступивший продюсером ленты Фёдор Бондарчук некоторым образом оправдался за гнусный русофобский и социально-расистский собственный фильм «Притяжение». На главную роль пригласили Александра Петрова, который сыграл жестокого и омерзительного гопника, скандирующего «земля — землянам» и пытающегося отобрать свою девушку у гламурного «инопланетянина», переодевшись в его «экзоскелет».

Во «Льде» тот же самый сюжет разыгран с обратным знаком. «Гопник» Петрова — невероятно обаятельный, смелый, инициативный, спасает любимую от катастрофы, в которую её втягивает себялюбивый и обаятельный «инопланетянин». Для спасения любимой он переоблачается в экзоскелет «инопланетянина», а в решающий момент на льду шепчет Наде: «Русские не сдаются!». Чтобы устранить всякие сомнения в том, что перед нами анти-«Притяжение», в роли конкурентки Нади ещё и сняли Ирину Старшенбаум.

Что реабилитация получилась, видно из того, что «Лёд» обошёл «Притяжение» и по финансовым показателям, и по охвату зрительской аудитории. Это стало наградой за отважный отказ от высокомерного социального расизма, которым была до сих пор полна продукция нашей «творческой интеллигенции».

Лёд непонимания помогли сломать и песни. Снявший «Лёд» режиссёр Олег Трофим — профессиональный клипмейкер. И это оказалось для фильма плюсом, а не минусом. Клиповость — важная черта нашего современного киновосприятия. А музыкальные номера, стилизованные «под 90-е и начало нулевых», но только не те 90-е, где бандиты и демократы, а те, где простые люди с песнями и человеческим теплом прорывались сквозь нищету и смерть, отлично резонируют со средним зрителем.

Внезапное возвращение через уморительный клип в «качалке» своеобразного гимна начала 90-х — «Делай как я» Богдана Титомира — знаменательно тем, что выступает не как символ социального распада, а напротив — как единство «только своих» и «музыка рабочих районов», которая отведёт плохое.

Собственно, это единственно возможное, как мне представляется, прочтение 90-х. Это не время, когда жулики и воры принесли нам более похожую на ВИЧ-инфекцию «свободу», и не время, когда всё было беспросветным адом. Это время, через которое русские люди, сплотившись, помогая и защищая друг друга, согревая своим теплом, — прорвались.

Поэтому ещё одна песня из 90-х, «Лететь» позабытой уже всеми «Амеги», ставшая своеобразным итоговым гимном «Льда», также оказалась удивительно в тему.

Однажды он сказал:

Твой полёт всего лишь сон!

И ты летать не стал,

Стал таким, как он.

В том контексте, в котором исполняется эта песня в фильме, она превращается в настоящий боевой гимн русского восстания против западных правил и западного миропорядка. Подогнанный аккурат под драматически для нас сложившуюся Олимпиаду (единственными героями которой оказались как раз фигуристки и хоккеисты), «Лёд» заряжён именно нужной в данный момент нашем спорту атмосферой оптимизма: дисквалификация не страшна, главное — любовь и дух, всё только начинается.

Как фильм о фигурном катании «Лёд» тоже оказался очень хорош. И дело не в технике, а в передаче сути драматических коллизий этого спорта. Чудовищная, нечеловечески жестокая конкуренция девочек. Катастрофический дефицит мальчиков, делающий каждого, кто умеет хотя бы что-то, полубогом, имеющим право выбирать партнёршу хоть из тысяч. Чрезвычайная травмоопасность из-за высочайших скоростей, которая в случае падения может закончиться смертью прямо на льду. Жесточайшее напряжение между артистизмом и сложностью техники.

Кстати, именно это напряжение и вызвало настоящую драму между двумя нашими спортсменками на Олимпиаде в Пхёнчхане. Евгения Медведева — настоящая артистка, любимица всего сообщества фигуристов, умная, работоспособная, шедшая от золота к золоту до главного золота своей жизни, но не рисковавшая чрезмерно в сложных элементах программы, предпочитая чистописание.

И вдруг за несколько месяцев, на фоне перенесенной Медведевой травмы, взошла звезда Алины Загитовой — девочки, перешедшей из юниоров во взрослые соревнования. Загитова также ученица Этери Тутберидзе, тренера, из-за которой женское фигурное катание значительно усложнилось и сильно помолодело, превратившись в своего рода художественную гимнастику на льду. Героиня «Льда» Нина в этом смысле оказалась бы старовата, хотя она выступает в парном разряде, где успешно катаются и побеждают и тридцатилетние, как триумфатор этой Олимпиады Алёна Савченко, некогда «кинутая» украинской федерацией, перебравшаяся в Германию и добившаяся на пятой для себя Олимпиаде ледяной короны.

Загитова подошла к этим играм как спортсменка. Она делает запредельно сложные в техническом смысле вещи, обладает исключительной техникой, силой, концентрацией и инициативой. Она совершала один за другим великолепные прыжки, набрав практически максимальное количество баллов, которое только могут выставить судьи за технические достижения. Хотя даже всё это не доставило бы ей триумфа над Медведевой, если бы не наработанный ею за последние месяцы престиж.

И дело не в мнимом меньшем артистизме — с ним у Алины тоже было всё в порядке, хотя трудно не признать за Медведевой исключительного хореографического таланта. В судейских оценках за компоненты в фигурном катании есть элементы местничества и дедовщины, а потому, если бы так же каталась спортсменка, которую судьи видели в первый раз, ей бы, в сравнении с титулованной Медведевой, ничего не светило, несмотря на идеальное исполнение программы. Но, на счастье Алины и несчастье Жени, именно Загитова приехала на Олимпиаду с золотом Еврочемпионата, на котором она отодвинула Медведеву на второе место.

Ситуация, в итоге, сложилась очень некрасивая, так как некоторая часть спортивной и околоспортив-ной общественности ухитряется, по сути, травить Алину — первую нашу золотую рекордсменку этих игр. Когда травят американцы, то тут нет, конечно, ничего кроме взбешённой русофобии. Но когда то же делают некоторые наши, заявляя едва ли не то, что Алина должна была сама споткнуться и отдать медаль Жене, — это глубоко несправедливо и низко.

Это спорт. Спорт — это соревнование. И Загитова выиграла именно в соревновании, пойдя на крупный риск в исполнении очень сложной программы (а «Лёд» показал нам как нельзя вовремя — это риск на грани смерти и инвалидности). Мало того, она проявила тактический талант и инициативу: не сделав в предусмотренном её программой месте ритбергер, перенесла его ближе к финалу, когда все уже решили, что она его просто пропустила. Другими словами, Алина Загитова отчаянно дралась за свою медаль, а потому золото — её по праву.

Впрочем, для Жени Медведевой в том же «Льде» тоже огромный и важный урок: всё только начинается. Все эксперты единодушно отмечают, что она — настоящий новатор и художник в фигурном катании, ей под силу переломить тенденцию к «лолитократии» в женском катании и прийти триумфатором на Олимпиаду через четыре года. Более того, если кому-то и под силу такое сделать, то только ей. А потому есть надежда и даже, пожалуй, уверенность в том, что это не конец великолепной истории, а только начало.

«Лёд» оказался очень со-интонирующим этой сложившейся в нашем фигурном катании атмосфере. Он позволит заглянуть в душу этим девушкам и поможет понять: почему эти ещё почти дети так отчаянно рвутся к победе, так чудовищно рискуют и в известном смысле обрекают себя на положение погребённых заживо после ухода из спорта ради минуты славы, которая может и не наступить. Впрочем, тут «омоложение» нашего катания вполне может пойти на пользу: для многих станет возможным уйти из отрасли практически в школьном возрасте и начать другую жизнь, вполне состоявшись в этой, спортивной (и как человек, не любящий профессиональный спорт, я это считаю, пожалуй, лучшим исходом).

Наши мёртвые нас не оставят в беде

«Рубеж»

Россия, 2018.

Режиссёр: Дмитрий Тюрин.

Сценарист: Александр Шевцов

«Мёртвые не должны мешать живым» — размышляет в начале фильма «Рубеж» Миша Шуров, циничный девелопер, застраивающий город на Неве и окрестности многоэтажками. Фантастическая история о временной петле заставит «продвинутого» персонажа XXI века встретиться лицом к лицу с войной и прошлым своей семьи. Ему предстоит на собственной шкуре уяснить истину, которую более двухсот лет назад сформулировал великий Эдмунд Бёрк: общество, нация, страна, государство — это не только контракт между людьми (так полагали ретивые дельцы во все времена), но «партнёрство между живыми, умершими и теми, кому ещё только предстоит родиться». Ради этого высшего договора Шурову придётся рискнуть деловой репутацией и жизнью.

Путешествие во времени — приём не новый. Вопрос в том, насколько он талантливо и выразительно применён. В кинотеатр отправляешься без особых ожиданий. Литературой о «попаданцах», которые лихо помогают товарищу Сталину ловить врагов государевых, рынок затоплен. В 2008 году на экранах прошла по-своему очаровательная и простодушная лента «Мы из будущего», состоявшая из тех же, что и «Рубеж», элементов — оборона Ленинграда, военная археология, перерождение современного человека в результате столкновения с войной. Кого и чем вы хотели поразить?

Тем не менее, продюсерам Файзиеву и Степанову удивить удаётся — причём вторым фильмом за полгода. Как и в «Легенде о Коловрате», в «Рубеже» есть к чему придраться, но делать этого совершенно не хочется, настолько захватывает происходящее на экране. Сценарий картины, тугой, как пружина, изобилует непредсказуемыми поворотами и запоминающимися деталями. Даже романтические и героические штампы обыграны так, что и скептика рано или поздно бросит в дрожь.

В этой истории дерзко ломаются каноны «попаданческого» жанра. Обычно гость из будущего — это прогрессор. Сверхчеловек, всеведущий, спасающий неразумных предков и выправляющий историю. Единственным препятствием на пути его великих свершений, как некогда для янки из романа Марка Твена, оказывается невежество и ограниченность людей прошлого. Миша Шуров не таков. Он мельче, пошлее, чем герои былого, «богатыри — не вы». Единственное желание персонажа — найти выход из временной ловушки, как в компьютерном квесте, и только тут он проявляет изобретательность и энергию. А по-настоящему Шуров включается в историческую борьбу лишь тогда, когда понимает, что она имеет к нему самое непосредственное, семейное

отношение. Начинается бег наперегонки со смертью — своей собственной и деда, а возможность изменить события многолетней давности покупается лишь жертвоприношением. И перед ним возникает уже личный квест: передать деду письмо до того, как тот умрёт, и тогда, может, он не умрет. И тогда у отца героя будет нормальная семья. И тогда он сам, быть может, вырастет не таким отморозком. Когда Джон Коннор отправляет в прошлое Кайла Риза, чтобы спасти мать и сделать себя — это ладно. А вот когда говнюк отправляется в прошлое, чтобы из говнюка стать Джоном Коннором, это круто придумано…

Создателям «Рубежа» удалось отменить лёгкость игр со временем, и наградой стал действительно сильный фильм. После него нетрудно поверить, что в самых разных жанрах — героический эпос («Коловрат»), космическая фантастика («Салют-7»), спортивная баталия («Движение вверх») — мы не просто пытаемся упаковать свой материал в каноны чужих жанров, а формулируем собственные — и в темах, и в ценностях, и в метасюжете. Великая Отечественная в этом контексте становится мифопоэтическим Временем Героев.

Бои на Невском пятачке, который до апреля 1942 года удерживали солдаты Ленинградского фронта, надеясь с него осуществить прорыв блокады, велись с невероятным ожесточением. Землянка последних защитников, с которой начинается сюжет фильма, вполне реальна. В 1990-м поисковики обнаружили блиндаж штаба 330-го полка (в составе подразделения сражался и был ранен в ноябре 1941-го рядовой Владимир Спиридонович Путин) и в нём останки 11 человек, принявших там во главе с батальонным комиссаром А. В. Щуровым последний бой, когда немцы буквально «раздавили» плацдарм. Тяжелораненый Щуров, не желая сдаваться врагу в плен, застрелился. Рядом с майором медицинской службы Борисом Аграчевым был найден маленький пистолет «Шмайсер». Оружие комиссару оставила на память любившая его медсестра Ольга Будникова. В деревянной коробочке от пистолета записка: «Оленька, прощай, больше мы с тобой никогда не увидимся».

С той же великолепной документальной точностью переданы в «Рубеже» и другие эпизоды боёв за Невский пятачок: вынос раненых по льду и ставший кульминацией фильма штурм 8-й ГРЭС. Парадокс: фантастический фильм оказывается менее условным и абстрактным, чем большинство «исторических» картин. Да, все исторические краски заменены одной — красно-жёлтой охрой — на лицах, на форме, на земле. Ещё с палеолита это был цвет погребения павших на войне героев. Но в этой «охряной» оптике мы видим реально существовавших людей, а не массовку. Перед нами педантичная реконструкция происходивших в истории событий. Это стало возможным благодаря работе поисковиков, которые не только смогли отдать последний долг тысячам погибших воинов, но и сделали нашу историю личной.

Битва за песчаный карьер, задающая главный конфликт фильма, кстати, происходила в действительности — правда, не на пятачке, а в другой точке Ленинградской области. Поисковики и в самом деле устраивали шумные протестные акции и ночные дежурства, блокируя строительные работы до проведения исследований. Другое дело, что таких карикатурных отморозков, каким предстает в начале фильма Миша Шуров, в реальности всё-таки нечасто встретишь. Самое фантастическое допущение в фильме состоит в том, что сегодня может существовать обыватель, сознание которого находится настолько вне общенационального консенсуса, касающегося Великой Отечественной. Все смотрели телевизор, все умеют произносить правильные слова, но когда доходит до дела, то оказывается, что право и экономика приходят с исторической памятью в трудноразрешимое противоречие. Но то, что вопрос памяти стоит в центре нашего самосознания, — это очень существенно.

Получается, что наше и американское кино и национальное самосознание движутся в строго противоположных направлениях. Можете представить себе американский фильм о том, как левак из универа на восточном побережье, озабоченный расой и гендером и плюющий на американский флаг, оказывается вдруг среди боёв на Иводзиме и на своей собственной шкуре прочувствует, как и за что они сражались морпехи?

Такое могли бы снять только два режиссёра — Иствуд и Гибсон. Но и они, на самом-то деле, находятся в глухой обороне. Они уже не спорят с политкорректностью, а только пытаются заменить неправильную политкорректность правильной. Иствуд снимает парный к американскому японский фильм. Мол, у каждого своя правда. Гибсон снимает классический фильм про окно Овертона — «По соображениям совести». Да, это правильное окно Овертона. Но вырваться из политкорректности как формата мышления они уже не могут. А помрут эти — вообще станет пусто.

Разумеется, «Рубеж» есть за что упрекнуть: некоторые сюжетные линии оказались подвешены, натянуто выглядят носящиеся по Петербургу «вихри» из другого временного измерения, практически не обозначены ужас и жестокая безысходность блокады, тем самым не слишком убедительно звучит вопрос о том, за что и против чего наши воины бились с таким нечеловеческим упорством и почему так стремились прорвать любой ценой кольцо блокады на пятачке, где оно было тоньше всего.

Однако эти придирки меркнут по сравнению с хорошо сделанной картиной и заложенным в неё глубоким смыслом. Миша Шуров оказывается своего рода собирательным образом нации, потерявшейся в беспамятстве и постсоветском коммерческом цинизме. Ему предоставляется шанс ощутить себя в трёх измерениях — не только в настоящем и прошлом, среди погибших за Родину, но и в будущем. Он пытается изменить себя — ещё не родившегося — чтобы стать лучше, чем он есть, и соединить распавшуюся связь времён.

Может быть, смысл оказался слишком глубоким и требовал дополнительных усилий по продвижению и разъяснению картины, которых сделано не было, в результате, большая часть зрителей предпочла на тех же выходных комедию о путешествии четверых постаревших балбесов в Петербург. Но для тех, кто «Рубеж» всё-таки посмотрел, он, несомненно, остался значимым переживанием.

Только Бродский

«Довлатов»

Россия, Польша, Сербия, 2018.

Режиссёр: Алексей Герман-младший.

Сценаристы: Алексей Герман-младший, Юлия Тупикина

Худший способ подготовиться к просмотру фильма Алексея Германа «Довлатов» — это перечитать Довлатова. Совершившего эту ошибку зрителя будут терзать демоны сомнения и возмущения до тех пор, пока вовсе не изгонят его из зала.

Каким образом этот аристократической динарской фактуры юноша в идеальном чёрном пальто, безукоризненно трезвый, аристократично-ироничный, не нарушающий никаких советских законов, не говоря уж о категорическом императиве Канта, и даже пленившуюся им гостью из Еревана увлекающий ради подразумеваемых пикантных амурных утех куда-то глубоко за кадр, может представлять огромного медведеобразного алкоголика, всегда одетого вразнобой и во что попало («в Союзе я был одет так плохо, что меня даже корили за это»), хулигана, вечно окружённого какими-то криминальными типами?

Наверное, для того и понадобился Герману Милан Марич, не понимающий, строго говоря, ни того, что он говорит (всё равно его переозвучат), ни того, что происходит вокруг, — чтобы он ни в коем случае не пытался работать «под Довлатова».

Ещё более очевиден разрыв между проблематикой фильма и проблематикой довлатовской прозы. Лирический герой «Чемодана» и «Ремесла» (откуда в невероятно искажённом виде перекочевали многие персонажи и ходы) — циник, журналист в худшем советском и общечеловеческом смыслах этого слова, охотно трущийся в литераторской и богемной среде, постоянно встревающий в мутные авантюры и охотно стучащий на попавшего под колпак КГБ шведа, утешаясь тем, что «я тут ни при чём».

Получившийся у Германа обиженный плаксивый романтик с вечной осенью в сердце, озабоченный тем, что его не публикуют, и постоянно чем-то брезгующий, растворился бы в кислотном мире первого же из рассказов — «Креповые финские носки». Да и без того перекочевавший в фильм из этого рассказа фарцовщик (отсидев два года, разбился на мотоцикле «Чизетта») превращается в романтичного художника и гибнет под колёсами военного грузовика, пытаясь убежать от ареста обхсовцами. Для Довлатова история контрабандной операции, сорванной успехами нашей лёгонькой промышленности, — всего лишь разгонный блок. Для Германа история фарцовки — элемент трагедии, разлада между интеллигентом и Родиной.

То есть перед нами фильм не о Довлатове. Точнее, так: как сообщают все материалы о картине, большой вклад в работу над лентой внесли вдова и дочь Довлатова. Писатель предстаёт на экране их глазами, как их мечта, таким, каким Елена Довлатова хотела бы видеть своего мужа. И она в своём праве. Перед нами, по сути, «эффект вдовы». Кто-то, умело распоряжаясь авторскими правами, поднимает одну часть наследия супруга и задвигает на задний план другую. Кому-то, как Марине Влади, нравится смаковать алкоголизм и наркоманию суженого, вываливая на свет всё больше экспрессивных подробностей, сплетая из света и тени надрывный миф.

Вдова Довлатова, напротив, немало сделала для того, чтобы Сергей Донатович выглядел в посмертии наиболее благообразно и никого из живых не обижал. Долго судилась с издательством, выпустившим без разрешения часть его переписки. И вот в фильме Довлатов — чувствующий и переживающий потенциальный развод муж и любящий отец, озабоченный тем, как достать дочке немецкую куклу и несущий её домой на руках. Разница тут примерно как между «Дневниками» и «Воспоминаниями» идеальной писательской вдовы Анны Григорьевны Достоевской.

Итак, как фильм о Довлатове и «по Довлатову» картина Германа хуже чем плоха. Как памятник, поставленный близкими, имеет свои резоны. А вот как фильм не о Довлатове, адресованный тому, кто творчеством писателя не слишком увлечён, а может быть, и вовсе его не читал, — «Довлатов» неожиданно хорош.

Это яростно антисоветское, мрачно насмешливое, злое, почвенническое кино, в котором присутствуют православие, имперскость, народность и лютейшая гомофобия. Всего этого от фильма о Довлатове совершенно не ждёшь, но ему бы, думаю, понравилось.

Как мне уже приходилось замечать, все наши новейшие киноработы сняты как будто по одной методичке. Очень хорошей методичке, написанной каким-то очень умным и знающим человеком, вроде ставшего почвенником Андрона Кончаловского. В ней чётко сказано, что можно делать, чего нельзя, какие ходы желательны, какие — категорически запрещены. И сделанное по этому тайному «кодексу Хейса» кино получается гораздо лучше, понятней зрителю, окупаемей, общественно полезней, чем спонтанное самовыражение наших творцов.

«Довлатов» сделан строжайше «по кодексу», и результат не замедлил сказаться. На артхаусный фильм собираются полные залы, наработка на один сеанс просто фантастическая — в среднем 42 человека и 10 тысяч рублей на копию. Конечно, этот эффект частично объясняется искусственным дефицитом: всего четыре дня в прокате с ничтожным количеством сеансов, но если бы фильм был действительно плох, то, при невысокой цене билета, повальное бегство зрителей бросалось бы в глаза. Однако зал кинотеатра в нашем наукограде, забитый под завязку женщинами за сорок, как и я — детьми Перестройки, просидел весь фильм, не шелохнувшись и хохоча там, где полагалось хохотать.

«Довлатов» получился отчаянно смешным. Совершенно не по-довлатовски смешным. Над тем, как герой Марича разыгрывает стукача-букиниста, составляющего списки интересующихся «Лолитой», или над издевательской историей с проктологом-эстетом-содомитом реально дружно хохочут так, как не хохотали на фильмах «Квартета И».

«Довлатов» получился невероятно эмоциональным, практически манипулятивно эмоциональным. История поисков куклы или то, как Бродский и Довлатов по очереди тащат довольно тяжёлую уснувшую девочку, по-настоящему трогают. А когда метростроевцы находят кости детей, убитых во время блокады немецким снарядом, тут тебя уже просто заставляют рыдать. Снова «северный сентиментализм».

Насчёт «православия, самодержавия, народности и гомофобии» как духовных скреп эпохи я тоже не пошутил.

Очень эмоциональная тема прощания с погибшим при аресте фарцовщиком Давидом (наконец-то внятная роль Данилы Козловского) идёт под чтение симпатичным рыжебородым художником молитвы «Отче наш». Немного абсурдно, так как Давид Львович, конечно, еврей, но эмоционально тепло — так, под звуки православной молитвы, и должна заканчиваться здесь жизнь, хорошо ли, плохо ли сложившаяся.

Самодержавию, конечно, не везёт, как и обычно у наших режиссёров: походя герой Марича замечает, что творческих людей гнобили всегда, и при царях, и при советской власти. Зато вот Империи отдаётся должное. В одной из финальных сцен Бродский останавливается, буквально заворожённый строем проходящих, чеканя шаг, матросов. С учётом влюблённости Бродского в Империю, его поэзии о ней, его собственной военно-морской генеалогии, эта короткая сцена является вполне прозрачной по своему смыслу. «Всюду — жертвы барометра. Не дожидаясь залпа, / царства рушатся сами, красное на исходе. / Мы все теперь за границей, и если завтра / война, я куплю бескозырку, чтоб не служить в пехоте» («В разгар холодной войны», 1994).

О Бродском в этом фильме следует сказать отдельно. Главный герой там, конечно, не прозаик, а поэт. Герой иногда в буквальном смысле — помогает нести ребенка, находит деньги на куклу. В ещё большей степени — символический герой, точка собирания смысла, который старается донести Герман: он не хочет уезжать, порывать с русской культурой, «потому что искусство поэзии требует слов», он пытается читать свои стихи гостям из Наринского, с места ссылки, и не обвиняет их в непонимании.

В конечном счёте оказывается, что от петербургской еврейской тусовки Бродский и его поэзия отчуждены куда больше, чем от русской имперской среды. Все эти факты — не то чтобы сенсация после того полноценного пересмотра наследия Бродского, который с противоположных концов произвели и либералы, и патриоты в его юбилей в 2015 году[35]. Наконец, и сам образ Довлатова у Германа — это взгляд на него глазами Бродского. «Природная мягкость и добросердечность, несовместимость с окружающей средой». Назови Герман свой фильм «Бродский и окрест» — претензий к нему, возможно, было бы меньше.

Наконец, народность. Самое удивительное свойство «Довлатова» — это абсолютная свобода от социального расизма, характерного для столичной творческой интеллигенции, особенно в инородческой её части. Бесчисленными миазмами этого местечкового расизма была отравлена большая часть нашей культурной среды и её продукции, причём в последние лет шестьдесят концентрация этой субстанции достигала таких значений, что «Русофобия» Игоря Шафаревича превращалась из полемического памфлета в патологоанатомический отчёт.

Обильную насыщенность всем этим фильма Германа приходилось предполагать по умолчанию. И вот ты вдруг обнаруживаешь себя в странном воображаемом пространстве, где ощутимо тянет отсутствием русофобии — и как этнической ненависти к русским, и как социального презрения к «пролам», «быдлу» и даже «совкам». Сценарий развивается по парадоксальным законам: Герман раз за разом подводит к тому месту, где должна была бы прозвучать какая-нибудь русофобская гнусность, но… она не звучит.

Довлатов отшучивается от прилипчивого «антисиониста» в трамвае. Собрание великих русских писателей, комментирующих трудовые достижения судостроительного завода (отсылающих к анекдоту с переодеванием самого Довлатова в Петра Великого), выглядит нелепо, абсурдно, но в этом снова нет ничего русофобского. И вот героя отправляют брать интервью у рабочего поэта-метростроевца Кузнецова (совпадение фамилии со знаменитым поэтом-почвенником Ю. П. Кузнецовым вряд ли случайно).

Ожидаешь обнаружить хитрую пролазливую гниду, этакого Гаврилу из многотиражки, а на деле перед Довлатовым предстаёт новый Рубцов, пишущий стихи о Боге, зиме и Родине, которого не печатают точно так же, как и ироническую прозу самого Довлатова. Рабочий-поэт страдает от неверности любимой, не понимает бюрократов и пьёт за упокой Есенина и Гумилёва. Сцена с мёртвыми детьми в метро вообще оказывается своеобразной нравственной кульминацией фильма, соприкосновением героя с чем-то большим, нежели его повседневная среда обитания, с чем-то таким, что Бродский сумел увидеть в ссылке.

Антон Шагин (сам закончивший ПТУ), играющий рабочего Кузнецова, наконец-то оказался уместен со своими собственными стихами. Когда в «Хождении по мукам» он читал их вместо стихов Бессонова-Блока — это выглядело невозможно нелепо. Здесь же, со своей в чём-то классицистической, а в чём-то рубцовской интонацией, он абсолютно уместен.

Ещё мороз певучий не охрип,

метель ещё белоречива.

И стелется, и так красиво,

когда с землёю небо говорит.

О чём-то сокровенном, о живом.

О дружелюбности вселенной.

Где ты в беседе откровенной,

рождаешься в себе самом.

И без нарядов, без прикрас,

готовый к новым совершениям,

Ты видишь, как в печи поленья

горят в сей безмятежный час.

Когда Довлатов и Кузнецов оказываются на вечеринке у «влиятельного человека», эстета-проктолога, предлагающего писателю-неудачнику проверить простату и написать героический эпос по-гречески, то сквозь хохот осознаёшь, что если в этом фильме и есть классовая ненависть, то это ненависть не интеллигента к «пролам», а ненависть всех частей народа к растленной и грязной элитке, у которой всё через одно место. И остаётся только вместе с героем Марича послать эстета куда подальше, а заодно с ним и всех, кто под него прогибается…

Здесь, кстати, достигает ясности и сгущённый, жёсткий, временами и впрямь чересчур унылый, не оставляющий места ни единой краске, кроме серой, антисоветизм «Довлатова». Как правило, такой антисоветизм для представителей «тусовки» является формой русофобии, на худой конец — антипутинизма. Режиссеры и сценаристы приторговывают открыто или из-под полы единственным ходовым на Западном кинорынке товаром — образом вечной русской свинцовой диктатуры.

«Довлатов» хорош тем, что в нём предметом антисоветской ненависти служит именно советское, а не русское, не народное. Акценты расставлены так точно, что ты действительно понимаешь причину возмущения системой, в которой невозможно было купить ребёнку игрушку, коньяк был универсальной валютой, томик Стейнбека (тысячу раз просоветского, до лицемерия Стейнбека) — библиографической редкостью, а столкновение с финном было приравнено к визиту ангела с третьего неба.

Тема литературной цензуры доведена, пожалуй, до абсурдной применительно к эпохе истерической аффектации. «Без Союза писателей ты никто». Даже Бродский ухитрялся ездить в Крым по путёвкам от литфонда, Довлатов же и вовсе был членом Союза журналистов. Самоубийство невостребованного писателя прямо в редакционном кабинете, преобразовавшееся из самоубийства затравленной любовниками-антисемитами машинистки Раисы в «Зимней шапке». Сданные в макулатуру отвергнутые журналом рукописи, среди которых ходит по двору Довлатов. Миф, что так поступили с рукописями Довлатова в «Авроре», ничем не подтверждается. Да и место писателя в литературном процессе тогдашнего Ленинграда было несколько более сложным, так как он сам одно время (1975) заведовал прозой в пионерском журнале «Костёр», о чём увлекательно рассказал в «Ремесле»:

«Я вёл двойную жизнь. В „Костре“ исправно душил живое слово. Затем надевал кепку и шёл в „Детгиз“, „Аврору“, „Советский писатель“. Там исправно душили меня. Я был одновременно хищником и жертвой. Первое время действовал более или менее честно. Вынимал из кучи макулатуры талантливые рукописи, передавал начальству. Начальство мне их брезгливо возвращало. Постепенно я уподобился моим коллегам из „Невы“».

В этом смысле, повторюсь, «Довлатов» — совершенно недовлатовский фильм, так как вся литературная автобиография Довлатова состоит из историй о манёврах, компромиссах, циничном соглашательстве и выживании. Советский Союз Довлатова — временами жестокое, всегда абсурдное, но в целом довольно весёлое место. Занимая в нём положение мелкого литературного планктона, Довлатов возвысился за счёт того, что оказался планктоном мыслящим. В его прозе советская система — это не столько непрошибаемая глухая стена, сколько набор преодолимых разными способами препятствий.

Кстати сказать, и после эмиграции это существование в поле компромиссов никуда не делось. В Америке Довлатов издавал газету «Русский американец», владельцем которой был фанатичный ортодоксальный иудей, к примеру, запрещавший упоминать в газете свинину. Но это было сущей невинностью по сравнению с тем, что теперь от Довлатова потребовалось бороться с клерикализмом и поповщиной в худших традициях советской прессы, только уже во имя не марксизма, а иудаизма. Вспоминает известный православный миссионер Александр Дворкин:

«Как-то отец Александр [Шмеман], вернувшись с радио „Свобода“, где он начитывал свои религиозные передачи, вызвал меня, тогда ещё первокурсника, к себе в кабинет и вручил мне номер недавно появившейся русскоязычной газеты „Новый американец“. Главным редактором нового издания был писатель Сергей Довлатов. На тот момент я был совершенно не знаком с его творчеством и знал только, что о его приезде в США не так давно писала вся русскоязычная пресса. Газета имела ярко выраженную еврейскую направленность и показалась мне довольно малоинтересной. Я с удивлением взял номер из рук отца Александра. „Садитесь и почитайте, — предложил он мне, — тут статья про вас“. Тогда я, мягко говоря, не был избалован вниманием прессы (своё имя я видел в печати всего пару раз), а статей про меня вообще ещё не писали. То, что я увидел, имело зубодробительный эффект. В статье в лучших традициях газеты „Правда“ живописалось обо мне как о главе православной секты, занимающейся насильственным крещением евреев. Мне приписывались похищения еврейских детей, избиения до полусмерти их матерей и прочая чушь. А заканчивалась статья призывом „крепко дать по кровавым рукам платным эмиссарам антисемитской клики в их многовековой борьбе против еврейского народа“…

Главным последствием этой истории для меня стало то, что я долго из принципа не читал Довлатова. Впервые познакомился с его книгами я уже по возвращении в Россию и пожалел, что не читал их раньше. Так я простил ему ту позорную историю с неприличной газетой „Новый американец“, которая, кстати говоря, недолго просуществовала. Вырезка из того самого номера у меня до сих пор где-то хранится».

И рассказанная в «Двубортном костюме» история с информированием ГБ о встречах со шведом, и исправление литературно-жандармской должности в «Костре», и такие вот пахучие истории из эмигрантской жизни показывают, что природа довлатовских компромиссов была сложнее, чем просто слабость. И на созданного Германом из Марича юного бунтаря он был похож менее всего.

Понятно, что сгущённо-серым изображением СССР Герман продолжает родовые традиции и потрафляет иностранным жюри, которые ни к какой другой России, кроме вечно-свинцовой, попросту не готовы. Сам же режиссёр и говорит об этом в своём интервью «Кинопоиску»:

«Западный человек не в состоянии понять противоречия России. Они любят адаптированные фильмы, они не понимают, что мы сложные. Англосаксы — они же всё равно расисты. Им надо понять, почему мы другие, не такие. Нужны простые рецепты: что нас угнетают, что мы под властью тирана, что у нас чувства атрофировались. Они не понимают, что многие процессы в России, которые нам самим могут нравиться или нет, — производные географии, национального характера, климата, истории, языка, что мы такие, какие мы есть».

Но всё-таки я готов простить Герману этот концентрат серости, созданный им из Советского Союза. Во-первых, оглушительный хруст нарезного батона и так раздаётся уже со всех сторон. А во-вторых, потому, что в остальном режиссёр обманул мои худшие ожидания. Я ожидал, что этот советский концентрат будет объявлен вечной Россией и густо унавожен страданиями инородца, который бесконечно выше этой грязной почвы. Однако ничего подобного не произошло.

Мало того, на специфическом материале жизни будущих эмигрантов «Довлатов» оказался своего рода неопочвенническим манифестом. Вполне, как показывают слова самого Германа, сознательным. «Это почва… Русский человек — со своим, сложным и путанным, сознанием — существует, это не выдумки».

И вот этим переизданием русского почвенничества совершенно недовлатовский фильм Германа о выдуманном им не-Довлатове оказался на удивление хорош. Я ожидал увидеть рукопожатно-хорошелицую юмореску о страданиях интеллигентного творца с хорошими генами, окружённого «русским быдлом». Получился местами дико смешной, местами страшный фильм о русских и нерусских, о России, оказавшейся в отчуждённом от самой себя нечеловеческом состоянии. Фильм, преодолевающий социальный расизм, переламывающий свой «чернушный» генезис, критичный и по отношению к власти, и по отношению к противостоящей ему образованщине, но лишённый по-настоящему плохих людей, к каковым относится разве что пресловутый проктолог. В этом смысле «Довлатов» — очень социально-интегрирующий фильм. Кто-то, пожалуй, если хватит ума, объявит его «путинской пропагандой».

Хотя в конечном счёте Сергей Довлатов предвосхитил и переиграл Германа, написав рассказ, который выразил ту же установку лаконичней и выпуклей фильма. Это «Шофёрские перчатки», своего рода пародия на «Иван Васильевич меняет профессию». Переодетый в Петра I, Довлатов ходит по Ленинграду, он должен удивляться, возмущаться, ругать потомков — таков замысел суетливого диссидентствующего режиссёра Шлиппенбаха (в рассказе Довлатова, надо сказать, и образ режиссёра, и обстоятельства съёмок изрядно искажены). Однако царь быстро сливается с очередью, принимающей его появление абсолютно естественно, в отличие от присутствия человека с камерой, на которого смотрят как на агента соввласти, «п…ра с фонарём», приехавшего бороться за «моральный облик советского человека».

После столкновения с народом, подобного Полтавской баталии, довлатовский Шлиппенбах решает завязать с кино и заняться «правозащитной деятельностью». Оппозиция народная монархия vs советски-антисоветская диссиденция Довлатовым выстроена здесь лаконично-изощрённо (более подробно над этой публикой Довлатов поиздевался в финале «Филиала»).

Вместо шутовского фильма с писателями реальная история с фильмом о Петре могла бы занять в ленте Германа достойное место. Но она, увы, для этой ленты слишком весёлая. Ведь сам-то фильм совершенно не весёлый, хотя и смешной.

Полное похудение

«Я худею»

Россия, 2018.

Режиссёр: Алексей Нужный.

Сценаристы: Николай Куликов, Алексей Нужный, Константин Майер

В фильме «Я худею» бросается в глаза прямо-таки драматичное расхождение рекламной заявки и конечного продукта. Обещана была комедия про похудение. «Девки на диете Live». Жиробасы и жиробаски всей страны, выстраивайтесь в очереди к кассам и получите вдохновляющий пример и гору бесплатных рецептов в придачу. Месяцами рекламщики выпиливали на мозге историю про Сашу Бортич, которая поправилась, а потом похудела на двадцать килограммов, и совершенно не предупредили о том, что у неё ещё та драматическая роль, а история будет о восстановлении родовой преемственности, об обретении родной почвы и о рождении человека из себя самого. В общем, обещали слабую пародию на какую-нибудь комедийку с Риз Уизерспун, а замахнулись, не без определённого успеха и конкурентоспособности, на проблематику «Трех билбордов».

Спору нет, авторы и в самом деле соблюли все необходимы приличия: показали нам весы, лопающиеся платья, зарядку по утрам, голодание после шести, набеги на холодильник, группы анонимных тортоголиков. Заодно пошутили мимоходом на тему «Русский значит стройный» — вы заметили, что в нашем новом тайном «кодексе Хейса» обязательно требуется ненавязчиво-положительное употребление слова «русский», а также желательно обозначение приверженности православию хотя бы одного из персонажей?

Главная охудительная идея фильма так же справедлива: переедание — это заедание стресса и проблем, наименее криминальный и эмоционально дешёвый способ получения от жизни дополнительных эндорфинов.

Но, всё-таки, давайте честно. Меня, к примеру, мужа изрядно дородна и вельми чревата, тема лишнего веса в этом кино заинтересовала меньше всего. Никакого стимула, никакой поддержки я не ощутил, похрустел в зале чипсами и пошёл дальше наедать калории в попытке превратить их в килобайты текста.

Бегство фитнесс-кобеля слишком стремительно и не кажется слишком уж большой потерей, страдания героини недостаточно выпуклы, а исцеление показано настолько реферативно (ещё хорошая черта современного российского кино — угрожающие действию ненужные утомительные длинноты сжимать в реферативный клип и тем самым и зрителя радовать, и позора диалогов ни о чём избежать), что по-настоящему проникнуться подвигом самопреодоления кондитера Ани не удаётся.

После «Льда», ежели, сохрани Бог, что случится, я готов попытаться ходить. После «Со дна вершины», плохо снятого, но отличного по идее фильма о паралимпийцах, я готов буду если не встать без ног на горные лыжи, то сделать что-то аналогичное. После «Я худею» я пью чай с пирожными. Но, по счастью, это история совсем не о лишнем весе, а подлинное содержание делает её если не шедевром, то таким же тёплым, светлым фильмом, как, к примеру, «Аритмия» (блистательная Ирина Горбачёва — талисман?).

Прежде всего, этот фильм сам по себе является красивым разрывом с канонами постперестроечного говнуара или, проще говоря, чернухи. 99 % российских фильмов последней четверти века снимались по одному и тому же шаблону: беспросветная грязная нищая Россия, все мужики — алкаши, воры и бандиты, все женщины — немытые истерички и проститутки, среди этого торжествующего быдла дорожкой экстази в самогонном царстве пролегает извилистый путь одинокого творческого интеллигента, ведущий либо за границу, либо к пропасти. Почва равна рабству и грязи, разрыв с нею ведёт путём радуги к свободе, которой достойны лишь немногие.

Об этом грязном киномире грязные люди с грязными мыслями снимали свои грязные фильмы, а потом ехали сдавать эту отформованную кинокоробками грязь по весу на разные фестивали. А для «быдла» были «Яйца судьбы» и, если повезёт, «Ёлки».

И вдруг, где-то год назад, — как переключили какой-то рубильник. Большинство произведённых в России фильмов (и уж точно все кассовые) начали строиться по единым конструктивным принципам: берутся стандартные чернушные герои, ставятся в стандартные для чернушного сюжета ситуации и… никакой чернухи, никакой русофобии, никакого интеллигентско-московского социального расизма.

Обычный человек — хороший. Если он выглядит забулдыжно, то в душе его таятся неисчерпаемые запасы тепла. Плохих людей, в сущности, нет. Не найти такого мерзавца, которому не был бы открыт путь к самоизменению, если только он не гламурный самовлюблённый метросексуал, презирающий жизнь и людей вокруг себя. Таковой будет обязательно наказан. Родителей надо любить, друзей надо ценить, жизнь за МКАД есть, наша Родина вообще огромна и прекрасна.

А «Я худею» — это просто концентрация лучших рецептов нашего нового кино, за вычетом того, что фильм получился не слёзовыжимательный. «Северным сентиментализмом» его не назовёшь. Наверное, поэтому отличная мелодрама числится комедией.

Прежде всего, перед нами фильм про большую и прекрасную Россию. В роли звезды первой величины — Нижний Новгород, один из важнейших городов страны, которому положительных ролей в кино в последние десятилетия не доставалось (не считать же таковой роль города ужаса и абсурда в балабановских «Жмурках»?). Не знаю, как получилось, но даже позор города, панельный дом на горе, буквально уничтожающий панораму Нижнего, создателям ленты удалось превратить в культовый объект. Будем надеяться только, что туристы не будут пытаться повторить трюки с выбрасыванием кальяна из окна и перелезанием с балкона на балкон (говорят, Александра Бортич совершила это самостоятельно). Зато желающих снять на лето балкон с изумительным видом на величайшую русскую реку будет хоть отбавляй. А русское — это река, а река — это русское.

Вообще, палитра великих русских городов, несмотря на уничтожающую их советскую квадратно-гнездовую застройку, чрезвычайно разнообразна, сочна и кинематографична. В США есть всего несколько городов, местами не похожих друг на друга. В Европе настоящее разнообразие крупных городов с собственным лицом наблюдается только во Франции, Италии и немножко в Германии. Русские же города-миллионники, архитектурные и исторические памятники, каждый сам по себе целый мир, особенно в сочетании с вмещающим ландшафтом, так что в них есть натура на сотни фильмов.

Не менее упоителен в «Я худею» и сельский быт. Чистенькие сытые коровы на лугах. Золотое солнце, чьи лучи, кажется, колышут золотую рожь, среди которой рассекают менеджеры по управлению автоматизированными зерноуборочными агрегатами (ошибка в формировании саундтрека: здесь буквально напрашивалась, хотя бы фоном, песня Игоря Растеряева «Комбайнёры»). Уморительно-трогательные деревенские сценки и детали быта. Дядя Гриша, оказывающийся настоящим героем и превращающийся из самогонщика в стартапера — резчика по дереву. От всего этого веет таким здоровым оптимизмом, которого наша деревня не видала со времён арьергардно-оборонительного «Любить по-русски».

При этом никаких «кубанских казаков», никакой лакировки, просто много солнечного света. Даже деревенское хулиганьё на мотоциклах, от которого в ужасе бежит героиня, на деле за ней не гонится. Их ужасность преувеличена её горем, а так — это просто безобидные ребята на мотоциклах. Под кинематографическим Нижним безопасней, чем на границах вымышленного Эббинга, Миссури.

Отдельно хочется отметить маленькое «роад-муви» по Русской Земле: из Нижнего Новгорода в Казань, с умилительно-смешными названиями деревень, сбором цветов и земляники и гостеванием под Казанью у отца главной героини, исполненного Сергеем Шнуровым. Отец произносит загадочную фразу: «Заезжал замгубернатора». Простите, но в Казани нет ни замгубернатора, ни губернатора. Нет? Значит будет. Шнур так сказал.

В самой комедийно-мелодраматической истории, образовавшейся, как уверяют авторы, из 14 вариантов сценария, нет ничего особенного и сверхоригинального: дружба, любовь, потерянные и обретённые родители, смешные рассинхроны и несовпадения. Всё, вроде бы, обычно, кроме с любовью выписанных словом и делом деталей. Этим наше новое кино, пожалуй, больше всего отличается от постепенно деградирующего Голливуда, в котором объёмы начинает сжирать опухоль «идейно выдержанной» велеречивой пустоты и пропагандистская накачка на феминизм, политкорректность и лгбт-ценности. Смотреть американскую драму всё сложнее, поскольку интригующие прокладки между увесистыми штампами становятся всё тоньше.

Наша «правильность» ещё настолько нова и небанальна, что её, благодаря эффекту новизны после чернухи, хватит надолго. Неполиткорректности в разумных пределах наши сценаристы пока не боятся — чего стоят шутки про «Она — харам» и «Поздняк — польская фамилия»…

А главное, наши сценаристы и режиссёры ещё не потеряли (точнее, только что нашли под фонарем) вкус к любовно сделанным деталям. «Я худею» состоит из небанальных маленьких приятностей, из-за которых фильм, однако, не рассыпается — всё вполне закончено и цельно. Чудо как хороши сцепившиеся божьи коровки вместо любовной сцены, красная шапочка и серый волк на грубом советском ковре, пакет с вином на голове. Настоящий шедевр представляет собой ссора Наташи и Димы с уничтожением виниловых пластинок на вес золота (снова инвертированный привет «Жмуркам»).

Разве что танец отца-Шнура, хоть и вызвал восторг публики, на мой вкус, немножко излишен. Есть вишенка на торте, а это уже земляничка на вишенке. Либо выраженная идиллия мамы, либо танцующий папа — вместе получается too much sugar, то есть вещь для похудания вредная.

И здесь мы возвращаемся к главному. К тому, почему «Я худею» — великолепная, брызжущая оптимизмом и уверенностью в себе история, но не про похудание. Для соответствия своей формально заявленной цели фильм слишком заряжён на установку «у тебя всё получится», причём в усиленном варианте: «У тебя получится всё». Всё — получиться не может. Съесть все пирожные, влезть во все купальники и при этом за всё себя полюбить и простить — нельзя.

Реальная жизнь человека — это самоограничения. И свобода нашей личности — это мера нашего внутреннего самоограничения. На одном «приятии себя» и «устранении источника стресса» не сформировать ни тела, ни души, всё равно приходится чем-то жертвовать и чему-то говорить «нет».

За весь фильм разговор на это выходит один-единственный раз, когда Дима сообщает Наташе, что он совсем не хочет ехать в Москву за новыми горизонтами, так как здесь он — звезда, а там — может сгинуть. Таких историй, между тем, — масса. И, конечно, отправив в итоге Наташу в Москву, да ещё и двинув вслед за нею Диму, создатели фильма уступили тому, чему не следовало уступать ни с художественной точки зрения (нужно уметь мечтать и нужно уметь ставить предел своим мечтам, чтобы они не остались бесплодными), ни с точки зрения общественной пользы, так как вымывание лучших людей в Москву — это безусловное зло.

Но поставим предел и самим себе — нельзя хотеть от хорошего фильма всего сразу. «Я худею» — веселый, яркий, изобретательный, кинематографически проработанный, побеждающий с разгромным счётом социальный расизм и национальный нигилизм фильм, показавший, что Александра Бортич и Ирина Горбачёва — актрисы отличного уровня, а Алексей Нужный — нужный режиссёр.

Для начала — достаточно. Можно сделать уверенный прогноз. В 2015 году среди лидеров российского проката не было ни одного отечественного фильма. В 2016 году — один (ремейк советского «Экипажа»). В 2017 — три (правда, два отвратительных — «Викинг» и «Притяжение» — и один милый, но сомнительный «Последний богатырь»). За прошедшие месяцы 2018 года титулы абсолютных чемпионов завоевали уже две ленты — «Движение вверх» и «Лёд». По итогам года, полагаю, не менее пяти из десятки самых успешных фильмов будут нашими, а может, и больше.

Такими темпами за два-три года мы вытесним американское кино на периферию нашего проката, тем более что сами антирасисты, феминисты, клинтонисты и лесбияны Голливуда нам в этом исправно помогают. Даже западные киномонополии, такие как выпустившая «Я худею» Universal или «Дисней», постепенно осознают, что если в условиях капитального ценностного расхождения двух систем они хотят получать в России какую-никакую прибыль, им придётся производить продукцию в России, на русском материале и в гармонии с русскими ценностями. Глобалистскую жвачку образца 2018 года тут готовы жевать разве что сёстры Собчак и панды Явлинского. Так что и нашему получившему волшебную методичку по достижению успеха творческому классу, и буржуинам придётся хорошо поработать.

Мало того, российское кино внезапно стало фактором международного значения. Феноменальный успех «Льда» вознёс его в топ-10 не только российского, но и мирового бокс-офиса. Лента «Я худею» повторила это достижение. Со своими 5,5 миллионами долларов российская комедия заняла 9 место в международном рейтинге самых кассовых фильмов мира. Международным киноаналитикам теперь приходится говорить о русском кино всерьёз. «Лёд» уже собирается выйти на китайский кинорынок, а за ним, наверняка, последует и комедия Алексея Нужного.

Пока Аня худеет — наша кинокасса пополняется.

Часть V. Бессонница разума

Не Ной

«Ной»

США, 2014.

Режиссёр Даррен Аронофски.

Сценаристы: Даррен Аронофски, Эри Хэндел

В начале было слово. Свет (lumiere) стал потом. По этой причине зритель, нравится это сценаристам и режиссёрам или нет, предъявляет определённые требования к экранизациям. «Война и мир» не может заканчиваться тем, что Наташа Ростова выходит замуж за Наполеона. Анна Каренина не должна отбивать Левина у Китти. Раскольникову надлежит убивать старушек, а не переводить их через дорогу, а вот Тимуру и его команде следует поступать наоборот.

Это разумное требование вполне относится к истории праотца Ноя и его плавания в Ковчеге в водах Всемирного Потопа. Можно воспринимать Библию как истину как достаточно буквальное, хотя и символическое описание реально бывших событий и происшествий. Можно относиться к Библии как к литературному произведению древних евреев — эпосу на манер «Илиады» или фэнтези в духе «Властелина колец».

Но точно так же, как Питеру Джексону немыслимо было бы снимать фильм о том, что Фродо поссорился с Гендальфом, украл у него кольцо, сбежал в Мордор, где подрался с Леголасом и уронил того с кольцом в кратер Везувия, Даррену Аронофски не следовало снимать ту скучную киберпанковскую нелепицу, подозрительно напоминающую «Безумного Макса», которую он почему-то назвал «Ной».

Фильм не спасают ни Гладиатор, ни Гермиона, ни даже Добрый Доктор Лектор. В нём затянутый мутный сюжет, неприятный грязный пейзаж, а на спецэффектах явно решили сэкономить по случаю экономического кризиса. Зрители, пришедшие посмотреть на «Титаник», в котором воды Всемирного Потопа будут смывать нечестивцев с лика земли, явно были разочарованы, получив историю параноидального сектанта, уверенного в том, что его миссия — помочь Богу уничтожить всё человечество, а потому бегающего с ножом за собственными новорождёнными внучками.

Не знаю даже, что смешнее — земляные черв… простите, падшие ангелы-нефилимы, похожие на грязевых трансформеров, изгнанные с неба за… сочувствие Адаму, или мучимый пубертатом Хам, который в обиду за то, что ему не добыли девчонку, выхаживает на Ковчеге злейшего врага-каинита.

Об этом, возможно, вообще не стоило бы писать, если бы не давно замеченный мною факт: ничто так не застревает в мозгу обывателя, как походя брошенная масскультом ахинея.

Мне встречалось несчётное множество людей, которые были уверены, что Екатерина II продала Аляску, на том основании, что в песне группы «Любэ» сказано: «Екатерина, ты была не права». Убедить этих людей, что при Екатерине Шелехов только начал присоединять Аляску, а продана она была при Александре II, оказалось чрезвычайно трудно.

Поэтому, сталкиваясь с искажённой версией тех или иных исторических событий в кино, песнях, книгах, я стараюсь хотя бы своим читателям эти ошибки разъяснить. В этом тексте я постараюсь дать некоторые пояснения к «Ною». Понятно, что во многом это вопрос веры. Человеку, которого сотворили за шесть дней, не всегда просто объясниться с теми, кто произошёл от обезьяны.

Но Аронофски претендует на то, что он рассказывает историю библейского Ноя, что он рассказывает библейское предание, было получено даже благословение от нового странноватого папы Франциска. Мэлу Гибсону в «Страстях Христовых» (надо ли напоминать, что Гибсон — католик-традиционалист?) замечательно удалось передать и букву, и дух Евангелия, так что в воспроизведении Священного Писания средствами кинематографа нет ничего невозможного.

Но даваемая в фильме Аронофски картинка противоречит и букве Библии — прямо противоречит тексту, и духу её — создает совершенно ложное представление о Боге, творении, суде и спасении. Причём противоречит она не только христианскому толкованию истории о Ное (что ещё можно было бы понять у сына преподавателя ешивы), но и толкованию иудейскому.

Поэтому послушайте, как было дело, даже если не верите, что дело было именно так.

1

«И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле» (Быт. 1:26).

Бог сотворил человека, чтобы человек стал Богом. Весь наш мир — живой и неживой: камни, змеи, птицы, яблоки, ангелы — сотворён для того, чтобы человек Адам, помещённый в центре этого мира, Эдеме, соединил весь космос под своей властью и попечительством и вознёс его к Богу, став новым Богом не по природе, но по благодати.

Об этом пишут все святые отцы Православной Церкви, но яснее и ярче всех — преподобный Максим Исповедник, величайший богослов, живший в VII веке в Византии. Для исполнения миссии человеку были даны необычайные способности: он был преисполнен жизни, ему повиновалась природа, подчинялись звери и птицы, он мог с ними разговаривать и б ыл властен над пространством и временем.

Однако тот, кто должен стать Богом, не может быть Богом. Чтобы стать тем, кем ты не являешься, надо измениться. Чтобы было возможно изменение — нужно движение. Движение же есть возможность свободы. Возможность свободы — это возможность и риск ошибки (по-гречески «амартия» — ошибка, грех). Именно такую ошибку и совершили прародители Адам и Ева под влиянием зависти дьявола.

В фильме Аронофски дьявол вообще отсутствует, он как бы ни при чём. А падшие с небес ангелы — как некогда учили древние еретики-гностики — это светоносные духи, томящиеся в материальных телах. Между тем именно восстание дьявола, а не грех людей — начало зла в мире.

Один из ангелов, денница, решил, что сможет править миром и землей без Творца и против Творца, и за это был навсегда вместе со своими приспешниками-бесами проклят, низвергнут с духовного Неба в область воздушную, где причинял, причиняет и будет причинять миру и человеку неприятности, главной из которых и было соблазнение человека на грех через искушение. То есть подсказывание злых ложных мыслей, которые человек не в силах отличить от своих собственных, принимает за собственное мнение.

Поскольку Адам был ещё всесилен и мудр, он, несомненно, узнал бы дьявола, и тот заговорил с Евой устами змея и подбил её попробовать запретный плод. Любители всё опошлять выдумали идиотскую версию, что этим «запретным плодом» было занятие сексом. Ничего подобного. В Библии сказано ясно, что речь шла о плоде с Дерева познания добра и зла, про которое дьявол устами змея сказал: «Будете как боги, знающие добро и зло».

Если вдуматься, это адская ложь от начала и до конца. Бог Сам создал человека для богоподобия и призвал его к работе по его достижению. Но богоподобие это состояло отнюдь не в том, чтобы «знать добро и зло», Бог не тем отличается от не-Бога, что Он «знает добро и зло», а напротив — тем, что Он зла не сотворил и призывал человека только к добру.

Так что, предложив людям «быть как боги, знающие добро и зло», дьявол предложил им стать такими же, как он — изобретатель зла — и его бесы.

Чем закончилось для человека принятие этого предложения, хорошо известно. Согласившись познавать наравне добро и зло, Адам и Ева обнаружили, что они «наги», то есть оказались бессильными перед лицом Бога, дьявола и мира. Попытавшись отовраться, Адам и Ева были изгнаны из Эдема, и на их существование был наложен целый ряд жёстких ограничений.

Человек стал смертен, потому что если бы не смерть, зло в его слабой душе победило бы. Бог облёк Адама и Еву в ризы кожаные — нынешние наши плотные, подверженные усталости, тлению, боли, жажде и страстям тела. Это значит, что физические, умственные и психические силы человека ограничены. Что мы стали нетерпеливы, тупы и ленивы. Беспредельное всемогущество человека рухнуло, а с ним рухнула и покорность ему земли — отныне только после тяжкого труда земля отдаёт ему свои плоды, и произрастают на ней тернии и волчцы.

Страстный человек может родить в муках (ещё одно проклятие, адресованное Еве при изгнании из Рая) и воспитать только других таких же страстных людей, будучи сам болен злом, может только передать семя зла дальше. В этом и состоит первородный грех, о котором говорят богословы.

Картина человека после грехопадения довольно точно описывает тот разрыв, который переживает каждый из нас сегодня: мы ощущаем себя почти богами, чувствуем в себе силы властвовать над миром, проникать в тайны вселенной, любить, совершать благородные поступки, быть почти богами. Именно это мы ощущаем как своё призвание.

Но мы непрерывно и на каждом шагу упираемся в то, что реальность вокруг нас и внутри нас, часто вопреки нашей воле, устроена совершенно иначе, унизительно для нас — мы слабы, глупы, озлоблены, раздражены, бедны и ограничены со всех сторон. И сколько бы мы ни бились, перескочить от того человека, который мы есть, к тому человеку, которого мы в себе иногда чувствуем, оказывается почти невозможно.

Когда будете в следующий раз смеяться над сказкой про съеденное яблоко, попробуйте поговорить с птицами или сосчитать звезды. Может быть, будет уже не так смешно.

2

Но вернёмся к Адаму и его семейству после депортации. Адам и Ева жили у врат Рая, откуда были изгнаны. Причём люди сохраняли ещё некоторую часть своего могущества и власти над природой. Они жили около тысячи лет, ещё могли повелевать зверьми и обладали определёнными духовными способностями. У них родился первенец Каин, затем родился Авель.

Первенцы выросли, Каин стал земледельцем, Авель — скотоводом. И вот однажды они решили принести Богу в жертву плоды своего труда. Авель взял первенцев от своих овец, Каин — выращенные им плоды, Бог проявил благосклонность к жертве первого и отверг жертву второго. Причина вполне прозрачна — Авель принес лучшее, первенцев, Каин — просто многое из…

Каина съела зависть к милости Божией, и он убил Авеля. Возможно, даже не только убил, но и съел. Во всяком случае, на это подозрение наводит вопрос Бога: «Где брат твой Авель?» — и слова о голосе крови, вопиющем к Богу.

Каин был изгнан Богом дальше от Рая (Адам и Ева жили ещё у его врат и могли его видеть), и земля была проклята для Каина насовсем. Каиниты в фильме Аронофски почему-то повторяют фразу про «в поте лица», хотя к ним она уже не относилась — Каину было сказано ясно: «Когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле» (Быт. 4:12).

Ни для одного каинита земля не родила, поэтому каиниты волей-неволей заделались креативным классом. Каин изобрёл города, был первым урбанистом; Иувал изобрёл игру на гуслях и свирели; Тувалкаин изобрёл металлургию. Лишившись силы земли, гонимые по земле каиниты вложили все свои навыки в хитроумие и искусство, создав высокую цивилизацию, которую Аронофски изображает каким-то дремучим примитивным дикарством.

Ещё в «Ное» сделана классическая невежественная ошибка: предполагается, что человечество состоит из потомков Каина и потомков Сифа. Ничего подобного — жившие почти тысячу лет патриархи производили на свет первенца, достигнув столетнего возраста, и оставляли после себя десятки сыновей.

«Адам жил сто тридцать лет и родил сына по подобию своему, по образу своему, и нарёк ему имя: Сиф. Дней Адама по рождении им Сифа было восемьсот лет, и родил он сынов и дочерей. Всех же дней жизни Адамовой было девятьсот тридцать лет; и он умер. Сиф жил сто пять лет и родил Еноса. По рождении Еноса Сиф жил восемьсот семь лет и родил сынов и дочерей» (Быт. 5:3–7).

Так что никаких «последних потомков Сифа», загнанных в угол каинитами, быть не могло. Напротив, каиниты были меньшинством среди многочисленных потомков Адама, среди которых дети Сифа составляли, так сказать, духовную аристократию, в наибольшей степени сохранявшую свойства первоначальных людей. Вымирали, по мнению толковавших Писание святых отцов, как раз каиниты, у которых остались в основном женщины.

Тогда-то и случилась духовная коллизия, приведшая к Потопу. «Тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жёны, какую кто избрал. И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками; потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет. В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди» (Быт. 6:2–4).

Гностики и оккультисты немедленно придумали, что имеются в виду браки между ангелами и людьми. Ангелы бесплотны, и это, конечно же, совершенно невозможно. Речь идёт о том, что сыновья Сифа польстились на дочерей каинитов и начали вступать с ними в браки.

Родившееся потомство (исполины) обладало долголетием, силой, особыми способностями сифитов, зато их нравственный уровень был каинитским — они были подлы, беспредельно жестоки и изобретательны. В руки каинитов попала та сила, которая не должна была к ним попасть.

Возможно, именно из этого источника происходят многочисленные предания о магии, волшебстве, об атлантах и древних богах. Никаких эмпирических подтверждений существования магии не имеется.

И однако же люди верят в неё с таким упорством, что это не может быть просто банальной ошибкой.

Очевидно, что в памяти человечества сохранились те времена и существа, которые обладали «крадеными» сверхъестественными способностями в сочетании со злым расположением воли. Потомки Каина и Сифа — исполины — превращались в материализованных бесов. И именно это побудило Творца произвести зачистку с такой решительностью.

Причём уничтожить надо было не только людей, но и всё живое. Слова Писания «И воззрел Бог на землю, и вот, она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле» (Быт 6:12). То есть извращены оказались не только люди, но и животные. И вновь вспоминаются предания о драконах, остатки вполне реальных ходячих змей — динозавров. Вполне возможно, что исполины сделали с частью животного мира что-то такое, что оставалось и его только истребить вместе с людьми.

3

Ной, как уже было сказано выше, был не последним в роду изгоем, скитавшимся по пустыням, а одним из многочисленных потомков Сифа, сохранявшим традиции благочестия, которые завещал этому роду праведный Енох, живым взятый к Богу и, как предречено, грядущий в конце времён вместе с пророком Илией как предвестник Второго Пришествия. При его рождении его отец Ламех предсказал: «Он утешит нас в работе нашей и в трудах рук наших на земле, которую проклял Господь» (Быт. 5:29).

По рождении Ноя его отец Ламех прожил 595 лет и оставил множество сыновей и дочерей, так что от сцены с убийством отца при посвящении первенца веет, как и от многого в фильме Аронофски, идиотизмом. Не получается, кстати, и весёлого дедушки Мафусаила. Тот, конечно, прожил 969 лет, но после рождения Ламеха его жизнь длилась 782 года, а Ламех прожил 777 лет. Так что Мафусаил пережил Ламеха всего на 5 лет, что с придуманной Аронофски историей никак не согласуется.

Разумеется, у Ноя было множество братьев, сестёр, дядьёв и тёть, и он был постоянно окружён множеством родни, а не прятался и отбивался от вымышленных варваров-каинитов.

Драма Ноя — это не драма фанатика, решившего помочь Богу уничтожить людей, а история о человеческом неверии. Бог дал людям 120 лет, которые Ной должен был строить Ковчег, чтобы осознать неотвратимость гибели. Он послал им твёрдого волей и духом человека, который годами, десятилетиями говорил о том, что гибель неизбежна, что либо покаяние, либо смерть. А люди вокруг — даже самые близкие родственники — не верили.

Они приходили смотреть на то, как Ной строит этот огромный деревянный ящик, посмеивались, перешучивались, может быть, даже охотно подносили бревно или брались за чан, чтобы просмолить борт, другие кричали, обзывали безумцем, возможно, даже кидались камнями и доносили начальству, если оно уже имелось. Но никто, ни один не поверил в то, что гибель всего живого реальна, неотвратима и требует духовного изменения.

Когда открылись источники вод, никаких толп, штурмующих Ковчег, скорее всего, не было и быть не могло, и не от кого было отбиваться, так как эти люди до последнего верили, что это просто дождь, а если что-то случится — надеялись на свои магические способности, которые внезапно отказали.

Потому что Потоп, и это очевидно из Писания, был не просто водным стихийным бедствием, а переформатированием всех условий жизни на земле — вплоть до физических констант. То, что было возможно прежде, стало невозможно. Единое пространство суши раскололось на континенты. Многие формы жизни — те, которые не были взяты с собой Ноем, — исчезли.

Власть человека над природой окончательно была утрачена. А вскоре среди потомков Ноя начали убывать и сроки жизни — никаких тысячелетних старцев уже не было. Жили двести, потом сто лет. И вот уже в Писании говорится: «Дней человека — семьдесят лет, кто крепок — восемьдесят лет».

4

Фильм Аронофски строится вокруг половых трудностей сына Ноя — Хама, показанного мальчишкой. Папа не хочет и не может найти ему девочку среди развращённых каинитов и вообще считает, что его потомки должны вымереть, чтобы очистить землю от людского зла.

Здесь уже создатели фильма пошли на прямой разрыв с текстом Библии и её прямое искажение. Они выдумали конфликт там, где его не было и быть не могло, поскольку все сыновья Ноя были взрослыми и у них у всех были жёны, с которыми они и взошли на борт Ковчега.

О жёнах сыновей Ноя в книге Бытия говорится столько раз, что заподозрить что-либо, кроме сознательного пренебрежения текстом, оказывается попросту невозможно: «Но с тобою Я поставлю завет Мой, и войдешь в ковчег ты, и сыновья твои, и жена твоя, и жены сынов твоих с тобою» (Быт. 6:18); «И вошел Ной и сыновья его, и жена его, и жены сынов его с ним в ковчег от вод потопа» (Быт. 7:7); «В шестисотый год жизни Ноевой, во второй месяц, в семнадцатый день месяца, в сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей. В сей самый день вошел в ковчег Ной, и Сим, Хам и Иафет, сыновья Ноевы, и жена Ноева, и три жены сынов его с ними» (Быт. 7:11–13); «И сказал Бог Ною: выйди из ковчега ты и жена твоя, и сыновья твои, и жены сынов твоих с тобою; выведи с собою всех животных, которые с тобою, от всякой плоти, из птиц, и скотов, и всех гадов, пресмыкающихся по земле: пусть разойдутся они по земле, и пусть плодятся и размножаются на земле. И вышел Ной и сыновья его, и жена его, и жены сынов его с ним» (Быт. 8:15–18).

Зачем понадобилось столь явное, очевидное и агрессивное противоречие тексту первоисточника — сказать трудно. Скорее всего, дело в том, что жёны сыновей Ноя противоречили центральной безумной мысли фильма, что Ной рассчитывает вовсе ликвидировать человечество. Идея, которая Писанию совершенно чужда.

Задача Бога, когда он спасает Ноя с семейством или Лота с дочерьми из Содома, как раз в том, чтобы дать возможность праведникам выйти из среды грешных, спастись, когда вокруг всё будет гибнуть от греха. Но это для современного политкорректного Запада — недопустимый эксклюзивизм. «Никто не имеет права воображать себя чище всех», а потому если праведники и спасутся, то случайно.

Возможно, впрочем, и более утончённо-гнусное объяснение. При раскладе, заданном Аронофски, получается, что Хам и Иафет могут жениться исключительно на своих племянницах, что легализует сразу много того, чего Западу хотелось бы легализовать.

На самом деле все трое сыновей Ноя были взрослыми людьми, имевшими взрослых жен, но пока ещё не детей, и ни в каком решении своих половых проблем не нуждались.

Если у Хама и были проблемы, то совершенно иного свойства. В Писании он дважды именуется «отец Ханаана» (Быт. 9:18; 9:22). Многие толкователи считают, что это указание на то, что во время плавания Хам не воздерживался от супружеской жизни, что приличествовало обстоятельствам, и в результате именно Ханаан был ребёнком, рождённым уже в ковчеге.

Так пропадают вымышленные девочки-близняшки Сима, за которыми бегает с ножом Ной, и появляется вполне реальный мальчик-сорванец Хама, про которого толкователи иногда домысливают, что именно он начал насмехаться над пьяным заголившимся дедом, и именно поэтому проклятие Ноя прозвучало так: «Ной проспался от вина своего и узнал, что сделал над ним меньший сын его, и сказал: проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих» (Быт. 9:24–25).

Мотив проклятия и вечного рабства Ханаана был очень важен для древних евреев, поскольку они жили рядом с язычниками-ханаанеянами, и еврейский закон настрого требовал не смешиваться с врагами, не заключать браков, не поклоняться их богам, а напротив — истреблять и порабощать их.

Весь конфликт «фанатичного» Ноя и «честного» Хама понадобился Аронофски в рамках принятой в современной культуре установки оправдывать всех библейских злодеев и негодяев, непременно выдавать плохого за «свободомыслящего».

Это напоминает анекдот (кажется, совершенно лишённый исторического основания) о том, как в Свияжске в 1918 году по инициативе Троцкого решили поставить памятник первому революционеру. Сначала решили взять Люцифера, но усомнились в его существовании. Потом взяли Каина, который, однако, тоже был сочтён лицом не историческим. И тогда сошлись на Иуде, грозящем кулаком небу.

Иуда вообще был в гностической традиции, продолженной в XX веке, до крайности обелён и превратился в того «поборника социальной справедливости», каковым предстал в «Иисусе Христе — Суперзвезде». Хам Аронофски — в том же ряду мнимых «бунтарей» с полностью вымышленными обстоятельствами бунта и придуманной за счёт прямой лжи «мотивацией».

5

Итак, подведём итоги.

Потоп потребовался Богу не для того, чтобы исцелить абстрактное моральное «зло в людях» (каковое сегодня ничуть не меньше, чем когда-то, поскольку в основе происходит не от человека, а от внушающих зло бесов, которых не утопишь).

Потоп потребовался, чтобы уничтожить расу «исполинов» — людей с силой и сверхъестественными способностями потомков Адама и Сифа и с нравственным извращением каинитов. Поскольку этим людям удалось изуродовать и извратить живую природу, потребовалось уничтожить не только людей, но и весь животный мир. За исключением специально отобранных особей.

Потоп потому и длился так долго и был всеобщим, что должен был уничтожить всякое дыхание, любое живое существо на земле или в воздухе, нуждающееся для выживания хотя бы в клочке суши и недолгой посадке.

Всемирный Потоп был новым ограничением, наложенным на человеческую природу после того, как изгнания Адама из рая оказалось недостаточно. После Потопа, бывшего не только водной стихией, но и космическим событием, люди лишились остатков тех сверхъестественных свойств, с которыми был сотворён изначальный человек и которые были частично, но не полностью, утрачены после грехопадения.

Человек, согласно библейскому учению, стал после Потопа нынешним обычным человеком, а вскоре после Вавилонского столпотворения единая масса людей была раздроблена на множество не понимающих друг друга племён и наречий, и тем самым приведение человека к нынешнему стандарту завершилось.

Ной и его сыновья с их жёнами были избраны для того, чтобы, во-первых, строительством Ковчега призвать людей к покаянию, к чему они остались глухи, а во-вторых, чтобы продолжить чистый человеческий род, свободный от каинизма и способный к нормальной жизни. Ни о какой ликвидации и самоликвидации человечества ни Творцу, ни Ною мысль не могла прийти даже в самом страшном сне.

После Потопа человек стал обычным человеком из плоти и крови и получил на своё будущее заповедь — вкушать не только плоды земли, но и мясо (это была заповедь от Бога, а не «заветы Тувалкаина»): «И благословил Бог Ноя и сынов его и сказал им: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю. Да страшатся и да трепещут вас все звери земные, и все птицы небесные, все, что движется на земле, и все рыбы морские: в ваши руки отданы они; все движущееся, что живет, будет вам в пищу; как зелень травную даю вам все» (Быт. 9:1–3).

Господство человека над природой, которое до этого обеспечивалось властью — теперь обеспечивается страхом и первенством людей в трофической цепочке. Мир, описываемый Писанием, и мир, описываемый эволюционной гипотезой, в этой точке наконец совпадают и перестают друг другу противоречить.

* * *

Нетрудно заметить, что в рассказанной мною истории не меньше материала для увлекательного блокбастера, а даже, пожалуй, и больше. Исполины, живущие в городах и летающие на драконах, маги со свирелями, соблазнительные развратные каинитки, высокоумие цивилизации атлантов, безжалостные воины с железным оружием — всё это позволило бы дать гораздо более красивую картинку и построить гораздо более увлекательный сюжет, чем тот унылый киберпанк, который снял Аронофски.

Почему-то считается, что отступление от аутентичной христианской традиции — это весело, оригинально, креативно и увлекательно, что апокриф веселее канона. Я всегда в этом сильно сомневался — и вот, Даррен Аронофски блестяще оправдал мои сомнения.

Перевранная история Ноя оказалась гораздо скучнее и по идее, и по сюжету, и по исполнению, чем подлинная история Ноя. Вместо легенды получился реквием по легенде.

Революция в вестеросе

«Игра престолов»

Сезон V

США, 2015

I

Все жалеют Серсею и не понимают что происходит. Подлая, кровавая, глупая, лживая ехидна, на совести которой миллионы жертв развязанной из-за её похабства гражданской войны, идёт остриженная и голая по городу под монотонное «Позор! Позор! Позор!». Толпа кидает в королеву нечистотами, но никакого вреда не наносит, отгоняемая палками монахов.

Серсея идёт и думает только о том, как переступит порог Красного Замка. И тогда она отомстит. О, как она отомстит! Превращённый новым Франкенштейном в зомби Гора Клиган заставит умыться кровью этот кричавший «позор» город… К тысячам и миллионам бывших смертей Серсея (мрачная волшебница Кирка из «Одиссеи», превратившая спутников царя Итаки в свиней) прибавит тысячи и миллионы новых.

Но зрители всё равно ей сочувствуют. Красивым и сильным всегда сочувствуют, сопоставляя их с немытой толпой людей-муравьёв, которых они топчут своими каблуками. Из-за хитрых планов героя погибли тысячи и тысячи, но смотрите, как головку держит, как ножкой шаркает!

Кто-то уже говорит, что Серсея такого наказания не заслужила… А какого наказания, простите, она не заслужила? Все известные нам персонажи «Песни Льда и Пламени» погибли по её вине. Не будь её — все бы остались живы. Впрочем, нет, один есть — Визерис погиб не из-за неё, а потому, что сам дурак. Но именно Серсея столкнула с горы колесницу Джаггернаута, перемалывающую том за томом и сезон за сезоном кровавые кости.

Сочувствие широких зрительских масс к Серсее вызывает, прежде всего, неприязнь к её гонителям — монахам и монахиням, священникам и их Папе — Высокому Воробью (перевод High Sparrow как «Его Воробейшество» придаёт прозвищу комический оттенок, которого нет в оригинале — не зовём же мы капитана Jack Sparrow «Капитаном Воробеевичем Джеком»).

Те, кому жалко Серсею, ненавидят её гонителей не потому, что те неправы и судят не по справедливости. Напротив, Серсею жалко именно потому, что её осудили по справедливости. Мы все очень не любим, когда нас судят за наши грехи по справедливости и испытываем естественную, хотя и непростительную солидарность грешников.

II

Наш ужас — это ужас людей, вернувшихся на новом витке к архаическим социальным порядкам, — сексу, наркотикам и пляскам под тамтам, демонстративному потреблению, клановым войнам и примитивному язычеству и фетишизму. Мы боимся людей с глазами фанатиков.

Особенно мы боимся их тогда, когда они берут в руки оружие или хотя бы палку чтобы устроить социальный порядок по образцу того идеального, который они увидели начертанным на небе. Мы боимся так, что наши враги нас не уважают и поставляют нам жуликоватых лжефанатиков — зная, что даже от них мы разбежимся, теряя тапки.

Мы, когда пребываем в состоянии «человека-массы», боимся людей, которые действительно верят в запредельно высшую реальность и в абсолютную справедливость. И не то чтобы этот страх не оправдан: социально активные идеалисты и в самом деле имеют нечто общее с легендарным разбойником Прокрустом. Не ногу, так крайнюю плоть они вам отпилят.

Однако появление таких людей — практически безальтернативная цена за то, чтобы властители не находились постоянно в режиме кровавого упоения своей собственной чувственностью, за то, чтобы в этом мире не было рабов, у людей были права, а дочь крестьянина могла пойти в школу вместо борделя Мизинца.

III

В «Игре престолов» и, в ещё большей степени, в «Песни льда и пламени» происходит и в самом деле нечто странное.

Сперва это была казавшаяся стройной история, в духе популярных у моего поколения «Проклятых королей» Мориса Дрюона: феодальные кланы дерутся за власть, интриги, предательства, отравления, разврат с последующим разоблачением, натуралистичные казни и кровавые войны…

Старки в силу своего прямодушия, граничащего с идиотизмом, обречены в этой борьбе проигрывать, Ланнистеры, ввиду своего хитроумия и политического дара, должны были бы выигрывать, если бы у лорда Тайвина оказались достойные наследники. А так как Ланнистеры выродились, то должны победить законченные скользкие негодяи типа Болтонов и Мизинца, просто потому, что у них есть талант переподлить всех.

Образ Ланнистеров чрезвычайно полезен всем, кому приходится иметь дело с Западом в политике. Сразу понимаешь, что с тобой будут играть без правил и считать это единственно правильным. Что, в конечном счёте, любую неразрешимую проблему Ланнистеры решат, просто убив всех. Что над всеми врагами непременно должны прозвучать «Рейны из Кастамера». В конечном счёте «Ланнистеры всегда расплачиваются по долгам». Но это не значит, что они всегда готовы платить, это значит, что они всегда готовы отплатить всемеро.

Однако постепенно в саге Мартина произошёл перелом. Простой и ясный сюжет игры феодальных кланов на выбывание начинает запутываться, появляется всё больше непонятно как связанных с центральным сюжетом дополнительных линий, события начинают определять силы, которые, вопреки правилам классического детектива, в завязке никак не упомянуты. Наконец, резко повышается фантастичность сюжета, особенно заметная в сериальной версии, — всё больше становится роль живых мертвецов, драконов, мистических культов и тайных орденов. Религия и магия занимают место политической интриги.

В этой связи я не раз слышал мнение, что Мартин «исписался». Что первоначальный сюжет ему стал скучен, а к новому он так не пришёл, и логика романов начала распадаться. Что, убив на «Красной свадьбе» и после неё часть ключевых героев, автор так и не нашёл им замену и стал уходить в натянутые боковые линии. На самом деле это не так. Мартин — исторический реалист, для которого исторические хроники имеют безусловное преимущество перед Толкином и прочими классиками фэнтези.

Автор «Песни льда и пламени» задает правильные вопросы:

«Толкин, к примеру, придерживается средневековой философии, — замечает Мартин: — если король добр, то его земли будут процветать. Но загляните в учебник истории, и вы увидите, что всё не так просто. Толкин утверждает, что Арагорн, став королём, правил мудро и добродетельно. Но Толкин не задаёт важных вопросов. Какова, спрашиваю я, была при Арагорне система сбора податей? Как он организовал воинскую повинность? И что насчёт орков?»

Задавшись целью написать огромную эпопею, в которой в вымышленном мире чувствовалось бы дыхание настоящей истории, Мартин решил сделать нечто действительно величественное и исторически реалистичное. Его история — это не просто история борьбы кланов, как было бы в литературном мире. Это история крушения архаического социального порядка и становления нового.

IV

Как ни парадоксально, ключ к эпопее «Игры» и «Песни» мы можем найти в работах одного из крупнейших социологов второй половины XX века Шмуэля Эйзенштадта (1923–2010), исследовавшего динамику социальных изменений в традиционных обществах и обществах Нового времени.

Именно благодаря его работам западная социология отказалась от примитивного противопоставления традиции и модернизации и учения, что модернизация, переход к современности — это ломка традиции. Для Эйзенштадта модернизация — это гибкая адаптация великих традиций к изменениям, переворот метафизических ориентаций в рамках традиции — с устремления к небесному идеалу в Средние века, к строительству радикальными движениями и сектами (такими как якобинцы и большевики) царства Божия на земле. Переворот от потустороннего к посюсторонему возможен только в рамках великой традиции и никак иначе. Там, где не было небесного идеала, — не будет и земного.

Современность и пути к современности многообразны. Для каждой цивилизации с её собственной центральной зоной и структурой священных символов и метафизических ориентаций, с собственным образом космоса — и представления о современности различны. Западный модерн — это образец того, какой может быть современность в западном цивилизационном коде, ещё это угроза для тех, кто не успевает с изменениями. Но это не модель для переноса в другую среду.

Читать Эйзенштадта совершенно невыносимо — это чрезвычайно сухой, тяжёлый, предельно абстрактный язык. Единственная полностью переведённая на русский язык его работа — «Революция и преобразование обществ» (М.: Аспект-Пресс, 1999) — это, конечно, настоящая лингвистическая пытка.

Однако точность даваемых Эйзенштадтом в этой работе социологических характеристик просто удивительна. Вряд ли Мартин знаком с его работами, но интуиции художника вполне достаточно, чтобы вывести из бесчисленных исторических хроник и источников тот же социологический образ исторического мира, о котором говорит Эйзенштадт.

V

Эйзенштадт выделяет в традиционных обществах три типа, для которых характерны разные модели социальных изменений — «патримониальный», «имперский», и «специальный». Третий тип, характерный для небольших городов-государств Греции, племён типа Древнего Израиля и арабов, нас сейчас не интересует, так как он отчасти представлен только в Меерине, Волантисе и других городах-государствах за Узким морем. А вот оппозиция патримониального и имперского типов играет у Эйзенштадта решающую роль.

Вот как описывает он первый тип социальной организации — патримониальный:

«Радикальные изменения в этих политических режимах обычно выражались в том, что менялись держатели власти или династии, происходили перемены в положении различных семей, этнических или региональных групп в системе иерархии…»[36].

«Наиболее важными механизмами политической борьбы оказывались прямые соглашения между различными группами. Ведущими участниками политической борьбы в данных обществах были прямые представители основных групп в центре и на периферии (например, родственных, территориальных и религиозных групп); среди них действовала тенденция к организации группировок, соперничающих за доступ к центру (обычно его представлял дом правителя). Между группировками возникали постоянно изменявшиеся и пересекавшиеся связи, образовывались коалиции… От центра требовали изменить характер распределения различных ресурсов среди важнейших групп, а также расширить рамки клиентелы и патронирования»[37].

Нетрудно заметить, что изложено всё так, как будто автор писал «Социологию Вестероса». В начале рассказанной Мартином истории там невозможно представить ничего, кроме кланово-территориальной организации, возглавляемой самыми выдающимися семьями, которые, составляя причудливые коалиции, борются за доступ к политическому центру и той или иной степени контроля над ним.

Для чистоты картины политический центр всё это время представлен скорее пассивной, чем активной величиной — королём-пьяницей, а затем двумя его мнимыми юными и слабыми сыновьями и Серсеей, которая, в меру своих ограниченных умственных способностей, пытается удержать власть в их руках, но лишь разжигает смуту ещё сильнее.

Постепенно разворачивающаяся кланово-феодальная война запускает механику коалиций и интриг в борьбе за контроль над политическим центром до полной мощности — появляются всё новые короли и претенденты. Одних убивают, как Ренли, других разбивают, как Станниса, третьих предают и уничтожают, как Робба Старка. Кланы менее удачливые в составлении сложных коалиций и плетении интриг, как Старки, быстро выбывают из борьбы. Другие, с богатым опытом клановых манипуляций, как Ланнистеры, добиваются успехов.

Апофеозом традиционного патримониального порядка и его крушением является Красная Свадьба. Это последняя решительная попытка Старков создать классическую клановую коалицию для победы над Югом. И в то же время — грандиозное предательство и в каком-то смысле моральное самоубийство патримониальной системы, которая после такой подлости, как резня на свадьбе, не имеет больше нравственного оправдания.

VI

Перелом в сюжете, который замечают многие читатели и зрители после Красной Свадьбы, и в самом деле имеет место. Но связан он не с мнимой «усталостью» Мартина, а с тем, что деградация патримониальной системы, начавшаяся в ходе клановой войны, достигла здесь своего чудовищного апогея. Старый Вестерос и система организации власти в нём умерли. И должны уйти те, кто был их воплощением, — прежде всего Тайвин Ланнистер, гений клановой политики.

Мир Вестероса с этого момента ощутимо меняется. Особенно это бросается в глаза в сериале, где многие линии спрямлены.

На севере полную силу набирают Белые Ходоки во главе с Королём Ночи. Сила, с которой точно ни о чём не договоришься. Ещё не успел пробормотать «наши дорогие партнёры» — а ты уже живой труп. В противостоянии нашествию нежити всё большее значение приобретает Джон Сноу — политик-идеалист, стремящийся противопоставить нежити коалицию всех живых — от «ворон» до «одичалых».

Вряд ли Джон Сноу убит заговорщиками — скорее всего, мы ещё не раз увидим его в дальнейшем, и вполне вероятно, что после убийства он обретёт облик Азора Ахая — Воина Света, который сокрушит Великого Иного. Ранее Мелисандра ошибочно видела Азора Ахая в Станнисе, но она всё больше осознаёт, что истинный Азор Ахай — Джон Сноу. Сама религия Мелисандры — жестокий дуалистический культ, основанный на противостоянии Огня и Тьмы, это религия, требующая подчинения высшему идеалу и высшей силе.

С другого конца всё более определяется характер Дейнерис. Разбираясь в хитросплетениях политики Меерина, она постепенно учится править. Кстати, Меерин — пример третьей общественной системы по Эйзенштадту. Там идёт интенсивная социальная и политическая борьба, как в античных городах-государствах: кипит борьба партий, воюют аристократия и народ, действуют олигархические заговорщики. Ощущение, что мы оказались в Афинах, Коринфе или Риме. Но политика практически не влечёт за собой изменений в других сферах общественной жизни — религии, философии, экономике — протест носит чисто политический характер. Зато настолько накалён, что нежелание Дейнерис вовремя выбрать сторону (а ставить в Меерине, конечно, надо было не на господ, а на рабов), ведёт к тяжёлым последствиям для её власти.

Но Дейнерис — слишком крупная фигура для узкого городского горизонта. Это просто не её. Она призвана править империей. Мы уже видим контуры её великого замысла, который призван полностью сломать патримониальную систему власти. Ключевой разговор между Тирионом и Дейнерис о колесе власти, возносящем то одни, то другие дома, которое нужно сломать — приоткрывает тайну той политической программы, с которой Дейнерис придёт в Вестерос.

Наконец, сама столица попадает под фактическую власть Высокого Воробья. В сериале он и его люди выглядят как секта, и сам хитроватый мужичок кажется немного шарлатаном. Но у Мартина ничего подобного нет. Высокий Воробей — лидер религиозного протестного движения простых людей Вестероса, измученных террором в ходе гражданской войны. Переворот в самом Воробье происходит после того, как опекаемые им как септоном деревни были стёрты с лица земли войсками под командованием Сандора Клигана. После этого священник и стал воробьём.

Его служки — старинные религиозные ордена: рыцарский «Воины света» и простонародный «Бедные ребята». Он — голос тех, кого высокие деятели клановой политики обычно считают скотом, который они могут загонять в то или иное стойло по своему вкусу. В религиозной форме народ Семи Королевств, приверженный религии Семерых (у которой, между прочим, есть даже мученики за веру), обрёл свой голос. Массовые религиозные движения, обращённые к высшей справедливости, — характернейшая черта того исторического этапа, который находит политическое выражение в идеалистических империях.

В Воробье есть что-то от Джироламо Савонаролы — знаменитого предводителя Флорентийской Республики — пророка, визионера, аскета, акциониста (часто забывают, что его «сожжения сует» были настоящими грандиозными мистериями) и возвышенного политического идеалиста, мечтающего о действительно лучшем устройстве общества. Напряжение его идеала было слишком велико для обычных людей, и они его предали. Но Савонарола был святым — может быть, одним из немногих действительных святых Запада.

О том, что в эпосе произошла смена политических эпох, говорят две сцены: изумлённый Мизинец посреди своего разгромленного борделя и требования-угрозы Оленны Тирелл — настоящего аса патримониальной политики, — к которым Высокий Воробей оказывается попросту невосприимчив. Традиционные рычаги кланового воздействия на ситуацию оказываются не актуальны.

VII

Эйзенштадт описывает этот макросоциальный переход как переход от патримониального к имперскому социальному порядку, который совершился в большинстве цивилизаций в период Осевого Времени — времени, когда в Греции учили философы, в Израиле проповедовали пророки, а в Ките мудрецы познавали дао и ритуал.

В обществах, подвергшихся трансформации Осевого Времени, «во-первых, проводилось резкое разграничение между космическим (религиозным) и мирским порядками. Во-вторых, придавалось большое значение трансцендентности космического порядка и необходимости сближения и наведения мостов между потусторонним и мирским. В-третьих, требовался высокий уровень приверженности как космическому, так и социальному порядкам. В-четвёртых, общественные группы получили возможность занять самостоятельную позицию по отношению к священному и мирскому порядку. В пятых, — определённые разновидности мирской деятельности, в частности — политической, рассматривались как способ сблизить трансцендентно-космический и земной порядки и обрести спасение»[38].

Нетрудно увидеть, как в Вестеросе на развалинах клановой политики прорастает именно этот новый мир — мир деятелей, которые имеют идеал, которые искренне хотят лучшей жизни для других людей, жизни более схожей с высшим небесным порядком, чем нынешняя. Люди, готовые своими силами, с оружием в руках, словом, убеждением, мистикой и самопожертвованием этот идеал осуществить. Вокруг них группируются те, кто искренне верит в идею — сперва их немного, но, постепенно, становится всё больше.

В этом новом мире места для элитарных коалиций уже не остаётся. Все сферы человеческой жизни сопряжены в одно общее значение, устремлённое к идеальному миропорядку и каждый обязан ему послужить. Политический центр начинает восприниматься как место связи между Небом и Землёй, каковым он был в великих империях прошлого, из которых Эйзенштадт особенно отмечает Византийскую, Российскую, Китайскую, Исламскую и дуалистическую императорско-папскую западную империю.

Очевидно, что если Дейнерис Таргариен и впрямь удастся установить новый политический порядок, то это будет порядок имперского типа, устремлённого к идеалу и полностью игнорирующего традиционную клановую политику. Так, исходя из уже нам известного содержания книг и фильма, мы можем спрогнозировать великую трансформацию Вестероса, когда он восстанет из тех руин, в которые его повергла клановая война, всеобщая продажная подлость, и после того, как он пройдёт через ужасы Зимы.

VIII

Идеалистическая трансформация является, согласно Эйзенштадту, непременным предварительным условием для формирования национальных государств, которыми в Вестеросе пока ещё и не пахнет, но всему своё время.

Национальные государства — это формируемые в эпоху революций частные образы рая на земле. Рая, который соответствует культурным представлениям и замыслам того или иного народа. Национальное государство — это сильный политический центр, в котором синхронизированы и увязаны в единое целое все функциональные системы общества. Как следствие, социальная трансформация в нем идёт не фрагментарно, а в едином темпе и направлении.

Национальные государства выковываются в процессе Великих Революций, когда секты и радикальные движения — от кальвинистов и пуритан до якобинцев и большевиков — берутся за радикальное преобразование социального порядка. На место старого имперского центра, который монополизирует отношения между священным и мирским порядком и социальный путь к спасению, становится общество, в котором каждый его член мыслит себя как носитель программы спасения. Именно такое общество и выступает как нация, хотя коммунистические радикалы пытаются подменить нации партиями или какими-то ещё промежуточными структурами.

Эйзенштадт с тревогой говорил о распадении национальных государств в сегодняшнем мире под воздействием глобализации. Хотя такой процесс, в известном смысле, является естественным следствием секуляризации и распада традиции. Если у вас нет образа Неба и образа Рая, или он заёмный, то нацию вы не построите и не сохраните. Если вы уже разрушили традицию, то вам не построить на её фундаменте и энергии национального образа идеальной реальности.

По факту сегодня национальные государства разрываются созданием новых трансграничных обществ — культурных, коммерческих, религиозных. Для исламских фанатиков лояльность к какому-нибудь ИГ бесконечно превосходит их лояльность к стране гражданства.

Фактически, происходит новая десекуляризация. В своё время секуляризация обществ Осевого Времени вела к Великим Революциям. К чему ведёт сегодняшняя десекуляризация? Тут есть два варианта: либо это возвращение к патримониальным порядкам клановых политических систем, собирающих вокруг себя разнородный социальный материал, либо к Великим Империям, к возвращению большого Идеала, мечты о Царстве Небесном. Империя — тоже трансграничная до определённого момента система, но она, как правило, спаяна единой лояльностью и единым образом мира.

IX

Это, кстати, проясняет положение русских в современном мире. Мы хотим строительства своего национального государства. Своего ухоженного локального рая в парадигме Модерна. Но в условиях распада этой парадигмы — неизвестно, насколько это нам удастся. И наша реальность уже адаптируется, через возникновение трансграничной, предельно идеалистичной, требующей во многих отношениях религиозной веры идеи Русского Мира. Этот Русский Мир является как бы куколкой потенциального русского имперского преобразования (империя, по Эйзенштадту, напомним, — это не многонационалочка, а государство, сплачивающее всех единой идеей вокруг единого центра).

Мы сегодня, в определённом смысле находимся в положении Джона Сноу, Дейнерис, Тириона Ланнистера, Арьи Старк, Высокого Воробья. Мы разрозненные, хотя постепенно набирающие силу идеалисты в гниющем мире патримониального социума РФ, где полно Ланнистеров, Тиреллов, Клиганов, Фреев, мейстеров Пицелей, Мизинцев и даже есть целый полковник Старк. А тем временем наши врата штурмуют полчища зомби из бывших «соотечественников». РФ — это государство будущего, в его патримониальной парадигме. Русский Мир — зародыш будущей империи нового Осевого времени. Кто-то из них выиграет в этой борьбе. Финал, как и у Мартина, пока открыт, но в этой игре мы участвуем уже сегодня.

Мы все завязли в болоте тошнотворной клановой коалиционной политики, суть которой в том, что сильные договариваются с другими сильными, чтобы ограбить и убить третьих сильных, попутно уничтожив сотни тысяч слабых. Нас душат путы хитрых планов. Нас утомил мир бесчисленных ходячих мизинцев, уверенных в том, что люди существуют для продажи и перепродажи.

Мы жаждем другой политики, в которой простые люди, которым не надо ничего у нас украсть, скажут: «Вот идеал. Иди и убей, и умри за него и за то, чтобы этот идеал восторжествовал». Этот идеал может быть гуманен или жесток, а может быть то и другое одновременно. Он может быть странен, парадоксален, непривычен, или самоочевиден. Почти наверняка он идёт поперек всем интересам. В том числе и нашим собственным интересам, включая наш интерес остаться в живых.

Но только эта идеалистическая политика движет мир вперёд, к пусть невозможному, но столь желанному Долгому Лету. И напротив, политика кланов, коалиций, бесчисленных предательств, совершаемых со словами «никто никому ничего не обещал», — толкает нас лишь в объятия бесконечной Зимы и Ночи.

А ночь темна и полна ужасов.

Драконы феминизма и демократии

«Игра престолов»

Сезон VI.

США, 2016

Культ «Игры престолов» достиг и за границей, и в нашем отечестве отметки массового психоза. Все знакомые делятся на три категории: те, кто уже успел посмотреть новую серию, те, кто ещё не посмотрел и просит не спойлерить, и те, кто с обречённой гордыней белой вороны подчёркивает: «Да, я не смотрел, я существую». В метро снуют барышни с татуировками «Зима близко» на нежных девичьих плечах. А купив бутылку «Боржоми», ты удивлённо рассматриваешь на ней гербового оленя дома Баратеонов и ищешь девиз «Нам ярость».

Показательно, что ведущие культовые сериалы последней пятилетки — «Игра престолов» и «Карточный домик» — похожи друг на друга, как замки-близнецы дома Фреев. И тот, и другой посвящены политике как смеси кровавых интриг, предательств и убийств. Различаются только декорации: столица современной супердержавы в одном случае и фэнтезийно-средневековый вымышленный мир в другом. Если, к примеру, поменять Робин Райт в роли Клэр Андервуд и Лену Хиди в роли Серсеи местами на одну серию или даже целый сезон, то разницы никто не заметит.

Разумеется, такая мода на макиавеллизм (не имеющий, впрочем, никакого отношения к идеям великого флорентийца) вряд ли случайна и имеет не только развлекательное, но и социальное инженерное значение: обывателю, прежде всего западному, внушается представление о политике как об игре престолов, которой увлечены специального типа люди с криминально-психопатическими наклонностями и в которую «народу» лучше не влезать. Народ — это просто жертва, которую стригут, насилуют, при первой же возможности пускают под нож и которая в своей судьбе ничего изменить не может — в лучшем случае её оставляют в покое. В мире Фрэнка Андервуда, впрочем, народу приходится ещё и врать, от чего Тайвин Ланнистер и компания избавлены.

Но характерно, что ни о какой субъектности — гражданской, политической, человеческой — в этих произведениях феодально-капиталистического реализма говорить не приходится. Не только в «Игре престолов», но и в объёмистых пяти книгах Джорджа Мартина народ практически отсутствует — есть бессмысленное, голодное, злое быдло, которое для проявления человеческих чувств надо предварительно напугать или заплатить.

Простолюдины лгут, воруют и бьют со спины, но их даже нельзя за это осудить, так как они сами ждут со стороны вышестоящих того же самого. Более менее человеческие народные типы появляются у Мартина только в «Пире стервятников» в картинах путешествия Бриенны Тарт по разорённым Речным

Землям, но характерно, что именно от этой линии в сериале ничего не осталось.

Итак, мир «льда и пламени» — это мир, где элитарии ведут свою беспощадную игру за власть, считая жизнь простого люда меньше чем разменной медной монетой, за что народ платит им страхом и ненавистью. В пятом сезоне «Игры престолов» могло показаться, что ситуация меняется и происходит глобальная смена исторических эпох — борьба феодальных домов с архаической системой социальных связей выдыхается, и на их развалинах становится новый тип героев и режимов — идеократический, подчинённый высшей цели: остановить Иных (Джон Сноу), укрепить благочестие и обуздать гордость сильных (Его Воробейшество), изменить весь феодальный социальный порядок, освободить рабов и установить новый строй (Дейнерис и её всё разрастающаяся свита).

Однако в 6 сезоне, который, кстати, полностью отвязался от текста Джорджа Мартина (ещё и не написанного), последовала беспощадная реакция.

Его Воробейшество попросту взорвали вместе с половиной двора Королевской Гавани, установилась мрачная диктатура чёрной королевы — Серсеи. Убитый и воскрешённый Джон Сноу раздумал воевать с Иными и пошёл утверждать свои династические права на Винтерфелл в «Битве бастардов». Кстати, абсолютно все создатели этой истории забыли, что права Джона на Винтерфелл несомненны: в «Буре мечей» незадолго до Красной свадьбы Робб Старк официально узаконивает Джона — он теперь Старк и наследник Винтерфелла, о чём из живых знают как минимум трое лордов, приложивших вместе с Королём Севера свои печати к документу.

Наконец Дейнерис явно расхотелось создавать новый социальный порядок. Теперь она рвётся завоёвывать, сжигать и убивать. Она прирождённая завоевательница, Александр Македонский в платьишке. У неё есть военный талант, есть великие мечты, но нет никакого управленческого дара, что даже Тирион Ланнистер может компенсировать лишь частично. В реальной истории Дейнерис умерла бы молодой, как Александр, а её империю рвали бы на части несколько десятилетий войны «диадохов». Впрочем, может быть, так оно и будет.

Чем же заполнили в 6 сезоне пустоту, оставленную внезапно обанкроченными высокими идеями и глобальными планами? Будете смеяться, но феминизмом — в самой агрессивной и примитивной его версии, сочетающей идею матриархата с вдохновлённой Лаканом и Дерридой борьбой с «фаллоцен-тризмом», приобретающей с каждой серией всё более гротескные формы.

Спору нет, уже в романах Мартина представление о месте женщины в мире пропитано идеей изнасилования. Мужчина = насильник. Нет, кажется, ни одной особи женского пола в романе, которой, как минимум, не угрожают этой печальной участью. Что, кстати, радикально противоречит тому средневековью, с которого, согласно популярному представлению, Мартин списывает свой мир. В Средние века, конечно, женщина могла стать жертвой насилия, однако её охраняла от подобной участи коллективная мораль. Но в целом отношение американского фантаста к гендерным проблемам достаточно сдержанное — скажем, вместо процветающего в сериале гомосексуализма в книгах содержатся максимально сдержанные намёки на нетрадиционность некоторых персонажей. Вся же обильно рассыпанная по книгам порнография строго гетеросексуальна.

В 6 сезоне сериала от этих полутонов не остаётся ничего. К концу действия в Королевской Гавани воцаряется одинокая Серсея. На Севере, конечно, королём провозглашают Джона Сноу, но лишь после победы в битве, одержанной благодаря хитрости Сансы Старк, и речь, призывающую избрать Джона королём, произносит юная леди Мормонт. В Дорне обсуждают планы мести старуха Оленна Тирелл и целая девичья банда Песчаных Змеек.

Наконец, «новый порядок», формируемый Дейнерис Бурерождённой, всё больше напоминает цирк из карликов и евнухов, каковых в окружении королевы аж три: Серый Червь, Варис и новоприсоединившийся Теон Грейджой. Он прилагается в комплект к сестре — Яре (Аше), с которой Дейнерис договаривается до того, что их отцы были плохими королями, но они, женщины на троне, станут хорошими правительницами. Напротив, один из центральных персонажей саги Мартина Эурон Грейджой — Вороний Глаз осмеивается и остаётся ни с чем именно по причине надежд на «свою большую штуку» (в книге Эурон надеется заключить брак с Дейнерис, поскольку обладает рогом, позволяющим управлять драконами).

Для того, чтобы кастрационная тенденция дошла даже до самых тупых, Дейнерис демонстративно отсылает от себя любовника Даарио Нахариса — последнего неинвалидного гетеросексуального мужчину в своём окружении.

К настоящему моменту «патриархальное» начало в Вестеросе полностью разгромлено: из первостепенных персонажей не являются женщиной, евнухом, гомосексуалистом, инвалидом с тяжёлой нервной травмой и бастардом с тяжёлой социальной депривацией только двое — «трус и толстяк» Сэм Тарли (то есть тоже отклоняющийся от нормы) и один из изощрённо-коварных злодеев — Мизинец. «Нормальны» в этом мире только женщины, которые со всей тщательностью зачищают мир сериала от нормальных мужчин, чтобы править самим. Скоро им придётся научиться размножаться, так как даже на развод практически ничего не осталось.

В этой кастрации Вестероса трудно не заметить отголосок политического внушения той кастрации, которую предлагают в этом сезоне Америке. Впервые в истории президентская кампания настолько чётко разделяет мир патриархальных вооружённых белых мужчин, представленный Трампом (возведённым либеральными медиа в ранг суперзлодея), и мир женщин и приравненных к ним угнетённых в прошлом мужчин — от цветных до геев, — на которых делает ставку Хиллари Клинтон. Раз уж даже в Вестеросе «женщины имеют право решать», то в США и подавно. Впрочем, создатели сериала благоразумно распределили усечённые яйца по двум корзинам: суперзлодейкой числится тоже женщина (Серсея), и если феминистский поход Клинтон потерпит поражение, то можно будет проассоциировать её именно с королевой на Железном Троне. Но следующий сезон выйдет сильно после выборов, пока же бабий бунт в Вестеросе полыхает вовсю.

На самом деле очень обидна такая примитивная трансформация хорошего сериала и прекрасной фантастической вселенной. Исчезновение подпорки в виде текста Мартина делает это зрелище гораздо более предсказуемым и построенным на довольно примитивных (хотя и красиво сделанных) шоковых эффектах. Но центральную идею «Песни льда и пламени» создатели сериала не поняли и, кажете я, даже не захотели понять, поскольку она лежит в области метафизики и мистики, а не социальной политики. Это идея пробуждения магии и коллапса расколдованного мира.

Магия не нравится даже многим поклонникам сериала, которые говорят, что «пока были интриги — было интересно, а как начались живые мертвецы и драконы, так всё поскучнело». Но это от невнимательности: магическое играло в книгах Мартина огромную роль с первых же страниц, и его роль повышается по мере того, как «расколдованный» некогда мир обратно заколдовывается.

В «Песни льда и пламени» схватываются две модели мира — архаически-магическая, где есть место драконам, белым ходокам, магии крови и прочему, и схоластически-просвещенческая, защищаемая орденом мейстеров из цитадели Староместа, где всё базируется на знании и никакого места для магии нет и быть не может. В саге Мартина мейстеры не просто отрицают магию — они убивают её. Именно они целенаправленно извели драконов, с которыми связана действенность магии в мире. Именно они содействовали вырождению и падению династии Таргариенов, которая была слишком магической.

В конечном счёте, незадолго до начала действия событий книг устанавливается идеальная для мейстерской картины мира ситуация: Семью королевствами наконец правит совершенно «земная» династия Баратеонов, ведущую роль играют ещё более земные Ланнистеры. Мир Запада кажется навсегда защищённым от таргариеновского безумия и опасных танцев с драконами и становится образцом благомыслия, рациональности и упорядоченности.

И вот этот расколдованный и безопасный мир в короткий срок приходит к жесточайшему кризису вследствие династической войны, развязанной благодаря жадности, похоти, властолюбию и глупости главных героев. Из сериала, представляющего собой цепочку красивых и кровавых смертей, совершенно исчез пацифистский пафос Мартина, посвящающего десятки и десятки страниц страданиям Речных Земель, ставших главным полем междоусобной войны: сожжённые города и деревни, вздувшиеся трупы в реке, повешенные, разгул разбоя, когда порой невозможно отличить Робин Гуда от кровавого садиста. Всё это безумно, но, как ни парадоксально, является следствием освобождения мира от таргариеновского «безумия» с драконами, на котором базировался магический миропорядок в предыдущие столетия. Оказывается, что именно тайный магический стержень мироздания был основой его успешного функционирования, а без пламени драконов быстро начинается пир стервятников.

В этом смысле книги Мартина представляют собой настоящий шедевр «нью-эйдж» литературы, заточенный против Толкина и Льюиса, чьи фэнтези-романы носили христианский в своей основе характер. Одни его герои богохульствуют против официальной религии Семерых (в её социальной организации есть сходство с католицизмом, но по доктрине никакой параллели с христианством тут нет и быть не может), другие — фанатики дуалистической религии Владыки Света, борющегося с Великим Иным, не останавливающиеся перед человеческими жертвоприношениями. Сам Мартин явно симпатизирует только старой религии Севера — поклонению деревьям в богорощах.

Но идея искупающего и исцеляющего богочеловеческого страдания, центральная в Христианстве, идея «расколдовывания» мира не как смерти старой магии, а как изгнания демонов именем Бога Творца — всего этого у Мартина нет и в помине. Ещё в поттериане Джоан Роулинг христианские мотивы можно найти в самом смысловом ядре. «Песнь льда и пламени» и «Игра престолов» этого, по видимости, совершенно лишены.

Весь набор лучших черт, в реальной истории выработанных и в западном человеке, и у нас именно христианством — милосердие, благородство, защита слабых, поиск истины, неприятие рабства, — в мартиновской вселенной берётся как бы ниоткуда и легко отделяется от порождающей смысловой и религиозной матрицы. Зато звериная жестокость, безжалостность, распущенность, предстают в мартиновском мире нормой, одновременно отталкивающей и притягательной.

И в этом, пожалуй, главный долгосрочный антропологический риск той культурной революции, которую произвели произведения Мартина. Раньше продвижение «либеральной» в широком смысле глобальной повестки осуществлялось в одном пакете со смягчением нравов: права ЛГБТ, ювенальную юстицию, феминистские фантазии старались упаковать в один гуманитарный пакет с обязательным медицинским страхованием, запретом пыток, ограничением вооружений и уважением свободы слова.

И вот прямо на глазах у нас «либеральное» становится всё менее гуманным: запреты политкорректности, разрешение на варварство, если оно даётся не белым гетеросексуальным мужчинам, демократия, принесённая на крыльях драконов, слишком напоминающих бомбардировщики В-2. Феминистская утопия, нарисованная в 6 сезоне «Игры Престолов», слишком уж отдаёт ковровыми бомбардировками.

Впрочем, тут «игроки» опоздали: демократические драконы постепенно выходят из моды.

Терминология скопцов

«Игра Престолов»

Сезон VII.

США, 2017

Когда компания НВО объявляла, что последние два сезона сериала будут укороченными, чтобы потратить больше времени и денег на масштабные эпические битвы, — мы поверили. Но, по крайней мере, в 7 сезоне нас, откровенно говоря, кинули: ни одного сражения масштаба Битвы при Черноводной во 2-м сезоне или Битвы бастардов в 6-м мы за весь сезон не увидели. Короткая и снятая минималистическими средствами морская битва Эурона Грейджоя с племянниками. Налёт дракона и дотракийцев на жиденькую цепочку ланнистерских копейщиков. Ну, и новости электрогазосварки: «Покупайте автогены фирмы „Король ночи“». И это всё?

Возможно, всё дело в том, что статистика показала: серии с эпическими баталиями смотрят не лучше, а пожалуй, что и хуже, чем интрижки и обжимашки, а потому производители решили не париться.

Впрочем, с интригами тоже всё стало не здорово. Расставание сценаристов с путеводным текстом Джорджа Мартина привело к глупейшему выпиливанию одного из центральных персонажей саги — Питера Бейлиша, Мизинца. Мартиновская «Песнь льда и пламени» может быть понята как столкновение двух великих интриг: интриги шпиона Вариса, желающего вернуть на престол законную магическую династию Таргариенов, и интриги Мизинца, человека из низов, который стремится взойти на Железный Трон вместе со своей любимицей Сансой и ради этого затевает всю сотрясающую Вестерос войну. Оба интригана создают головокружительные комбинации, устраняют с доски все мешающие им фигуры, хотя, по совести, им бы следовало начать друг с друга.

В сериале Варис превратился в борца за демократию и права простого народа, а Мизинец настолько тупеет, что не может обмануть даже двух маленьких девочек, которые пускают его в расход как молочного поросёнка. Вся интрига «Игры Престолов» оказалась полностью слита.

Да и обжимашки, как бы ээээ… В 6 сезоне, подстраиваясь под идеологию «Хиллари Клинтон — наш президент», авторы сериала вовсю проповедовали феминизм, женщины рулят и всё такое. Но политические обстоятельства изменились, и сразу несколько знаковых самок богомола — Оленна Тирелл, Элария Сэнд и её змейки — пошли на утилизацию.

Зато теперь «Игра Престолов» во весь голос прославляет кастрацию. Мне вспоминаются тут строки одной баллады Евгения Евтушенко: «Амура баловень везучий, / Я изучил на всякий случай / Терминологию скопцов».

«Серый Червь» внезапно оказывается мощным героем-любовником. Теон Грейджой за счёт своего недостатка выигрывает в боях без правил: когда противник несколько раз бьёт его коленом в пах — ему хоть бы хны. Западных мужчин как бы подводят к мысли о благодетельности кастрации — мол, примите Большую Печать, расстаньтесь с так раздражающим феминисток довеском — и вы только выиграете.

Ну а уж где скопцы — там и инцест до кучи. В конце сезона под дружные аплодисменты публики происходит соединение Эйегона Таргариена, известного нам как Джон Сноу и его тёти, сестры его подлинного отца Дейнерис Таргариен. Серсея и Джейме Ланнистер, затравленные за похожую связь во всех семи королевствах, завистливо восклицают: «А что, так можно было?». Можно, ребята, но не вам.

На фоне пропаганды извращений, политические аллюзии сериала тоже становятся вполне отчётливыми. Серсея Ланнистер в этом сезоне не только стала королевой, не только выплатила ипотеку и превратилась в крепкую хозяйственницу, но и обросла идеологией: она теперь борется за родной Вестерос против чужаков-дотракийцев и скопчески-феминистской коалиции во главе с Дейнерис. Перед нами натуральная Серсея Трамп. И это не удивительно, ведь Ланнистеры — это и есть Запад.

Ланнистеры — это Запад. А Запад — это Ланнистеры: богатые, умные, властолюбивые и исключительно жестокие. Дом Ланнистеров — это образ «вполне западных людей», квинтэссенция западной геокультуры. Тайвин воплощает в себе власть, амбицию, ум, характерные для изначального западного импульса. Серсея и Джейме — расточительное и самовлюблённое потребительское общество. Джейме — цареубийца, как и самые известные западные народы. При этом он мучится тем, что под его именем в книге рыцарских подвигов не стоит ни одного значимого деяния, несостоятельность по сравнению с прежними поколениями его гложет. Серсея представляет собой западную элиту как она есть сегодня — развращённую, властолюбивую, жестокую и при этом глуповато-ограниченную, но из-за этого решающую проблемы лишь с ещё большей жестокостью. Тирион — образ западного интеллектуализма, который слишком капризен, своеволен, а потому оказывается не ко двору и в итоге грозит убить всю свою семью. Наконец, Джоффри — образ своего рода фашизма, каким он видится либералу Мартину, — трусливого своеволия, замешанного на садизме.

Образ Ланнистеров чрезвычайно полезен всем, кому приходится иметь дело с Западом в политике. Сразу понимаешь, что с тобой будут играть без правил и считать это единственно правильным. Что, в конечном счете, любую неразрешимую проблему Ланнистеры решат, просто убив всех. Серсея, которую Джордж Мартин создал недалёкой, вздорной и эгоистичной (и таковой она оставалась предыдущие сезоны), теперь, убив всех в Септе Бейлора, вдруг резко умнеет и начинает вызывать симпатию. И в самом деле, идея «Вестерос для вестеросцев» вполне разумна, а когда по твоему континенту шляется орда дикарей и железные мужики без яиц, предводительствуемые иностранкой с драконами, апелляция к патриотическому сопротивлению выглядит вполне разумно.

Собственно, самая сильная сцена седьмого сезона — это мужественный Рэндел Тарли, во имя вестеросского патриотизма бросающий вызов Дейнерис, и его жестокая казнь, навевающая воспоминания о свергнутом Безумном Короле. В этот момент у значительной части зрителей должны были бы поменяться симпатии: в конечном счете, жестокая прагматичная и патриотичная интриганка для многих была бы симпатичней, чем сумасшедшая пироманка с кастратами, одержимая идеей всех освободить.

Но чтобы этого не произошло, в руках сценаристов есть могучее оружие — белые ходоки, абсолютный враг, с которым непременно обязаны все бороться, а кто бороться не хочет — тот, стало быть, бяка и редиска. Джон Сноу и Дейнерис понимают глобальную опасность — значит, они хорошие, Серсея не понимает — значит, она плохая.

Идея абсолютного врага вообще является мощнейшей формой манипуляции сознанием в западных фэнтези и кино. Вместо сложной борьбы мотиваций и ценностей всё делится на «мировое сообщество», которое против этого врага, и «ось зла», которая, видимо, за. В своё время Джордж Мартин начал свою карьеру с критики Толкина, который создал такого абсолютного врага в виде орков, которых не жалко.

Во время недавнего визита писателя в Россию я задал ему вопрос: не впал ли Мартин в ту же самую ересь, создав в лице белых ходоков настолько абсолютных врагов, что их даже убить не преступление, так как они и так мертвы. Да и вообще, зомби-апокалипсис — это слишком пошло и много раз уже было. Писатель, в общем-то, ушёл от ответа, заявив, что в его вселенной и у Ланнистеров, и у Старков своя правда, а загадка белых ходоков будет разрешена в его последних книгах.

Но когда ещё будут эти книги, а в «Игре Престолов» всё стало до ломоты в зубах примитивно: есть «плохие», они не хотят осознавать опасность зомби-апокалипсиса и пытаются использовать общую угрозу для укрепления своих тылов, а есть «хорошие» — они идут на север воевать с нежитью.

Некоторые, впрочем, уже сочинили версию, что в лице ходоков Мартин изображает едва ли не русских — мол, приходят с севера вместе с генералом Морозом, переговоров не ведут. Такие настроения — порождение специфического для обиженных русских людей национал-мазохизма. Конечно, Иные не имеют с нами ничего общего, и становиться в толкиеновской вселенной на сторону орков не надо. Гораздо лучше наслаждаться тем слепым пятном, в котором мы укрыты для западного сознания — Мартин на той же пресс-конференции признался, что о средневековой России почти ничего не знает. А жаль: если бы он мог прочесть хотя бы цикл романов Дмитрия Балашова «Государи Московские», начатый за 20 лет до «Игры Престолов», он бы обнаружил, что русские его опередили.

Ещё в седьмом сезоне раздражает то, что все хорошие парни начали ходить толпой, если не сказать — стадом. Ну, объясните к чему собирать в одной компании на одной стороне Дейнерис, Джона, Тириона, Вариса, Пса, Теона Грейджоя, Бриенну, Подрика, сира Давоса, Джораха Мормонта, Миссандею? С учётом того, что в следующем сезоне эта толпа соберётся в Винтерфелле, где к ним прибавятся Санса, Арья, бастард Баратеонов Джендри и Джейме, покинувший хату сестры, чтобы воевать за правое дело, возникает только один вопрос: как им от самих себя не тесно? Впрочем, зная законы мартиновской вселенной, можно предположить, что как только эта куча соберётся в одном месте, начнётся игра в десять негритят…

Количество сценарных ляпов в этом сезоне зашкаливает. Тревожные нотки появились ещё в прошлом сезоне, когда напавшие на Сансу и Теона Грейджоя хищные собаки испарились в никуда. А теперь пошло косяками. Арья Старк в маске Уолдера Фрея обещает своим родичам, что вместо дорнийского красного угостит их лучшим вином — арборским золотым. В это время на экране слуги разливают по бокалам… красное вино.

Джейме Ланнистер и Брони во время атаки всадников с серпами, стремящихся немного отрезать им голову, применяют исключительно хитроумную тактику — сражаются без шлемов. Вообще, если вам хотят отрезать голову — ни в коем случае не надевайте на неё шлем, не по-пацански это…

Беседа между Браном и Сэмом Тарли, явившимся в Винтерфелл, выглядит как-то так: Сэм: «Дратути, я вот тут приехал!». Бран: «А я стал Трёхглазым Вороном! Я вижу прошлое и будущее. Так что же привело тебя в Винтерфелл?».

Дальше нам показывают, как Лианна Старк шепчет Неду Старку подлинное имя своего сына — Эйегон Таргариен. То есть, получается, старина Нед всё то время, пока разбирался с бастардами Роберта Баратеона в Королевской Гавани, присягал Станнису Баратеону и так далее, вообще-то знал, что подлинный наследник Таргариенов сидит в его родовом гнезде на Севере.

Но самая эпическая нестыковка, конечно, происходит в шестой серии. Компания шалопаев во главе зачем-то лично с Королём Севера отправляется за стену, чтобы похитить одного мертвяка. Идут они несколько дней, то есть далеко-далеко. Захватывают своего зомби и сажают в ящик, но тут на его зов сбегаются другие мертвяки во главе с Королём Ночи и осаждают Джона и компанию на острове посреди замёрзшего озера. За подмогой отправляют Джендри, который каким-то образом за несколько часов добегает до стены (мертвецы, конечно, настолько глупы, что погони за ним не было), после чего, спустя ещё пару часов, на выручку героям прилетает Дейнерис на драконе. Разумеется, это технически невозможно: Джендри добирался бы много дней, вороны бы летели много часов, Дейнерис на драконе потратила бы на перелёт минимум сутки-двое — это ж не реактивный истребитель. Короче, даже если бы мертвецы не шелохнулись, Джон и компания уже умерли бы с голоду, ну, или занялись бы людоедством и съели бы, к примеру, Пса…

Всё это уже не просто ляп — это преступление против важнейшего принципа вселенной Джорджа Мартина: информационной и коммуникативной асимметрии. Герои Мартина постоянно руководствуются устаревшей информацией из-за неразвитости путей сообщения и связи. Они надеются получить помощь в замках, которые давно взяты врагом, переживают за людей, которые уже мертвы. Несинхрон — один из главных двигателей сюжета в книгах. И это ещё с учётом того, что Мартин, чтобы хоть как-то связать действие на разных концах огромного пространства, изобретает вымышленную воронью почту. Несинхрон — абсолютно реалистичная черта даже позднего средневековья, когда, к примеру, в Мадриде опирались на новости из Парижа или Рима устаревшие на пару месяцев.

Вводить мгновенные перемещения на огромные расстояния — это полностью убивать мир «Песни льда и пламени» и сооружать мыльную оперу.

При этом, конечно, у седьмого сезона есть и свои достоинства. Например, в нём стало очень много лиричных, богатых красками пейзажей. Сцена, когда Джейме Ланнистер покидает Королевскую Гавань, которую накрывает осень, — вообще выше всяких похвал. Настоящее живописное полотно. Вот только сериал — не живопись. Это история с картинками и разговорами. Увы, картинки и разговоры стали топорными и предсказуемыми.

Старый порядок и реставрация

«Красавица и чудовище»

США, 2017.

Режиссёр Билл Кондон.

Сценаристы: Стивен Чбоски, Эван Спилиотопулос

Против кинематографических римейков существует стойкое предубеждение. Считается, что повторение картины по определению не может быть лучше оригинала. И, по большей части, это правило подтверждалось фактами. «Красавица и чудовище» составляет в этом смысле исключение — этот художественный фильм гораздо лучше оригинального диснеевского мультика, едва не завоевавшего в 1991 году Оскар.

Мультик о красотке Белль и Чуде-Юде был груб, а порой и вовсе грязен по юмору, имел очевидные даже дошкольнику сюжетные дыры (как конь Феликс мог привести красавицу к замку, где томится её отец, если сбежал гораздо раньше, чем отец оказался у ворот?). Он скучновато нарисован — не только с высоты сегодняшнего дня, но и по сравнению со старшим русским конкурентом — «Аленьким цветочком» великого Льва Атаманова, с его детальной историко-романтической прорисовкой. И только поколение юных дев, любительниц кукол Барби, составило Белль с её желтым платьем явно преувеличенную славу

Фильм Билла Кондома, при полном совпадении основ сюжета, сохранении большинства музыкальных номеров и части диалогов, отличается от оригинала радикально, причём в лучшую сторону Все нестыковки убраны, добавлено множество трогательных щемящих моментов, например, история о смерти матери Белль. Работа художников и аниматоров, мастеров по спецэффектам — выше всяких похвал, особенно в знаменитой сцене, где заколдованные слуги угощают девушку ужином. Место вульгарных грубостей заняли диалоги о поэзии — чувство духовного родства между Красавицей и Чудищем начинается со спора о Шекспире. Белль много читает своему другу — мне очень хотелось узнать, что это за стихи, но, увы, бдительные охранники авторского права опекали в кинотеатре с такой плотностью, что я просто не успел записать строки.

Вместо абстрактного сказочного пространства фильм обрёл конкретную локализацию, а вместе с нею и скрытый смысл. Перед нами Франция XVIII века. Городок, где живёт красавица, — одно из тех малых местечек, весёлые рынки которых пленяют сердце каждого, кто на них купил хоть булочку. Расположен он среди узнаваемых юрских меловых холмов «Центрального массива», считаемого во французской топологии безнадежно унылым захолустьем. Мечта Белль вырваться из этого однообразного мирка приобретает тем самым конкретный смысл. Книги она берёт не в немыслимой в таком месте книжной лавке, а у священника, и книг этих у него очень мало, так что девушке приходится без конца перечитывать «Ромео и Джульетту» — ещё один точный исторический жест: именно на середину XVIII века приходится взлёт популярности британского драматурга, которого открыл своим соотечественникам Вольтер.

Принц-Чудовище, живущий в узнаваемых интерьерах рококо, имеет тоже абсолютно узнаваемого прототипа — это Людовик XV, ветреный и бессердечный король, думавший только об удовольствиях. Его превращение в зверя вместе со слугами, исчезновение его замка, а стало быть, и власти (наверняка ведь он был сеньором тех мест, где жила Бель) — своеобразная метафора духовной и политической смерти «ancien regime».

Создатели фильма явно хорошо изучали и прочувствовали эпоху. Приметы «биологического старого порядка», как называл это великий французский историк Фернан Бродель. Чума, бич той эпохи, не обходит семью красавицы. Главным препятствием на пути становятся волки — ещё один бич эпохи, разрушавший связанность дорог (вспомним «Красную Шапочку»), державший Францию ещё во времена последних Людовиков в состоянии феодальной полураздробленности.

«Красавица и чудовище» оказался настоящим гимном аристократии и её союзу с буржуазным сословием через Просвещение, грамоту и постижение книг. С большой любовью показаны живые вещи — слуги принца, то есть образ придворной аристократии. Ни для кого не секрет, что в годы революции французские графы, бароны, шевалье проявили невероятное благородство, стойкость и преданность, оказались на совершенно не ожидавшейся от казавшихся растленными версальских придворных высоте. И фильм воспроизводит этот образ благородного и преданного престолу аристократа, взятый из таких фильмов, как великолепная «Роялистка» Эрика Ромера, с большой любовью. Подсвечник Люмьер, часы Когсворт, чайник мисс Поддс почти перестают быть комическими персонажами — в сцене их умирания, новой по сравнению с мультверсией, они поднимаются до высокой трагедии.

А главным злом предстаёт, конечно же, Революция — фильм получился насквозь антиякобинский, проникнутый буквально ненавистью к предводительствуемой Гастоном черни, набег которой на замок повторяет то, что творилось по всей стране в 1789–1790 годы. А в самом горе-охотнике проступают окарикатуренные бонапартистские черты. Испытываешь почти восторг от того, что хотя бы в кино революция оказалась подавлена героическим сопротивлением живых вещей, а народ из городка и расколдованная аристократия — слуги двора — оказываются в конце единой нацией. «Красавица и чудовище» получилась просто гимном Реставрации как политической идее. Перед нами настоящее Возвращение Короля и своеобразная антитеза недавно ещё так прогремевшим насквозь революционным «Отверженным».

Фильм настолько глубок, что перестаёшь замечать те детали, которые должны к нему привлечь непритязательного зрителя, например повзрослевшую Гермиону — Эмму Уотсон. Она хорошо играет и гармонична в роли задумчивой принцессы, но с какого-то момента все ассоциации с «Гарри Поттером» становятся излишни — это кино хорошо и само по себе. Было бы. Если бы не ставшая жирной ложкой дёгтя гомосексуальная тема, вызвавшая скандал от Алабамы (где ряд кинотеатров отказался от показа фильма) до Москвы, где фильму присвоен убийственный для такого кино рейтинг «16+».

Это, конечно, не «Горбатая гора». Отношения охотника Гастона и его прилипалы Лефу и в старом мультике выглядели грязновато (просто мы тогда были невинней), здесь же помощник негодяя наделён всеми выражаемыми откровенно манерами содомита. Мало того, именно эта «тонкость» натуры и приводит его, в итоге, на сторону сил добра. Собственно, не будь этого финального перехода, фильм можно было бы счесть скорее гомофобским — слишком уж Лефу отвратителен. Его извращённые ужимки выглядят подло и низко. В конце он вроде бы исправляется во всех смыслах — даже пляшет на балу с дамой, — но нет, над нами в очередной раз решили поглумиться: новое па — и он меняет даму на кавалера. То, что перед нами не случайность, а осознанная пропаганда, подтверждает появление в фильме Иэна Маккеллена, главного ЛГБТ-лоббиста среди британских актёров. Он, появляясь в своём человеческом облике, а не в облике дворецкого-часов, как бы передаёт сигнал: «Вам не показалось, да-да, мы имеем в виду именно это».

Парадоксально то, что при этом в своём главном посыле «Красавица и чудовище» — фильм, утверждающий торжество семейных ценностей. Важное место занимает трагедия отца Белль, разлучённого с любимой женой жестокой смертью. Почти все вещи-слуги получают семейную пару, о разлуке с которой очень тоскуют. Мало того, некоторые из заколдованных, оказывается, имеют давно утраченную половину среди жителей городка.

Финал знаменует не только новое единство нации — короля, аристократии и народа, — но и воссоединение любящих семей. Это, пожалуй, один из наиболее традиционалистских фильмов с верной и мудрой моралью, что я видел за последние годы. Это кино, где есть чем наслаждаться и есть над чем подумать. Поэтому «Красавица и чудовище» для детей и взрослых в целом скорее полезен, хотя требует аккуратных, но жёстких цензорских ножниц куда в большей степени, чем завышенной возрастной маркировки. Так из сочного и аппетитного яблока вырезают проступившую на нём гниль и заведшегося в ней червяка.

О пользе предрассудков

«Гордость и предубеждение и зомби»

США, 2016.

Режиссёр и сценарист Бёрр Стире

Всякий европеец, располагающий мозгами, должен строить стены. Никогда эта истина ещё не была столь очевидной, как после недавних терактов в Париже и секс-актов в Кёльне. Для остальных, кого Создатель наделил мозгами не столь щедро, снят фильм «Гордость и предубеждение и зомби».

Одноимённая книга Сета Грэм-Смита была принята читателями с энтузиазмом. Написанная в стиле «мэшап» (то есть «мешанина»), она удачно сочетала текст главного романа старой доброй Англии, написанного Джейн Остин, и вставки в духе современного хоррора про зомби-апокалипсис и сопротивление ему с помощью боевых искусств Востока. В промежутках между бесконечными брачными хлопотами, обученные в шаолиньском монастыре сёстры Беннет лихо отрезали головы зомби, одержимых неукротимой жаждой пожирания человеческого мозга.

Всё это было отлично скомпоновано, озорно написано и напрашивалось на экранизацию. Англичане готовы переснимать и пересматривать историю

Элизабет Беннет и мистера Дарси до бесконечности, хоть с зомби, хоть с ящерами, хоть с инопланетянами. Однако такой фильм вряд ли бы заслуживал специального внимания, оставшись лишь забавой для любителей ужастиков.

Судьба фильма складывалась непросто: менялись режиссёры, сценаристы, продюсеры. И, в конечном счёте, режиссёр Бёрр Стире снял шокирующе неполиткорректное кино, причём значительно отличающееся от романа Грэм-Смита.

Брачные игры в английских сельских поместьях оказались лишь фоном для беспощадной битвы за Британию, идущей между людьми и нежитью. Армии живых мертвецов затопляют Туманный Альбион, направляемые чьей-то невидимой, но умной и безжалостной рукой. Лондон окружён высоченной стеной и рвом, но город всё-таки падёт, и мы увидим зарево пламени над Вестминстером и собором Святого Павла.

Сюжет, как и у Джейн Остин, строится на конфликте гордости умной и отважной Элизабет Беннет (сыгранной Лили Джеймс, только что прославившейся как Наташа Ростова в сериале «Би-Би-Си») и предрассудков высокомерного аристократа мистера Дарси. Молодому Сэму Райли удалась презрительная гримаса на лице героя ещё лучше, чем Колину Фёрту двадцать лет назад.

Роль предрассудков в мышлении англичан совершенно исключительна, о чём писал почти одновременно с Джейн Остин великий консерватор Эдмунд Бёрк: «Мы не стремимся избавиться от наших предрассудков, а их лелеем. Предрассудок превращает достоинство человека в привычку». Вот только предрассудок мистера Дарси состоит в том, что всякого, кто, возможно, покусан зомби следует убивать при первых же подозрениях. Он готов снести голову и сестре героини — Джейн Беннет, и своему другу Бингли — лишь бы остановить распространение заразы.

Напротив, сёстрам Беннет не чуждо сострадание. Они время от времени пытаются говорить с живыми мертвецами как с нормальными людьми, готовы сжалиться над женщиной-зомби с младенцем. Первоначально они, как и многие англичане, верят, что граница между человеком и зомби не абсолютна.

Элизабет едва не попадает в сети коварного лейтенанта Уикхема, который предлагает другой, «толерантный» путь решения конфликта с зомби: он демонстрирует мисс Беннет группу зомби, которые не едят человечины, а потому сравнительно умны, и предлагает с ними договориться. Для Элизабет аргументы Уикхема звучат весомо: зомби размножаются, их становится всё больше, их скоро станет больше, чем англичан, давайте начнём с ними диалог.

Финал этого спора оказывается абсолютно нетолерантен. За успешной атакой зомби на Лондон стоит именно негодяй Уикхем: его давно покусали, и он решил стать королём зомби. Все его проповеди открытости и диалога были лишь ловушкой, чтобы вернее погубить людей. Предубеждение мистера Дарси оказывается безупречным предвидением, и он вместе с Элизабет побеждает Уикхема, но тот остаётся дееспособен и ведёт армии мертвецов во всё новые и новые атаки.

Образ всевозможных зомби, орков и иной нежити в англосаксонской культуре XIX–XXI веков однозначно кодирует людей, оказавшихся в положении социальных маргиналов — пролетариев и нищих, обитателей диккенсовского лондонского дна, затем мигрантов и людей чужой культуры. Противоположностью им являются вампиры, которые отсылают к старинной аристократии, как это было показано в фильме по другому роману Грэм-Смита «Авраам Линкольн — истребитель вампиров».

До сих пор голливудские решения были вполне предсказуемы. Высокомерных вампиров надо истреблять, а с маргиналами надо вести политкорректный диалог, увидеть их боль и их правду, понять, что только жестокая жизнь сделала их такими опасными чудовищами.

Именно эта философия, опрокинутая в реальный мир, привела на улицы и площади Европы миллионы «беженцев», из которых многие — головорезы, гордящиеся своими преступлениями в составе игиловских и нусристских[39] банд в Сирии.

И вдруг среди бессильных рыданий Европы, убиваемой в Париже, насилуемой в Кёльне и Берлине, разграбляемой в Вене и Мюнхене, штурмуемой через тоннель под Ла-Маншем, внезапно лишивший Англию статуса защищённого острова, появляется герой-спаситель.

Этот герой — мистер Дарси. А его предубеждения и предрассудки — единственный путь к жизни. Зомби — это просто зомби, они хотят вас убить. Если это благообразный старичок или мамочка с младенцем — это все равно зомби, и они хотят вас убить. Если эти зомби выглядят благопристойно и говорят, что они не людоеды — они по-прежнему зомби и хотят вас убить. Если кто-то пропагандирует диалог между людьми и зомби, то, скорее всего, перед вами особенно хитрый и коварный зомби и он хочет убить всех. Сражайтесь за свою жизнь, стройте стены, ройте рвы — иначе вас просто убьют.

Не так давно папа римский Франциск выступил с нападками на Дональда Трампа, назвав того «не христианином» за то, что тот хочет строить защищающую от нашествия мигрантов стену между США и Мексикой вместо того, чтобы строить мосты. На что Трамп справедливо отвечает, что его стена — это защита от разрушения американской цивилизации наплывом чужаков, несущих с собой криминал и наркотики. И если ещё и мост построить — то американцам проще сразу утопиться в двух океанах.

«Гордость и предубеждение и зомби» можно показывать как агитационный фильм Трампа или Марин Ле Пен, он отлично встроится в кампанию английских евроскептиков и немецких борцов против миграционной политики Ангелы Меркель. Он учит тому, что стены необходимы, хотя и недостаточны. А мосты надо взрывать вовремя. До того, как тебя убили.

Гарри Поттер и Розовая Жаба

«Гарри Поттер и Орден Феникса»

США, Великобритания, 2007.

Режиссёр Дэвид Йейтс.

Сценарист Майкл Голденберг

Многим наверняка хорошо памятен глупейший детский анекдот про папу который рассказывает сказку дочке: «В чёрном-чёрном городе, стоял чёрный-чёрный дом и т. д.». Дочка всё время перебивает сказку вопросом: «Там жаба, да?». В конечном счёте, отец не выдерживает и говорит: «Да, жаба!». «Ааааааааааа».

Теперь фанаты поттерианы могут с облегчением закричать: «Ааааааааааа» — и получить своё законченное удовольствие от страшилки. Жаба была предъявлена, причём не какая-нибудь, а розовая. Долорес (или лучше назвать её Лолитой?) Амбридж, блистательно сыгранная Имельдой Стонтон.

Лолита прекрасна и поэтична со своими кошечками, фарфоровыми чашечками, розовыми рюшечками, коробками шоколадных конфет для старины Филча (заметьте, что никогда и никому не пришло в голову раньше угостить Филча шоколадными конфетами, а ведь он только об этом и мечтал, наверное) вносит изрядное оживление в ставший уже порядком затхлым мирок Хогвартса. Тамошние ученики думают о драках, поцелуях, Тёмном Лорде и его подручных — в общем, о чём угодно, кроме учёбы. Так что встряска в виде новый учительницы по защите от тёмных искусств этой шарашкиной конторе не повредит. Когда Лолиту в конце концов непристойно похищают кентавры, становится даже немного грустно.

Но ещё грустней становится от того, что кроме розовой жабы в «Гарри Потере и Ордене Феникса» смотреть решительно нечего. Впрочем, нет, вру. Есть ещё одна удача — светлый образ «полоумной» Луны Лавгуд. Чудесной девочки, верящей в нарглов и общающейся с Гарри так мило и нежно, что он теперь просто обязан на ней жениться (чего фабулой романа совершенно не предусмотрено). Но вот тут-то мы и встречаемся с главной ложью этого фильма. А фильм не просто неудачен, превращая эпическую волшебную сказку в какой-то «Ералаш», а именно сознательно лжив. Впрочем, чтобы это понять, нужно вспомнить про литературный первоисточник.

«Орден Феникса» мне лично представляется лучшим из романов поттерианы, выдержанным в жанре политического триллера. Это основная стилистическая тонкость Роулинг, которую мало кто замечает. В каждой серии своего повествования она чуть сдвигает жанр. Первая книжка — типичная волшебная сказка для маленьких, третья — подростковая дидактика в духе памятного по нашему детству Анатолия Алексина, шестая — полноценный готический роман a la «Мельмот Скиталец». Так вот, в этом жанровом концерте «Орден Феникса» — это типичный политический роман, посвящённый тому, как должно действовать гражданское общество, которое предала власть.

Это история о борьбе двух тайных магико-политических орденов — тёмного, созданного Волдемортом, и светлого, созданного Дамблдором. Ордена борются за контроль над Министерством магии, которое управляется безвольным и трусливым министром Фаджем, не желающим признать факт возвращения Тёмного Лорда и боящимся лишь одного — что Дамблдор захватит министерство. Глупость или измена? В какой-то момент даже кажется, что в министерстве царит измена, но нет, в общем и целом это, скорее, глупость и трусость.

Эта глупость, осуществляемая со всей мощью административного ресурса, обрушивается на Гарри, единственного свидетеля возвращения Волдеморта. Его пытаются исключить из школы за то, что он отогнал кем-то подосланных дементоров, «Ежедневный Пророк» развязывает против Поттера настоящую информационную войну. В Хогвартс, цитадель Дамблдора, присылают нашу милую Лолиту, для того чтобы не дать ученикам ни учиться защитной магии, ни разбираться в ситуации, ни поддержать своего директора.

В книге нам рассказывается о том, как довольно наивные в таких вопросах школьники разбираются постепенно в азах магической политики (это ведь достоинство каждого истинного англичанина — разбираться в лошадях и политических вопросах). И, мало того, начинают противодействовать. По совету Гермионы, ставшей постепенно настоящим мастером политической интриги, Гарри публикует интервью в скандальном журнале «Придира», издаваемом как раз отцом Луны Лавгуд. В этом журнале вперемежку печатаются ахинея и правда, которую в «Пророке» не напишут. Начинается информационная война. В Хогвартсе наиболее продвинутые ученики в ответ на полицейский террор Амбридж создают нелегальную организацию, под руководством Гарри изучающую методы вооружённой борьбы. В конечном счёте, оба борющихся ордена — тёмный и светлый — устраивают свалку в министерстве, после которой официальные власти наконец-то вынуждены вмешаться.

Именно эта политика, описанная Роулинг во всех сочных деталях, и составляет интригу пятой книги. Все прочие подростковые охи и вздохи — лишь приложение к основной идее воспитательного романа. Если правительство бессильно, если кругом измена, трусость и обман, то сознательный гражданин должен взять власть в свои руки и сделать всё, что необходимо для общего спасения. Вот так вот, ни больше, ни меньше.

Почему эта идея полностью исчезла из пятого фильма, почему политическая линия романа оказалась практически потеряна и растворена в клоунских гэгах — гадать, в общем-то, не надо. Голливуд не очень любит серьёзный политический кинематограф, тем более для него непонятна такая странность, как политика для детей. Если же какая-то политика и появляется, то лишь в плоской модели «демократия-диктатура» (Фадж и Амбридж так и показаны как какие-то, пардон, фашисты, хотя на самом деле они — цепляющиеся за власть трусливые, но наглые чиновники). И логика пятой книги Роулинг для этого кинематографа в чём-то равна мыслепреступлению.

Сущность политического конфликта, вокруг которого строится сюжет саги, выявляется в «Ордене Феникса» совершенно отчётливо, но не всегда верно нами интерпретируется. Мы воспринимаем его как борьбу между «грязнокровками» и чистокровными волшебниками. Группа Волдеморта, «пожиратели смерти», старается установить в волшебном царстве террористический расистский режим чистокровных, с тем чтобы перейти к подчинению себе «магглов», в то время как ей противостоит возглавляемый Дамблдором «Орден Феникса», придерживающийся гуманных, «демократических» воззрений.

А теперь давайте вспомним, как было на самом деле. Идеология пожирателей — это, и в самом деле, классический нацизм в духе гитлеровских расовых законов. Однако возглавляет эту борьбу человек, или уже не человек, или античеловек, который является полукровкой. При этом на его стороне, за исключением помешанной семейки Малфоев-Блейков, породнившихся между собой, мы не обнаруживаем никаких изысканных представителей магической аристократии.

По большей части, «пожиратели смерти» — это полукровки, которые приняли идеологию и дальше пытаются выглядеть как чистокровные волшебники. Они кричат о чистокровности громче всех ровно по той самой причине, чтобы никто не успел задаться вопросом: «А ты-то сама, товарищ Амбридж, какого рода-племени?». Они садятся на первые места в комиссии по проверке чистоты крови, чтобы быть в среде проверяющих, а не в среде проверяемых.

Перед нами представители не аутентичной аристократической идеологии, а представители, если так можно выразиться, классического фашизма. Можно, конечно, спорить и говорить, что фашизм и национал-социализм — это две немножко разные вещи. Но на деле, фашизм и национал-социализм основаны на концепции консервативной революции. Метафизическая предпосылка которой состоит в следующем: наш мир рухнул, правильный порядок вещей разрушен, но мы предпримем волевое усилие и с помощью этого усилия создадим новый традиционный порядок, новую аристократию, новый правильный неоархаический режим.

В основе фашистской консервативной революции — идея о том, что аристократия может быть создана снизу, если сверху, как естественное положение дел, она умерла и выродилась. Идеология Волдеморта — это идеология выскочки, который объявил себя аристократом и решил такое положение дел закрепить.

При внимательном изучении «Ордена Феникса» мы обнаружим строго противоположную этому структуру. Представители «Ордена Феникса» доброжелательно относятся к магглам, поскольку те им, на самом деле, глубоко безразличны. Это интерес этнографа, который приехал куда-то к дикарям и очень их бережёт. Большинство европейских колониальных этнографов очень трогательно и очень заботливо относились к тем дикарям, которых изучали.

Мало того, маггловские изобретения могут порой пригодиться самим волшебникам. Действие первых книг обязательно включает в себя сцены в поезде, идущем в Хогвартс. Нетрудно понять, что этот поезд был запущен не раньше середины XIX века. Магглы сделали полезное изобретение, которое волшебники использовали в своих целях. При этом в усовершенствовании этого изобретения, переходе от изысканного паровоза к тепловозам и электровозам экспресс в Хогвартс не нуждается, так как его движет, разумеется, не пар, а заклятия.

В мировой этнографии выработана была жёсткая доктрина: этнографы должны максимально слиться с природой, быть максимально незаметными, максимально неагрессивными по отношению к изучаемой ими среде, в общем, — быть невидимыми. Главный принцип волшебного сообщества, который отстаивает орден Феникса, — это максимальная невидимость по отношению к магглам.

Мы обнаружим, что в числе членов Ордена Феникса очень большое количество представителей именно хороших, правильных, аристократических магических семей, не чуждающихся принимать в свою среду так называемых полукровок, грязнокровок. Это настоящие практикующие аристократы, каковым, по всей видимости, был и Джеймс Поттер, судя по той немаленькой сумме, которую он оставил Гарри.

«Орден» состоит из людей, которые жёстко придерживаются аутентичных аристократических ценностей. Но эти ценности подразумевают отсутствие страха перед социальной мобильностью, которая может поднять кого-то снизу наверх. Да, есть такая странная особенность: время от времени в маггловских семьях рождаются волшебники. Это прекрасно! Что мы делаем с ними? Берём к себе. Разве они при этом сближают как-то магический и маггловский мир? Никак.

Мы не видим, к примеру, что рождённая у магглов Гермиона Грейнджер более маглолюбива, чем большинство волшебников, — скорее напротив. С каждой серией она всё более и более начинает проявлять специфическую жёсткость, по отношению, в том числе, и к магглам. В ней гораздо больше магического, причём бескомпромиссно магического, чем во многих других представителях магического сообщества. Она определённо осознает своё превосходство над своими родителями.

Подход Дамблдора — это подход очень опытного мага-селекционера. Не случайно же много раз сказано, что он лучший директор за всю историю Хогвартса. Для фактически умирающего уже под влиянием новых условий, новой среды магического общества с его аристократическими принципами Дамблдор создаёт новую аристократию.

Он создаёт её в два поколения. Первое поколение оказалось не очень успешным. Нам следует обратить внимание на такой феномен книг Роулинг, как потерянное поколение — поколение родителей Гарри. Практически все представители этого поколения, упомянутые в книгах, выбиты. Практически все, кроме, если я не ошибаюсь, родителей Уиззли, отправлены на тот свет, причём очень жёстко. Это первое поколение «Ордена Феникса», первое поколение последователей Дамблдора, которые родили хороших правильных детей и сами пошли в расход. Право пустить людей в расход ради благой цели проговорена в «поттериане» многократно и открытым текстом.

Для второго поколения Дамблдор фактически оставляет чрезвычайную задачу, предоставляет им возможность оказаться в чрезвычайных обстоятельствах и проявить себя по полной. И Гарри, и Гермиона, и Рон, и Нэвилл, и Луна и все прочие должны родить сами себя. Они действительно должны родить в себе лучших людей. И они с этой задачей справляются.

Из этой войны, из этого поколения мальчишек, которое выросло на второй войне с Волдемортом, вышли люди, которые будут править этим магическим миром дальше. Это действительно поколение лучших. Оно создано не с помощью селекции «мы поднимем кого-то снизу», не с помощью самопровозглашения — «мы объявим себя аристократией», которого придерживаются глубоко неправые, и с точки зрения Дамблдора, последователи Волдеморта. Новая аристократия создаётся в огне. То, что выплавилось в этом огне, и есть настоящее, и есть истинное золото.

Гарри Поттер и его друзья будут в дальнейшем править этим магическим миром. Такова философская, и историософская, и политическая конструкция Роулинг. Что значит править? Это мир, про который мы очевидно поняли, что формальные политические институты в нём никакого значения не имеют. Это английская книга. Если бы это была французская книга — это была бы книга о том, кто станет начальником, кому, в конечном счёте, дадут маршала Франции, как в книге «Три мушкетёра».

Английская книга — это всегда книга об аристократии, то есть о классе лучших людей. Там очень чётко показано в последней главе, что это действительно лучшие люди. Они все находятся на разных позициях. Гарри фактически работает в SIS. Он — очередное издание Джеймса Бонда и даже Майкрофта (именно Майкрофта) Холмса. К нему абсолютно применима та же формулировка, которая была применена к Майкрофту Холмсу: он работает на британское правительство, а в некоторых моментах он и есть британское правительство. Понятно, что в определённый момент министерство магии — это отнюдь не министр, а Гарри Поттер. Кто-то занимается научной деятельностью, кто-то работает чиновником, у кого-то какие-то магазины, у кого-то что-то ремесленное. Тема инновационного бизнеса тоже важна. Но так или иначе — это подлинная элита магического мира. Это люди, которые решают. Это джентльмены.

Разбить трезубец и всё разделить

«Пираты Карибского моря: Мертвецы не рассказывают сказки»

США, 2017.

Режиссёры: Эспен Сандберг, Хоаким Роннинг.

Сценарист: Джефф Натансон

Наше время удивительно тем, что родители и дети могут ходить на одни и те же фильмы. Девочки принесли с судомодельного кружка такие невероятно красивые римскую либурну и русскую ладью, склеенные собственными руками из бумаги, что не вознаградить их походом в кино было просто невозможно. И вот оказалось, что пиратскую сагу, отсчёт которой начался ещё до их рождения, мы смотрим с одинаковым интересом. Родители — с детским восторгом, дети — с недетской серьёзностью.

Пятые «Пираты» не разочаровывают. Это, пожалуй, лучшая серия саги после третьей (раскачивание корабля, чтобы вырваться с Края Света, ничем всё-таки не перешибёшь). Приключения сыплются одно за другим, исполненные в лучшем виде — смешные, страшные, жестокие и умилительные. При этом в них всегда есть социально-философское второе дно, которого невозможно было не заметить и в предыдущих фильмах. Чего стоит ограбление банка, в результате которого пиратам достаётся лишь один золотой, а деньги самораздаются народу, или гэг десятилетия — вращающаяся вокруг своей оси гильотина (со всеми отсылками к якобинскому революционному террору). Короче, приготовьтесь к тому, что скучно не будет.

При этом «Мертвецы не рассказывают сказки» — это самая добрая, оптимистичная и буквально лучащаяся светом часть саги. Впервые фильм заканчивается однозначным хэппи-эндом, хотя и не без жертвы, лежащей в его основании (но это как раз очень христианская идея). Наконец все на своем месте и все счастливы.

Этот фильм — настоящий гимн семье. Главные герои — Генри Тёрнер (сын героя Орландо Блума — Уилла Тёрнера) и Карина Смит (чья она дочь — станет понятно в самом конце) ищут своих отцов, готовы на любые жертвы ради любви к ним, но и родители готовы ради них на подвиг.

Фильм прелестен изощрённым стёбом над феминизмом. Сперва Карина предстаёт как стандартный феминистский образ — своенравная дама, знающая астрономию и хорологию лучше мужчин, способная прочесть «карту, которой не прочесть мужу», а потому плоские патриархальные обыватели рассматривают её как ведьму.

Возникает впечатление, что перед нами феминистский агитпроп: женщины умнее мужчин, за что мужские шовинистические свиньи считают их ведьмами, которых не существует. Но потом оказывается, что ведьмы в этом мире — классические, с татуировками и швырянием в огонь жаб вполне существуют — только их не жгут, а держат взаперти и используют для своих надобностей. А плоский сциентистский мир Карины, где нет и не может быть ходячих мертвецов, призраков и русалок (Генри, в противоположность ей, знает все легенды), в секунду рушится, когда ей в одном исподнем приходится от этих мертвецов убегать. В итоге в мире семейных отношений пятых «Пиратов» торжествует милая, демократичная и дружелюбная патриархальность…

Ещё более поразителен метафизический разворот новой серии киносаги. Для пиратов всегда была характерна небанальная мистическая и философская глубина. Скажем, поединок между вольным пиратским народом и лордом Беккетом из Ост-Индской компании во второй и третьих частях был поединком мира ренессансной постъязыческой мистики эпохи Великих Открытий и эпохи просвещенческих рационалистических империй, когда «всё невещественное становится несущественным». Расколдованный мир, мир, где заперта «Калипсо» и всё подчинено воле человека, точности и расчёту, оказывается миром ужасающей несвободы и несправедливости.

Само название пятого фильма отсылает нас к той же коллизии — «Мертвецы не рассказывают сказки». А это значит и обратное: не верят в сказки, в легенды, в чудесное только мертвецы. Одержимая всё тем же секулярным духом, что при покойном Беккете, Британская империя, борющаяся за владычество на морях, лишена всякой привлекательности. Даже визуально ей противопоставляется мир Гектора Барбоссы, ассоциированный с классицизмом XVII века, эпохой Людовика XIV, как более симпатичный и человечный. Своеобразная ностальгия внутри ностальгии. «Расколдованный» мир оказывается пустым, плоским и нежизнеспособным перед лицом зла.

Зло воплощено в жестоком капитане Салазаре, поплатившемся за желание уничтожить всех пиратов. Он отдалённый наследник испанцев из четвертой части саги, но если их христианскому фанатизму, желанию уничтожить любые обманные, нехристианские способы доступа к бессмертию можно было лишь посочувствовать, то в Салазаре нет никакого религиозного одушевления — лишь фанатическая воля к власти.

И между этими врагами — безжалостной цивилизацией империи и безжалостной жестокостью мертвеца — плавают, как между акулами, наши герои, цель которых — снятие проклятий. И секулярное расколдовывание мира, и погружение в колдовскую пучину равно оказываются злом, и единственный истинный путь — победить зло, рассеять тёмные чары, спустившись в преисподнюю и восторжествовав над смертью жертвой во имя любви. Настолько мощного криптохристианского мотива в популярной культуре не было давно. Остаётся лишь снять перед создателями этой серии «Пиратов» треуголку: в наши дни на такое не всякий решится.

Ну, а для Украины и племени бандерлогов у нас плохие новости. Единственный, как оказалось, способ снять все тяготеющие над миром проклятия — разбить трезубец и всё разделить.

Брэкзит-трансформеры

«Трансформеры: Последний рыцарь»

США, 2017.

Режиссёр Майкл Бэй.

Сценаристы: Арт Маркам, Мэтт Холлоуэй, Кен Нолан

Своеобразным налогом на многодетность в современном мире является необходимость разбираться в черепашках-ниндзя и зомби, знать тонкости японского аниме и по первому же зову трубы выдвигаться на новую серию бесконечной саги о трансформерах. Сделать это было на сей раз в ялтинском аймаксе не так просто: в кассу стояла очередь такой длины, которую я последний раз видел в Советском Союзе, — какой-то телефонный террорист (не исключено, что «украинский») незадолго до нашего прихода заминировал кинотеатр, и теперь толпа в сотню человек стояла, чтобы вернуть/обменять билет.

Я ждал милого боевика про машинки, на который хотел пойти мой сын-детсадовец и на который, разумеется, отказались идти дочки-подростки. Вместо этого мы оказались на довольно взрослом, иронически-серьёзном фильме из волны брэкзит-кинематографа, который сыну был невыносимо скучен, а для меня оказался захватывающе интересен.

Что такое «брэкзит-кинематограф»? Это волна в британском и голливудском кино последних нескольких лет, которая воспевает добрую старую Англию, её традиции, мужество и джентльменство, обыгрывает имперские символы и мифы о тайном британском всемогуществе.

Пока дело ограничивалось джеймсбондом, где в «Skyfall» Британия давала свой последний отчаянный бой, можно было считать, что речь идет об арьергардном сражении последнего отряда. Когда появился упоительный «Kingsman» — фильм о тайной службе джентльменов, одетых в костюмы с иголочки, сшитые на Сэвил Роу, и этот фильм был задиристо антиглобалистским (вплоть до того, что там взрывалась голова президента США, неотличимого от Обамы), можно было думать о противостоянии мейнстрима и небольшой оппозиции, тем более что выступление было жёстко подавлено — сиквел фильма превратился в гомосексуально-глобалистскую жвачку.

Но вот настал 2017 год, и фильмы о ещё более великой Британии зачастили, как из пулемёта. Гай Ричи показал свой перепев легенды о короле Артуре, где отчётливо эксплуатируется тема восстания британцев против внешнего мира. «Чудо-женщина» тоже оказалась в чопорном Лондоне времён Первой мировой и сражается за Британию против генерала Людендорфа. И вот уже на подходе новый фильм Кристофера Нолана «Дюнкерк», в котором британцы, несомненно, без всякой посторонней помощи выиграют Вторую мировую войну своим героическим драпом из Франции. А за ним настанут «Тёмные времена», в которых сэр Уинстон Черчилль лично выиграет Вторую мировую войну, буквально не сходя с толчка.

И вот подростковый фантастический комикс Майкла Бэя о грузовичках-трансформерах тоже превратился в пропаганду высокого героического накала. Оказывается, совершенно «антиклинтоновский» фильм Бэя «Тайные солдаты Бенгази» не был случайностью. Режиссёр продолжает двигаться в сторону консервативного, заточенного против глобалистского истеблишмента кино.

Сценарист Кен Нолан собрал мотивы множества голливудских блокбастеров последних лет — того же «Меча короля Артура», «Звёздных войн», «Кода да Винчи», «Шерлока», вышеупомянутого «Кингсмэна», пригласил на одну из главных ролей сэра Энтони Хопкинса, ставшего после «Западного мира» совсем уж культовым актёром… И на этой мешанине построен довольно зрелищный и невероятно патетичный фильм о том, что в начале каждой легенды лежит правда, и что вера в чудо работает там, где не срабатывают наука и техника.

Нет никакой необходимости пересказывать сюжет этого блокбастера. Он не имеет значения. Значение имеют смыслы, символы и мотивы. Всё вертится вокруг амулета инопланетного происхождения, неким образом обозначающего конец света (в конечном счёте он превращается в меч последнего рыцаря). В этом амулете каждый человек доброй воли узнает… крест, да ещё и сопровождаемый альфой и омегой.

С одной стороны, в первый раз за долгое время Голливуд показывает христианскую символику как нечто позитивное, как символ, исполненный силы и значения, а не как предмет высмеиваемый и демонстративно унижаемый. С другой, — правы, конечно, будут те, кто увидит тут профанацию и попытки украсть у христиан символ благовестил — мол, знаем мы, что это, просто привет от инопланетян.

Очень напористо звучит в фильме тема традиции, усиливаемая консервативным британским контекстом. Главная героиня удивительно напоминает героиню недавних «Пиратов» — чрезвычайно учёная феминистичная дама, трижды доктор Оксфорда, которая не верит ни в какие легенды. Но по ходу истории она вынуждена признать, что сама является частью традиции, а эта традиция заключает в себе истину, а служение ей требует жертвенности и… целомудрия. Когда это слово звучит в современном голливудском фильме, с юморком, но без всякой издёвки, в первый момент глаза на лоб лезут.

Король Артур, рыцарство, кресты, тайный орден хранителей знаний, в который, в числе прочих, записана русская императрица Екатерина II, оживающие танки Первой мировой войны и старинные подводные лодки, которые оказываются куда полезней современной военной техники, включая ядерное оружие, — всё это подводит подростка, являющегося главным потребителем такого кино, к тому, что традиция вкупе с мистикой, нравственностью и аристократией — не такая уж плохая вещь. Что в высшем смысле она стильна и современна.

Честно говоря, непривычно оказаться в мире, где голливудская машина один за другим клепает фильмы с антисодомской и антивавилонской философией, хотя и обёрнутой в изрядной степени в фантастический оккультизм и масонерию… Посмотрим, как далеко этот брэкзит-кинематограф зайдёт и как скоро будет подавлен этот кино-бунт, если, это, конечно, бунт, а не согласованный манёвр.

И на Марсе аризонская картошка зацветёт

«Марсианин»

США, 2015.

Режиссёр Риддли Скотт.

Сценарист Дрю Годдард

США потратили миллионы, если не миллиарды долларов на то, чтобы спасти Мэтта Деймона — рядового Райана и доктора Манна («Интерстеллар»). Героиня Сандры Буллок — Райан Стоун — в «Гравитации», напротив, спасла себя в космосе сама. Её новаторский подход явно понравился продюсерам, поэтому решено было в «Марсианине» научить героя Мэтта Деймона тому же, а уж заодно — для верности — его ещё и спасти…

На Марсе работает исследовательская экспедиция, начинается сильная песчаная буря (на самом деле невозможная из-за атмосферных условий этой планеты), и группе астронавтов приходится досрочно стартовать и возвращаться на Землю. При эвакуации инженер Марк Уотни (Мэтт Деймон) погибает на глазах у остальных, и его бросают. Однако на самом деле астронавт чудом выжил и остаётся один на планете, без связи с Землей, в модуле, рассчитанном на месяц жизни…

Как дальше будет развиваться сюжет, зритель увидит сам, но нетрудно заметить, что фильм снят в лучших традициях советской научной фантастики в той её части, что посвящена освоению ближних планет. «Страна багровых туч», «Планета бурь» — сегодняшнему молодому читателю и зрителю эти названия уже практически ничего не говорят.

Интересный, кстати, факт: действие самых мощных советских боевиков происходило на Венере, а не на, казалось бы, более идеологически уместном красном Марсе. Все дело в том, что на молодой и близкой к Солнцу планете советские фантасты рассчитывали найти зарождающуюся жизнь, а про Марс было понятно, что там могут быть, в лучшем случае, её давно угасшие остатки.

Космос как преодоление, борьба и выживание, важность команды, все болеют за общее дело. И во всём фильме нет ни одного негодяя или мерзавца, даже осторожный чиновник — директор НАСА — и тот смахивает на советского секретаря обкома. Все хотят только разумного, доброго, вечного и прекрасного, а ещё астробиолог Марк Уотни почти реализует советскую мечту, выращивая на Марсе яблони. То есть, ой, простите, картофель, удобренный своими биоотходами, но какая, по сути, разница?

Последние десятилетия нам внушали, что советский научный подход к миру — фуфло, и научно-фантастическое кино — старомодное фуфло, и все герои — несовременный трэш, а весь цивилизованный мир давно смотрит «Рэмбо», «Терминатора», «Назад в будущее», на худой конец.

И вот оказалось, что это «фуфло» только тогда, когда этим занимаются русские. А вот когда поляна пуста и русские оттуда ушли — и из кино, и из космоса, туда приходят американцы и начинают делать ровно то, за что недавно вас и высмеивали.

В своё время американцы в кино работали, в основном, в жанре «звездных войн», создавая совершенно немыслимые и невозможные, скорее фэнтезийные, нежели фантастические миры. А советскую фантастику ругали за то, что она вся — ближнего прицела. Но вот мы уходим с площадки, о нас забывают, и американцы начинают показывать, в общем-то, производственные фильмы о работе НАСА, где нет никаких технологий, которые не были бы реализованы уже к сегодняшнему дню, и сделано лишь несколько чересчур смелых допущений о том, что бывает и чего не бывает.

Что ж, нация, которая не создаёт своих космических смыслов, будет воспринимать чужие, третьего не дано — об этом я думал в кинотеатре, припоминая одну примечательную дискуссию, имевшую место в стенах РКК «Энергия».

Речь представителя корпорации сводилась к тезису «мы делаем замечательные двигатели, у нас их покупают американцы, как это прекрасно». На это интеллектуал пытался возразить, что двигатели — это хорошо, но не это главное, а главное — создавать смыслы и цели, потому что если не держишь этот фланг, то тебя просто сметут с твоей самой прекрасной космической программой под лозунгами «в современном мире всё это неважно». Или если не сметут, то определят твоё место в самом конце коридора. И если даже не в самом конце — то всё равно негоже, чтобы за тебя это определял кто-то ещё, — от этого будет зависеть значимость всего того, что ты делаешь, а значит, не только то, что ты будешь делать и как, но и сама возможность продолжать свою деятельность (а то, того и гляди, закроют за бесперспективность, как советский «Буран»).

На что получил возражение в довольно резкой форме «ах, как вы смеете такое говорить про нашу прекрасную космическую отрасль и не ценить труд наших великих учёных», переходящее в фазу «я девочка, я не хочу ничего решать, мы хотим поставлять двигатели и быть смежниками».

Я вспомнил об этом разговоре, когда понял, что в снятом в традициях старой доброй советской научной фантастики фильме об освоении космоса русских-то и нет. То есть вообще. Есть англичане, немцы, американцы (куда ж без них), даже китайцы — Карл, китайцы! — у которых в загашниках есть секретная военная разработка, и она может спасти потерявшегося астронавта, и китайцы готовы открыть свою военную тайну ради очередного спасения рядового Райана («это должны решать не военные, а учёные» — все дружно достали носовые платочки и заплакали от умиления). А мы на этом всемирном празднике героизма и добра просто не предусмотрены.

Всё дело в целеполагании. Если ты хочешь, чтобы на Марсе цвели сперва картофелины из биотуалета, а затем и яблони, ты ставишь себе цель, формируешь своё видение и этого добиваешься. Используя роскошные панорамы с планет Солнечной системы и комет для того, чтобы привлечь финансирование.

Если хочешь быть смежником, утешая себя в свободное время чтением сайтов о том, что американцы не были на Луне, — ты будешь смежником.

Кстати, свежая новость. Евросоюз дал небольшое послабление по санкциям против России: разрешил торговать с РФ компонентами ракетного топлива, которое требуется для пусков с помощью российских носителей европейских спутников по космическим программам стран ЕС. Очень рад за смежников.

Победа над вакуумом

«Звёздные войны. Эпизод VIII: Последние джедаи»

США, 2017.

Режиссёр и сценарист Райан Джонсон

Хотя «Звёздные войны» и получают с завидной регулярностью престижную премию «Сатурн» в категории «Лучший фильм в жанре научной фантастики», но в особой научности эту фантастическую киносагу никто не подозревает. В конечном счёте, дело происходит «давным-давно в одной далёкой галактике», а потому никого не удивляет тот факт, что её туземцы умеют совершать межзвёздные перелёты, но не могут распознать многоплодную беременность, и рождение у Падме двойни в финале «Мести ситхов» вызывает искреннее изумление.

Впрочем, раньше создатели галактической фэнтези считались хотя бы с основными физическими константами и свойствами материи. Теперь же и на них положили большую и волосатую лапу Чубакки. Ладно, что герои, наделённые Силой, освоили ментальную квантовую телепортацию и могут соприкасаться сквозь пространство и, пожалуй, время. Ладно, что принцесса Лея, унаследовавшая от папы кое-какие мидихлорианы, вылетев в межзвёздное пространство не превращается в бездыханную ледышку и отделывается краткосрочной комой. Абсолютно все герои «Последних джедаев» ведут себя так, как если бы вакуума в космосе не существовало.

Представители обеих враждующих сторон ухитряются распахивать бомбовые люки в открытый космос, после чего долго и с красивыми страданиями умирать от потери крови. Находясь на расколотом на части и, соответственно, разгерметизированном дредноуте, они преспокойно ходят, бегают, дерутся, ухитряются друг друга убивать и даже спорить о власти. «Титанику» следовало тонуть в космосе — там все его пассажиры успели бы напиться, влюбиться, родить детей и сделать фото с ними в университетской мантии.

Герои предыдущих частей саги могут только завидовать сегодняшним лайфхакам. Будь сразу же разрешен таран на гиперскорости, — «Звезда смерти» из IV части не протянула бы под ударами камикадзе свободы и пару часов. А если бы можно было протыкать владельца его собственным световым мечом, манипулируя им силой мысли, многие из легендарных ситхов и джедаев не мозолили бы нам глаза по нескольку предыдущих серий. Развивая эту теорему к следующей части, создатели просто обязаны додуматься до пляски летающих в воздухе световых мечей, управляемых ментальной силой одного персонажа.

Впрочем, мой упрёк не нов… Каждую часть «Звёздных войн», начиная с «эпизода IV», справедливо обвиняли в следовании принципу «зрелище превыше всего». Примат картинки над логикой просто вышел на новую ступень. В конечном счёте, все уже сделанные с самого начала допущения, куда более абсурдны, чем любые нынешние «докрутки». Снявши Ньютона, по Гей-Люссаку не плачут. Параметры возможного и невозможного в мире «Звёздных войн» определяются не столько законами физики, сколько теорией литературы, кино и «Указателем сказочных сюжетов» по системе Аарне-Томпсона, а главное — взаимодействием с другими фантастическими вселенными.

Третья трилогия «Звёздных войн» буквально сочится желанием переманить к себе всех фанатов Гарри Поттера, так что работает на безошибочное стопроцентное узнавание. Если над сходством Кайло Рена и Северуса Снейпа не потешался только ленивый, то теперь уже и сходство Сноука с Волдемортом приобрело визуальную и стилистическую законченность, и легилименция полностью легализована, и эпизод с зеркалом повторяет эпизод с зеркалом же из «Философского камня». Световые мечи окончательно превращаются в подобие магических палочек из магазина Олливандера, и потому уже не удивляешься ни перетягиванию «палочки» двумя равными противниками, ни убийству злодея при помощи его же собственного оружия.

Но не Поттером единым — в диалогах Люка и Рей всё время чудилось что-то вроде:

— Откуда девочка?

— Ниоткуда.

— Как имя девочки?

— Никто.

— Под каким флагом выступает девочка?

— Под нейтральным.

Ещё больше в «Последних джедаях» открытых самореференций, так что в какой-то момент это перестает даже раздражать и начинаешь получать своего рода удовольствие. Основная часть юных зрителей фильма если и смотрели предыдущие трилогии, то уж точно не воспринимают их как каноническую святыню, а потому можно прогонять те же самые трюки по второму разу. Люк Скайуокер в роли Йоды, Кайло Рен в роли Дарта Бейдера, Сноук в роли Палпатина, карманная «Звезда смерти» в роли глобальной «Звезды смерти», сыгравшей роль локальной «Звезды смерти», оставшийся безымянным Взломщик в исполнении Бенисио Дель Торо в роли Лэндо Калриссиана, робот ВВ-8 в роли R2-D2, покрытая солью планета со старой базой в роли планеты Хот из V эпизода, зверушки с планеты Эч-То где укрывается Люк Скайуокер в роли эноков с Эндора.

Дублирующиеся образы, персонажи, обстоятельства и сюжеты не повторяются буквально. Скорее это игра, частично осознанная, с большим историческим нарративом — прошлое постоянно повторяется в настоящем и будущем, ни под одной луной нет ничего нового. Вопрос лишь в том, какой поступок новый герой, слишком похожий на героев былых времен, выберет на этот раз.

Впрочем, с героями в третьей трилогии плоховато. Из них более-менее получился лишь Кайло Рен, и то, в основном, за счёт того, что принцесса Лея где-то за кадром согрешила с профессором Снейпом. Ну, а для всякого противника богомерзкой «Матильды» и поклонника сериала «Вавилон-Берлин» Адам Драйвер без шлема настолько похож на Ларса Айдингера, что диалоги между героями неудержимо наполняются непредусмотренным комическим смыслом.

Все прочие персонажи третьей трилогии — Рей, Финн, По Демэрон — ни в какое сравнение не идут со ставшими мифом Люком, Леей, Ханом Соло и Чубаккой из первой трилогии или Падме и Палпатином из второй. Тем более что старые герои толпятся тут же, не оставляя новым ни малейшего шанса запомниться. Не пройдёт и пяти лет с момента, когда выйдет последний фильм новой трилогии, и в пересказах подростков Рей превратится в «эту тётку джедайку», Финн в «этого чёрного», а По «в этого летуна с роботом, но не тем роботом, который R2».

При всём при этом «Последние джедаи», как ни парадоксально, самый нескучный фильм за всю сорокалетнюю историю «Звёздных войн» (хотя это, конечно, моё субъективное восприятие). В нём не осталось практически ничего кроме «экшена», убраны любые длинноты и сложности, действие постоянно скачет от одних героев к другим. Даже когда героям надо пофилософствовать или испытать сложные и противоречивые чувства, нас всё равно развлекают каким-нибудь аттракционом. У подростков фильм пойдёт просто «на ура».

«Последних джедаев» практически невозможно интерпретировать. Все рассуждения в духе «сила внутри тебя», «джедаи тоже не святые», «закон равновесия незыблем — вместе с силой ситха возрастает и сила джедая», «тоталитарный Орден и Сопротивление покупают оружие у одних и тех же торговцев — не становись винтиком» — всё это настолько плоско, и ни одна мысль до такой степени не родит вторую, точно сценаристы специально наняли специалиста idea-killer с функцией не давать вклиниваться в фильм мало-мальски сложным рассуждениям.

Даже соцобязательства по обязательной для сегодняшнего Голливуда проблематике толерантности и феминизма исполнены были, откровенно говоря, спустя рукава. Да, на капитанском мостике «Сопротивления» верховодят женщины, а когда в роли вице-адмирала обнаруживаешь Лору Дерн, буквально недавно дематериализовавшуюся из загадочной Дайаны в «Твин Пике», то немного вздрагиваешь. Но феминистская программа осуществлена как-то нерешительно: женщины у руля не оказываются умнее и, в конечном счёте, перехитрили сами себя. Исправлять положение, раз за разом, приходится с помощью грубой мужской силы. Расовая толерантность сведена к одному афроамериканцу и одной китаянке, содомия — к «плохому смыслу слова», как в известном анекдоте, и даже вегетарианская тема, мол, не надо есть симпатичных зверушек — звучит как-то вяловато: доить ждунов и бить большую рыбу острогой Люку Скайуокеру не запрещается.

Единственная по настоящему красивая идейная и социальная тема — это, конечно, город-казино, который герои раздербанивают при помощи скаковых лам-переростков. Это, пожалуй, самый удачный эпизод фильма, который не испортило даже отсутствие фейс-контроля на входе в элитарное заведение. Но и сюда соседние фантастические миры вторгаются с жёсткой принудительностью — рассказ про эксплуатируемую шахтёрскую планету — это, конечно, «пасхалочка» всем поклонникам «Голодных игр» и лично Сойки-Пересмешницы.

Идеологическое безтемье поразительно контрастирует со второй трилогией, бывшей великолепным политическим триллером об упадке Республики — с яркими героями, головокружительными интригами, сложной и практически до самого финала неоднозначной политической философией, масштабными полевыми сражениями в античном духе между гунганами или клонами и дроидами Торговой Федерации. Вторая трилогия вообще была большим и, можно сказать, интеллектуальным кино, в то время как третья вернулась к развлекательно-приключенческому характеру первой. Если в «Пробуждении силы» ещё наличествовали остатки серьёзности, превращавшиеся в отсутствие цельной концепции, и унылые длинноты с «поиском себя», то в «Последних джедаях» они благополучно побеждены.

Хотя, если выстраивать в единую историософскую цепочку все трилогии, то, в порядке игры ума, её можно найти.

Вторая трилогия (Эпизоды МП: «Скрытая угроза», «Атака клонов», «Месть ситхов») — это закат Римской республики, блистательный век Суллы, Цицерона, Каталины, Помпея и Цезаря, для неё характерен поистине античный размах и сложность, атмосфера упадка свободы и поиска сильной власти, опирающейся на профессиональную армию.

Первая трилогия (Эпизоды IV–VI: «Новая надежда», «Империя наносит ответный удар», «Возвращение джедая») — это эпоха Римской Империи, сводящая в одного императора — Августа, Тиберия и Калигулу одновременно. Этот император борется с остатками Сената. Мы видим контраст чёткого регулярного порядка в центре и нарастающей анархии окраин, таящих зародыши грядущего варварства.

Третья трилогия (Эпизоды VII–VIII: «Пробуждение силы» и «Последние джедаи») — это тёмные века, средневековье галактики «Звёздных войн», но лишённое всякого центрирующего христианского начала (ну, и о Византии Запад, разумеется, как не помнил, так и не помнит). Борется рыцарский орден, структурированный уже не как империя, а по средневековому образцу — своеобразные взбесившиеся тамплиеры против «последних римлян», оставшихся верными свободолюбивому «сопротивленческому» наследию.

«Сопротивление» в третьей трилогии — это совершенно абсурдная и анахронистичная структура. Понятно, что изначально, в фильме 1970-х, оно символизирует западный «свободный мир», где шла хотя бы казавшаяся равной борьба с тоталитарным коммунистическим блоком. Отсюда же во второй трилогии внезапное появление мотивов солженицынской «Гарвардской речи» — о падении мужества в «свободном мире», которое ведёт его к краху.

«Политические и интеллектуальные функционеры выявляют этот упадок, безволие, потерянность в своих действиях, выступлениях и ещё более — в услужливых теоретических обоснованиях, почему такой образ действий, кладущий трусость и заискивание в основу государственной политики, — прагматичен, разумен и оправдан на любой интеллектуальной и даже нравственной высоте. Этот упадок мужества, местами доходящий как бы до полного отсутствия мужеского начала, ещё особо-иронически оттеняется при внезапных взрывах храбрости и непримиримости этих самых функционеров — против слабых правительств или никем не поддержанных слабых стран, осуждённых течений, заведомо не могущих дать отпор. Но коснеет язык и парализуются руки против правительств могущественных, сил угрожающих, против агрессоров и против Интернационала Террора. Напоминать ли, что падение мужества издревле считалось первым признаком конца?»

Вся вторая трилогия выстроена в рамках этой несомненно достоверной и истинной политической философии. А вот «сопротивленческая» либеральная философия первой и третьей трилогий донельзя фальшива. Сегодня, через четверть с гаком века после либерального «конца истории», тема «свободы от диктатур» кажется уже совсем натянутой и абсурдной. За последнее время «освободили» всех, кого только смогли. «Сопротивление» восторжествовало всюду — от Карфагена до Киева. Мы живём в мире, захваченном «сопротивлением» практически полностью, и только наша империя кое-как через раз дрыгается (вы ведь, конечно, знаете, что «Имперский марш» Уильямса — это довольно простенько сделанная перелицовка марша из «Любви к трём апельсинам» С. С. Прокофьева?).

Сказать, что в результате победы сопротивленцев получился Ад, — значит ничего не сказать. Именно из этих скачек и прыжков и появился неиллюзорный чёрный орден фанатиков, по сравнению с которым «Первый орден» и, тем более, Империя — цитадели гуманизма. При таких входящих апелляции к Обаме, Клинтон и идеалам «свободы» могут быть только такими, какими они и получились — предельно невнятными и мутными. А идейно перезагружать франшизу, превращая Кайло Рена в Трампа, поданного как нового императора, её создатели пока не решились.

В этих условиях главной темой фильма, ушедшей об беспощадного idea-killer, оказалась тема Традиции. Что она такое: стены храмов, легенды, древние писания, сохраняющие слова мудрости? Или живая бесписьменная передача опыта от учителя к ученику?

Тот буддистски-йогический мир, с коего списана религия джедаев, конечно, куда больше тяготеет к системе непосредственной передачи опыта, системе гуру. Но вот остров, где укрылся Люк Скайуокер, не просто напоминает те скалистые острова Британии и Ирландии, где все Тёмные века трудолюбивые монахи переписывали древние книги и тем самым спасли для Запада значительную часть цивилизации.

Он и снят на одном из них, ирландском острове Скеллиг-Майкл, где монастырь традиции святого Патрика появился в VI веке. Жилища на этом острове, одно из которых повредила Рей, — это старинные монашеские кельи, следящие за кельями зверушки одеты в подобие бенедиктинских ряс. То, что хотя бы визуально джедаизм начинает эволюционировать от полубуддизма-полуйоги к имитации визуальных образов древнезападного христианства, — наверное, не так уж и плохо и укладывается в каноны «брекзит-кинематографа», в той или иной форме апеллирующего к наследию Древней Британии. Впрочем, все многочисленные на Скеллиг-Майкле надгробные и поклонные кельтские кресты создатели фильма заботливо заретушировали.

Сожжение Люком и Йодой книг превращается прямо-таки в постмодернистскую отсылку к финалу «Имени розы» Умберто Эко с его пожаром, уничтожающим аббатство и Библиотеку. Интересно, что бы сказали ирландские монахи Скеллиг-Майкла, если бы какой-то аббат начал бегать по их кельям и библиотекам с факелом, поджигая старинные манускрипты и крича, что нужно учить «не на писаниях, а на собственных ошибках»? На собственных ошибках можно научить только быть дураком.

О чем-то большем

«Электрические сны Филиппа К. Дика»

Великобритания, 2017.

Создатели сериала: Рональд Д. Мур, Майкл Диннер

«Электрические сны Филиппа К. Дика» — один из самых ярких и, пожалуй, самый неполиткорректный из телевизионных проектов современности.

Формально перед нами сериал-антология наподобие «Чёрного зеркала» — ряд не связанных между собою фильмов-серий, посвящённых общей теме соотношения человека и виртуальной реальности, гаджетов, информационного мира. Формально эти истории привязаны к рассказам самого экранизируемого из американских фантастов — Филиппа К. Дика. После успеха в 1984 «Бегущего по лезвию» Ридли Скотта произведения Дика не сходят с экранов: «Вспомнить всё», «Особое мнение», «Человек в высоком замке» (сериал о мире, где во Второй мировой победили Германия и Япония), «Бегущий по лезвию-2049».

Но от рассказов Дика в «Электроснах» взята лишь фабула, подробности её развития, визуализация, содержание воображаемого мира, а главное — идеология полностью на совести создателей проекта, заказанного британским каналом «Channel 4», первоначально выступившим заказчиком и «Чёрного зеркала».

По сути, перед нами анти-«Чёрное зеркало». В то время, как последнее скатилось уже до примитивного «чёрного расизма», «Электрические сны» оказались настоящим киноманифестом правого антиглобализма, традиционализма, неприятия политкорректности и либерального тоталитаризма.

Большинство серий проекта имеют общие анти-утопические мотивы. Перед нами мир насквозь искусственный, пластиковый и виртуальный, в котором воля человека и его самостоятельное мышление подчинены гаджетам, диктующим, что такое хорошо и как быть счастливым (а счастливым быть просто — потреблять и наслаждаться, обеспечивая максимальную прибыль корпорациям). Герои «Электрических снов» слишком несовременны, консервативны, их мучит ностальгия по старым добрым временам, и они не хотят быть манипулируемыми жертвами виртуальности, а потому пытаются вырваться из тюрьмы этого искусственного виртуального счастья в мир природы, традиций, естественных человеческих отношений.

В этой попытке освободиться герои «Электрических снов» постоянно оказываются слишком неполиткорректными, поскольку в мире либеральной утопии терпимость — это вседозволенность избранных меньшинств и систематическое унижение и угнетение белого меньшинства. Начав с выражения желания вернуться на старую добрую Землю, где есть благословенная Каролина (бывшая некогда сердцем американской Конфедерации), к концу последней серии создатели сериала договорились до кощунственного принципа «Земля — землянам!».

Фактически последние серии «электроснов» представляют собой открытый призыв к восстанию против «современного мира». Наверное, именно поэтому они были выпущены одновременно, так как если бы выходили по одной, то до последней серии, не исключено, дело бы просто не дошло.

До настоящего консервативно-революционного манифеста «Электрические сны» не дотягивают лишь в одном — фильм совершенно безрелигиозен. В нём ни слова не говорится о Боге и вере — его традиционализм и консерватизм представляют собой секулярное мировоззрение с идеалом в середине XX века, когда мир уже был достаточно светским, но ещё не вполне политкорректным. И это безусловный минус всего проекта, так как подобный консерватизм не основан на подлинной традиции, а пытается держаться на шатком фундаменте «нормальности», не принимая в расчёт, что эта «нормальность» создана именно Христианством.

В целом, «Электрические сны» — это дерзкий вызов либеральному мейнстриму современного кино, ставший возможным лишь в Британии в последние годы на «брэкзит-волне», когда традиция и даже некоторая ксенофобия вошли в моду. Но поскольку сериал сделан преимущественно на американском материале, то его звучание приобретает не локальный британский, а глобальный — антиглобалистский — характер.

Теперь в двух словах разберём и оценим по пятизвёздочной шкале каждую серию, тем более что это позволит читателю сэкономить время: сквозного сюжета в «Электрических снах» нет, и незаинтересовавшие серии вы можете безболезненно пропустить, сосредоточившись только на ударных.

The Hood Maker / Капюшонщик ***

Основано на рассказе «Капюшонщик»

Пилотная, а потому самая аполитичная из серий, снятая, чтобы не отпугнуть инвесторов раньше времени. Мир, в чём-то напоминающий мир «Бегущего по лезвию», девушка-мутант, умеющая читать мысли и выявлять потенциальную угрозу и преступников, — и таинственный капюшонщик, распространяющий специальные маски, которые блокируют возможности ясновидящих. Фильм прекрасен, прежде всего, стильностью своих визуальных решений, чрезвычайным изяществом в проработке деталей воображаемого мира и убеждает смотреть сериал дальше.

Impossible Planet / Невозможная планета *****

Основано на рассказе «Планета, которой не было»

Короткий рассказ Дика о женщине, мечтавшей попасть на давно несуществующую Землю, превращен в настоящий консервативный манифест. В компанию, предоставляющую космические прогулки с просмотром красот космоса через фильтры визуального усиления, обращается старуха (Джеральдин Чаплин, дочь великого комика), которая знает, как дедушка и бабушка жили на Земле, в Каролине (символическом сердце американского Юга, Конфедерации), они там купались в водопаде и им было хорошо. Женщина готова потратить все свои приличные сбережения ради того, чтобы вернуться на эту Землю, которой на самом деле давно не существует. Ушлые коммерсанты решают получить деньги, прокатив старушку к ближайшей минимально сходной третьей планете какой-нибудь звёздной системы.

Но женщина зажигает своей мечтой главного героя, уставшего от унылого потребительского мирка, — она наряжает его в дедовский костюм, называет «джентльменом» (ещё одна прямая южноконфедератская отсылка) и зовёт с собой на Землю. Здесь впервые обозначается центральный мотив сериала: противопоставление Земли как символа естественности, человечности и традиции — и искусственного «космически»-электронного виртуального мира. Конфедератские аллюзии, выглядящие прямо-таки пощёчиной либеральному миру после летнего «конфедератопада», показывают, что в ход пошёл главный калибр.

The Commuter / Проездной ****

Основано на рассказе «Проездной билет».

Символическая апология Брэкзита. Пожилой кондуктор Эд (Тимоти Спалл, известный по роли Питера Питегрю в фильмах о Гарри Поттере) имеет скучную работу на английских железных дорогах и проблемы в семье: его сын Сэм, похоже, сильно болен и регулярно срывает приступы агрессии на соседских детях, представляя всё большую социальную опасность. И вот однажды к его окошку подходит женщина и просит его продать билет на несуществующую станцию. Увлечённый расследованием загадки Эд обнаруживает чудо-городок, где живут счастливые люди, в забегаловке — вкуснейший кофе и пирог, по улице бегают, сшибая окружающих с ног, молодожёны, всюду счастливые дети, среди которых ему чудится и его сын. Вернувшись на поезде домой, Сэм обнаруживает, что он счастливо женат, но детей у него нет, можно жить в своё удовольствие… и осознаёт, что он предпочтёт реальный мир с его проблемами пластиковым фантазиям социальных инженеров и готов на всё, чтобы вернуть в свою жизнь свою главную беду и несчастье — сына.

Crazy Diamond / Сумасшедший бриллиант ***

Основано на рассказе «Спешите приобрести»

Эд Моррис (Стив Бушеми) устал жить в мире скоропортящихся генномодифицированных продуктов, которые сгнивают меньше чем за сутки. А посеять семена в землю невозможно не только потому, что это запрещено, но и потому, что почва под ногами насыпана на алюминиевое покрытие — земли как земли больше нет. Да и то, что осталось, — обрушивается в море участок за участком — главное, о чём мечтают люди, — земля подальше от побережья. Эд мечтает сбежать из этого рушащегося мира в море на своей яхте, а работает в компании, производящей таких же скоропортящихся генномодифицированных людей на основе синтеза со свиной ДНК. Иногда это буквально существа со свиными головами, но в любом случае они приходят в негодность за несколько лет. И вот одна из таких женщин — Джилл — обращается к нему с просьбой похитить с работы материалы, которые помогут ей продлить жизнь. Грустная детективная история о человеке, который жил в фальшивом мире и мечтал, но так и не сумел стать собой.

Real Life / Реальная жизнь ***

Основано на рассказе «Выставочный экспонат»

Сара — красавица, работает в полиции, гоняется за гангстерами, живёт в счастливом однополом браке с другой красоткой, каковая дарит ей подключение к виртуальной игре в другую жизнь… в которой Сара оказывается темнокожим мужчиной, гениальным разработчиком компьютерных игр Джорджем, мучащимся после гибели жены от рук преступников. Вскоре подруга Сары обнаруживает ужасное: мало того, что Сара потерялась между мирами и не знает, где её жизнь реальна, так она ещё и явно предпочитает мир нормальных человеческих отношений и мучительных душевных страданий в игре — своему настоящему, слишком приторно-счастливому миру. Эта история до некоторой степени зеркально отражает «Кондуктора» — там болезненная нормальная нормальность лучше виртуального счастья, тут даже болезненная виртуальная нормальность лучше извращённого всамделишного счастья.

Human Is / Человек это **

Основано на рассказе «Человек»

Единственная история, полностью выбивающаяся из в целом «ксенофобской» идеологии сериала.

Снятая в стилистике «Звёздного десанта» Верховена-Хайнлайна серия показывает Землю, которая умирает без важного стратегического материала, необходимого для очистки земной атмосферы. Этот материал можно добыть только на планете Рексар, но рексарианцы оказывают отчаянное сопротивление. Полковник Сайлас Херрик, безупречный герой и отвратительный, чёрствый муж, чья жена Вера тоже входит в руководство земли, отправляется на Рексар, там гибнет, а потом… возвращается другим. Он теперь любящий заботливый муж, способный к сочувствию и пониманию. Вера наконец счастлива. Вскоре все догадываются, что перед ними не прежний полковник, а подсаженный в его тело рексарианец, но на суде Вера свидетельствует в его пользу, так как он проявляет главное качество человека, рексарианцам не присущее, — эмпатию (по отсутствию эмпатии роботов отличали от людей в романе Дика и в снятом по нему «Бегущем по лезвию»). Смысловой вывих этого эпизода будет в полной мере исправлен в заключительной серии проекта.

Kill All Others / Убей всех других *****

Основано на рассказе «Унылый незнакомец»

Жесточайшая политическая сатира, заточенная против клинтонизма, основанная на рассказе, заточенном против маккартизма.

На роль президента Единой Америки от Юкатана до Юкона, флаг которой удивительно напоминает мексиканский, избирается единый и единственный кандидат — женщина, чья манера говорить удивительно напоминает Хилари Клинтон. Её массовка в студии состоит из представителей «меньшинств», но на самом деле меньшинство в фильме только одно — нормальные белые работяги, один из которых, Фил, не хочет покупать себе машину с автопилотом, ненавидит навязчивую трёхмерную рекламу (с виртуальным парнем из рекламы кофе изменяет ему жена) и задаёт слишком много вопросов.

Однажды в выступлении Единого Кандидата Фил слышит программную фразу: «Мы должны убить всех других» и задаётся вопросом — почему никто не обсуждает в медиа этот шок, хотя в интернете беспокойство не только у него. Лучше бы он не задавал таких вопросов, так как он вскоре на собственной шкуре узнает, что значит быть «другим»: вскоре Единую Америку охватывает натуральная охота на ведьм, страна покрывается рекламами с мрачным слоганом и повешенными человеческими фигурами, которые все сперва принимают за куклы.

В семантике Голливуда «другие» — это, традиционно, метафора агрессивно-толерантных меньшинств: ЛГБТ, чёрных расистов, леваков и прочего. «Электросны» дерзко переворачивают семантику: теперь «другой» — это как раз обычный простой белый гетеросексуальный американский пролетарий. И ему приходится несладко. Серия настолько чёткая, что в ней есть сцена, где два белых рабочих могут свободно поговорить друг с другом, только когда отошёл чернокожий, разумеется, верящий во все рассказы мейнстримных медиа. Поражает отвага, с которой создатели сериала бросили вызов либеральной охоте на ведьм и в то же время подчёркивают: «бредни конспирологов», которых так много среди американских правых, совсем не обязательно бредни.

Avtofac / Автоматическая фабрика *****

Основано на рассказе «Автофабрика»

Красавице Забриски (обворожительная Джуно Темпл, запомнившаяся многим по роли оторвы-секретарши в сериале «Винил»), живущей в постядерном мире, снится один и тот же сон: американские санкции против России спровоцировали ядерную войну, и мир постигла катастрофа, в которой уцелел только Автофак — автоматизированная фабрика, сверхсовершенный автоматизированный производственный комплекс, который снабжает человечество всем, что угодно. Но только в новом мире продукция Автофака никому не нужна, а нужны чистая вода, воздух, ресурсы, которые фабрика поглощает в огромных количествах, производя никому не нужные товары. Выжившие люди сперва пытаются договориться с Автофаком, убедив его отключиться, а когда диалога не получается — решают его уничтожить, чтобы победой над роботами дать жизни шанс. Финал этого великолепного эпизода оказывается настолько неожиданным, что на него нет смысла даже намекать — в нём тема Природа и Человек vs Автоматика и Виртуальность, характерная для всех «Электроснов», достигает высшего накала.

Safe And Sound / Безопасность и звук ****

Основано на рассказе «Фостер, ты мёртв!»

Очередной вариант посткатастрофической Америки, разделённой на Запад и Восток большим Рифом. На Востоке царят либерализм, гедонизм, свобода нравов и кислотный стиль одежды. На Западе выжившие после катастрофы «пузыри» превратились в настоящие «белые гетто» для реднеков, которых либералы с восточного побережья третируют как выходцев из каменного века. На Востоке царит паранойя: утверждается, что выходцы из гетто, старомодные и слишком белые, совершают теракты на вокзалах, на улицах, в школах. На каждого человека из пузырей смотрят как на потенциального террориста. А главным предметом обихода является Браслет — надеваемый на руку чудо-гаджет, который позволяет записывать все твои данные, проецирует трехмерные изображения и, разумеется, обеспечивает постоянную слежку и контроль со стороны службы поддержки. Юная красавица Фостер в умопомрачительных старомодных платьях (эту красоту на востоке третируют как убожество) приезжает вместе с матерью — активисткой оппозиционного движения за традиционные свободы, не верящей ни в какие теракты, которые специально придумывают правительство и медиа. А Фостер мечтает всего лишь о Браслете и однажды с помощью жуликоватого одноклассника тайком покупает его, взломав материнский банковский аккаунт. И тут же в её голове звучит сладкий голос из службы поддержки.

Дальнейшее развитие событий позволяет убедиться в том, что история Павлика Морозова может быть вполне «общечеловеческой».

Father Thing / Отец-Нечто *****

Основано на рассказе «Отец-двойник»

Финальная серия, снятая лично продюсером сериала Майклом Диннером с совершенно стивенкинговским напряжением, расставляет все точки над i, если кто-то чего-то ещё не понял. Пока у нас либералы из тусовки снимают «Притяжения» на тему «центавриан бой — уеду с тобой» и глумятся над лозунгом «Земля — землянам», англосаксы относятся к этой идее абсолютно серьёзно. Земля действительно землянам, а все чужаки должны уйти или умереть.

Городок в Висконсине захватывают сброшенные из космоса инопланетяне. Твари проникают внутрь людей, «уплотняют» хозяев и теперь замечательный любимый отец Чарли — не его отец. Подменные люди то тут, то там, по всему городу, включая полицию и ФБР. Псевдоотец убеждает Чарли, что с подселенцем ему будет лучше, и его уже тоже ожидает двойничок, но вместо принятия ксеноморфии как неизбежности Чарли и его друзья-дети незамысловато расправляются как с «отцом», так и со всем ожидающим переселения выводком коконов.

Последнее, что видит зритель «Электрических снов», — набираемое мальчиком на компьютере слово «RESIST» — «Сопротивляйтесь!».

Часть VI. Холодные игры

Летний вечер в Гааге

«Михаэль де Рюйтер»

Нидерланды, 2015.

Режиссёр Роэ ль Рейн.

Сценаристы: Ларе Бом, Алекс ван Гален

Голландский фильм «Михаэль де Рюйтер» (в международный прокат вышедший под названием «Адмирал», из-за чего российский зритель путает его с фильмом о Колчаке) назвать «потрясающим», конечно, нельзя. Это просто добротное историческое кино. Жанр, который наш зритель любит, но в котором редко появляется что-нибудь стоящее. У нас исторические фильмы мешает делать убожество декораций и технологий, в США — убожество сценариев и идей. Поскольку голландцы снимали о своём национальном герое, они счастливо обеих опасностей избежали — это аккуратное костюмно-историческое кино, где современные средства анимации позволяют рисовать масштабные морские бои сотен кораблей, а в центре сюжета — знакомая каждому голландцу борьба между республиканцами и «оранжистами», шедшая в середине XVII века параллельно с попытками маленькой Голландии отстоять свою независимость и торговое могущество от посягательств Англии и Франции.

Современная Голландия у нас ассоциируется со всевозможными цветами зла — легальной проституцией, легальными наркотиками, гей-браками, эвтаназией. В последнее время в отношениях России и Нидерландов прибавились два очень неприятных сюжета. Сперва скифские сокровища крымских музеев, уехавшие в Голландию на выставку и теперь могущие вернуться не назад в музеи, а в Киев. И, разумеется, вопрос — кто сбил «Боинг» под Донецком, в ответ на который голландская пресса, (ещё не успели долететь до земли обломки) заявила, что «Боинг» сбил Путин.

Но когда-то Голландия была образцом для всего света. Маленькая, но гордая торговая республика, корабли которой привозили в Амстердам редкости и самые прибыльные товары со всего земного шара. Настоящий торговый гегемон Европы. Чтобы защищать себя от больших хищников — Испании, Франции, Англии, — голландцам потребовались не только мужество, но и искусство, постоянный прогресс армии и флота. Правитель (штатгальтер) Нидерландов Мориц Оранский (1567–1625) разработал современную систему военной тактики, а адмирал Михаэль де Рюйтер (1607–1676), которому и посвящён фильм, заложил основы европейского военно-морского искусства.

Большинство школьников моего поколения помнят эту фамилию, с которой начинается одна из глав «Книги будущих адмиралов» Анатолия Митяева, где подробно разбирается сражение при Текселе. Изучать военно-морское искусство и обойти де Рюйтера попросту невозможно, так как он и есть, в известном смысле, военно-морское искусство, о чём узнаёт каждый, кто берётся изучать, к примеру, «Влияние морской силы на историю» Мэхена.

Де Рюйтер по праву может считаться величайшим адмиралом в истории. Спросите: а как же Нельсон? Но Нельсон и служил в и без того блистательном британском флоте, на всём готовеньком, и бил тех, кого и так был сильнее. Рюйтер же создал систему военного парусного флота с нуля — типы кораблей, линейную тактику боя, систему обучения моряков. И, при этом, побеждал не числом, а умением — его победа над англо-французским флотом при Текселе была одержана 75 кораблями против 92 у противников. Когда Пётр I отправился учиться морскому делу в Голландию, он ехал туда именно за наследием де Рюйтера.

Но морские подвиги адмирала служат лишь фоном для центрального сюжета фильма — ожесточённой борьбы за власть между республиканцами, которых возглавлял великий пенсионарий (премьер) Ян де Витт и к которым примыкал адмирал де Рюйтер, и оранжистами, сторонниками потомков создателя независимых Нидерландов Вильгельма Оранского (Молчаливого), которого поддерживает другой адмирал, соперник де Рюйтера Корнелиус Тромп. Республиканцы, представлявшие тогдашнюю торговую столицу мира — Амстердам, стремились убрать оранжистов и вообще монархию из политики. Ян де Витт не подпускал юного Вильгельма III (правнука основателя династии) к власти, старался ослабить армию, бывшую опорой оранжистов, зато усилить флот.

Симпатии создателей фильма, безусловно, на стороне республиканцев. В уста де Витта вкладывается яркая речь, прославляющая трудолюбивую, талантливую и демократичную голландскую нацию, которую преследуют завистливые соседи. Эта речь выдержана настолько националистически, что, появись она в каком-нибудь российском фильме, в отношении русского народа, на «Эхе Москвы» дым стоял бы коромыслом. А голландцы не комплексуют.

Ещё одна неожиданная черта — это крайне нетолерантное отношение к нетрадиционной сексуальной ориентации. Вильгельм III представлен гомосексуалистом даже, пожалуй, в большей степени, чем был в действительности. И выглядит это тошнотворно. Напротив, его политические оппоненты — добропорядочные семейные бюргеры со множеством детей. Молодой принц ведёт себя «как гей» во всех смыслах слова — жена и семья де Рюйтера равноправные герои драмы наравне с самим адмиралом. Вот такое неожиданное обращение к семейным ценностям в самом центре Содома. Никто не курит траву, не ходит по борделям, напротив — плодят детей и сражаются за родину.

Впрочем, для одного из главных героев фильма — Яна де Витта — закончилось всё это очень грустно. В 1672 году его отстранили от должности премьера, а затем толпа оранжистов окружила в Гааге его и его брата Корнелиуса, убила и буквально растерзала на части. Показано это в фильме довольно натуралистично, но некоторые важнейшие детали опущены. Толпа не просто убила и расчленила де Виттов. Она их съела. Куски мяса и внутренностей политиков были распроданы, и добрые жители Гааги, расплатившись за продукт звонкой монетой, кто съел его сырым, кто донёс до дома и пожарил.

Этот отвратительный каннибализм в самой цивилизованной на тот момент стране Европы показывает, какая тонкая грань отделяет европейскую цивилизацию от самой первобытной дикости. И насколько мало Европа, на деле, может претендовать на звание учителя морали. Представить себе такую сцену в России или Китае 1672 года — невозможно. Весьма характерно, кстати, что это произошло в той самой Гааге, где сейчас располагаются всевозможные международные трибуналы, включая поистине людоедский Трибунал по бывшей Югославии (МТБЮ), занимающийся каннибализмом на новый лад, вынося ангажированные приговоры сербам и только сербам. Так что традиции политического людоедства Гаага соблюдает. И не дай Бог там появится ещё трибунал по «Боингу».

Но и традиции голландского национализма и республиканизма у наследников де Рюйтера и де Витта себя проявили — достаточно вспомнить референдум против евроинтеграции Украины и деятельность голландской Партии Свободы, возглавляемой Тертом Вилдерсом. Они отчаянно борются за то, чтобы Нидерланды сохранили своё уникальное лицо, не стёрлись в эру евробюрократии и глобализма. Пожелаем им успеха.

В общем, любителям исторического кино стоит посмотреть этот фильм. Он достаточно исторически точен, красиво снят, показывает впечатляющие морские сражения, имеет увлекательную политическую интригу (весьма трагичную) и проникнут здоровым традиционным национализмом, которого от голландцев как-то уже не ожидаешь. Ну, а если уж им можно, то, может быть, и нам самим стоит, рассказывая о своих национальных героях, не путаться в трёх соснах натужной толерантности?

Помидорами по тюльпанам

«Тюльпанная лихорадка»

Великобритания, США, 2017.

Режиссёр Джастин Чадвик.

Сценарист Дебора Могак

Крайнюю враждебность, сложившуюся на Западе вокруг христианского кино, показывает случай «Тюльпанной лихорадки». Отличный, умный и добрый фильм, сценарий которого написан гениальным Томом Стоппардом, очень деликатно, но твёрдо утверждающий истину, что на грехе счастья не построишь, а жить по Евангелию может и богач. Этот отлично сделанный фильм — авантюрный, смешной, сентиментальный, пронизанный истинной любовью, весьма привлекательно рисующий католическую церковь и монахов, — получил заоблачную долю «гнилых помидоров» и был практически проигнорирован зрителем.

Место действия — Голландия середины XVII века, эпоха расцвета грандиозной финансовой пирамиды — спекуляции тюльпанными луковицами, которые несколько лет росли в цене и на них делались огромные состояния. Герои — пожилой купец, который из приюта при католическом монастыре (а они в протестантских Нидерландах, как ни странно, были) фактически покупает себе юную жену, чтобы она зачала ему наследника. Ничего не получается, но тут появляется молодой художник, которого купец пригласил написать семейный портрет, и между юношей и девушкой вспыхивает страсть.

Казалось бы, дальше всё понятно. Сценарий должен двигаться либо к хэппи-энду, любовь молодых побеждает косный старый порядок, либо наоборот — к трагедии. Всё ждёшь, когда же муж, которого играет Кристофер Вальц, так сросшийся с амплуа безжалостного тарантиновского убийцы, с особой жестокостью убьет любовников, или приключится какой-нибудь «Титаник».

Но не тут-то было. Сюжет раскручивается с лихостью, которую даже бессмысленно пытаться пересказывать. Но мы видим не торжество запретной любви, а разрушительность страсти, которая губит и себя, и людей вокруг. Она оказывается аналогом спекуляции тюльпанами: сперва ставки идут вверх, у всех горят глаза в надежде на сказочное обогащение, но в конце полный крах — остаются лишь луковицы.

Заканчивается всё это не пессимистическим финалом, что тоже было бы банальщиной, а христианским хэппи-эндом. Думали, такого в современном кино не бывает? Я тоже так думал, пока не посмотрел «Тюльпанную лихорадку». Оказывается — бывает. Добродетель каждого героя этой истории вознаграждена, а вот грех и порок никакой награды не получили.

Фильм этот вызывающе неполиткорректный, и я, честно говоря, вообще не понимаю, как его могли снять сегодня на Западе, да ещё и осмелились показывать в кинотеатрах. Все ключевые персонажи — белые. Христианство показано с симпатией. Главная добрая фея в этой истории — аббатиса католического монастыря. Все непрерывно молятся, и заканчивается кино восторженной благодарственной молитвой к Богу. Нет не то что содомитской пропаганды, но даже никакого намёка на эту тему. Зато семейные ценности показаны, я бы сказал, с агрессивной выпуклостью.

Возможно, конечно, дело в том, что сценарий был написан в 2004 году, когда Запад ещё окончательно не одичал, но снимали-то его сейчас, и можно было много чего понапихать — но нет, «Тюльпанная лихорадка» высится цитаделью нормальности среди современного западного кинематографа. И вот за это фильм поплатился беспощадно. Рейтинг 9 % с балом 4,4 из 10 на «Rotten Tomatoes» — это уже не случайность (спору нет, западный зритель морально болен, но всё-таки не до такой степени), это то, что называется «накидали».

Это все придумал Черчилль

«Тёмные времена»

Великобритания, 2017.

Режиссёр Джо Райт.

Сценарист Энтони Маккартен

Первое правило хорошего тона английских джентльменов: хвалить надо только себя, других надо унижать. Второе правило хорошего тона английских джентльменов: сам себя не похвалишь — никто тебя не похвалит.

Не так давно в «Смерти Сталина» мы видели в действии первое правило: британцы со всего размаха прыгали на костях одного лидера антигитлеровской коалиции, изящно шутили про пытаемых пленных немцев и сравнивали взятие рейхстага с травлей медведя. При этом над собой решили не шутить, аккуратно отцепив от мундира маршала Жукова английские ордена.

И вот — правило второе. В «Тёмных временах», вышедших на экраны с разрывом со «Смертью Сталина» всего в неделю, британский лев заливается соловьём, прославляя своего вождя всех народов Британской Империи — Уинстона Черчилля.

Если советских вождей комедианты старались показать мелкими, гадкими и грязными, то новаторство нового фильма в том, что таким же гадким и грязным представлен и сам британский премьер, но только это должно пойти его образу лишь на пользу. Все его недостатки — продолжение его достоинств и лишь ярче должны оттенить тот факт, что именно этот человек победил Гитлера… сидя в своём ватерклозете. Соответствующее помещение играет в фильме роль настоящего черчиллевского штаба — оттуда он диктует речи, разговаривает по телефону с президентом Рузвельтом и направляет военные усилия империи.

«Тёмные времена» являются, по сути, экранизацией апологетической книги главы британского Форин-офиса и одного из идеологов «Брэкзита» Бориса Джонсона «Фактор Черчилля. Как один человек изменил историю» — из неё заимствуются и ударные фразы, оценки конкретных исторических личностей. Не будь у Британии такого плохого и эксцентричного Черчилля — всё бы пошло прахом (а потом эти люди упрекают Россию в культе личности).

Выбор актёра на роль премьера и впрямь удачен. Гарри Олдман не умеет играть плохо. Его Черчилль ходит голым при секретаршах, орёт на них, начинает пить прямо с утра, прокурил все мозги, а главное — большая часть консервативной партии, элита и король считают его суетливым неудачником. В 1915 году он провалил Дарданелльскую операцию британского флота и вынужден был уйти с позором в отставку с поста Первого лорда Адмиралтейства. В 1919-м сперва втравил англичан в Гражданскую войну в России, а потом не смог помочь белым одержать победу, то есть поскользнулся дважды.

После 1936 года Черчилль и вовсе был одиозной для британской элиты фигурой, так как попытался сыграть не по правилам. В тот год кабинет и лейбористская оппозиция требовали отречения короля Эдуарда VIII, формально — за его неподобающий брак с разведённой американкой Уоллис Симпсон, а на деле — за прогерманские симпатии (дядя даже учил маленькую принцессу Елизавету зиговать). В это время Черчилль, должно быть, вспоминая интриги своих предков, герцога и герцогини Мальборо, попытался поддержать короля и рассчитывал составить кабинет из сторонников Эдуарда, так сказать, «истинных тори». В XVIII веке такая затея имела шансы на успех, но не в XX. Эта история надолго испортила отношения Черчилля с королем Георгом VI, но так как в фильме не договаривают причину напряжённости, дело выглядит так, что монарх просто несправедливо недолюбливает душку Уинстона.

Афера с Эдуардом, который, отрёкшись, первым делом ринулся в Германию встречаться с Гитлером, настолько бросает тень на «Черчилля — пламенного антифашиста», что её стараются вспоминать пореже. Да и предубеждения английского политика против немецкого сформировались далеко не сразу: в 1932 году в Мюнхене он искал встречи с Гитлером, но тот высокомерно отказался (Черчилль тогда давно считался «сбитым лётчиком»). Зато теснейшая дружба по переписке связывала Черчилля и Муссолини. Правдоподобна версия, что Муссолини поплатился головой именно за эту переписку, с которой не расставался, считая её своей охранной грамотой.

Всей этой подноготной в фильме не расскажут, поэтому у зрителя создаётся впечатление, что элита не любит Черчилля просто за то, что он фанфарон и алкоголик, что, однако, не помешало ему стать народным вождём. При этом в «Тёмных временах» вообще не показан человек, который и сделал Уинстона Тем-Самым-Черчиллем, — его серый кардинал и пиар-менеджер Макс Эйткин, лорд Бивербрук. Владелец влиятельнейшего издательского концерна, куда входили жёлтые «Ивнинг стандарт» и «Дейли Экспресс», стал руководителем британской пропаганды в ходе Первой мировой войны, а накануне Второй «поставил» на Черчилля. Именно бивербруковская пресса сделала из политического изгоя национального лидера без страха и упрёка, пророка, задолго предупреждавшего о германской угрозе, а его оппонентов превратила в «клайвденскую клику» — мифическую группу соглашателей, которые хотят мира с Гитлером.

«Тёмные времена» следуют этой легенде — экспремьер Невилл Чемберлен и министр иностранных дел лорд Галифакс показаны в фильме как настоящие заговорщики, которые пытаются заставить Черчилля начать переговоры с фюрером. Нет сомнения, что Чемберлен изо всех сил пытался обеспечить мир в Европе, как он его понимал, то есть удовлетворить «справедливые претензии» Германии. За это Чемберлена прозвали «умиротворителем». Но капитулянтами ни он, ни Галифакс не были.

Длинный, как каланча, нечеловечески высокомерный аристократ Галифакс, лидер Палаты лордов, представлен в «Тёмных временах» как низенький суетливый живчик, который непрерывно интригует против Черчилля. В серьёзной историографии именно Галифакс рассматривается сегодня как один из главных «поджигателей войны». Широко известна история, как Галифакс, будучи с деловой поездкой в Германии в 1937 году, на охотничьей выставке принял Гитлера за лакея-конюха, о чём не преминул рассказать самому германскому рейхсканцлеру (именно к этому эпизоду отсылал Джонсон, когда недавно пытался задеть Сергея Лаврова фразой о пальто).

Менее известно, что именно Галифакс пролоббировал вхождение в кабинет Чемберлена тех, кого сам Гитлер называл врагами Германии, — Черчилля и Идена. Галифакс настоял на объявлении гарантий Польше, ставших спусковым крючком войны. В мае 1940-го именно он уступил Черчиллю предложенное ему место премьера — уж, конечно, не для того, чтобы через три недели пытаться свергнуть.

Теория заговора высосана в «Тёмных временах» из пальца. А без неё лидерское превосходство Черчилля выглядит совсем не впечатляюще. Объявить бегство из Дюнкерка «великим манёвром, которым была выиграна война» — уже недостаточно. Авторы фильма показывают Черчилля великим стратегом, жертвующим пешкой. Он оставляет без помощи маленький гарнизон Кале, якобы для того, чтобы «выиграть время для Дюнкерка». Это утешительная британская патриотическая легенда — на деле для эвакуации Кале было всё подготовлено, всерьёз помочь соседям он никак не мог, но военный кабинет оставил солдат на гибель из соображений союзнической солидарности, чтобы не расстраивать французов.

Война Черчилля сводится в фильме к красивому чесанию языком. «Он мобилизовал английский язык» — говорят о нём враги в момент его финального триумфа. Уинстон и в самом деле был великим писателем и оратором, Нобелевская премия по литературе была им вполне заслужена. Но Вторая мировая была войной ораторов: отлично выступал по радио Рузвельт, магнетизировал толпы Гитлер, сводил с ума Геббельс, красочно трещал Муссолини, а Сталину удалось мобилизовать настроение русского народа всего тремя словами: «братья и сестры». Одной риторикой Черчилль при таких конкурентах войны бы не выиграл.

Подлинный талант британца был в том, что он умел выбирать себе хороших друзей. Он, по сути, стал вассалом Рузвельта, и не только ходил перед ним голым (с эксгибиционистскими наклонностями Уинстона это было как раз понятно), но и, что гораздо рискованней, сдавал ему все английские секреты. Узнав о нападении Гитлера на СССР, Черчилль пошёл на стремительное сближение со Сталиным, по сути, возродил союз эпохи Антанты, по мере сил старался обеспечивать проводку конвоев (хотя и не стеснялся интриговать против советских геополитических интересов), лично через полмира с риском для жизни полетел в Москву в 1942-м и встретился со Сталиным, не снимая лётного кителя.

Гений Черчилля был в том, что в мире, где солнце Британской империи закатывалось, а восходили светила двух сверхдержав, СССР и США, он сумел удачно прицепить британский вагон сначала к обеим, до победы над Германией, а затем к одному Вашингтону. Искусства ехать пассажиром сэру Уинстону было и впрямь не занимать. Но в «Тёмных временах» оно обозначено лишь приторно-фантастическим «опросом общественного мнения» в Лондонской подземке, которым занимается премьер — отсылка к референдуму о «Брекзите».

Самое уморительное в «Тёмных временах» то, что фильм сделан строго по лекалам тоталитарной пропаганды (единение мудрого вождя-пророка с народом поверх голов элит) — той самой, которую британцы так осуждают у других. Британское самолюбование достигает прямо-таки черчиллевской степени неприличия. В очередной раз стоит повторить правило: не слушай, что англичанин тебе советует, смотри на то, как он поступает сам.

Пустота хуже воровства

«Дюнкерк»

Великобритания, США, Франция, Нидерланды, 2017.

Режиссёр и сценарист Кристофер Нолан

1940 год. Англия ведёт войну с неведомым «врагом». Может быть, с Мордором, а может — с марсианами. Поскольку противник в фильме не обозначен, о том, кто у нас тут злодей, можно догадываться только по названиям военной техники: не пепелацы и назгулы, а «мессершмитты» и «хейнкели».

С помощью летательных аппаратов, а также беспорядочной винтовочной и пулемётной стрельбы «враг» загнал англичан в окружение. Хорошо, танки остановил на подходе к Дюнкерку не названный в картине Гитлер, но артиллерия-то у неприятеля должна была быть! Однако нет, за все два часа экранного времени на пляже не разрывается ни одного снаряда. Лишённый пушек «враг» сыплет с неба листовки, уведомляя подданных короны о том, что они окружены и прижаты к морю. Спасибо, Капитан Очевидность!

В волне накрывшего мировые экраны брэкзит-кинематографа, воспевающего вернувшую себе былое величие Британию и её истинные ценности, «Дюнкерк» займёт, конечно, достойное место. Лента явно не хуже историй про короля Артура, предводительствующего афробританцами, «чудо-женщину», отражающую газовые атаки на Лондон, или тайный орден посвящённых во главе с сэром Энтони Хопкинсом (они хранят секреты трансформеров и Стоунхенджа). В саге о том, как маленькие лодочки и прогулочные яхты спасли 300 тысяч британских и французских солдат от нацистского плена, есть тот привкус подлинности, которого прочей продукции этого жанра не хватает. Англичане до сих пор гордятся «чудом при Дюнкерке», командным духом, сплотившим нацию, а немногие дотянувшие до нашего времени суда-спасатели имеют право на гордый «дюнкеркский флаг».

Но фильму решительно не повезло с постановщиком. Не в том дело, что Крис Нолан плохой режиссёр. Напротив — он один из немногих живущих ныне истинных гениев кино, но вместе с тем — автор одной картины, одного образа, бесконечно варьирующегося от произведения к произведению. Нолан — это монументальные пустынные пейзажи, изредка нарушаемые одинокими фигурами, причудливо искривлённое пространство, дымка сна, иллюзии, параллельные реальности, тревожная музыка Ханса Циммера.

Когда речь идёт о путешествии по уровням сна, как в «Начале», или по измерениям космической относительности, как в «Интерстелларе», — режиссёр на своем месте. Но в «Дюнкерке» его приёмы выглядят абсурдно. Пустынные до горизонта песчаные дюны, на которых редкими недлинными цепочками стоят ожидающие спасения британские солдаты. Прилетающие сбросить пару бомб редкие «вражеские» бомбардировщики. Никаких артобстрелов.

Никакой брошенной техники, оружия, боеприпасов. Нет давки, суеты, пьянства, человеческой, бензиновой и лошадиной вони. Никаких руин. Разрушенный авиацией порт Дюнкерка нам вообще не показывают, а сам город предстаёт чистеньким и покинутым жителями — в реальности он был безжалостно разбомблен, а треть населения погибла при налёте.

Разумеется, в стерильном мире не может быть никакого Гитлера — он слишком бы бил в нос. Пустыня Нолана удивительно контрастирует с хаосом, показанным в другом фильме, посвящённом Дюнкерку, — «Искуплении» Джо Райта, который создал одну из самых длинных сцен без склейки в мировом кинематографе: тысячи статистов, сотни объектов — машины, лошади, карусели — движутся в каком-то зачумлённом танце.

В «Дюнкерке» же, напротив, главное — монтаж. Нам рассказывают три параллельные истории. История молодого солдата — труса и ловчилы, который просто хочет выжить среди смерти и звереющих сотоварищей. История отца, сына и юнги, которые на своём маленьком катерке выходят из Дувра, чтобы спасти погибающих. И, наконец, история трёх летчиков, вылетающих с английского аэродрома, чтобы защитить небо над героями первых двух историй от немецких бомбардировщиков.

Нолан увлекается новаторским, но, пожалуй, тяжеловатым для восприятия массового зрителя приёмом: истории сперва рассинхронизированы, мы видим одни и те же события несколько раз, в разных местах фильма и с разных точек зрения. Но постепенно события сходятся в одну точку. Почти все ключевые герои встречаются на «ковчеге спасения», которым становится лодочка отца и сына. Элегантный приём, несомненно, будут изучать в киношколах, но смотреть это скучновато.

Напряжённо следить за спасением молодого пройдохи, ничем ещё не заслужившего нашей симпатии, не получается. Эта новелла мечется от «Титаника», когда немецкая подводная лодка топит британский эсминец, к «Повелителю мух», когда озверелая солдатня выбирает, кого принести в жертву. Но по-настоящему никого не жалко. История ковчега, хоть и полна трогательных моментов, слишком дидактична и назидательна, её вытягивает лишь великолепная, как обычно, игра Марка Райлэнса. И лишь рассказ о лётчиках — ангелах-хранителях Англии — вызывает и восторг, и тревогу, и неподдельную радость с каждым сбитым вражеским самолётом, марки которых только и напоминают во всём фильме, с кем и за что шла эта война.

Фильм Криса Нолана вряд ли может быть плохим. Но «Дюнкерк» — картина невыразимо бедная: за красивыми сценами скрывается недостаток декораций, массовки, спецэффектов, исторических имён и фактов.

И проблема, думаю, не только в нолановской режиссёрской манере. Дело в том, что в условия задачи входило слишком много запретов. Нельзя называть врага — Германию — и вообще «разжигать» вражду с союзниками по НАТО. Нельзя показать британскую армию кончеными трусами. Тем более — рассуждать о том, почему фюрер приказал немецким танкам остановиться и дал англичанам спокойно эвакуироваться. Не было ли это попыткой Гитлера протянуть руку Британии для совместного похода на Россию?

Впрочем, и фюрер превратился в «того, кого нельзя называть». Получается изумительный акробатический трюк: «сними фильм о Второй мировой, ни разу не сказав „Гитлер“». Табу на показ разбомблённого, усеянного трупами жителей города, тонн брошенного «защитниками» оружия. И каждый из этих запретов вынимает что-то из кадра.

Американцы в подобном случае, несомненно, что-нибудь бы выдумали. Но Крис Нолан, британец с ясными холодными глазами, не таков. Там, где образуется пустота, он её и показывает.

44 оттенка мерзости

«Номер 44»

США, Великобритания, Чехия, Румыния, 2015.

Режиссёр Даниэль Эспиноса.

Сценарист Ричард Прайс[40]

Каждый раз, когда кажется, что подводная лодка, погружающаяся в поток мутной западной русофобии, достигла дна где-то в степях Украины, снизу неизменно стучат. На сей раз особенно настойчиво — целых 44 раза, да ещё и приговаривают: «Сиди, сам открою!» Криминальный триллер, снятый по роману некоего Тома Роба Смита, обязательно войдёт в рейтинг самого адского русофобского и антисоветского трэша в истории кинематографа.

Фильм «Номер 44» не спасут ни лихой сюжет, ни блистательные актеры — Гэри Олдман, Венсан Кассель, Чарльз Дэне. Все частности утопают в фантастически глупом и лживом содержании, представляющем сталинский Советский Союз как Мордор, а его жителей — как грязных, аморальных, трусливых и прямо-таки физически отвратительных орков. Эта цель и не скрывается: «Одним из главных героев романа является Советская Россия — чудовищная смесь ужаса и абсурда», — заявляет автор романа.

Опус Смита начинается с того, что во время голодомора «в Украине» (книга, кстати, издана именно в этой стране) на двух братьев-сирот нападают людоеды и похищают одного из них, чтобы скормить собственному сыну. Но тот умирает, не дождавшись человечины, и людоеды оставляют жертву на откорм… простите, усыновляют мальчика и дают ему типичные для центральной Украины имя с фамилией: Лев Демидов. Он вырастает и поступает на работу в МГБ. Здесь ему становится известно о загадочных убийствах детей, происходящих по всей стране. Параллельно начальство в качестве теста на лояльность требует от него отречься от жены Раисы, на что Лев не соглашается.

Демидова, разжаловав в простые милиционеры, отправляют в далёкий город Вольск западнее Урала, но и там он встречает схожую криминальную картину. Заинтересовав начальника местной милиции генерала Нестерова (его играет Олдман), Лев, вопреки МГБ, начинает искать маньяка. И добирается до своего брата Андрея, который убивает детей, чтобы… привлечь к себе внимание Льва и быть им убитым. За это блистательное расследование Демидов получает повышение и право создать службу по расследованию убийств в московской милиции.

Это, повторюсь, пересказ романа, а не фильма, где всё гораздо грязнее и абсурднее. Начиная с того, что маньяк носит фамилию Малевич (и, видимо, мучит своих жертв созерцанием «Чёрного квадрата»). Смит ухитряется не заметить в своей поделке смерти Сталина, хотя действие развивается в феврале-марте 1953 года. Во второй половине марта и далее у него действуют сотрудники МГБ, и он длинно рассуждает об их неравенстве с коллегами из МВД, то есть он не в курсе, что сразу же после смерти вождя оба ведомства были слиты в одно министерство во главе с Берией, и генералу МВД не было резона побаиваться капитана МГБ, тем более разжалованного, как утверждает автор. То есть факты Том Роб Смит знает не просто плохо — он вообще полный ноль.

Главная бредовая идея книги и фильма — приписываемая советскому начальству теория, что «каждого школьника учили: убийства, кражи, изнасилования являются признаками капиталистического общества, посему роль милиции была сведена до минимума». (Интересно, чем же тогда занимались Глеб Жеглов и Володя Шарапов?) Одинокий Лев Демидов хочет раскрыть серийное убийство, а начальство всех уровней пытается ему помешать, ибо в советском обществе, живущем по сталинской Конституции, серийных убийств нет и быть не может.

Напомню: в 1938–1939 годах по Свердловску прокатилась волна убийств детей. В результате работы усиленных патрулей милиции — той самой, чья роль была «сведена до минимума», был пойман на месте преступления 15-летний Владимир Винничевский, сознавшийся в восьми убийствах. Маньяк-тинейджер получил по заслугам, но наверняка был включён в статистику «расстрелянных Сталиным детей», украшающую последние страницы книги Смита… В 1945–1946 годах в Ленинграде орудовал ещё один серийный убийца Филипп Тюрин, которого милиционеры выловили после полутора лет работы. И никакая идеология, как и в случае с Ванчевским, им работать не запрещала.

Фильм Даниэля Эспиносы состоит из почерпнутых в книге и изобретённых в довесок лживых плевков в Россию и русских. Штурм рейхстага, поднимается знамя Победы. Фотограф требует от Демидова и его товарищей снять с рук десятки отнятых у немцев часов. Демонический гэбист Василий сначала расстреливает ни в чём не повинных людей во время задержания подозреваемого, а затем убивает коллегу прямо в кабинете и, несмотря на это, не только не отправлен в подвалы Лубянки, но и не смещён с должности. Милиция, у которой только что изнасилования были буржуазным пережитком, устраивает массовую облаву на гомосексуалистов, которых обнаруживаются сотни в одном не самом крупном советском городе. (Даже странно, что режиссёр не вытащил в кадр ещё каких-нибудь «тёлочек в балаклавах».) В Москве, по уверениям американских кинематографистов, есть загадочный «Центральный вокзал». А стукач-директор приманивает своих жертв-учительниц томом «Архипелага ГУЛАГ», опубликованного, напомню, в 1973 году.

Советская Россия предстаёт местом, где нет ни сочувствия, ни жалости, ни уважения, где отсутствует всякая юридическая процедура и царит примитивное брутальное насилие. В этом средоточии тьмы копошатся орки, каковыми в одинаковой степени оказываются и положительные, и отрицательные герои. Если выжечь подобную пустошь атомным огнём, большой беды, пожалуй, не будет — вот единственный вывод, который вынесет из сего действа западный зритель. Если этой гнилой клюкве и найдётся место в истории кинематографа, то лишь в качестве памятника отвратительному западному расизму, полностью уничтожающему любую объективность и справедливость по отношению к России. Даже в том неоднозначном и спорном обличье, каковым был сталинский СССР.

Ну и ещё одно удивительно: в распространении данной поделки участвуют украинские контрагенты. Вообще-то, из сюжета книги и фильма прямо вытекает, что подвергшиеся голодомору украинцы сходят с ума и начинают творить настолько запредельно чудовищные вещи, что даже московскому агенту госбезопасности морально оправдано их пристрелить. Точно ли в Киеве просчитали, какие выводы отсюда следуют?

Адвокат, разведчик, солдат, шпион…

«Шпионский мост»

США, Германия, 2015.

Режиссёр Стивен Спилберг.

Сценаристы: Мэтт Чарман, Итан Коэн, Джоэл Коэн

Плохих фильмов с Томом Хэнксом не бывает. Тем более если картина снята Стивеном Спилбергом по сценарию братьев Коэн. А в основе сюжета — увлекательнейшая история ушлого адвоката Джеймса Донована, сумевшего уберечь от казни «русского шпиона» Рудольфа Абеля, обменяв его затем на двух американцев, томящихся в застенках КГБ.

Спилберг, в последние годы превратившийся в глашатая администрации Обамы, ничего не снимает случайно. Чёрный хозяин Белого дома лично вручил режиссёру Президентскую медаль свободы. И, разумеется, «Шпионский мост» транслирует определённое политическое видение. Фильм сделан в русле набирающего популярность в Голливуде направления, которое можно назвать «ностальгией по холодной войне».

В великолепном дуэте Хэнкса-Донована и Райлэнса-Абеля именно второй актёр и герой оказывается ведущим. Абель предстаёт у Спилберга не столько шпионом, сколько этаким буддийским гуру ~ спокойным, благожелательным, готовым ко всему, заботливым, увлечённым искусством и музыкой. На глупые вопросы вроде «Почему вы не волнуетесь?» он отвечает неизменным: «А это поможет?». Даже странно — куда девалась обычная голливудская русофобия.

Хотя здесь уравнение решается просто: Вильям Генрихович Фишер, назвавшийся американским властям по имени умершего советского разведчика Рудольфом Абелем, родился в Англии в семье революционеров-эмигрантов из царской России и лишь взрослым прибыл в Советский Союз. Он, таким образом, и немец, и английский джентльмен, и советский шпион. Так что природный голливудский расизм в отношении русских ослаблен не случайно.

При этом Спилберг весьма иронично показывает примитивную злобу «средних американцев», готовых нарушать Конституцию, дабы приговорить русского шпиона к смерти, подчиняясь лишь страху и ненависти. В то время как Донован предстаёт настоящим рыцарем американской демократии, считающим, что США могут выиграть у коммунистов, только если будут в полной мере следовать принципам отцов-основателей.

Но вот какой анекдотичный парадокс. 32-летний приговор Абелю подаётся как победа гуманности (хотя понятно, что для лица пенсионного возраста он был равнозначен смертному) и беспристрастного правосудия. И тут же как чудовищное тоталитарное действо показан советский суд над лётчиком-шпионом Фрэнсисом Пауэрсом, молодым человеком, которого жестокие русские под аплодисменты всей советской страны приговаривают к десяти годам заключения. Гуманные 32 года — и жестокие 10. Такие вот двойные стандарты. Суд над Пауэрсом, кстати, проходит у Спилберга не в Доме Союзов, а в каком-то комично-абстрактном помещении.

В «Шпионском мосте» американцы, выручая Пауэрса, обеспокоены угрозой выдачи технических секретов. В реальности же советскую сторону больше интересовала политическая подоплёка. Требовалось, чтобы Пауэрс официально подтвердил факт ведения Вашингтоном грязной разведывательной игры против СССР с глубокими вторжениями в наше воздушное пространство. В целом Пауэрс сделал то, чего от него хотели в КГБ, и дал достаточно подробные показания о своей миссии, повторив их на суде. Что Спилберг всячески пытается заретушировать, обильно показывая выдуманные от начала и до конца «пытки в застенках Лубянки», мужественно переносимые американским лётчиком.

Антисоветского вранья в фильме вообще предостаточно. Чего стоят только заключительные титры, утверждающие, будто бы Советский Союз так никогда и не признал Абеля-Фишера своим агентом, встретив его очень неласково. Напротив, в СССР Абель был принят как герой и стал настоящим символом советского разведчика-нелегала.

6 декабря 1968 года на советском ТВ состоялась премьера «Мёртвого сезона», в сюжет которого вплетены мотивы биографий Абеля и другого нашего разведчика — Конона Молодого. Перед началом фильма к телезрителям обратился элегантный человек с неуловимым иностранным акцентом — подпись гласила: «Советский разведчик полковник Рудольф

Иванович Абель». В его речи звучало: «люди моей профессии», «мой коллега Рихард Зорге», «мои товарищи, о которых рассказывает эта картина». Мнимое «непризнание» Абеля в СССР полностью выдумано Голливудом.

Но, несмотря на систематические попытки американцев выглядеть лучше советских коллег, главная идея «Шпионского моста» — своеобразная дружба-вражда со взаимным уважением поверх границ и берлинских стен. Американцы явно считают, что времена «холодной войны» возвращаются, Россия усиливается, и с этим ничего не поделаешь, а значит, следует своевременно подстелить соломку.

Но такая дружба-вражда возможна лишь за счёт кого-то третьего, кого оба партнёра одинаково ненавидят. Этим «третьим» Спилберг и Коэны, как и ранее Гай Ричи («Агенты А. Н. К. Л.»), назначают… немцев. Восточный Берлин предстаёт в «Шпионском мосте» как настоящий Мордор. В фильме неоднократно подчёркивается, что немцы ведут собственную игру — жестокую и подлую, стараются подсидеть «старших братьев», и те не отвечают за их поступки. Партийные функционеры ГДР выглядят как перекрасившиеся гитлеровцы. Немецкие пограничники неотличимы от эсэсовцев. Берлинская стена с её пулемётными вышками кажется уже не плодом советского коммунизма, а следствием немецкого инстинкта: что бы ни строили — получается Аушвиц.

Спилберг, по сути, говорит: русским и американцам надо поддерживать друг друга, поскольку иначе возродится абсолютное зло — германский Рейх, о котором немцы не забывают ни на минуту. И вот там-то сосредоточено настоящее Мировое Зло — хладнокровная жестокость, пыточные камеры, садизм и антисемитизм.

Если вспомнить, что постсоветский вакуум и в самом деле резко усилил позиции Германии в мире, так что она стала фактически госпожой Европы, логика американцев понятна. Не исключено, в ближайшее время не только в голливудской, но и в вашингтонской дипломатии появятся новые нотки: всем прогрессивным человечеством сплотимся против возрождающегося германского империализма. Впрочем, нам-то что этому радоваться? Нас устроит любой союзник, безусловно принимающий наши национальные интересы. Главное, чтобы потом он не ударил нам в спину.

Королевский гамбит

«Жертвуя пешкой»

США, 2015.

Режиссёр Эдвард Цвик.

Сценарист Стивен Найт

1950–1970-е годы были золотым веком, точнее — тридцатилетием, в истории человечества, а Холодная война — лучшей из всех войн, когда сражались умы дипломатов, разведчиков и конструкторов, соревнование шло за то, кто первым будет в космосе, кто на Луне, кто кого обыграет в хоккей, а кто кого — в шахматы. Особенно богата была на зрелищные спортивные баталии Разрядка начала 1970-х, когда Брежнев и Никсон казались чуть ли не лучшими друзьями. Спортивное соревнование двух сверхдержав позволило им ограничиться подковерными тычками друг другу во Вьетнаме, и за все 1970-е СССР и США ни разу не оказывались на грани серьёзного конфликта.

Нашу ностальгию по той эпохе лучше всего выражает «Номер 17» — фильм о легенде советского хоккея Валерии Харламове. Фильм «Жертвуя пешкой», посвящённый не менее легендарному шахматисту Бобби Фишеру, является практически зеркальным отражением «Номера 17». Такая же история о парне, поднявшемся из безвестности к звёздам и «сделавшем» геополитических конкурентов державы в том, в чём они считались непобедимыми — Харламов победил американцев в хоккее, а Фишер русских в шахматы.

Атмосфера «Золотого тридцатилетия» передана в фильме с гурманской тщательностью — обстановка, музыка, кинохроника. Но, как правило, такую достоверность интерьера в голливудских фильмах сопровождает хроническое враньё в исторических фактах, особенно когда нужно вывернуть на русофобию.

«Жертвуя пешкой» — фильм, составляющий приятное исключение. Биография американского шахматного гения Роберта Фишера показана в нём с максимально возможной для кино точностью.

Впрочем, американского ли? Роберт Фишер не стал советским шахматистом, можно сказать, по чистой случайности. Его родители были европейскими евреями-коммунистами и познакомились в СССР, уехав в США лишь за 4 года до его рождения. Вырос Фишер на советской шахматной литературе и достижениях советской шахматной школы, а вот «арийские» шахматы немца Ласкера и русского Алехина (который и придумал этот термин, не предполагая, что он окажется строго табуированным) явно недолюбливал, считая их «переусложнёнными». Так что легендарная битва Спасский — Фишер была сражением двух социальных систем, ведшимся в рамках единой шахматной школы.

Создатели фильма удачно обыграли находки старых антисоветских фильмов о Рокки, где беспощадной «красной машине» противопоставлен простой американский паренёк. К услугам советских супергероев всё что угодно, а простому парню помогают случайные люди — помятый адвокат, священник и даже калифорнийская проститутка, но он всё-таки добивается успеха. Правда, на деле история паренька с района оказывается кашей из топора. За спиной адвоката, «обыкновенного патриота Америки, который хочет, чтобы Фишер выиграл у русских», явственно торчат уши правительства США. И неизвестно, откуда берутся то чёрный лимузин, то большие гонорары, то звонок госсекретаря Киссинджера. Очевидно, что как раз на Фишера работает Система, прикинувшаяся невидимой рукой рынка.

Напротив, советская система в известном смысле работает против Спасского. Борис Спасский выглядел как звезда рок-н-ролла отнюдь не потому что система давала ему всё. Он сам таков — фрондёр, джентльмен, любитель твидовых пиджаков, который вскоре после матча с Фишером женится на дочери белого генерала и уедет во Францию, а в двухтысячные будет подписывать обращения в защиту русских патриотов, преследуемых по 282 статье. Система куда в большей степени давит на него и провоцирует взбунтоваться, чем помогает.

Впрочем, и в плане распределения материальных благ авторы фильма откровенно лукавят. Это именно Фишер ещё до матча был миллионером, и именно ему были многим обязаны советские шахматисты: его скандальность и завышенные требования гонораров приносили выгоду всей шахматной элите. Спасский не случайно говорил: «Фишер — наш профсоюз».

Но сам образ сильных, богатых и стильных русских, рядом с которыми молодой американский шахматист кажется юным оборванцем, производит приятное впечатление. Мы отвыкли от того, что нас показывают сильными и богатыми, а не смешными оборванными уродцами.

Главная проблема советской системы в представлении авторов фильма о Фишере — не отсталость, а самоуверенная шаблонность, инерционность действий. На этом и строит свою игру Фишер, напрасно показанный параноиком, одержимым манией преследования. Фишер непрерывно публично атаковал советских шахматистов, обвинял их в нечестной игре, в договорных ничьих, требовал изменения правил под себя и особых привилегий. Он не стеснялся привносить в шахматы политику, выступая в риторике холодной войны. Политизация спорта — это то, чего больше всего боялось советское начальство, стремившееся выступать от имени общечеловечности.

И на атаки Фишера следовали непрерывные уступки. По сути, он сломал Спасского, не явившись на второй матч, что ярко показано в фильме. Спасский испугался, что все будут считать, что он сохранил шахматную корону не благодаря своему таланту, а просто потому, что Фишер вышел из игры. Согласившись на все малоадекватные формальные требования Фишера, он досрочно дал себя психологически победить.

Нетрудно заметить, что и в геополитике американцы ведут себя именно так: нарушают любые договорённости, делают вид, что правила для них не писаны. Мы идём им на уступки, чтобы понравиться и наладить взаимопонимание, а вместо этого получаем удар в незащищённое место. Матч Фишер — Спасский в этом смысле был прогнозом хода Холодной войны и предвестием поражения СССР, слишком старавшегося быть «за всё хорошее против всего плохого».

Сами отношения Фишера с американским империализмом были, впрочем, далеки от идиллии. Сперва он был, по сути, пешкой в Холодной войне. Несомненно, его использовали. И безумные антикоммунистические проповеди, которые он в фильме слушает по собственному почину, были, несомненно, частью мотивационной накачки на шахматную победу у «Советов». Однако обеспечив вырванные у СССР шахматные очки в гонке сверхдержав за престижем, Фишер оказался, по сути, никому не нужен. Его взгляды существенно меняются. Он становится яростным антиамериканистом и антиглобалистом, демонстративно играет матч со Спасским в попавшей под действие санкций Вашингтона Югославии и навсегда становится изгоем для США, резко нападает на американские интервенции, особенно в Югославии, евреев и «миф о Холокосте». Такой Фишер слишком неудобен для Голливуда, поэтому о его дальнейшей судьбе зрителю сообщают лишь титрами в конце. Впрочем, особо не врут. Только объявляют сумасшедшим.

Смотреть «Жертвуя пешкой» — невероятно увлекательно. И появление таких фильмов — хороший знак. Американцы явно соскучились по миру, где идёт соревнование двух сверхдержав, причём вторая держава не Китай. Им хочется, чтобы их напору противостояли упрямые, но в конечном счёте уступчивые Советы. Но сегодня США предстоит схлестнуться не с СССР, а с русскими, голодными, злыми, обиженными, ничего не забывшими и отнюдь не склонными покупать хорошее отношение уступками, не одержимыми желанием понравиться. И это будут уже совсем другие шахматы.

Человек из картона

Ничего кроме правды об Анджее Вайде

На 91-м году скончался знаменитый польский кинорежиссёр Анджей Вайда. Как говорили античные мудрецы, о покойных либо хорошо, либо ничего, кроме истины. Начну, пожалуй, с первого.

Пан Вайда не считал себя русофобом. Публично высказывался против сноса памятников советским солдатам, освобождавшим Польшу от гитлеровцев. Любил Достоевского и снял по его романам два фильма, «Бесы» и «Настасья», правда, неудачных. Достоевского он, заметим, считал поляком, чей шляхетский род выходит из-под Пинска. Но тут ошибался: Достоевские — ветвь рода боровских Ртищевых, перебравшегося в XV веке в Литву и сохранившего русскую идентичность до воссоединения Белоруссии с Российской империей…

Своих учеников и последователей Вайда учил быть к русским добрыми и, по примеру Адама Мицкевича, отличать их от «москалей». Тот сочинил поэтическое послание «Приятелям москалям и русским друзьям». Как отличать? Нет ничего проще: хороший «русский» приветствует идею «Польши от моря до моря», считает, что Украина — это Восточная Польша, и бесконечно кается перед поляками за исторические вины соотечественников. Ну, а москаль поступает наоборот.

«Галстук завязывать — вот всё, чему нам, полякам, удалось научить москалей», — резюмировал Вайда наши отношения. Не возьмусь спорить, но говорит это о незначительности польской культуры. Русские много и охотно учились. У немцев — математике. У голландцев — кораблестроению. У французов — военной тактике. У англичан — промышленности. Если у поляков, кроме галстука, научиться было нечему, то кто ж виноват. Да и галстук, впрочем, придумали хорваты…

Но мало ли на свете режиссёров с антирусскими настроениями? Тем более что в Польше русофобия всасывается ещё в утробе. Вайда — скажут — был великий кинорежиссёр! Я не ахти какой кинокритик, но как раз режиссёром Вайда, на мой взгляд, был довольно посредственным. Большая часть его славы, по моему мнению, основана не на таланте художника, в каковом качестве он скучноват, длинноват, преснопатетичен и невероятно холоден. Конёк Вайды — это умение находить для своих фильмов актуальный политический контекст, попадать в резонанс с общественными настроениями.

Годы жизни за железным занавесом создали особый формат «прокси-кино», особенно расцветшего в странах Варшавского договора. Местные умельцы в меру возможностей брали голливудские образцы. Те, кто покруче, как немцы в ГДР, создали жанр антивестерна про индейцев. Кто поплоше, вставляли в картины отдельные американские элементы.

Именно так сделан ставший у нас культовым «Пепел и алмаз», посвящённый бандеровской войне боевиков «Армии Крайовой» против коммунистов. Его главными персонажами были не партработники с партизанами, а джинсы, куртка и тёмные очки Збигнева Цибульского. Совершенно немыслимые и анахронистичные в послевоенной Польше, зато напоминавшие культового героя США, «бунтаря без причины» Джеймса Дина. Мачек Цибульского пьёт, соблазняет официанток, обаятельно улыбается и убивает присланных из Москвы начальников — то есть исполняет мечты большинства молодых поляков (да и части влюблённой в этот фильм советской интеллигенции).

Столь же безупречно «социальное попадание» дилогии «Человек из мрамора» и «Человек из железа». Первая лента — выражение польского умеренного либерализма 70-х, когда можно стало ругать сброшенного протестами гданьских докеров партийного вождя Гомулку. Зато «Человек из железа» — продукт массовой кампании по выводу Польши из советского блока, в которой кто только ни участвовал: рабочий вожак Валенса, папа римский, ЦРУ и Вайда со стопроцентно конъюнктурным (что не значит, конечно, плохим) фильмом, обречённым стать классикой, ибо он идеально соответствовал международному социальному запросу. Если бы на свете существовал афганский кинематограф, то автор хита о «мужественной борьбе моджахедов против советских оккупантов» снискал бы точно такую же славу.

Моё первое знакомство с творчеством Вайды оказалось не слишком удачным. В нашем окружении почти ни у кого не было видеомагнитофонов, поэтому я шёл в обычный советский кинотеатр. Так и попал однажды на двухчасового вымученного «Дантона». Фильм невероятно нудный, плюс полный политических намёков: неунывающий любимец парижан — это Польша, а холодный фанатик Робеспьер, казнивший былого соратника, но и сам уже обречённый, — СССР.

Не говоря о неисторичности трактовки образа Дантона — коррупционера, демагога, организатора массовых бессудных убийств, — это просто было нереально, до головной боли скучно. Не спасал и Депардье в главной роли. Его вчистую переигрывал Войцех Пшоняк, изображавший априори отрицательного Робеспьера.

Пожалуй, невыносимость «Дантона» предопределила мое предубеждение и к ранним, гораздо более сносным картинам Вайды. Но в целом я оставался к пану Анджею вполне безразличен, пока в 2004-м он не поставил своих «Бесов» на сцене московского «Современника».

Из весёлого, злого и страшного романа у польского мэтра получился довольно тягостный спектакль. Зато в конце всё сделалось понятно. Игравший Степана Трофимовича Верховенского артист Игорь Кваша с таким чувством читал евангельский эпизод об изгнании Христом бесов из гадаринского бесноватого, что не оставалось никаких сомнений: под стадом свиней, в которых вселились черти, Вайда подразумевает не нигилистическую интеллигенцию, как открытым текстом говорит Достоевский, а Россию и русских.

Идея не то чтобы новая. У восточноевропейских русофобов она очень популярна. Ещё в 80-е чешский писатель Милан Кундера высказался в том же духе: что коммунизм, тоталитаризм и прочее — естественный плод русской культуры. Чеху жёстко ответил Иосиф Бродский: все страшнейшие события и явления в русской истории XIX–XX веков — результат как раз западных влияний и заимствований. Именно на Западе были придуманы марксизм, атеизм, либерализм, воспалившиеся в России. А для русской культуры характерно сопротивление импортному злу. Памятником чему являются и «Бесы».

После того спектакля Вайда встал в моём сознании на полку заурядных польских русофобов. Тем более что вскоре он разразился «антимоскальской» лентой «Катынь», для которой даже у либеральных кинокритиков не нашлось доброго слова.

Политически и культурно канонизированный в Польше при жизни, Анджей Вайда умер, исполненный днями, оставив свой творческий расцвет далеко позади. Несомненно, что пока Польска не сгинела, его имя будет называться в одном ряду с Мицкевичем и Шопеном. Вопрос в том, как долго продлится это «пока». Смысловая фигура многих фильмов Вайды — обречённость героя на самоуничтожение. Польша сегодня слишком старательно поджигает Третью мировую, в которой её участь в любом случае — стать вымершей пустыней. А в пустыне никому не будет дела до кино.

Интербригада

«МакМафия»

Великобритания, 2018

Сериал «МакМафия» — это рассказ о том, как тяжело бывает, когда не хочешь быть русским, стараешься поскорее выруситься, но всё-таки приходится. Алекс Голдман (его исполняет недавний Андрей Болконский и возможный будущий Бонд — Джеймс Нортон), сын выдавленного из России олигарха, стыдится своего происхождения, точнее, обоих происхождений сразу — русского цивилизационного и еврейского этнического, старается быть настоящим джентльменом, не говорить на родном языке даже с отцом (который, в исполнении Алексея Серебрякова, напротив, тоскует по Родине несколько больше, чем человеку его положения прилично), не инвестировать в Россию и вообще забыть о существовании такой страны.

Но однажды кто-то запускает слух, что фонд Алекса не просто вкладывается, а нарушает санкции, а из-за русского прошлого его семьи верить самооправданиям молодого финансиста никто не хочет. Вскоре у него на глазах мафиози-гастарбайтеры из Средней Азии убивают прямо в Лондоне дядю — лысоватого человечка по имени Борис (все совпадения, разумеется, случайны). Так Алекса, шаг за шагом, засасывает трясина международных разборок «русской мафии», в коей русские, конечно, составляют незначительное меньшинство. Впрочем, вскоре он сам входит во вкус.

В начале сериал снят так, что напоминает с успехом прошедшего на «Би-Би-Си» «Ночного администратора»: те же стремительные перемещения между точками земного шара, шикарные отели и солнечные пляжи, торговля людьми, наркотиками, оружием. Но только в «МакМафии» не обнаруживается никаких рыцарей Её Величества, творящих высшую справедливость. Спецслужбы там играют только за жестокого русского мафиози Вадима (Мераб Нинидзе). Высокий чин ФСБ (отличный Кирилл Пирогов) шпионит за конкурентами своего брата из «Штаб-квартиры ФСБ в Москве», роль которой выполняет… здание нашего Министерства обороны на Фрунзенской набережной. В следующий раз, когда будем делать кино про црушный «Ленгли», непременно снимем в его роли Пентагон.

«МакМафия» превращается в «русскоязычноеврейский» вариант «Крёстного отца», походя согрешившего со всей «Бригадой». Молодой «дон», поначалу совсем не хотевший всей этой отвратительной мафиозной жизни, во имя семьи и мести входит в игру, а вскоре обнаруживается, что у него врождённый талант приказывать, решать проблемы, шантажировать, мстить и сеять страх. И вот перед нами уже молодой Майкл Корлеоне, только с гарвардским дипломом и тренирующийся держать удар в русской школе единоборств. Где он нашёл в Лондоне такую школу с российским флагом и гербом — хороший вопрос. Ещё более существенный вопрос — где сценаристы обнаружили у «русских», пусть и в самом условном смысле слова, сицилийские «семейные ценности», которые могут быть для Алекса мотивом радикально поменять свою жизнь.

Назвать «МакМафию» русофобским сериалом, несомненно, можно. Россия в нём представлена как безжалостное государство, спецслужбы которого теснейше сращены с мафией и контролируют наркотрафик. Если «русские» кого-то взяли на прицел, то непременно убьют. Дмитрий Годман, спрошенный, почему у него, несмотря на тюремное прошлое, нет татуировок, отвечает, что он — еврей (все русские, как нам ранее показали те же англичане в «Пороке на экспорт» Дэвида Кроненберга, татуированы куполами и крестами с ног до головы). Особенно отвратительно выглядит сцена, когда дочь мафиози Вадима, мило сыгранная Анной Левановой, читает в пражской часовне православную молитву «Богородица Дево, радуйся!», а в следующей сцене её отец лично не боится замарать руки убийством чешского полицейского.

Однако есть в этом фильме нечто, что отличает его от стандартной голливудской русофобии, англичане научились работать с этим вопросом более тонко. Русские в воображаемом мире этого сериала — аналог итальянцев у Копполы, ирландцев у Скорсезе или евреев в «Однажды в Америке» Серджио Леоне: стигматизированные изгои, маргиналы западного мира, по отношению к которым не стыдно проявлять расизм, предрассудки и подозрительность, вынужденные жить в полутени и возиться с грязными деньгами. Один из инвесторов прямо в лицо бросает Алексу, отказывая ему в деньгах: «Будь вы француз или испанец, можно было бы ограничиться опровержением и все бы поверили, но вы русский, и вам не поверит никто».

Однако положение изгоев вырабатывает у них ту исключительную жизнестойкость, которую совершенно утратили представители более благополучных народов, а у русских она скрывает ещё и естественный инстинкт власти. За всеми карикатурнорусофобскими сценами и риторикой невозможно не увидеть в Алексе (а он наполовину русский не только культурно, но и этнически) тот самый человеческий тип, которому веришь, что он смог создать в ледяной пустыне империю от Мурмана до Курил. Волей-неволей начинаешь ассоциировать молодого банкира-гангстера с другим «сильным русским» западных сериалов — президентом Петровым из «Карточного домика», столь же прагматичным, безжалостным и эффективным.

Да и вообще Россия на фоне иных показанных в сериале «миров» выглядит довольно достойно. Совершенно инфернален своей грязью и нищетой, где человеческая жизнь не стоит и рупии, Мумбай. С невероятным сарказмом подана «захваченная русскими», превратившаяся в роль прокси-соединения России и ЕС, изрядно замусоренная и опустившаяся Прага. Как настоящий Содом (в самом буквальном смысле слова) подан израильский Эйлат. Очень опасным местом выглядит Дубай. На этом фоне Москва воспринимается как пространство уютной зимы и сосредоточение почти абсолютной власти. В этом, конечно, основной мотив русской опасности, вот только с образом Империи Зла западные киношники раз за разом просчитываются: всем почему-то нравится Империя, она оказывается притягательна независимо от возведённой на неё клеветы.

Картонной русофобии для сегодняшних времён оказывается мало. И, наверное, именно поэтому перед нами второй за последние месяцы нашумевший сериал, где огромная часть диалогов ведётся на русском языке. В «Вавилон-Берлине» ОГПУ и троцкисты гонялись друг за другом по германской столице, нашпигованной русскими, в поисках русского золота, и даже финальный романс звучал по-нашему. В «Мак-Мафии» происходит, с лёгкими модификациями, в общем-то, то же самое.

Российские актёры получили возможность прославиться сразу на западных экранах, иной раз даже не будучи широко знамениты в России. Скажем, я поставил бы на большую карьеру Софьи Лебедевой, прекрасно сыгравшей Людмилу из Капотни, превратившейся из секс-рабыни в участницу и жертву больших политических игр.

Другие актрисы, играющие в «МакМафии», могли бы создать небольшой «Клуб дочерей». Жену беглого олигарха Дмитрия Годмана играет Мария Шукшина, её соперницу Машу — Мария Машкова, а невесту её сына Алекса Ребекку — Джульет Райлэнс, падчерица великого Марка Райлэнса.

Впрочем, Ребекка, самый, пожалуй, неприятный персонаж во всей этой истории. У всех персонажей сериала — алкоголиков, убийц, насильников, грабителей, наркоторговцев и предателей — есть хоть что-то человеческое. И только она представляет собой тип «идеальной англичанки»: непрерывно рассуждает о справедливом капитализме, честности, неприятии преступных денег и отмывания доходов.

Производит впечатление стукачки, своей лицемерной улыбкой похожей на Хиллари Клинтон. Она со своими добродетелями — образ Абсолютного Зла: капитализма, насосавшегося прежде чужой крови и использующего теперь апелляции к морали для закрепления своего места наверху. Сперва задаешься вопросом: чем вообще это существо могло привлечь Алекса? — но потом понимаешь, что с нею он чувствует себя настоящим лондонским джентльменом, совершенно отрёкшимся от русскости-мафиозности. Однако по мере развития его теневой карьеры она начнёт его тяготить.

Под стать Ребекке, впрочем, и её босс Сидни Блум, главный идеолог «справедливого капитализма», про которого мы ненароком узнаём, что он сделал состояние на разорении африканских портов.

Первый сезон сериала заканчивается полным торжеством Алекса над врагами и его союзом во имя «социально ответственной» наркоторговли с цивилизованными российскими элитами в исполнении Данилы Козловского. Увидим, что будет дальше. Пока очевидно одно: в своей русофобской истерии западные кинематографисты перешли ту парадоксальную черту, за которой ненависть становится притяжением. Учите русский!

ОБРАЗ ВРАГА

После дела Скрипаля даже слепой заметит, что западный официоз и СМИ разрешили себе безграничную русофобию. Ни дна, ни покрышки в ненависти к России, русским и лично Путину теперь попросту нет. Русские — абсолютный враг, нет такого преступления, такой гнусности, в которой нас неуместно было бы обвинить.

Кино и сериалы являются, разумеется, наиболее действенным средством воспитания русофобии. В их воображаемых мирах агенты Путина безоговорочно потеснили террористов, маньяков, инопланетян и любых других врагов. Ситуация порой запутывается так, что уже трудно понять, где кончается сериал и начинается реальность. Иногда создаётся впечатление, что те или иные сюжетные ходы в сериалах сочиняются исключительно для того, чтобы подготовить публику к тем или иным обвинениям в адрес России, которые вскоре прозвучат в реальности.

Многие, от пользователей соцсетей до официальных представителей российского МИДа, обратили внимание на то, что события «дела Скрипаля» напоминают сюжет 6-го сезона британского сериала «Ответный удар», посвящённого работе британского спецназа. Этот динамичный, полный экшена сериал показывает будни крутых парней из британской SIS, которые, разумеется, только тем и заняты, что спасают человечество.

И вот, незадолго до драмы в Солсбери, в «Ответном ударе» всплыл газ «Новичок». Его якобы изобрёл российский ученый Илья Зарин (игра слов: зарин — это один из сильнейших отравляющих газов, применявшийся не только воюющими государствами, но и террористами из секты «Аум Синрике»). На деле Зарин оказывается химиком из Чечни Камилем Марковым.

«Новичок» — это популярное на Западе секретное оружие, с тех пор как в начале 1990-х шумиху вокруг него поднял эмигрант Вил Мирзаянов, объявленный западной прессой и лидером российской демшизы Новодворской «отцом» таинственной химической формулы. Скорее всего, именно давно стоящая вокруг этого газа шумиха и привела его как в британский сценарий, так и в британскую дипломатию. Для голословного обвинения России британцы, по всей видимости, выбрали почти наугад то название газа, которое публика слышала в сериалах, читала о нём в прессе и ассоциирует с Россией. Примерно как если бы мы заявили, что уверены: Бориса Немцова застрелил известный британский разведчик Джеймс Бонд.

Однако развитие сюжета в «Ответном ударе» ничего общего с «российским следом» не имеет — Джейн Лоури, жена главного арабского преступника террориста Омара Идриси, вместе с чеченским химиком Марковым и белорусским мафиози планируют распылить «Новичок» в Минском аэропорту с помощью бомбы, которую взорвёт террористка-смертница. Вполне традиционный «антитеррористический» сюжет, в котором трудно найти что-то антироссийское.

Совсем другой градус русофобии в других британских и американских сериалах и широкоэкранных кинопроектах. Прямо-таки настоящей программой по обработке общественного мнения британцев выглядит, с учётом дела Скрипаля, сериал «МакМафия».

В центре этого яркого и, несомненно, удачного проекта, значительная часть времени которого идёт на русском языке, — разборки между «русскими» олигархами-мафиози, происходящие сперва в Лондоне, а затем в Москве и по всему миру.

Как абстрактное телешоу, «Крёстный отец» на новый лад, «МакМафия» — это увлекательное зрелище. А вот как пропагандистская накачка британского телезрителя сериал несёт вполне определённый пучок смыслов, удивительно предвосхищающих основные мотивы «дела Скрипаля»: ФСБ и русская мафия хозяйничают в Лондоне как у себя дома — убивают, шпионят, подставляют, и спасения от них нет, русские богачи несут Британии одни проблемы, их дети, даже безукоризненно выучившиеся в британских школах и старающиеся отречься от своей русскости, — всё равно личинки убийц и мафиози.

Поскольку в центре событий — наркотрафик, якобы контролируемый российскими спесцслужбами, то невозможно не отметить совпадение: аргентинский кокаиновый скандал с откровенной попыткой подставить Россию разразился через месяц после выхода сериала, так что невозможно отделаться от мысли, что вбросы художественных картинок и реальных информационных провокаций теснейше скоординированы между собой.

Если смотреть на «МакМафию» как на опережающую проекцию реальности, то в ней, возможно, удастся найти и ключ к «делу Скрипаля». Противникам Вадима удаётся всерьёз подставить его перед Кремлём, спровоцировав на явно преступные агрессивные действия на британской территории. Лишившись покровительства и вызвав гнев, Вадим становится лёгкой жертвой своих конкурентов внутри российской элиты, намеренных играть по более «продвинутым» правилам. Провокация на создание международной напряжённости как способ подставить внутреннего конкурента — не исключено, что в конечном счёте британское расследование остановится именно на этой версии инцидента со Скрипалём — вроде как и Россия виновата и, в то же время, прямой ссоры с Кремлем удастся избежать. Во всём будут виноваты «радикальные силы в России».

Аналогичную смысловую конфигурацию имеет ещё один популярный сериал, целый сезон которого посвящён формированию из России и русских образа врага. Речь о 7-м сезоне сериале «Родина», посвящённом похождениям страдающей биполярным расстройством сотрудницы ЦРУ Кэрри Мэттисон. Два сезона назад в центре сериала уже были русские шпионы, которые пытаются помешать црушникам предотвратить теракт с газом (опять газ!) в Берлине, и вот они снова тут как тут.

На сей раз русские разжигают гражданскую войну в США. Президент Уоррен, столкнувшаяся сразу после избрания с покушением и попыткой переворота со стороны американских правых — генерала Макклендона и журналиста Бретта О'Кифа (напоминающего недавнего советника Трампа Стивена Вэннона), ведёт жёсткие репрессии против спецслужб и всех заговорщиков. Генерала убивают в тюрьме. При штурме ФБР фермы, где под защитой американских антиглобалистов прячется О'Киф, гибнет несколько десятков человек. Страна на грани раскола.

И, разумеется, оказывается, что за всем стоит «обычный подозреваемый» — русские. «Русские используют все существующие расколы» — заявляет главный развед-гуру сериала Сол Беренсон. Группа отчитывающихся непосредственно перед Москвой агентов, во главе с неким Евгением, мстящим за мучительные для его семьи ельцинские 90-е, пытается вынудить либеральных и консервативных американцев убивать друг друга, используя те же методы («распятый мальчик»), как те, которые использовала в 2014 году в Славянске. Провоцируют бойню, пытаются повесить убийство генерала на президента и её администрацию. Разумные русские шпионы старой формации пытаются провокации противостоять, но «новички» с ними жестоко расправляются.

Конечно, зря американцы совсем не помнят, что наряду с внутренней аудиторией их сериальных поделок есть и внешняя, в том числе и в России. Потому что, прослушав ламентации о том, что «фейки про распятого мальчика в Славянске нужны были Кремлю для того, чтобы настроить общественное мнение в пользу вторжения в Украину», убеждаешься в эренбурговском: «Теперь мы поняли, что они не люди». Для каждого, кто помнит те события, наступает состояние, когда к американцам трудно испытывать что-то кроме ненависти, возмущения запредельным цинизмом.

Российское общественное мнение не было никакой необходимости «настраивать в пользу вторжения» фейковыми историями про «распятого мальчика», поскольку к тому моменту мы уже пережили ужас Одессы, где 2 мая 2014 только по официальным данным было сожжено заживо 46 человек. Мы пережили ужас бомбардировки авиацией ВСУ Луганска 2 июня, когда интернет был полон чудовищными в своей подлинности фотографиями женщины-министра с оторванными ногами. И в июле 2014, когда произошла действительно странная история с «распятым мальчиком», российская власть меньше всего нуждалась в том, чтобы кого-то убеждать оказать поддержку «вторжению на Украину». Напротив, она всячески защищалась от упрёков за то, что такого вторжения не происходит. Скорее, можно было предположить, что афера с «распятием» и его последующим разоблачением преследовала задачу подорвать доверие к достоверной информации о преступлениях украинских карателей.

Заканчивается сезон и вовсе нелепой стыдобой. Американцы сперва пытаются захватить ценного свидетеля устроив стрельбу в Сергиевом-Посаде, а когда это не удается, — провоцируют войну между СВР и ГРУ прямо в центре Москвы, которую развязал российский генерал, шантажируемый деньгами на иностранных счетах. Роль Москвы выполняет Будапешт и выглядит это всё нелепо и постыдно.

На фоне разнузданной русофобии «Родины», право же, безобидно и старомодно выглядят «Секретные материалы», где в очередном сезоне Малдеру и Скалли приходится убегать от российской «ЧВК», которая теперь, с благословения Белого Дома (прямая антитрамповская пропаганда), хозяйничает в Вашингтоне и ей вынуждено подчиняться даже ФБР. Удивление вызывают, скорее, случаи, когда русофобия по тем или иным причинам исчезает из сериалов, где она цвела ещё недавно. Марвеловский сериал о спецслужбе супергероев «Агенты Щ. И. Т.» весь прошлый 4-й сезон буквально разрывали проделки русского олигарха Антона Иванова, который плавал на подводной лодке между балтийскими нефтяными платформами и глушил водку из химических колб. И вдруг, за весь 5-й сезон, ни единого упоминания о России вообще, как будто и нет на свете такой страны. Впрочем, может быть, «марвелы» просто приберегли какую-нибудь особенно изысканную русофобскую трель на конец сезона[41].

Сериалы, однако, имеют на нашу публику лишь ограниченное воздействие, число тех, кто скачивает и смотрит западные телешоу, отягощённые рекламой «Казино „Три топора“», идёт максимум на тысячи, если речь не об «Игре престолов». Доходов производителям эти сериалы на нашей территории не приносят, так что нельзя сказать, что мы оплачиваем русофобскую пропаганду из своего кармана.

Совершенно иначе обстоит дело с фильмами, выходящими в широкий прокат. Их зрительская аудитория исчисляется миллионами, они собирают сотни миллионов рублей. И хотя половина сборов уходит киносетям, все равно было бы неприятно осознавать, что миллионы наших сограждан откушали русофобских вкусностей за свои же деньги.

А именно такая ситуация нам предстоит в мае, когда на широкие российские экраны обещает выйти «Красный воробей» с Дженнифер Лоуренс. По разнузданной русофобии, ненависти к России, откровенной пропаганде против нашей страны, наших спецслужб и лично президента эта киноподелка не имеет равных. Предыдущий грязный образец того же жанра, «Ребёнок 44», запрещённый у нас в 2015 году, имел хотя бы то извинение, что он посвящён сталинской эпохе.

«Красный воробей» представляет собой ремейк голливудской поделки времён Холодной войны «Секретное оружие» (1985), посвящённой секс-школе КГБ. Однако в «Воробье» действие перенесено в наши дни. Нет никакого сомнения, что предметом ненависти является именно путинская Россия, а президент, который лично контролирует по сценарию кровавые преступные операции, приписываемые в фильме нашим спецслужбам, приветствует пытки и жестокое унижение людей, организует убийства — это Путин.

Россия в этом фильме ставит своей целью захватить мировое господство вместо деградировавшего и раздираемого расовыми противоречиями Запада, а особой симпатией пользуется «пятая колонна», откровенно работающая на Запад внутри российских спецслужб и государства. Собственно, фильм и посвящен тому, как благородные цереушники вместе с обольстительной бывшей балериной, превращённой жестокостями русской разведки в шпионку, спасают американского «крота» внутри российских спецслужб.

Возникает закономерный вопрос к нашему Минкульту: в самом ли деле мы готовы выпустить в широкий прокат разнузданно-русофобский фильм, где открыто заявляется, что президент России курирует политические убийства за границей? В своем ли уме те, кто выдавал этой пакости (которую, кстати, и кинокритики, и массовый зритель на Западе встретили с отменным холодом) прокатное удостоверение в России?

По факту современный западный кинематограф превратился в работающий на полную мощность пропагандистский рупор. И основная часть этой пропаганды вот уже пятый год нацелена против России. Россия как зло становится настоящей универсалией современных западных киновселенных. И в этих условиях очень важно, чтобы нашего зрителя не потчевали тем же ядом. Снижение зависимости от киноимпорта оказывается сегодня для нас вопросом не только экономической и культурной независимости, но и национальной безопасности.

Часть VII. Гудбай, Америка!

Прощание с Капитаном Америкой

«Мстители: Эра Альтрона»

США, 2015.

Режиссёр и сценарист Джосс Уидон

Фильм «Мстители: Эра Альтрона» был самой ожидаемой киноновинкой этого года: отодвинув даже «Терминатора» и «Звёздные войны», не говоря уж о прочем, он теперь уверенно рвётся на самую вершину таблицы кассовых сборов. Без преувеличения можно сказать, что «Мстителей» посмотрят почти все, кто регулярно ходит в кино и не брезгует голливудскими блокбастерами.

Для остальных поясним: речь идёт об экранизации американского национального эпоса. У греков была «Илиада», у французов «Песнь о Роланде», у нас былины, у американцев — комиксы фирмы «Марвел» про команду супергероев по главе с «Капитаном Америкой», воплощающим в себе идеальные американские ценности. Несмотря на кажущуюся европейцу несерьёзность жанра, перед нами квинтэссенция американского национального самосознания.

Строго говоря, тамошний мальчишка растёт с убеждением, что Америка первенствует в мире не потому, что у неё есть ядерные ракеты, авианосцы, доллары и демократия, а потому, что в ней живут Супермен, Бэтмен и герои рисованной вселенной фирмы «Марвел» — Человек-паук, Капитан Америка, Железный Человек, Тор, Халк, Люди X. Причём если герои кампании DCComics Супермен и Бэтмен сравнительно аполитичны, то фирменный конёк «Марвел» — политизированные истории, отражавшие реалии Второй мировой, затем холодной войны, внутриполитические конфликты в США.

Политанализ, основанный на комиксах, право же, сработает надёжнее, чем попытки анализировать речи Обамы или даже самой Джен Псаки. Поэтому если вы хотите узнать, что загружено в мозги простых американцев, то читайте комиксы «Марвел» и следите за фильмами по ним. Тем более что сагу о команде «Мстителей», берегущих мир от всевозможного зла, начиная от фашистской организации «Гидра» и заканчивая инопланетянами, экранизирует сам Джосс Уидон — самый одарённый режиссёр и сценарист в жанре кинофантастики.

Не случайно первые «Мстители» уступили по сборам только «Титанику» и «Аватару».

Я ожидал новых «Мстителей» с тем большим интересом, что в вышедшем всего год назад фильме той же саги «Первый мститель. Другая война» содержалась чрезвычайно острая критика идеи американского гегемонизма. Организация «Щит», пытавшаяся контролировать планету и не допускать никаких отклонений от единственно-правильного пути, оказалась сверху донизу нашпигована криптофашистами из «Гидры». Построенные «Щитом» орбитальные станции, которые должны были уничтожать несогласных, удалось лишь в последний момент уничтожить силами отважного Капитана Америки, но ценой этого был крах всей системы глобального контроля. Появилась вероятность, что мир останется впервые предоставлен самому себе, и даже прозвучало робкое предположение, что это будет правильно.

Мысль, что глобальный контроль США несёт миру одно зло, была свежа и из уст Капитана Америки особенно уместна. Признаться, я надеялся, что «Мстители: Эра Альтрона» продолжат эту линию. Но, увы, вместо серьёзной переоценки самих основ глобальной гегемонии голливудские сценаристы пошли по линии «исправления отдельных отступлений от вашингтоновско-линкольновских норм демократического руководства».

Прошу прощения за «спойлер», но основные линии столь же известны по комиксам, как и, к примеру, сюжет «Анны Карениной». В саге появляются новые герои близнецы Пьетро и Ванда Максимофф — жители страны Соковия, визуально очень похожей на Сербию, но по сути это, конечно, нечто среднее между Россией («совком») и Украиной. Близнецы пережили американские бомбардировки, когда их родителей убили снаряды фирмы оружейного магната Тони Старка (более известного как Железный Человек). Ненависть жителей Соковии к орудиям американской гегемонии показана очень ярко, а глубоко порядочный Капитан Америка признаёт, что у близнецов есть все основания ненавидеть американцев и Старка.

Близнецы вступают в союз с чудовищным искусственным интеллектом Альтроном, созданием всё того же Старка — олицетворения американского военно-промышленного комплекса, который упорно хочет соорудить «мир без войн» с тотальным контролем. Однако вскоре они понимают, что Альтрон стремится не просто отомстить Старку, а уничтожить весь мир, и тогда они переходят на сторону «Мстителей», причём Пьетро гибнет в бою — единственный из героев. В финальной битве Капитан Америка строго-настрого велит эвакуировать всех жителей Соковии и заявляет, что впредь никаких жертв среди гражданских, однако в ходе эвакуации начинается мясорубка с созданными Альтроном роботами. Жители выживают только потому, что бывший директор «Щита» Ник Фьюри подогнал летающий авианосец.

Добро, как всегда, победило созданное им же самим Зло. Старку не то что не отрубили голову (никто не дал ему даже в физиономию, и он ещё проявит себя) — жертвой его коррумпированности и стремления к глобальному порядку вскоре станет сам Капитан Америка. Люди с русскими фамилиями осознали, что, бунтуя против американского порядка, они становятся на сторону Ещё Большего Зла, созданного самими же американцами в лице ненавистного им Старка. А потому лицам с русскими фамилиями следует присоединиться к американцам, принести себя в жертву, а затем следовать по пути «чёрной вдовы» Наташи Романофф («я — бывшая русская»): платить, каяться и оплакивать своё ужасное прошлое агента КГБ.

За всё это гражданских Соковии обещано в следующий раз вовремя эвакуировать на авианосцах — слово Капитана Америки. Его слово, кстати, недорого стоит, так как он в следующем фильме не подчинится приказам правительства США и его едва не убьют. Ну, красавец ведь авианосец!? Красавец же! И добро пожаловать в штат Нью-Йорк на новую базу «Щита», занятую восстановлением системы контроля.

В последние два года американцы столкнулись с действительно серьёзным кризисом своей глобальной гегемонии — после того как удалось непонятно зачем сковырнуть Каддафи, их преследовали одни неудачи: пришлось отказаться от интервенции в Сирию, глобальный кризис вызвала выходка на Украине, вышел из-под контроля «Альтрон» ИГИЛ, даже саудовская интервенция в Йемен провалилась. Впору задуматься.

Но огонёк сомнений в уместности Глобального Порядка, синхронно вспыхнувший во многих голливудских проектах прошлого года (4-й сезон «Родины», 3-й сезон «Карточного домика», «Робокоп», «Первый мститель»), вспыхнул и погас. Коллективное американское бессознательное пришло к выводу, что миру без навязчивой опеки и гуманитарных бомбардировок точно не обойтись. Снято это всё отлично, но как-то устало, примерно так звучит речь человека, который устал врать всем, включая самого себя. Не случайно, пожалуй, что самым живым, искренним и даже, пожалуй, симпатичным персонажем во всей истории оказывается мизантропический искусственный интеллект Альтрон, додумавшийся сделать из Соковии метеорит, который «обновит жизнь на земле», — нет ли тут намёка на Украину, которая толкает мир к глобальному кризису?

Так или иначе, следует ожидать, что высокоточные ракеты «Старк Индастриз» ещё воткнутся в донецкие дома, а Капитан Америка будет грустно сопереживать жертвам.

Американцы создали действительно сильный национальный миф, в котором глобальное господство США обосновывается тем, что американские супергерои защищают мир от чудовищных глобальных угроз. Уязвимое место у этой конструкции только одно: в реальном мире для человечества нет ни одной более значимой глобальной угрозы, чем США. Нет ни одного аватара зла, которое, как Альтрон или ИГИЛ, не было бы делом рук самих же США.

Американские супергерои не могут спасти человечество от Мирового Зла. Потому что единственное действительно Мировое Зло в нашей реальности — это Америка. Не будет же Америка спасать мир от самой себя?

Леди Макбет Вашингтонского Обкома

«Карточный домик»

(3-й сезон)

США, 2015.

Создатель: Бо Уиллман

Сериал «Карточный домик» превратился в самую, пожалуй, ожидаемую киносагу сезона. История восхождения целеустремлённых негодяев Фрэнка и Клэр Андервудов от работы в Конгрессе через вицепрезидентство к положению хозяев Белого дома — захватывает. Головокружительные политические интриги, потоки компромата и лжи, стремительные смены тактических союзников, готовность переступать через людей, уничтожать их, убивать.

Убивает Андервуд и через посредников, и даже собственными руками. Перед нами законченный кровавый негодяй, одержимый жаждой власти. Тиран, который использует любые дыры в американской конституционной системе, чтобы увеличивать свою власть. Однако сериальный взгляд на мир его глазами невольно вынуждает ему сочувствовать и желать снова выпутаться, хотя бы для того, чтобы эта история продолжилась.

В «Карточном домике» много шекспировских страстей. Андервуд напоминает Ричарда III, в его жене Клэр определённо есть черты Леди Макбет. Но постепенно вторгается американский политический миф, созданный Робертом Пенном Уорреном во «Всей королевской рати». Андервуд на посту президента (осторожно, дальше начинаются спойлеры, которые, вероятно, могут уменьшить вашу радость от просмотра сериала) всё больше напоминает напористого социального демагога Вилли Старка, который с трудом может разобрать, делает ли он те или иные вещи для народа или ради собственной власти.

Там, где появляются начальные мотивы «Всей королевской рати», светит и принципиально иной конец: не публичное политическое уничтожение и развенчание, которое ждёт шекспировских героев, а коварно подстроенное убийство, финал без катарсиса. Поэтому не исключено, что Фрэнк Андервуд так и умрёт с маской удивления на лице (надо же, очередная комбинация сорвалась), а его жертвы так и не получат публичного отмщения. Не похоже, что Андервуд получит воздаяние, хотя с каждой серией он совершает всё больше фатальных ошибок.

В мире «Карточного домика» оказывается, что главные дела в мире по-прежнему решаются между США и Россией. Андервуд встречает противника, по меньшей мере, равного — президента России Петрова: внешность и характер нордические, безжалостный, не пренебрегающий никакими средствами, лишь бы упрочить величие и престиж России. Он готов на любой реальный торг, но не потерпит ни малейшего символического унижения своей страны. Он бросает хлёсткие фразы: «Я русский, а русские своих не бросают» — и умеет добиваться своего.

По сравнению с ним манипулятор и лицемер Андервуд порой кажется дешёвым клоуном и туповатым фермером.

Эти два прагматика в общем-то друг другу нравятся и быстро бы договорились, если бы не выяснилось, что сегодняшние США — это не демократия, строящаяся на принципах локковского рационализма и джемсовского прагматизма, а фундаменталистское государство, которое по идеологизированности своей политики даст сто очков вперёд даже фанатикам из ИГИЛ. Причём основа этого фанатизма — уже не протестантский мессианизм, даже не абстрактные права человека, а феминизм и гей-фундаментализм.

Важные соглашения, от которых зависит международный мир, могут быть свёрнуты американским гей-активистом Кэрриганом, который решил нарушить наш закон о гей-пропаганде прямо в центре Москвы и был демонстративно заключён на долгий срок (деталь, конечно, нереалистичная). Опасаясь потерять лицо, Кэрриган предпочитает покончить с собой, лишь бы не высказать при освобождении хотя бы формального уважения к русским гомофобам и их законам. Сложнейшая сбалансированная сделка оказывается сорвана истерикой одного гей-активиста — расклад, от которого схватится за голову Генри Киссинджер и любой сторонник внешнеполитического реализма.

Этот идеологизированный ЛГБТ-фанатизм был бы полбеды, если б не суммировался с истерическими выходками переживающей климакс первой леди. Клэр стремится определять внешнюю политику, она объявляет персональную вендетту Петрову, выступает архитектором антироссийской дипломатической коалиции, публичными оскорблениями в лицо сводит на нет все дипломатические усилия Фрэнка. Она поддаётся на элементарную провокацию, которая стоит жизни американскому военнослужащему и даёт все козыри в руки Петрова. В конце сезона российский президент полностью одерживает победу над американским, да и к тому же добивается ухода Клэр из ООН.

И здесь мы, пожалуй, добираемся до главного политического нерва этой части сериала. В нём даётся весьма саркастическая критика феминизированной политики. Вдруг принимать решения устремляется слишком много женщин: с постоянными истериками требует себе фактически роли сопрезидента Клэр, против Андервуда в рядах Демократической партии выступают опять же женщины — прокурор Данбар и конгрессмен Шарп.

Эти женщины оживлённо дебатируют о сексизме, гендерном равенстве, так что понимаешь: феминистская революция в США происходит не только в социальном, но и в политическом поле. Женщины перестают играть в политику по мужским правилам и привносят в неё атмосферу девичника.

«Карточный домик» безжалостно показывает ничтожество этой феминизированной модели политики. По итогам сезона проигрывают все женщины, вовлечённые в сюжет. Но главное поражение терпит Клэр. Её великолепные способности и амбиции, двигавшие Фрэнка наверх, в Белый дом, разом становятся источником безудержных разрушений, когда она сосредоточивается на себе и своём равенстве, стремится быть не рядом с президентом, а второй половиной президента.

Здесь невозможно не увидеть актуального политического послания, которое считает любой заинтересованный зритель этого сериала, включая и главного — Барака Обаму. Властная и популярная женщина, супруга президента-демократа, стремящаяся определять внешнюю политику, ненавидящая президента России. Сомнений быть не может — это Хиллари Клинтон. Кандидат № 1 в Демократической партии, невероятно популярная и амбициозная, ещё недавно казавшаяся обречённой въехать в Белый дом на выборах-2016.

С президентом Клинтон Америка рискует окончательно превратиться в феминистский халифат, причём стремящийся распространить своё влияние в том числе и на Россию (демонстративная встреча четы Клинтонов с «Пусси Райот» и заявления, что «России нужен не Крым, а такие, как вы», обозначает это вполне ясно). Не менее характерно то, что Феминистская империя отстраивает себе для контраста брутального антипода.

Забавная постмодернистская деталь, вряд ли возникшая случайно: «Исламское государство» стало известно западной аудитории как ISIS, то есть Изида, женское языческое божество Древнего Египта. Странное название для борцов с идолопоклонством, не так ли?

«Карточный домик» всеми доступными ему художественными средствами даёт понять: приход Клинтон в Белый дом станет катастрофой. Это будет амбициозная, конфликтная, зависящая от капризов, завязанная на феминистский и ЛГБТ-фундаментализм политика, подчинённая доктринёрству и преувеличенному мнению о собственных возможностях.

Похоже, что к такому же мнению приходят и сами американцы. Над Хиллари сгустились тучи «почтового скандала»: она вела деловую переписку в качестве госсекретаря с личного незащищённого е-мейла. Казалось бы, мелочь, но за этой мелочью — безответственный стиль поведения, который может обойтись стране очень дорого. Не исключено, что «мэйлгейт» утянет президентские шансы госпожи Клинтон на дно.

Но «Карточный домик» оставляет возможность двойного прочтения. То, что представляется верхом неадекватности и истерики людям, не выросшим в атмосфере криков о «сексизме» и не верующим, как в скрижаль завета, в гей-брак, может быть воспринято вполне естественным и правильным людьми, находящимися внутри этой смысловой системы. Истеричное гендерное самоутверждение Клэр Андервуд может показаться такому зрителю честностью, порядочностью и смелостью на фоне её лживого и тиранического мужа, чей деспотизм по мере возрастания нагрузок тоже возрастает.

Там, где мы видим предостережение, феминизированный американец вполне может увидеть поддержку. А потому исход кинематографической и реальной борьбы за Белый дом остаётся непредсказуемым. Следить за этим увлекательно. Главное, чтобы предвыборная осень в Америке не закончилась ядерной зимой.

Послесловие 2018 года. Не удивительно, что избрание Дональда Трампа, по сути, сдуло «Карточный домик». Политическая реальность сегодняшней Америки слишком сильно разошлась с воображаемым миром сериала, да и, к тому же, стала гораздо интересней и динамичней кино. «Домик» начал выдыхаться. Но было бы странно, если бы столь скандальный проект легко и без скандала закончился. Обвинения в гомосексуальной педофилии, да ещё и в расизме в адрес Кевина Спейси, затянутого в водоворот «Байнштейнгейта», принесли «Домику» насильственную смерть.

И это, конечно, не просто гибель телепроекта. Это своего рода кара. Сами того не желая, создатели «Карточного домика» приложили руку к глобальной политической революции, связанной с подъёмом правых популистских сил, и даже способствовали приходу к власти Трампа. Они продемонстрировали весь смрад вашингтонского политического болота, так что на этом фоне трамповский лозунг «Осушим болото!» прозвучал как нельзя более актуально. К тому же Андервуды были представителями Демократической партии, что волей-неволей играло на руку республиканцам. Но в новом мире обострённой борьбы трампистов и антитрампистов, где идёт истерическая охота на русских агентов влияния, социальной критике «Домика», конечно, места нет.

Реквием по американской мечте

«Игра на понижение»

США, 2015.

Режиссёр Адам Маккей.

Сценаристы: Чарльз Рэндольф, Адам Маккей

Пустые картонные дома, которые развалятся ровно к тому сроку когда должна закончиться выплата ипотеки. Грязь и мусор. Старые газеты и нераспечатанные письма. Испуганный бедняк-мигрант, который арендует квартиру в доме, платёж за который просрочен, и боится остаться без жилья. Стриптизёрша, у которой в ипотеке пять домов, на которых она рассчитывает заработать, не понимая, что после окончания льготного периода выплаты превысят всё, что она навертит ягодицами…

Так выглядит в «Игре на понижение» тот самый Майами, который нашим патриотам заграницы кажется воплощенным земным раем. И все эти нищета, страх и криминал волшебным образом преобразуются в фундамент миллиардных состояний в нью-йоркских банках и инвестиционных фондах.

Такой Америки вы ещё не видели. Старшее поколение помнит, конечно, репортажи советских разоблачителей, такие как «Человек с Пятой Авеню» Генриха Боровика. Но все были уверены, что это — кино о неудачниках, которых репортерам из коммунистического завтра приходится разыскивать днём с огнём на помойках и в психбольницах, а большинство американцев устремлено в светлое капиталистическое завтра.

И вдруг мы видим голливудское кино о тресте, который лопнул, причём Ассоциация кинопродюсеров называет его лучшим фильмом, а на «Оскаре» лента премирована за лучший адаптированный сценарий.

«Игра на понижение» радикально отличается от «Уолл-стрита-2» Оливера Стоуна своей технологичностью. Если там — эпически-детективная история про афериста Гордона Гекко, то здесь — детальный, по месяцам и дням разбор механизма возникновения ипотечного кризиса в США в 2007 году, с которого начался обвал мировой экономики, не преодолённый и по сей день (а у нас — так и усугубившийся). Вы слышите множество специальных финансовых и биржевых терминов, за значениями которых хочется слазить в «Википедию»: «шорт», «своп», «CDO», но Адам Маккей позаботился о том, чтобы вы хотя бы в общих чертах всё поняли. Особенно убедителен рассказ знаменитого повара о том, как «протухшие» бумаги прячут в новом финансовом продукте — на примере тунца второй свежести которого продают… в виде супа.

Необычным ходом является и то, что три группы героев фильма никогда не встречаются. Их объединяет лишь то, что они решились сыграть против рынка ипотечных облигаций и уверенно поставили крупные суммы на его падение. Чудаковатый инвестиционный гений Майкл Бьюрри математически рассчитывает, что крах ипотечного пузыря неизбежен. Пафосный правдоискатель Марк Баум узнаёт о предстоящем крахе из откровений Джареда Веннета, работающего в одном из банков. Два юных авантюриста из «гаражного фонда», опекаемые брокером-дауншифтером Беном Рикертом (Брэд Питт), узнают о предстоящем крахе из проспектов Веннета и тоже решают немного поживиться.

На пути героев к большим деньгам стоит корпоративный сговор крупнейших банков и рейтинговых агентств (об их роли, о которой рассказывает подслеповатая старушка, особенно интересно послушать, с учётом того, что эти агентства играют большую роль в атаках на экономику России). Никто из больших игроков не хочет, разумеется, чтобы пузырь лопнул. Герои безуспешно пытаются подтолкнуть падение, обнародовав информацию о нём в прессе, но дело идет очень туго, и им порой кажется, что они проиграли — воротилы Уолл-стрит сильнее.

Но в итоге обвал становится явным, и все игравшие против рынка получают свои миллионы и миллиард. На фоне обвала американской экономики, безработицы 8 миллионов человек и выселения из двух миллионов домов. Американская мечта обернулась крахом. И воспевать тех, кто нажился на этом крахе, — идея, кажущаяся странной. Но создатели «Игры на понижение» предлагают такую мораль: эти люди смотрели правде и законам рынка в глаза, не пытались жульничать и обманывать инвесторов и были за это вознаграждены.

В чём же суть того ипотечного пузыря, который изрядно подтопил и экономическую гегемонию США, и мировую экономику в целом? В 1990-е и 2000-е годы в Америке, чей капитализм восторжествовал над социализмом и СССР, неуклонно росло ощущение безграничности экономических возможностей. Трать-

Покупай-Потребляй — и Рынок на следующем шаге всё тебе компенсирует. При этом зарплаты американцев не растут вот уже несколько десятилетий, так что единственным способом поддерживать потребительский бум стали кредиты.

Каково базовое потребительское желание любого человека? Это свой дом. А с домами в США всё не так уж и гладко. Во-первых, лишь немногим более 60 % американцев являются домовладельцами (советская власть, как бы её ни проклинали за многое другое, оставила России посмертный подарок в виде 80 с лишним процентов домовладельцев). Во-вторых, американские дома весьма специфичны: с одной стороны это отдельные просторные строения, и это их плюс, но построены они, по сути, из картона, благо климат позволяет, и потому легко разрушаются — и это их минус. И даже такой дом был не всем по карману, даже в ипотеку…

Но с начала 1990-х на американском финансовом рынке вошли в моду так называемые CDO, инвестиционные портфели, доходность которых обеспечена… ипотекой. Пока ипотечник платит, доходы гарантированы. Однако в США ипотечный кредит продаётся и перепродаётся по многу раз, тот, кто заключил с вами ипотечный договор, никак не пострадает от вашей невыплаты, а потому в 2000-х начало расти количество «субстандартных кредитов» очень рискованных ипотек с плавающей процентной ставкой — сперва процент отсутствует или минимален, а потом как-нибудь выкрутимся — на то и рефинансирование. Кредиты выдавались без подтверждения дохода, на льготных условиях даже нелегальным мигрантам и проституткам. Загнав такой безвозвратный кредит под залог проданного жилья, его перепродавали, еще раз перепродавали, такими бросовыми ипотеками обеспечивались солидные инвестиционные портфели CDO у крупных банков.

По сути, американская экономика представляла собой огромный «МММ», финансовую пирамиду, строившуюся на уверенности, что завтра будет лучше, чем вчера, а недвижимость, служившая залогом ипотечных кредитов, будет дорожать. Но в какой-то момент цены на недвижимость сперва застыли, так что рефинансирование стало невозможным, а затем начали падать. Настал срок расплаты по льготным договорам, и бедняки, получившие свой дом, поняли, что проще выселиться обратно в трейлер или коробку, чем платить сумму ипотеки превышающую рыночную стоимость жилья. Начался кризис неплатежей. Солидные инвестиционные портфели оказались пшиком…

Американцы упёрлись в то, что их реальный доход не растёт, зато они живут в долг. В 2007 году соотношение задолженности к доходу в американских домохозяйствах составляло 127 %. Ипотечный кризис привёл к росту числа бездомных на 9 %, до 1,6 млн. человек. В России столько же или даже больше, но если сравнить наш и американский ВВП, то понятно, что у США большие проблемы. «С каждым ростом безработицы на 1 % сорок тысяч человек умирают» — говорит герой Брэда Питта.

Тогда-то и пришло время героев «Игры на понижение», скупивших «дефолтные свопы», то есть страховки на случай невыплат. Эти люди сыграли против лжи и мошенничества, раздувших ипотечный пузырь. Они поставили против Американской Мечты. И выиграли. Мечта проиграла.

Бенгази: миссия невыполнима

«13 часов: Тайные солдаты Бенгази»

США. 2016.

Режиссёр Майкл Бэй.

Сценарист Чак Хоган

Сара Тайлер с друзьями приезжает в загородный дом, принадлежащий её семье. Разыгравшаяся буря отрезает компанию от внешнего мира, обрывает линии электропередачи, оставляя невольных пленников в полной темноте. Нечто появляется из мрака, способное за одну ночь истребить всё живое. Пойманным в ловушку придётся продержаться в течение 13 часов.

Стоп. Это я вам что-то не то рассказываю. Это фильм «13 часов» 2010 года, а у нас 2016.

Впрочем, в остальном всё то же самое. Отставной «морской котик» Джеймс Да Силва отправляется к друзьям на тайную базу ЦРУ в Ливию подзаработать немножко деньжат. Нападение террористов на американское консульство в Бенгази приводит к гибели посла Кристофера Стивенса, а тайная резиденция ЦРУ оказывается осаждённой и практически отрезанной от мира под охраной Джеймса, его друга Тайрона Вудса и ещё нескольких платных супергероев, которым нужно продержаться неизвестно сколько часов до подхода помощи, которую никто не спешит оказывать осаждённым ни в ЦРУ, ни в Госдепе, ни в американском военном командовании в Средиземноморье.

Из мрака появляется страшная толпа из примерно тридцати вооружённых до зубов калашами и РПГ террористов, которых наши герои ловко и со смешочками отстреливают из винтовок с инфракрасным прицелом. Когда безоговорочная победа над джиха-дистами одержана, поле с белыми тряпками вокруг припудрено арабскими трупами, и небольшая подмога прибыла, террористы решают устроить морпехам немного Донбасса — накрывают их резиденцию из миномёта. Половина супергероев умирает сразу, вторая корчится от ран, горя и удивления: «Как так? Разве ж можно нас из миномётов? Мы же американские супергерои!». Впрочем, в итоге всех выживших спасают ливийские правительственные силы (надо же, в Ливии есть правительство? В 2012 году, по крайней мере, ещё было).

Смотреть этот комедийный боевик довольно забавно. Во-первых, там много и весело стреляют. Во-вторых, американцы оказываются в нём не такими уж неуязвимыми, каким некогда был Рэмбо. В-третьих, приятно осознавать, что смысл, вложенный нашими государственными деятелями в слова: «Вы хоть поняли что натворили? Дебилы!», начинает постепенно доходить и до американцев.

Мы видим Ливию разгромленную, сожжённую, напичканную нелегальным оружием и раздираемую войной всех против всех. При этом ради чего свергли и замучили Каддафи — остаётся решительно непонятно: ни счастья, ни свободы. Один из американцев даже договаривается до того, что Каддафи, может, и был тиран, но точно не был дурак.

Американцев одни ненавидят, другие — презирают, и точно никто не хочет рисковать ради них своими жизнями. Бригада «Мучеников 17 февраля», на которую они пытаются опереться, непрерывно их предаёт, подставляет и сливает важную информацию. Самым страшным врагом американцев являются… их гаджеты. С помощью мобильных телефонов джихадисты проводят разведку, получают важную информацию, определяют координаты. Впрочем, вот что остаётся непонятно: мальчишки-арабы снимают с помощью мобильников координаты с высокой точностью, группа подмоги на много часов застревает в аэропорту Бенгази, поскольку никто не знает языка и не знает город — а Гугль и GPS, простите, на что?

Ещё забавней наблюдать за корчами щупалец американской империи там, куда они не дотягиваются. Оказывается, что в Бенгази (казалось бы, не так уж и далеко — это римская Киренаика) долетают только лёгкие разведывательные дроны, которые всё видят, но сделать ничего не могут, а вот артиллерийским не хватает заправки. Американская империя исправно функционирует только там, где США имеют подавляющее воздушное превосходство — и ни сантиметром дальше. Высаживать военных с баз в Италии и Хорватии далековато, а хотя бы на запугивающий пролёт F-16 некому отдать приказание. И на вашингтонских бюрократов не действуют никакие заклинания: «Если вы не вмешаетесь, могут погибнуть американцы». Могут погибнуть — так пусть гибнут.

В США считается, что фильм Майкла Бэя «13 часов. Тайные солдаты Бенгази» снят как увесистый камень в огород Хилари Клинтон, выдвигающейся в президенты. Она, будучи госсекретарём США, не предприняла никаких мер, чтобы обезопасить посла, и не помогла его спасти. Премьеру фильма перенесли с декабря на январь и, видимо, за это время фильм изрядно подчистили — главным отрицательным героем оказывается трусоватый глава миссии ЦРУ, а Вашингтон представлен некими обобщёнными глухими бюрократами да заторможенными военными — никакой персональной вины ни Клинтон, ни Обамы нет.

Впрочем, этими недоговорённостями ложь в фильме не исчерпывается. Авторы передают простой вопрос детей спецназовца из ЧВК, которые не понимают, почему их отец «погиб в бою там, где не должен был быть, за то, чего не понимал». Вопрос к американцам: «Зачем мы сюда влезли? Что мы вообще тут делаем? И почему от нашего вмешательства лишь хуже?» — и впрямь уместен. Но это если честно рассказать, что именно они там делали. А вот здесь и вылезает откровенное враньё.

Посол Стивенс предстает улыбчивым политическим дурачком, который скандирует пустые фразы о продвижении к демократии и миру. Но после разоблачений сенатора-республиканца Рэнда Пола нет никаких сомнений в том, что Стивенс занимался в Ливии подготовкой джихадистского похода на Сирию, по сути — был одним из создателей ИГИЛ*.

Он закупал оружие, вербовал наёмников для «аль-Нусры»[42], собственными руками ковал тот ад, в который погрузился Восток в последующие за его смертью годы. Закупаемое американцами (что показано в фильме) оружие шло отнюдь не в утилизацию, а в Сирию.

В свете этого убийство Стивенса выглядит совсем по-другому. Конечно, оно не было связано ни с какими протестами против исламофобского фильма «Невинность мусульман», что создатели «13 часов» признают вполне откровенно. И «годовщина 11 сентября» тоже была ни при чём. Это была расчётливая профессиональная ликвидация террористами их американского куратора. Почему? Возможно, не поделили деньги или оружие. А может быть, куратор был нечист на руку и отпилил слишком много (что в соответствующих структурах американской империи отнюдь не редкость).

Так что бойня в Бенгази — это не история о благих намерениях, ведущих в ад. Никаких благих намерений тут изначально не было. Это история схватки террористических группировок «США» и «Нусра», что-то не поделивших в одном из захваченных кварталов. И больше всего хотелось, чтобы прилетело звено бомбардировщиков ВКС России и накрыло всех бандитов, не разбирая, умеренные они или крайние, «морские котики», «17 февраля», «Нусра» или ДАИШ. Но наши бомбардировщики пока в Ливию не залетают.

Эдвард Сноуден и кубик Рубика

«Сноуден»

США, Германия, Франция, 2016.

Режиссёр Оливер Стоун.

Сценаристы: Киран Фицджеральд, Оливер Стоун

Новый герой Оливера Стоуна, знаменитый разоблачитель из недр ЦРУ и АНБ, очень напоминает Гарри Поттера. Он так же сверкает очками, столь же честен, отважен, наивен, талантлив и немного простоват, его девушка внешне похожа на Джинни Уизли. А вместо шрама на лице — разве что угрожающе кривая диаграмма: и на детекторе лжи, и на символике проекта глобальной слежки «Сердцебиение», разрабатываемого Сноуденом.

В общем, на главную роль можно было смело приглашать Дэниэла Редклиффа, хотя и Джозеф Гордон-Левитт справляется на «отлично». Получается идеальный образ. Но ирония судьбы в том, что Эдвард Сноуден и в самом деле герой без недостатков — за три года тщательного копания в его биографии так и не обнаружилось компромата серьёзнее, чем наличие эпилепсии. Человека русской культуры, воспитанного на князе Мышкине и Достоевском, данное обстоятельство, скорее, даже расположит.

Мало того, реальный Сноуден, показанный в документальной ленте американки Лоры Пойтрас «Citizenfour: Правда Сноудена» и появляющийся ненадолго в финале у Стоуна, ещё светлее — от внешности и до манер предельно дружелюбного ботаника. Он настолько лёгкий и приятный, что волей-неволей напрашиваются сомнения: кажется, невозможно, чтобы у человека, вывернувшего наизнанку целую сверхдержаву, не было собственного двойного дна…

Оливер Стоун и пытается если не продемонстрировать нам подноготную феномена, то хотя бы объяснить её отсутствие. Получается очень типичная для этого режиссёра история, подобная «Уолл-стрит». Молодой талантливый парень встречается с гением и злодеем, который помогает ему сделать карьеру, но юноша осознаёт, что встал на кривой путь, противоречащий американским ценностям, а потому своего покровителя предаёт. В «Сноудене» последней каплей становится разговор, когда наставник Эдварда даёт понять, что во всех интимных деталях следит за ним и его подругой.

Разумеется, суть не столько в личных, сколько в идейных мотивах. Работая на стыке ЦРУ и АНБ, Сноуден воочию ощущает мощь американского всевидящего ока, коему сливают приватную информацию миллиардов юзеров крупнейшие интернет-фирмы — «Гугл», «Фейсбук», «Эппл», «Скайп» и т. д.

Собранные данные используются спецслужбами Дяди Сэма для грязного шантажа. Государство-монстр расстреливает людей с беспилотников, включая детей, случайно попавших в зону поражения. При малейших сомнениях в верности Японии как союзника АНБ может её обесточить и погрузить во тьму.

Сноуден видит, что многие его друзья и коллеги сомневаются, негодуют, пытаются как-то остановить разрастание глобальной «Железной пяты», но на решительный шаг никто, кроме него, так и не отваживается. Впрочем, само разоблачение подаётся Стоуном несколько театрально: Эдвард скидывает тайные файлы на флешку, вмонтированную в кубик Рубика, и проносит её мимо охранных систем за одну ходку. На самом же деле Сноуден передавал материалы журналистам постепенно. Там, где режиссёр усмотрел нервный порыв, реальный герой с олимпийским спокойствием вёл продуманную тонкую игру в течение четырёх месяцев. И здесь фильм явно уступает «Citizenfour» — кадры из последнего, кстати, обильно «цитируются» в блокбастере. Но копия в сравнении оказывается слабее оригинала: хладнокровный Сноуден переигрывает нервного Гордон-Левитта…

Оливер Стоун — убеждённый американский либерал из числа тех, кто считает своим политическим идеалом Джона Кеннеди. Он упивается американской силой, любуется даже империей, но считает, что в ней что-то пошло не так. И поэтому создаёт экстравагантные вещи, вроде фильмов о Кастро и Путине или выпуска основательного исторического сериала «Нерассказанная история США». Сейчас Стоун готовит к показу ленту «Украина в огне», сделанную если не в пророссийском, то уж точно в антизападном ключе. И «Сноуден» для него — продолжение борьбы с той самой протухшей Америкой.

С чем невозможно не согласиться — это с тем, что Эдвард Сноуден — герой нашего времени. Один из главных. Он не просто вытащил на свет Божий грязную игру Вашингтона. Он вскрыл систему повсеместной манипуляции и террора и тем самым предоставил людям шанс ей сопротивляться. Стоун раскрывает конфликт между изначальным патриотизмом Сноудена и последующим пренебрежением «американскими национальными интересами». Сверхдержава не может так просто сослаться на эти интересы, поскольку её суть — в попрании суверенитета других наций. Когда слабый имеет секреты, опасаясь сильного, то выдавший их — предатель. Когда сильнейший владелец спутников, авианосцев, долларов и CNN разрабатывает всё новые виды оружия, дабы держать в узде всех прочих, любой, кто встаёт у него на пути, — благородный герой.

Джулиан Ассанж и «Викиликс» раскрыли секрет Полишинеля: «У правительств есть множество грязных тайн». А то мы не знали?! Сноуден показал и доказал: дело не в том, что у правительств есть тайны от Вас, дело в том, что теперь у вас нет никаких тайн от правительства США. Дело не в том, что Кеннеди лазил в трусы к Мэрилин Монро, а в том, что Обама запустил руку в ваши.

Разоблачения Сноудена дали каждому человеку трудный выбор: надо ли флиртовать в чатах, начинать утро со слов «окей, Гугл», призывать в Твиттере оторвать голову Обаме, если всё это немедленно оседает в хранилищах американской разведки? На примере казуса с иранским банкиром в Женеве режиссёр доходчиво разъясняет проблему, поднятую Сноуденом. Нам кажется, что наши поступки не могут привлечь внимание правительства США. И действительно: кто мы такие? Но сплошь и рядом выходит, что обычные люди так или иначе повязаны с важными (сточки зрения глобального Спрута). И вот уже ваши интимные фото начинают представлять огромный вербовочный интересно куда большее значение то, что сотворил Сноуден, имеет для суверенных государств. Бесстрашное срывание масок и унижение Вашингтона в значительной степени развязало руки тем, кто ратует за многополярный мир. Не было бы Сноудена — не случилось бы, скорее всего, ни Крыма, ни Донбасса, ни разрушения американских планов в Сирии, ни десятков других флажков, выставленных повсеместно распоясавшемуся «гегемону», который никогда уже не предстанет перед нами в сияющей броне на белом коне.

Человечество вздохнуло свободнее. И то, что Сноуден жив, дышит, может наслаждаться подмосковными вечерами, даже если ему бывает скучно, — тоже достижение «сноуденовского» переворота. Эдвард восстановил покорёженное в последние десятилетия глобальное равновесие. У мира, катившегося в маразм престарелого клинтонизма с его гей-халифатом, стремлением задемократить Ближний Восток и загнать Россию за Урал, появился шанс. Сноуден действительно выступил подобно сказочному Гарри. Как волшебную сказку, ставшую былью, и стоит посмотреть новый фильм Оливера Стоуна.

От Трамбо до Трампа

«Трамбо»

США, 2015.

Режиссёр Джей Роуч.

Сценарист Джон Макнамара

Голливуд о Голливуде — это всегда особый жанр, в котором уже появилась своя классика. В этом сезоне в моде фильмы об эпохе «маккартизма» и борьбы с коммунистическим заговором в американской киноиндустрии. Многие оценили чудесный ёрнический фильм братьев Коэнов «Да здравствует Цезарь!», в котором банда красных сценаристов похищает Джорджа Клуни, чтобы полученный за него выкуп отправить на подводной лодке в Москву. И вот практически одновременно серьёзный фильм-биография главаря этой банды — знаменитого сценариста Далтона Трамбо.

Самый высокооплачиваемый сценарист Голливуда с ванной, гостиной, бассейном и садом — и в то же время убеждённый проповедник левых идей, член компартии, подстрекатель забастовок, сотрясающих киноиндустрию. В борьбу с Трамбо и сложившимся вокруг него кружком вступают американские звёзднополосатые патриоты во главе со звездой вестернов Джоном Уэйном и главной голливудской сплетницей Хэддой Хоппер, блистательно сыгранной Хелен Миррен.

«Коммунисты пусть едут в Москву и наслаждаются свободой слова там», — скандируют правые на своих собраниях. «Патриоты» добиваются того, что за Трамбо всерьёз берётся комиссия по расследованию Антиамериканской деятельности, которую ещё не возглавляет печально знаменитый Джозеф Маккарти. В Голливуде составлен «чёрный список» сценаристов и режиссёров, которые никогда не получат работы в кино, а суд приговаривает Трамбо и его друзей к тюрьме за неуважение к сенаторам: они отказались прямо отвечать на вопрос, состоят ли они в компартии. Последняя надежда на апелляцию в Верховном Суде, но тут создававший либеральное большинство судья умирает, и за Трамбо на 11 месяцев закрываются ворота тюрьмы.

Выйдя на свободу, Трамбо начинает долгую борьбу за возвращение в киноиндустрию и аннулирование чёрного списка. Его упорством и настойчивостью невозможно не восхититься. Он за гроши пишет сценарии для треш-кинолент. Два его сценария получают «Оскар» — «Римские каникулы» и «Отважный», но ни один официально не подписан именем запрещённого сценариста. И вот, уже при Кеннеди, настают новые времена «оттепели»: в широкий прокат выходит «Спартак» с Кирком Дугласом — фильм-призыв к революции и борьбе против эксплуататоров. В титрах стоит: «Дональд Трамбо», но борцы за американские ценности уже ничего не могут сделать — фильм одобряет лично президент.

«Трамбо», почти не замеченный у нас, вызвал в Америке ожесточённые споры. Знаменитая консервативная колумнистка Энн Коултер обвинила фильм в том, что он превращает в икону ужасного сталиниста, поддерживавшего Ким Ир Сена и критиковавшего Мартина Лютера Кинга за то, что тот ненастоящий революционер. Защитники Трамбо отбиваются: все упрёки в сталинистских и кимовских симпатиях — клевета, а на деле Трамбо был обычным толерантным умеренно-левым либералом.

Следя за этой историей, я лично не мог отделаться от несколько двусмысленного чувства. С одной стороны, как и всякий советский ребенок, я вырос с установкой, что маккартизм и «охота на ведьм» — это однозначно плохо, тем более что преследовали любимых в Советском Союзе Чарли Чаплина и Поля Робсона, Леонарда Бернстайна и Орсона Уэллса. Они были «наши», а значит, заведомо правы. И «Трамбо» — это фильм-напоминание о том, что США является страной, где с демократией были и остаются очень большие проблемы. Но с другой, я не мог не отделаться от восхищения перед тем, как ловко США в короткий срок очистили Голливуд от тех, кого рассматривали как «национал-предателей».

Для дотелевизионной эпохи именно киноиндустрия была главным инструментом власти над умами, и вдруг американцы обнаружили, что в этом средоточии силы сложилась плотная группа людей, которые ориентируются на геополитического и идейного противника, при этом используя для пропаганды возможности влиять на содержание кинолент. Да, их права гарантирует «первая поправка» Конституции США, защищающая свободу слова. Но вот только используют они её в интересах системы, которая свободу слова отрицает. Умилительно смотреть, как большая демонстрация с плакатами, цветами и рукоплесканиями провожает Трамбо в тюрьму за сочувствие строю, где в тюрьму несогласных увозили тихо, «чёрными воронками».

Спору нет, американцы-традиционалисты, возможно, совершили ошибку. Запретив американским левым быть просоветскими коммунистами, они, в итоге, заставили их произвести перезагрузку и породили того жуткого либерально-гомосексуально-политкорректного монстра, который подавляет сегодня свободу слова так, как никакому Маккарти и не снилось. Красный Трамбо потратил 10 лет борьбы, чтобы вернуться в Голливуд. Сегодня белый консервативный гомофоб, сторонник, к примеру, Дональда Трампа, не имеет шанса даже начать карьеру. Наследники героев «чёрного списка» установили гораздо более лицемерную диктатуру, для которой свобода слова не значит ничего.

Но всё-таки: что делать, если командные высоты твоей культуры оккупировали чуждые агенты влияния? Сегодня этот вопрос встаёт перед Россией, где тоже значительная часть лиц, числящихся по разряду творческой интеллигенции, использует свой приоритетный доступ к культурным рычагам для проповеди откровенно антигосударственной и антинациональной позиции, для того, чтобы работать рукой Вашингтона, которая, к тому же, куда более реальна, чем «рука Москвы» в Голливуде 1940-х.

Так это и терпеть? Или вышибить их на периферию культурного пространства? Волей-неволей у нас возникают инструменты «народного маккартизма» — бойкоты и травля в интернете, кампании публичной критики в адрес тех, кто, кажется, гордится своей враждой к государству и бравирует тем, что «Крым не наш». И вот мы уже видим нервничающую Земфиру которая боится, что её проассоциируют с украинским флагом на концерте.

Впрочем, наш народный маккартизм демократичней американского: никакие сенаторы в нём не участвуют, государство по-прежнему стремится договориться с либералами, а в тюрьму идут не артисты и сценаристы, а нацбол Миронов, решившийся сорвать концерт друга карателей Макаревича. Сенатора Маккарти у нас нет, и вряд ли будет. Но вот Хедда Хоппер для нас сегодня нужнее Далтона Трамбо.

Вся педофильская рать

«В центре внимания»

США, Канада, 2015.

Режиссёр Том Маккарти.

Сценаристы: Том Маккарти, Джош Сингер

«В центре внимания» можно смотреть двумя способами. Как производственный фильм о технологии газетного расследования — и как драму о сексуальном насилии над детьми в Католической Церкви. Фильм получил шесть номинаций на «Оскар» и победил в категориях «лучший фильм» и «лучший оригинальный сценарий», будучи далеко не лучшим фильмом 2016 года с откровенно занудным сценарием.

«В центре внимания» посвящён остросоциальной теме, продвигает политкорректные ценности и отменно уныл — как раз то, что нужно для «фильма года». В прокат фильм, представляющий Католическую Церковь чудовищным рассадником педофилии, выходит за несколько дней до встречи на Кубе Папы Римского и нашего Патриарха — как видите, в Голливуде умеют хорошо планировать события.

В основе сюжета фильма подготовка группой сотрудников отдела «В центре внимания» газеты «Бостон Глоб» обширного расследования целой сети священников-педофилов, существовавшей в Бостонской епархии Римско-Католической Церкви. Каждый шестой уроженец шестисоттысячного Бостона, включая Джона Кеннеди, — ирландец, то есть католик и истый член Римской Церкви. На город приходится полторы тысячи католических священников. То есть по священнику на 75 потенциальных прихожан.

И вот, как выясняет «Бостон Глоб», 80 человек из этих священников — педофилы, причём архиепископ Бостонский кардинал Бернард Лоу, влиятельный общественный деятель — защитник гражданских прав чёрных, противник абортов и критик масонства — систематически скрывал их действия: уговаривал потерпевших не подавать в суд и не поднимать скандала, а главное… переводил преступников на другой приход. Репортёры вскрывают целую систему перетасовки пакостников по приходам и целый заговор юристов с целью сокрытия их деяний. В конечном счёте, репортёры собирают мозаику в единое целое, и в 2002 году публикуют своё расследование, Лоу вынужден подать в отставку — его переводят под папское крыло в Рим. По всему католическому миру прокатывается волна разоблачений серьёзно пошатнувших авторитет Церкви. Ассоциация католицизма с педофилией становится общим местом у мирового креативного класса, и вновь актуально вольтеровское «Раздавите гадину!».

Смотреть «В центре внимания» как фильм о газетном расследовании довольно скучно. В нём постоянно повторяются приёмы классики жанра — «Всей президентской рати» 1976 года, где Роберт Редфорд и Дастин Хофман сыграли журналистов Боба Вудворда и Карла Бернстейна, раскопавших Уотергейтское дело. По сравнению с вашингтонским разгребанием грязи, бостонская охота на педофилов выглядит довольно бледно: никаких тайных советов от «глубокой глотки» из ФБР, никаких десятков запуганных свидетелей, у источников не приходится вытягивать компромат, заманив их домой к хорошенькой репортёрше.

А главное, понятно, что если вашингтонским журналистам противостояла серьёзная сила — аппарат Белого Дома, — то возможности Бостонского архидиоцеза по сокрытию правды были ничтожны. Создатели «В центре внимания» усиленно нагнетают саспенс, но никакой опасности серьёзней ссор со старыми друзьями, пёкшимися о престиже Католической Церкви, или огорчения глубоко религиозной бабушки разоблачителям не угрожает. На «Бостон Глоб» работает вся юридическая система Соединенных Штатов, позволяющая получить доступ к информации, чувствовать себя безопасно и свидетелям, и расследователям. Против — в основном предубеждения консервативных горожан, что есть вещи, о которых лучше не говорить. Сами журналисты, особенно старшего поколения, обнаруживают, что пропустили правду, когда она у них была под носом, проигнорировав поступавшую к ним со всех сторон информацию.

И тут, пожалуй, самая главная фальшь всего этого расследования. Оно представляло собой кашу из топора, задачу с заранее известными. Механизм репортёрского поиска раскручивается лишь после того, как пришедший в «Бостон Глоб» новый главный редактор Марти Бэрон говорит: «Копать здесь». Он заранее знает ту правду, которая была получена. При этом постоянно подчёркивается, что Бэрон «еврей и холостяк», что легко можно понять так, что он принадлежит к тому полуанонимному высшему кругу, который знает много лишних фактов о других и готов пустить их в дело, чтобы уничтожить врагов. А Католическая Церковь вообще, и лично противник абортов и масонства кардинал Лоу, — явно для этого круга враги. В фильме много говорится, что нужен «чужак» — редактор-еврей, или адвокат-армянин, чтобы сломать систему. Это неправда. На самом деле нужен представитель другой системы, антисистемы, гораздо более могущественной и опасной. То, что Бэрон из такой системы, подтверждает и его дальнейшая карьера — сейчас он возглавляет «Вашингтон пост».

Римская Церковь, одна из последних консервативных сил в мире, попала в омерзительную липкую ловушку педофилии. И этот провал, конечно, не был случаен: не будь навязанного священникам Западной Церкви целибата, будь им дозволен брак в строгом соответствии с канонами, нерушимо хранимыми в православии, — и игры с мальчиками вряд ли бы стали болезнью столь большого количества католических священников. Не будь, опять же, чрезмерной заорганизованности, характерной для католицизма, стремления всё скрывать, заботиться о невозникновении скандалов, всё держать под административным контролем — не возникло бы той чудовищной системы сокрытия педофильских скандалов, в которой запутался кардинал Лоу, наверняка не сам её построивший, а унаследовавший от предшественников. Да и только ли Лоу: и в отставке папы Бенедикта XVI не последнюю роль сыграли обвинения в утаивании правды о педофильских скандалах.

Но является ли Римская Церковь каким-то особым рассадником педофилии на Западе? Конечно, нет. Просто преступления в ней были вытащены на свет и публично разоблачены, чтобы ослабить позицию Ватикана в защите морали. Мол, какая тут мораль, какое сопротивление гей-бракам, если у вас попы малолеток за промежность хватают? Однако во множестве других случаев, когда клиенты более «толерантны» и угодны мироправителям века сего, их грешки скрываются и ни в какие газеты не попадают. А если кого-то задевает по касательной — вскрывается днище ада.

В 2011 году в Британии скончался ведущий «Би-Би-Си», уважаемый человек, знаменитый благотворитель, кавалер рыцарского креста Джимми Сэвил. И только после его смерти выяснилось, что веселый филантроп совращал детей сотнями, включая 37 случаев изнасилования. Чаще всего это происходило прямо на месте филантропии — в детских госпиталях, приютах, тюрьмах для несовершеннолетних. Понятно, что возник вопрос о том, что таких масштабов преступление не могло пройти незамеченным. Значит, его кто-то скрывал.

Можно даже понять кто, если обратить внимание на ещё более громкий скандал, сотрясающий Британию. Премьер-тори Эдвард Хит заманивал в поместье и на яхту большие группы мальчиков-сирот и насиловал их. Причём из плаваний с Хитом вернулись на берег далеко не все. Как и в случае с Сэвилом, настоящее расследование стало возможно лишь после смерти упыря. А сколько ещё таких тайн хранит респектабельное и толерантное общество — трудно даже представить.

Особое рвение в атаке именно на церковные институты связано с тем, что, дискредитировав их, можно вообще освободить себя от напоминаний о морали. И поэтому с такой тревогой я воспринял бурные аплодисменты в конце пресс-показа этого довольно унылого фильма. Наши журналисты явно вообразили себя в шкуре репортёров «Бостон Глоб», разоблачающих попов-педофилов и сгоняющих с кафедры епископов. Но на деле это не ненависть к греху и преступлению — педофилии. Как раз к ним наш креативный класс, как показал стихотворный пасквиль Дмитрия Быкова «Насильное» в «Новой газете», относится весело, с шуточками и прибауточками. Это ненависть к тому, что Церковь напоминает о грехе, о множестве наших грехов. И очень хочется заткнуть ей рот, указав на грехи её служителей.

Но в этой истории есть, конечно, серьёзный урок и для Церкви. Зная о подобной охоте, открытой на Неё сыновьями погибели, ни в коем случае нельзя покрывать зло и мерзость. Нельзя пытаться «прикрыть» продавших свою плоть дьяволу священнослужителей переводами с места на место и утайками. Тайное всегда становится явным — и совершивший такие дела священник, и покрывший его епископ станут не только развратниками, но и убийцами. Из-за них сотни матерей, потеряв после таких скандалов доверие к голосу Церкви, пойдут и убьют своих детей во чреве. Деторастлители непременно станут и детоубийцами. И прогрессивные журналисты им в этом помогут.

Гюльчатай закрывают личики

«День юбки» («Последний урок»)

Франция, 2008.

Режиссёр и сценарист Жан-Поль Лильенфельд

Маленький Айлан, чьё фото обошло всю мировую прессу действительно утонул. Но его крохотное тельце лежало совсем не в том месте и не в той позе, когда его нашла турецкая береговая охрана. Фотограф отнёс детский трупик в красивое место на берегу фотогенично разложил его и пополнил очередным шедевром историю постановочной фотографии.

Всё-таки прав Том Стоппард, в финале своей пьесы «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» высказавший мысль, что по-настоящему убедительной и красивой является только постановочная смерть. В то время как в подлинную смерть никто не верит. Европа не замечала разорванных снарядами детей Донбасса, вместо этого причитая «Je suise Charlie», не замечала она того же Айлана, когда он прятался от артобстрелов в Сирии, гражданская война в которой была развязана Западом.

Сегодня исход беженцев — это злонравия достойные плоды, вкушаемые Европой за её внешнеполитическую безответственность. Но ещё беженцы — это таран, которым взламываются границы Евросоюза и разрушаются даже робкие попытки европейских правых отгородиться от миграционного потока. Понятно, что беженцы из Сирии — это не колбасные мигранты предыдущих лет. Они не собирались никуда бежать, пока демократизаторы не взорвали их дом. Но им на плечи сели уже тысячи и тысячи мигрантов из стран, которым ничего не угрожает — от перенаселённого Пакистана до албанцев разбойнического Косова. Беженцы оказались тараном для новых мигрантских орд, а европейское чувство вины — удобной разменной валютой. И ещё вопрос — сколько среди тех, кто пришёл в ЕС, не беженцев, а агентов «Исламского государства».

В связи с этим трудно предполагать, что в Европе в ближайшее время градус толерантности будет возрастать. Скорее наоборот — по мере того, как жалость уйдёт, а криминальные инциденты, оправдываемые апелляциями к шариату выходки, теракты замаскированных игиловцев будут множиться. И сейчас в ЕС официальной толерантности противостоит достаточно мощная оппозиция, но голос искусства в этом противостоянии пока что не слышен. Большинство деятелей искусства — левые, либералы, борцы за права всевозможных меньшинств, а потому политкорректность для них неприкосновенна. По настоящему свободно высказываются лишь вышедшие в отставку звезды, как Бриджит Бардо, которая даже была осуждена за критику ислама, или Ален Делон, давний сторонник «Национального фронта».

Но искусство не может жить, не нарушая границ. И чем в большей степени политкорректность становится официозом — тем чаще смелость художника проявляется в том, чтобы её нарушать. В европейском кино постепенно обозначается направление, которое можно назвать «неполиткорректностью во имя политкорректности». Представители этого направления жёстко критикуют принесённые мигрантами порядки — нетерпимость, агрессию, отношение к женщине как к рабыне — во имя «европейских ценностей»: открытости, женского равноправия, светской культуры, свободы человеческого поведения. Свобода рассматривается как часть европейской идентичности, а эта идентичность — как условие свободы. Угрожающая Европе исламизация — как скатывание в варварство, нетерпимость и бескультурье.

У истоков этого направления стоял голландский кинорежиссёр Тео Ван Гог, заплативший жизнью за свою десятиминутную короткометражку «Покорность». В 2004 году фанатик подстерёг его на велосипедной прогулке, сделал 10 выстрелов и перерезал горло. Фильм был снят Ван Гогом по сценарию приехавшей из Сомали Айан Хирси Али, которая сейчас известна во всём мире как защитница прав женщин в мусульманских странах и ожесточённый критик ислама.

Фильм Ван Гога сделан довольно примитивно и достаточно провокационно. Женщины с закрытыми по исламскому обычаю лицами обвиняют Аллаха в том, что, вопреки учению ислама и проповеди божественного милосердия, с ними произошли ужасные вещи: одну насиловал дядя, другую бьёт муж, третья вышла замуж насильно, четвёртая любила юношу и за это была жестоко наказана по шариату. Всё это — на фоне истерзанного женского тела, исписанного цитатами из Корана. Сочный литературный язык монологов, чередование мусульманских молитв и сексуальных признаний — всё это не документальное кино, а скорее перформанс.

Фильм Ван Гога, пожалуй, продолжал традицию шокирующей мусульман провокации, начатую когда-то Салманом Рушди и так трагически закончившуюся и гибелью самого Ван Гога, и расстрелом карикатуристов в Париже.

Но самым брутальным продолжением этой линии стали, пожалуй, промо-ролики ИГИЛ, в которых тема брутальной жестокости исламизма эксплуатируется по полной, но уже не для отторжения, а для запугивания и привлечения приверженцев. Те, кто разрабатывал эстетику ИГИЛ, несомненно, изучали и фильм Ван Гога и всю антиисламскую традицию в Европе и США и решили просто поменять минус на плюс, гордиться тем, что раньше считалось ужасным. Отрезанные головы, наказание плетьми, закутанные женщины, продаваемые как секс-рабыни, — всё это будоражит воображение, пугает и соблазняет.

Совершенно иначе построен французский фильм «День юбки» (в нашем прокате «Последний урок») Жана Поля Лилиенфельда, за роль в котором Изабель Аджани получила самую престижную французскую кинопремию «Сезар». Полуторачасовая история учительницы из неблагополучного мигрантского района, захватившей в заложники собственный класс, смотрится на одном дыхании.

С едкой сатирой показаны трусливые государственные чиновники, которым главное, чтобы не было скандала, подловатые учителя, доносящие, что героиня давно уже замечена была в неполиткорректности и неуважении к исламу родители-мигранты, заботящиеся лишь о своей и своих детей безнаказанности. Удивительно яркие школьники-подростки, заражённые всеми вынесенными из семей и своей уличной среды предрассудками: ксенофобией, презрением к женщине, криминальными привычками за гранью бандитизма, отсутствием какого-либо интереса к стране, которая их приняла, и к её культуре, воплощённой в Мольере, урок о котором учительница и заставляет их выслушать под угрозой пистолета.

Учительница Соня де Бержерак получилась у неё резкой, порывистой, чуткой, заботящейся о детях, но ненавидящей то, какими сделал их современный евро-арабо-африканский мир. Своеобразным символом свободы для неё является юбка выше колена — символ права европейской женщины быть собой. Девочки-мигрантки в классе, напротив, одеты в джинсы: и родители, и мальчики говорят им, что юбка — признак блудницы. Правда, мальчики при этом не забывают девочек насиловать и пересылать друг другу видео.

Не буду портить читателю удовольствие от просмотра, рассказывая, чем кончилось это дело с захватом класса в заложники. Скажу только, что, снимая увлекательный неполиткорректный фильм, авторы заботливо обложились толерантными подушками: играет учительницу дочь алжирского мигранта Изабель Аджани — это одна из лучших ролей в её карьере, да и сама героиня оказывается в итоге мигранткой, хотя и порвавшей со своей семьей. Но это ещё ерунда по сравнению с тем надругательством, которое произвели над оригиналом Алексей

Петрухин и Екатерина Асмус при изготовлении российского ремейка «Училка», совершенно исключив религиозно-культурную составляющую конфликта и превратив его в стопервый манифест либеральной русофобии.

Неполиткорректность ради политкорректности, такая, как в «Дне юбки», вызывает смешанные чувства. С одной стороны, европейцы страстно защищают от мигрантского нашествия то, что трудно назвать однозначным благом: неуважение к традициям, свободную, а то и однополую любовь. С другой стороны, они защищают это как свою традицию, вымученную столетиями истории. Эта традиция позволила Европе стать богатой и комфортной, что и притягивает в неё мигрантов, приносящих с собой, однако, такие порядки и нравы, которые и европейцам, и нам кажутся варварством и которые уж точно не способствуют процветанию и комфорту.

Однако в последние годы Запад перешёл черту. Он во имя неизвестно чего разрушил те страны и народы на Востоке, которые наладили у себя довольно комфортную, не хуже стран Южной Европы жизнь. Союзник США, король Саудовской Аравии, чьи жёны закутаны с головы до ног, взорвал Сирию, жена президента которой Асма аль-Асад щеголяет в юбках до колена.

Обвиняя мигрантов в том, что они едут за хорошей жизнью и не уважают женщин, а потом разрушая те страны Востока, где хорошо жили и уважали женщин, Европа собрала на свою голову такие гроздья гнева, что никакая неполиткорректность её уже не спасёт.

Политкорректные шестёрки

«Великолепная семёрка»

США, 2016.

Режиссёр Антуан Фукуа.

Сценаристы: Ник Пиццолатто, Ричард Уэнк

Создатели новой «Великолепной семёрки» не могли не понимать, что их фильм будут сравнивать с двумя классическими фильмами — шедевром Куросавы и крепким боёвиком Стёрджеса. Но, кажется, решили зажмуриться в надежде, что всем станет темно.

Фильм Акиры Куросавы, не без оснований поставленный журналом «Empire» на первое место в списке лучших фильмов мирового кинематографа, посвящён проблеме долга и чести сословия самураев. Крестьяне нанимают профессиональных воинов, чтобы те своими катанами и тактическим искусством защитили их от воинов-дилетантов — бандитов, вооружённых «подлым» огнестрельным оружием (прозрачный намёк на то, что самурайская Япония пала под американскими атомными ударами). Доблесть и искусство, подкреплённые сталью, оказались в мире Куросавы сильнее огня.

Ещё один чисто японский вопрос: кастовая закрытость самурайского сословия. Герой Тосиро Мифуне не был настоящим самураем по рождению, но был принят в семёрку за доблесть. И всё-таки даже на его могиле клинок развёрнут в другую сторону.

«Великолепная семёрка» Стёрджеса — фильм эпохи американской бури и натиска. Фильм построен, по сути, на скрытом расовом конфликте и идее экспорта демократии. Мексиканские крестьяне, страдающие от мексиканских же бандитов, нанимают белых американских стрелков на свою защиту. Те проигрывают своё сражение, так как часть крестьян предпочла своих рекетиров чужестранцам-освободителям. Но хотя бандиты отпускают их с миром, американцы возвращаются. Потому что американцы в любом случае должны возвратиться и навести свою демократию всегда и везде, во что бы это ни стало.

Не слишком горячо принятая в США, в Советском Союзе «Семёрка» стала культовым фильмом. И дело не только в том, что в одном голливудском кино снялись сразу двое русских: Криса сыграл Юлий Борисович Бринер, а мудрого старика — Владимир Соколов. Дело в том, что наш зритель эпохи холодной войны безошибочно проецировал американский «освободительный империализм» на наш собственный. И не случайно, что «Семерка» породила шедевральный русский отклик в виде «Белого солнца пустыни», где смысл «освободительного» метасюжета воспроизведён почти буквально. С тем лишь прибавлением, что русский герой Сухов — одиночка (на самом-то деле именно русские, а не американцы — народ индивидуалистов).

В этой истории кочующего сюжета новая «Великолепная семёрка» отметится своим блистательным отсутствием. Зачем и ради чего снят этот фильм — понять решительно невозможно. Первое и напрашивающееся объяснение — создать «политкорректную» версию истории семёрки. Вместо русского Бринера во главе компании негр Дэнзил Вашингтон. А сама «семёрка» представляет собой набор костюмов из Диснейленда — тут рядом с негром и хулиган-мексиканец, и китаец-ножевик, и индеец, и комичный следопыт, а элегантного, но травмированно-трусоватого южанина, некогда первого стрелка Конфедерации (в самом деле, разве можно не унизить немножко южан тем, что именно их герой трусит), уравновешивает весёлый фокусник-янки.

Недавно в сети потешались над российским аналогом американских «Мстителей», где подборка супергероев тоже производилась с учётом принципов пролетарского интернационализма. Но до такой клоунады, которую устроили в новой «Семёрке», нашим ревнителям толерантности далеко. При этом на стороне зла есть белые, есть мексиканцы, есть даже индеец. Но вот плохих негров нет и быть не может.

Само зло теперь воплощено вместо мексиканских разбойников бандитским капитализмом. Главный злодей Бартоломью Боуг кощунствует, что бог этой страны — доллар, а значит, противясь его долларам, жители маленького городка противятся самому богу. Но для настоящего капиталистического монстра Боуг ведет себя откровенно глупо: вместо того чтобы прислать полицию со специальными полномочиями, идёт в атаку во главе собственной наёмной армии и гибнет, что логично для вожака банды, но не для предпринимателя, который просто вернулся бы с новой, ещё большей силой, в которой был бы не один уничтоженный фокусом пулемёт Гатлинга (тема превосходства бандитов в вооружении, центральная у Куросавы, вернулась в новый фильм, но не слишком удачно), а десять или даже сто пулемётов.

Всё социальное, помимо риторики про капитализм в начале, из фильма исчезло. Если в прототипах важную роль играет недоверие крестьян к своим защитникам и постепенное преодоление недоверия и трений, то теперь это заменено сценой эвакуации борделя. Если для первых двух семёрок центральным был вопрос — почему они вообще должны сражаться и умирать за угрюмых, жадных и неблагодарных мужиков, прячущих своих дочек и лучшую еду, то новую семёрку проблемы мотивации вообще не волнуют. Главный герой Сэм Чизем не столько восстанавливает справедливость и защищает слабых, сколько мстит Боугу за гибель собственных сестёр. Так из социальной драмы «Семёрка» превращается в миллион-первый фильм о мести.

Последние годы ознаменовались рождением жанра «политкорректного» вестерна. В этом вестерне злой чернокожий жестоко мстит белым шовинистическим расистам, не скрывая собственной расовой ненависти. Этот мотив — расовая ненависть чёрных к белым — активно эксплуатируется на «обамовско-клинтоновском» фланге американской политики. При этом указание на проблему оказалось под запретом. Только что конгрессмену Питтенджеру пришлось извиняться за предположение, что участники очередного расового бунта в городке Шарлотт просто ненавидят белых.

В этом жанре особенно развернулся Квентин Тарантино с великолепным «Джанго освобождённым» и в самом деле омерзительной «восьмёркой». Возможно от создателей ремейка «Семёрки» ожидали чего-то подобного, но они решили от этой миссии уклониться, сняв фильм о крепкой расовой дружбе и даже прибавив некоторые христианские мотивы. Но получилось ни два, ни полтора. Неполиткорректность в любую сторону всегда побеждает политкорректность.

Это надо учесть и нашим кинематографистам, которые тоже любят снимать вестерны и истерны. Будьте белыми, красными, националистами, православными фундаменталистами, жестокими, резкими, кровавыми. Только политкорректными не будьте. Политкорректность — противоположна большому стилю. И политкорректность убивает. Для начала она убивает интерес зрителя. Фильм в день премьеры я смотрел в огромном зале «Аймакса» на Новом Арбате. Смотрел в одиночестве.

Звери вошли и убили всех

«Планета обезьян: Война»

США, 2017.

Режиссёр Мэтт Ривз.

Сценаристы: Марк Бомбэк, Мэтт Ривз

«Стояли звери

Около двери.

В них стреляли,

Они умирали».

(А. и Б. Стругацкие)

«Планета обезьян» — это фильм не про Украину и бандерлогов. Что — мне не верите? Ну; смотрите сами…

Люди пытались вылечить Альцгеймер, а создали вирус, от которого обезьяны шибко умнеют, а хомо сапиенсы глупеют и лишаются дара речи. И теперь остатки погибшего человечества пытаются уничтожить умных обезьян во главе с их вождём — Цезарем. Хорошо, что не Наполеоном. Честно говоря, и предыдущие части смотреть было невыносимо скучно. Там обезьяна по имени «Коба» (партийный псевдоним Сталина) провоцировал войну между приматами и людьми, но в конечном счёте был побеждён Цезарем.

«Планета обезьян: Война» — вовсе примитивная антихристианская и антитрамповская либеральная пропаганда. Нетолерантные люди не понимают несчастных обезьян и пытаются их убить, распинают на крестах, сажают в концлагеря. Борется с шерстистыми двуногими организация под названием «Альфа и омега», возглавляемая стащенным практически без изменений из «Апокалипсиса сегодня» Копполы сумасшедшим полковником. Он выбривает себе затылок под рваным американским флагом и заставляет обезьян строить… стену. Несмотря на предупреждения Цезаря, что «Стена не поможет». Можно было бы ещё где-то на стене написать «Трамп — урод», всё равно предел тупости пропаганды уже достигнут.

В конечном итоге все люди, к радости обезьян, подыхают, взаимоистребляясь. Остаётся лишь маленькая немая девочка-блондинка, которую называют Нова. Как раз такие экземпляры немых людей очень в обезьяньем царстве пригодятся для улучшения эстетических качеств обезьяньей породы. И ничего, что обезьяны убили у неё отца — зато цветочек подарили. Радость-то!

Эта обострённая ненависть к человечеству и любовь к обезьянству становится совершенно понятной, если уметь читать символический язык Голливуда.

Человек- это белый гетеросексуальный мужчина, обычно — христианин. Это мерзкая шовинистическая тварь, которая должна как можно скорее сдохнуть.

Обезьяны — это представители нового разнообразия: содомиты и феминистки, мигранты и носители всяких там миролюбивых религий. Именно им должно принадлежать будущее после окончательной смерти белого мужчины.

Картина буквально пышет ненавистью к человеку и призывает к его уничтожению. Это проповедь уже не геноцида, а антропоцида.

«Но нашлись те, кто их пожалели,

Те, кто открыл зверям эти двери.

Зверей встретили песни и добрый смех.

Звери вошли и убили всех».

Но вот в чём коварство этой семиотической системы. Она, призванная разрушать целостность сознания носителей цивилизаций европейского круга, внушать им толерантность к зверям, трепет перед низшим началом, — неявно утверждает отрицаемое.

Белый мужчина-христианин в этой семиотической системе — всё равно человек. Нормальный типовой человек как он есть. А прирождённые носители толерантности так и останутся обезьянами.

Убийство скрюченной Агаты

«Убийство в Восточном экспрессе»

США, 2017.

Режиссёр Кеннет Брана.

Сценарист Майкл Грин

Почти одновременно стартовали в российском прокате «Убийство в Восточном экспрессе» — дорогой фильм с перворазрядным звёздным составом: Джонни Депп, Пенелопа Круз, Мишель Пфайфер, Джуди Денч — и сравнительно малобюджетный «Скрюченный домишко», где из звёзд только Джиллиан Андерсон, совершенно не похожая в этом фильме на Дану Скалли.

«Убийство в Восточном экспрессе» — это, без сомнения, один из лучших романов Агаты Кристи, классика детектива, созданная под влиянием трагической истории с похищением и убийством маленького сына выдающегося американского лётчика Чарльза Линдберга. Одно из самых знаменитых и страшных преступлений XX века остаётся загадкой до сих пор. Оно породило множество конспирологических версий — по одной из них, лётчику, бывшему одновременно крупным политиком, мстили за то, что он выступал против создания Федерального Резервного Банка, по другой — ему нанесли чудовищную психологическую травму, чтобы не дать ему, фактически национальному герою, выступить политическим соперником Франклина Рузвельта.

У «Восточного экспресса» богатая традиция экранизаций. В 1974 году вышел фильм одного из лучших американских режиссёров всех времен — Сидни Люмета. Его фильм о присяжных «Двенадцать разгневанных мужчин» стал классикой, и вполне закономерно, что именно Люмет взялся за другую историю про двенадцать, тоже составивших своего рода суд присяжных, чтобы осудить жестокого детоубийцу-

«Восточный экспресс» Люмета собрал таких звезд, как Ингрид Бергман, Шон Коннери, Ванесса Редгрейв. Великая Бергман, игравшая христианскую миссионерку мисс Ольсен, была уже тяжело больна раком, и для неё предназначалась лишь одна сцена допроса. Вместо этого Бергман начала импровизировать на съёмочной площадке, да так удачно, что наимпровизировала себе третий в карьере «Оскар» за лучшую женскую роль второго плана. Придуманный для неё в этой постановке «медальон со святым Христофором», очень странный для протестантской миссионерки, так и кочует с тех пор из фильма в фильм.

Главной причиной, по которой «Экспресс» Люмета не стал киноклассикой, была не слишком удачно исполнённая роль Пуаро. Альберт Финли неистово хохотал, широко размахивал руками и вообще вёл себя слишком комично и по-американски для идеально воспитанного и, по большей части, очень сдержанного сыщика-бельгийца.

Зато сильной стороной фильма Сидни Люмета стала работа с реквизитом и декорациями. Достали подлинный паровоз Восточного экспресса, тщательно реконструировали подлинный интерьер вагонов, со всем вниманием отнеслись к русской теме, связанной с княгиней Драгомировой — её купе заботливо украшено портретами царя. И напротив, очень насмешливо Люмет высмеял Турцию, представшую как грязная страна, где каждого туриста тут же облепляет толпа попрошаек и торговцев.

Вышедший в 2010 году фильм британской телекорпорации «Би-Би-Си» лишён главного недостатка фильма Люмета — неудачного Пуаро. Актёр Дэвид Суше, сыгравший в 13 сезонах сериала «Пуаро Агаты Кристи», довёл образ великого сыщика до совершенства — мы теперь даже не можем себе представить его каким-то другим. Суше выдумал особую «походку Пуаро», составил список из 93 привычек великого сыщика и всё время с ними сверялся, выработал особый бельгийский акцент для своего английского и даже изучил историю Бельгии, чтобы лучше понять своего героя.

«Пуаро Агаты Кристи» превратился в одну из самых масштабных и тщательно проработанных экранизаций в истории. От лёгких, почти комедийных первых сезонов он перешёл ко всё более мрачным, трагическим историям. И вот «Убийство в Восточном экспрессе» попало в эту мрачную волну. Создатели сериала решили, что просто пересказать сюжет, который и так всем известен наизусть (имя убийцы каждый знает с детства) — это малоинтересная задача. Поэтому «Убийство в Восточном экспрессе» с Дэвидом Суше превратилось в религиозно-философскую притчу о суде и справедливости.

В личности Пуаро подчёркнут его католицизм, искренняя религиозная вера, с которой он молится о том, чтобы не совершить несправедливости и не сделать зла. А в соседнем купе убийца и негодяй Рэтчетт-Кассетти молится о прощении, он едет в Кале, чтобы передать на благотворительность огромную сумму и тем, быть может, получить прощение за свой непрощаемый грех. Это человек, верящий, что все проблемы можно решить деньгами.

Но той ночью за ним приходит смерть — и вот Пуаро должен решить, что перед ним: заслуженная кара преступнику или самосуд толпы, подобный побиению неверной жены камнями, увиденному им в Стамбуле. Кто эти двенадцать, собравшиеся в одном вагоне? Пуаро отвергает их мысль, что они «суд присяжных», называя эту претензию клоунской. Но тогда, значит, это линчеватели в американском духе. До конца ответ в фильме так и не даётся, одно очевидно — великий сыщик спас убийц от югославской полиции не потому, что признал их право на самосуд, а потому, что как христианин решил не умножать своим поступком зло…

«Восточный экспресс» 2017 года — это дорогостоящая кинокатастрофа на 50 миллионов долларов. Пример того, к каким ужасным последствиям приводит желание любой ценой быть политкорректными, от которого книги Агаты Кристи страдают, кстати сказать, с завидной регулярностью. Так, роман «Десять негритят» теперь практически не издаётся на Западе под оригинальным названием, чтобы не оскорбить чувств братьев наших чёрных. Его, как правило, называют «И никого не стало».

В «Восточном экспрессе» в либерально-толерантной пропаганде решили зайти ещё дальше и добавили одиннадцатого негритенка, ради этого безжалостно убив сразу двух персонажей оригинальной истории — полковника Арбетнота и доктора Константина. Их объединили в одного субъекта — доктора Арбетнота, чернокожего. Чтобы объяснить такой казус, как чернокожий врач-американец с военным прошлым, ухаживающий за Мэри Дэбенхем, создателям фильма пришлось придумать безумную по неправдоподобности историю.

Сайрус Хардман, выдающий себя за детектива пинкертоновского агентства, преображается в немецкого профессора, который проповедует неполноценность низших рас и расовую сегрегацию, после чего оказывается посрамлён. Шведка-миссионерка мисс Олсон превратилась в рамках всё того же безумия «расовой инклюзивности» в латиноамериканку Пилар Эстравадос, в которой не осталось практически ничего религиозного, зато есть наработанные в боксе кулаки…

Идиотизм сгустился до такой степени, что нельзя даже показывать сцены курения, и потому вместо угощения огоньком Ретчетт-Кассетти в исполнении Джонни Деппа подсаживается к Пуаро… с пирожным. И они его едят пополам из одной тарелки. Выглядит это отвратительно и наводит прямо на какие-то мысли о Кевине Спейси… Надо сказать, что Касетти из Джонни Деппа получился просто провальный — он выглядит настолько законченным хлыщем и мерзавцем, что нравственная проблема самосуда, которую попытались поставить в экранизации с Суше, становится немыслимой, — понятно, что такого отчаянного наглого негодяя только и остаётся прихлопнуть. И самому Пуаро в этом было бы поучаствовать не зазорно.

Даже начинается фильм с вымышленной и совершенно неуместной пропагандистской сцены: католический священник, мулла и раввин (никаких православных в Иерусалиме, конечно же, нет и никогда не было) поставлены перед Стеной плача, чтобы выяснить, кто из них украл редкую реликвию. Но Пуаро разоблачает начальника британской полиции как преступника — так религиозный мир и межнациональное согласие восстановлены. К вопросу о православных: в княгине Драгомировой в исполнении Джуди Денч не оказалось вообще ничего русского, что даже удивительно для такой великой актрисы, и если в предыдущих экранизациях она была одним из центральных персонажей, то тут откровенно теряется. Кстати, почему нельзя было на эту роль пригласить русскую эмигрантку Хелен Миррен — ума не приложу.

Известная по романам Агаты Кристи любовь Пуаро — графиня Вера Русакова — тоже превратилась в безфамильную Катрин, с фотографией которой сыщик в исполнении Кеннета Брана бегает по поезду. Пуаро из Брана получился хуже чем никакой — этот пафосный, манерный долговязый клоун представляет собой полную противоположность персонажу Агаты Кристи и слеплен исключительно с одной целью — максимально не походить на Дэвида Суше.

В итоге, уничтоженный на корню политкорректностью «Восточный экспресс» в новой постановке превратился в какой-то нелепейший цирк: поезд сходит с рельсов, месье Бук шляется с проститутками, Пуаро и секретарь Маккуин гоняются друг за другом по деревянному мосту над пропастью и сыщик дерётся тростью, Пуаро даёт миссис Хаббард разряженный пистолет и предлагает его убить. Шапито да и только.

«Скрюченный домишко» тоже изрядно скрючило от политкорректности. Ни геев, ни феминисток, ни негров, ни мультикультурализма и дружбы народов в сюжет фильма добавлять не стали. Просто изъяли большую часть смысла романа.

«Скрюченный домишко» Агаты Кристи — это история о дурной наследственности. Убитый богач Аристид Леонидис — одновременно домашний тиран и бессовестный делец, хитроумный и изворотливый, и в то же время — любящий отец семейства, наделивший свою родню немалыми деньгами, окруживший их заботой и негой.

«Скрюченность» Леонидиса передаётся и другим членам его семьи, детям и внукам, и его дом превращается в «скрюченный домишко» из детской «Скрюченной песенки».

А за скрюченной рекой,

В скрюченном домишке

Жили летом и зимой

Скрюченные мышки.

Не случайно, кстати, что именно это слово — «скрюченная», crooked — наклеил, как ярлык, Дональд Трамп на Хиллари Клинтон в ходе президентской кампании 2016 года. И это выражение, crooked Hillary, действительно прилипло, а оно значит больше чем просто «лживая» — извращённая, искорёженная, неисправимая, внутренне испорченная и вывернутая.

И вот один из членов семьи Леонидисов унаследовал эту скрюченность в наибольшей степени — безграничный эгоизм, самолюбование, нежелание сознавать границы и сдерживать свои капризы довели его до цепочки убийств других членов семьи. «В помёте всегда есть „бракованный“ щенок», — так написал другой член семьи, который своей жертвой смог исправить сложившуюся чудовищную ситуацию.

И вот в экранизации эта тема дурной наследственности и «дурного помёта», совершенно очевидная для Агаты Кристи и её читателей в 1949 году, разумеется, полностью исключена. Если современный человек, как заявляют опрошенные американцы, даже с заданным полом не родится, то что уж говорить о наследственных дурных чертах характера и, тем более, о врождённой преступности. Сама мысль об этом современному либеральному сознанию категорически претит.

Утратив центральную идею писательницы, «Скрюченный домишко» превращается в историю о том, как Гарри Поттер пытается разобраться в сложных отношениях в семействе Блэков. Потерянную суть фильм вынужден добирать режиссёрской и операторской работой, тщательной реконструкцией интерьеров 1958 года, узнаваемой мебелью, машинами, музыкой, танцульками с рок-н-роллом. В результате фильм получился стильный, но с совершенно бессмысленным, смазанным финалом, в котором не досказано главное, о чём никогда не боялась сказать совершенно чуждая политкорректности тётушка Агафья.

Радужные против серого

В США началась новая волна гонений на всё, что связано с мятежными Конфедеративными Штатами Америки, потерпевшими поражение в Гражданской войне. Флаг Конфедерации запрещается. Памятники героям Конфедерации — генералу Ли и другим — сносятся. Захватившие муниципалитеты некоторых южных штатов леваки и чернокожие «активисты» стремятся использовать все административные рычаги, чтобы стереть память о конфедератах, как о якобы расистах.

Правда, вот парадокс: конфедераты сражались не за рабство, а за свободу своих штатов выбирать свою Конституцию. А северяне, что бы они ни говорили, сражались не против рабства, а за подчинение южан диктатуре президента меньшинства — Эйба Линкольна, бывшего, кстати, страшным расистом, не признававшим возможность для белых и чёрных равноправно жить в одной стране и считавшим, что после освобождения всех чёрных следует выслать в Африку. Генерал Ли, которому памятники сносят, сразу же освободил всех доставшихся ему от тестя рабов. А северянин генерал Грант охотно пользовался услугами чернокожих рабов своей жены.

По окончании войны Америку надолго собрал компромисс. За северянами была признана победа, а за южанами — право на рыцарскую честь и славу.

Генералы Ли и Каменная Стена Джексон на долгие десятилетия признаны были идеалом воина. И вот попытка снести памятник генералу Ли привела к беспорядкам в Шарлотсвилле, Вирджиния. Там вооружённые американские ультраправые пока смогли предотвратить вандализм, но начались истерия и волна вандализма по всей стране.

В Дарэме, Северная Каролина, толпа леваков снесла памятник даже не генералу, а простым солдатам, «памяти ребят, одетых в серое». Зрелище беснующейся над опрокинутым монументом воина мульти-расовой трансгендерной толпы бьёт по своей отвратительности даже аналогичные беснования на Украине три года назад. В Балтиморе, Мэриленд, снесли все памятники конфедератам, а затем опрокинули и Колумба. В Хьюстоне, Техас, полиция задержала мужчину, пытавшегося взорвать памятник конфедератам, но аналогичные памятники были убраны с территории Техасского университета. Университет Дюка в Северной Каролине тоже убрал памятник генералу Ли. Демократы потребовали от Министерства обороны США убрать имена конфедератов из названий военных баз. Не видно никого и ничего, что могло бы остановить это саморазрушение США. Особенно неспособен Трамп, ставший, по сути, ещё одной жертвой конфедератопада и вынужденный отправить в отставку своего главного идеолога Стивена Бэннона.

Почему мы ведём речь о саморазрушении США? Ведь вроде бы сносят памятники тем, кто как раз и хотел их разрушить и сражался с защитниками Союза. Но в том-то и дело, южная традиция — это самая прочная и самая богатая из укоренившихся в Северной Америке традиций. На фоне картонного перекати-поля, которое представляет собой и Дикий Запад, и даже во многом Новая Англия, Юг был настоящей цитаделью памяти, то есть гарантировал сохранение США в определённом устойчивом облике с национальным историческим лицом. Укрепившаяся после компромисса южная память собирала Штаты, подтягивая к себе и память Севера на равноправной и уважительной основе. Американская нация самоопределялась через компромисс Севера и Юга. И вот от собирания она переходит к саморазрушению.

Очевидно, наступление на конфедератов будет продолжаться, и вслед за памятниками в расход пойдут книги и фильмы. А это значит, что почти вся американская литература, так как самые выдающиеся произведения в ней относятся к жанру южного романа. И уж точно несдобровать тем фильмам о борьбе Севера и Юга, где южане показаны не как жуткие садисты и расисты, а с симпатией. А это — золотой фонд американского кинематографа. Так что смотрите, пока их не запретили.

Прежде всего достанется немому фильму одного из главных классиков мирового кино Дэвида Уорка Гриффита — «Рождение нации». Этот фильм мало того что снят с точки зрения южан, так ещё и в открытую прославляет людей в белых балахонах. Снятый по роману Томаса Диксона «Человек клана», он рассказывает историю двух семей: южан Кэмерон и северян Стоунмен. Во всех подробностях показано одно из сражений — осада Петерсберга — и убийство Линкольна. Но главный упор сделан на эпоху послевоенной реконструкции: белых преследуют, лишают

права голоса, бросают в тюрьмы, ужас на белых наводит чёрная гвардия во главе со зловещим Сайласом Линчем, который приносит зло и северянам, и южанам. Но его одолевают белые всадники Ку-клукс-клана, которые наконец-то приносят на белый Юг мир.

Фильм, разумеется, сразу вызвал споры и обвинения в расизме. В нём не снимались чернокожие актеры, только загримированные белые. И он вошёл в число самых спорных, но в то же время и безусловно классических произведений мирового кинематографа. Но для сегодняшней политкорректной Америки этот фильм, конечно, абсолютно неприемлем — даже не столько за положительную оценку конфедератов, сколько за подстрекательство белых к сопротивлению гонителям.

«Рождение нации» попадёт под политкорректный запрет первым. Но поскольку просто так вычеркнуть этот фильм из истории кинематографа нельзя, то изобретена была циничная подмена. В 2016 году на экраны США вышел фильм «Рождение нации», посвящённый… неудачному восстанию чернокожих рабов во главе с Натом Тернером. Восстание принесло гибель нескольким десяткам белых, включая женщин и детей, и разожгло подозрительность белых южан к своим рабам. В фильме, разумеется, все белые показаны жестокими изощрёнными расистами, а чёрные — лишь доведёнными до отчаяния, а потому априори правыми протестующими. Психологическая подмена удалась успешно: даже когда я готовил новый выпуск своей программы о кино, режиссёры сперва взяли трейлер этого фильма-спойлера, а не работу Гриффита.

Следующий кандидат на запрет относится к числу фильмов, которые каждый смотрел хотя бы раз в жизни. Это «Унесённые ветром», фильм Виктора Флеминга и Дэвида Слезника по роману Маргарет Митчелл. Не забудем, что перед нами история не только сильной и живучей Скарлетт О'Хара и её любви с Рэттом Батлером, но и картина жизни Юга от начала Гражданской войны через жестокий рейд северян во главе с генералом Шерманом и до всё той же эпохи реконструкции с изнасилованиями белых женщин и клановским террором против чёрных.

Митчелл писала своё произведение как классический южный роман, да она и росла в окружении, где дети не знали, что Юг потерпел поражение. И в романе, и в фильме дан настоящий концентрат так называемого магнолиевого мифа о Юге, который населён прекрасными леди, благородными рыцарями и патриархально преданными им рабами. Этот мир разрушен грубыми янки, но навсегда останется в сердцах истинных южан. Скарлетт, сказав себе: «Я не буду больше голодать», начинает вести дела с янки и нарушает, конечно, кодекс чести истинной южанки, но это лишь ещё больше подчёркивает её отчуждение от истинного рыцарского Юга.

Так что и у этого фильма шансов на выживание в новом политкорректном мире очень мало…

В начале 1980-х огромную популярность на американском телевидении приобрёл сериал «Север и Юг» по трилогии Джона Джейкса. Это, как и в «Рождении нации», история двух друзей, южанина-плантатора Орри Мейна и северянина-промышленника Джорджа Хазарда, познакомившихся и ставших почти братьями в военной академии Вест-Пойнт. История

США в эпоху, предшествующую войне, и сама война показаны сквозь призму жизни двух семей, в которых есть и радикальные расисты, и неистовые аболиционисты, и разумные сторонники компромисса, к которым относятся главные герои. С развитием сюжета некоторые линии всё более сводятся к козням опереточных злодеев, а потому теряют в качестве. Но, по меньшей мере, первый сезон — выше всяких похвал.

Сериал далёк от безусловной апологетики Юга. Показаны и ужасы рабства, и жестокие расистские нравы плантаторов, и агрессивное подстрекательство к отделению, проводимое южными политиканами. Но всё-таки южане показаны в фильме гуманными, просвещёнными людьми, с симпатией показаны и генерал Ли, и президент Конфедерации Джефферсон Дэвис. Банальная мораль фильма: нет плохих рас и штатов, есть плохие люди — совершенно не подходит для нынешних борцов за политкорректность с их классовой моралью и революционной законностью. Так что и ему несдобровать.

Наконец, обречены пасть жертвами репрессий два фильма, посвящённых непосредственно Гражданской войне и её генералам.

Прежде всего, это «Геттисберг» Рональда Максвелла, снятый в 1993 году. Перед нами въедливая историческая реконструкция центрального сражения Гражданской войны, после которого победа Юга стала уже невозможна. В качестве массовки в этом действе снялись несколько тысяч реальных исторических реконструкторов. Огромное внимание в фильме уделяется генералу Ли, который в этот день потерпел трагическое поражение.

Спустя 10 лет, в 2003 году на экраны вышел фильм «Боги и генералы» — своеобразный приквел к «Геттисбергу», снятый по инициативе медиамагната Теда Тёрнера, некогда основавшего CNN. Если в первом фильме создатели соблюдали некоторый баланс между северянами и южанами, то «Боги и генералы» превратились в настоящий гимн доблести Юга — его солдатам, офицерам и генералам. Главный герой этой истории — генерал южан Джексон Каменная Стена. Не погибни он в середине войны, он, несомненно, доставил бы южанам победу. Так, по крайней мере, думали они сами.

В «Богах и генералах» южане почти всё время побеждают. Южные офицеры и генералы исключительно благородны. А вот северяне — зачастую грабители и трусы, а их генералы — тупицы. Нет, южане во главе с генералом Ли сражаются, конечно, не за рабство, а за свою родину, свои штаты, которые решили отделиться. Чернокожие рабы южан удивительно им верны, спасают хозяев и их имущество и лишь изредка вступают в дискуссии о том, что власть одного человека над другим несправедлива. Но заканчиваются такие диспуты общей горячей молитвой: поскольку генерал Джексон был исключительно религиозным протестантом, то и фильм о нём проникнут искренней библейской набожностью.

«Боги и генералы» запоздали уже в момент выхода в свет: Америка стала слишком либеральной страной для такого кино, а потому фильм подвергли буквально остракизму. Но говоря объективно, это отличное зрелище с масштабными батальными сценами и острыми, порой очень сентиментальными жизненными эпизодами.

Мне лично борьба южан за свободу своих штатов, как она показана в этом фильме, не раз и не два казалась поразительно похожей на восстание Донбасса. Вольно или невольно возникало ощущение узнавания, хотя причины отделения дончан бесконечно благородней, чем у южан. Но и те, и другие принадлежат к тому миру нормальности, рыцарственности, мужества, который так или иначе противостоял наступающему новому либеральному порядку.

Защищая несправедливое рабовладение, южане были исторически обречены. Но дикость того нового строя, который возрос полтора века спустя на южных костях, в некотором смысле оправдал генерала Ли и его соратников: они дрались именно за то, чтобы это варварство не наступило. В то время как Линкольн гнал им навстречу полки полулегальных мигрантов — ирландцев и немцев, — чтобы ценой крови и смерти укрепить свою власть.

Тут, пожалуй, стоит вспомнить ещё один фильм — «Банды Нью-Йорка» Мартина Скорсезе, показывающий изнанку уличной жизни Севера и положение этих мигрантов в годы Гражданской войны. Его, пожалуй, тоже следует запретить, чтобы не марать светлый облик северного тыла.

А ещё запретить «Хороший. Плохой. Злой» Серджио Леоне, ведь там у северян есть настоящий концлагерь, в котором под игру оркестра из пленных пытают заключённых.

А ещё запретить фильм «Ханли», рассказывающий об истории конфедератской подводной лодки, погибшей при первой подводной атаке, целью которой был прорыв морской блокады Юга.

А ещё запретить старый фильм «Дорога на Санта-Фе», где кумир аболиционистов Джон Браун показан психопатом, а главным героем становится легендарный конфедератский кавалерист Джеб Стюарт. Да, там ещё и Рональд Рейган играет, а это уже почти Трамп.

А ещё запретить фильм Стивена Спилберга «Линкольн», потому что он невыносимо скучный, и Линкольн в нём невыносимо скучный и ни малейшего восторга не вызывает.

Оставить только «Президент Линкольн. Охотник на вампиров», в котором все южане оказываются на самом деле страшными вампирами, которых побеждает отважный герой, ставший президентом. Впрочем, нет. У этого фильма режиссёр Тимур Бекмамбетов. Он наверняка русский хакер, заложивший в политкорректный фильм какой-то коварный код.

Из одного этого безумного перечня ясно, что США вползают в саморазрушительную революцию, наподобие той, в которую Франция скатилась в 1789-м, а Россия — в 1917-м. И неизвестно ещё, в каком состоянии они из этой смуты выйдут.

Суд Линча

«Твин Пике: Возвращение»

США, 2017.

Создатели: Дэвид Линч, Марк Фрост

Телекомпания Showtime закончила показ третьего сезона сериала «Твин Пике» — одного из величайших сериалов всех времён и народов. Линч создал эпическое визуальное полотно, из которого кинематографисты будут черпать обеими руками в течение десятилетий. Десятки сцен из этих 18 серий станут хрестоматийными, и их будут цитировать, цитировать, цитировать… К примеру, Линч одной левой перетарантинил Тарантино, сняв расправу разъярённого автомобилиста над жестокими наёмными убийцами, да ещё и пригласив в эту сцену одного из классических тарантиновских актёров — Тима Рота. И тут-то мы поняли, что Линч не Тарантино не потому, что не может как Тарантино, а потому что может и так, и ещё вот так, и ещё вот этак, и так вот тоже. Он Хичкок, Тарантино, Тарковский, Кубрик, Братья Коэны и весь Голливуд 1950-х в одном лице.

Покуда режиссёр Линч устраивал настоящую оргию оригинальных визуальных образов, сценарист Марк Фрост рассказал нам весьма увлекательную детективную историю, которая держала всех в напряжении вплоть до предпоследней серии. Попутно он закрыл некоторые линии, так и оставшиеся открытыми 25 лет назад, например, любовный треугольник Нормы, Большого Эдда и Надин.

А в конце Линч и Фрост сделали то же, что и в последней серии второго сезона, — дали непонятный, абсурдный, обламывающий все розовые ожидания на развязку сюжета и всеобщее счастье финал. И тогда, в 1992 году, на них сыпались потоки оскорблений, и сейчас — хотя прямой ругани и нет, но все недоумевают, недопонимают, растерянно разводят руками. Ну, что тут сказать — так это делалось в Одессе.

Но прежде чем говорить об Одессе, давайте резюмируем, что же мы увидели. 25 лет агент Купер томится в чёрном вигваме. Кстати, почему «вигваме»? По-английски будет black lodge, ложа, не без масонского подтекста. 25 лет на свободе гуляет его чёрный двойник, преступник, мафиози и убийца, изнасиловавший лежавшую в коме Одри Хорн, которая родила ставшего так же отменным убийцей сына Чарли, а сама, кажется, так и пребывает в состоянии коматозного бреда. У Чёрного Купера есть чёрные помощники, которые его оживляют, если с ним что-то случается, натуральные вонючие бомжи, которые, как можно судить, проникли в наш мир вместе с первым ядерным испытанием. Они — образ безусловного зла, тёмной энергии, действующей в мире.

Чтобы вернуться на землю, агент Купер должен отправить Чёрного Купера назад. Но тот расставляет ему ловушку в виде двойника из Лас-Вегаса Дагги Джонса. И Купер, превратившийся в идиота, умеющего лишь повторять чужие слова, живёт с семьёй Дагги, ходит на его работу, спит с его женой, воспитывает сына, не выходя из состояния овоща.

Но так как Купер — мистически одарённый овощ, то и дела вокруг него улаживаются наилучшим образом. Перед нами весёлая версия «Идиота» от Фроста и Линча. Купер-Дагги в роли князя Мышкина, но без трагедий, напротив, с юмором и даже почти американским счастьем.

Америка нового сезона «Твин Пике» выглядит деградировавшей и упадочной. В вышедшем в 1990 году сериале герои были нарочито гламурны, радостны, зачастую одевались по моде не 1980-х, а 1950-х годов, Твин Пике светился уютом и пах кофе, пончиками и вишнёвым пирогом. Большинство героев, даже делавших плохие поступки, были очень хорошими, милыми, сентиментальными людьми. Грех проявлялся в этом мире не раз и не два, но зло, абсолютное зло, было редким и приносилось демонической сущностью Бобом извне.

Мир «Твин Пике» 2017 года существенно изменился. Не только прежние актёры постарели, но и молодое поколение оказалось убийцами, уродами, наркоманами и потаскушками. Реальность поизносилась и поистрепалась, так что и демонические бомжи не выглядят в ней слишком уж неорганично. Ну, и гламурный Лас-Вегас построен на лжи, воровстве и криминале. Есть, разумеется, немногие хорошие люди старой закалки, но они попросту тонут в общем потоке дряни и ничтожества. И среди этого деградировавшего мира разлита энергия зла, которая убивает людей, раздробляет им головы, расчленяет.

Если относительно старого «Твин Пикса» можно было спорить, являются ли действующие в нём демоны реальностью или плодами подсознания, то в новом никакого спора нет: перед нами реальное метафизическое зло, которое можно сфотографировать и зафиксировать приборами. И двойники, подменяющие реальных людей, которыми занимается проект «Голубая роза» во главе с фэбээровцем Гордоном Коулом (его отменно играет сам Линч), — это тоже часть рассеянного в мире зла.

Старая Америка Линча притягивала. Новая — отталкивает своей грязью. Своеобразным символическим поворотным пунктом тут оказывается пожар лесопилки Пэккардов в конце первого сезона. Он как бы символизирует гибель индустриальной экономики США.

И в самом деле, в третьем сезоне все, кто связан с работой своими руками, оказываются нищими бомжами, преуспевают только криминал и финансы. А несчастным и обездоленным остаётся только слушать «доктора Уселка», в которого превратился психиатр доктор Джакоби первых сезонов. Он обличает заговор правительства и предлагает недорого купить золотую лопату, которой можно откопать себя из грязи. Тут трудно не увидеть веселую пародию на американских популистов-конспирологов и на их золотую лопату — Дональда Трампа.

Что же происходит с экономикой этой упадочной Америки? Секрет случайно раскрывает Норма Дженнингс, которая продала своё имя и секрет своего вишневого пирога для обширной франшизы. И выясняется, что все кафе франшизы прибыльны, кроме её собственного. Почему? Да потому, что она одна печёт пирог из настоящих качественных ингредиентов, а не из дряни. Но качество прибыли не приносит.

Линча и Фроста не раз подозревали в том, что они довольно консервативны, хотя из-за своих оккультно-буддистских увлечений консервативны не в христианском смысле. Тем не менее в Твин Пике вы не найдёте пропаганды содомии, зато отыщете очень крепкую семейную мораль.

В фильмах Линча афроамериканцы играют только третьестепенные роли — никакой так называемой diversity он не признаёт, хотя первым в американском кинематографе показал индейца Ястреба как носителя мудрости. Вопросы вызвало и психическое исцеление во втором сезоне владельца отеля Бенджамина Хорна, который переигрывает Гражданскую войну США и завершает её победой Конфедерации… И в свете этого третий сезон Твин Пике тоже мог быть понят как консервативная критика сегодняшнего состояния Америки.

Но в последней серии создаётся впечатление, что всё резко переменилось. Агент Купер перемещается в некую иную реальность, как ему сперва кажется — в прошлое, где он должен найти и спасти Лору Палмер и как-то справиться с тёмной злой сущностью Джуди. Он обнаруживает себя в мире, где у него другое имя. Он оказывается в штате Техас, в городе Одесса, где в кафе с названием «Джуди» легко сбивает с ног и разоружает трёх агрессивных ковбоев. Он отбирает их пистолеты и бросает в кипящее масло для картошки фри. Он находит Лору Палмер, которую в этом мире зовут не Лора Палмер, а Кэрри Пейдж, и у которой в любом случае проблемы — в её доме сидит убитый мужчина. Купер спасает её, вывозя из Одессы, которую Кэрри характеризует как унылое и гадкое место, увозя на Север, в Твин Пике. Но в Твин Пике нет никаких следов ни родственников Лоры, ни погубивших её преступлений.

Философ и один из лучших знатоков «Твин Пике» в России Борис Межуев справедливо отмечает, что здесь можно почувствовать прогиб Линча и Фроста перед американским либеральным мейнстримом. Всё зло сосредоточено на Юге, да ещё и в городе с русским названием Одесса. Именно там базируется Джуди. Именно там тусуются агрессивные вооружённые реднеки, разоружение которых федеральным агентом явно символизирует чаемое решение вопроса об оружии. Купер вывозит Лору-Кэрри на Север, подальше от беременного насилием консервативного патриархального Юга. И вот, казалось бы, всё благополучно разрешается — в Твин Пике никто даже не слышал о трагедии Лоры Палмер. Никакой трагедии не было и нет.

На секунду кажется, что Линч и Фрост отреклись от всего, о чём говорили раньше, и встали в стройные ряды бойцов конфедератопада. Лора Палмер, сердце и в каком-то смысле мистическая спасительница мира, как нам намекнули в одной из серий, спасается с жестокого Юга на благодушествующий Север, где ничего плохого случиться с нею не может. Бомжи предыдущих серий начинают восприниматься как трамповские «обездоленные». Глава ФБР, трансгендер в исполнении Дэвида Духовны — как образ благодетельной Хилари Клинтон. А демон Боб или Тёмный Купер перекодируются как мужские шовинистические свиньи…

И в тот момент, когда мы уже почти в это поверили и решили, что создатели «Твин Пике» отменили и вывернули наизнанку свою историю, раздаётся истошный крик Кэрри, которую кто-то назвал Лорой. И мы понимаем, что в итоге всё было. И изнасилования, и убийства, и демоны. Что отменить прошлое не удалось: демоны резвятся именно здесь, на Севере, в штате Вашингтон. Мы вспоминаем, что только что в разговоре с хозяйкой дома прозвучали фамилии Чал-фонт и Тримонд — фамилии, которые в предыдущих фильмах носила демоническая старуха, явно связанная с Чёрным Вигвамом.

Лору Палмер спасти не удалось — и менее всего это можно сделать, разобравшись с брутальным Югом. Трагедия Лоры Палмер — это трагедия одержимой демонами Америки.

Забывшие лицо Отца

«Тёмная башня»

США, 2017.

Режиссёр Николай Арсель.

Сценаристы: Акива Голдсман, Джефф Пинкнер, Андерс Томас Йенсен, Николай Арсель

«Тёмная башня» — экранизация главного произведения американского фантаста Стивена Кинга. Цикл романов о Стрелке Роланде, ищущем Тёмную башню в центре мироздания, стал культовым для множества поклонников произведений «короля ужасов». И вот перед нами попытка переноса на экран книг, которые считались в принципе для экранизации непригодными.

Фильм чем-то напоминает Гарри Поттера, «Ночной дозор» и романы Владислава Крапивина одновременно (семейная коллизия вообще вызывает ощущение дежавю с повестью Крапивина «Трое с площади карронад»). Ненужный родителям мальчик Джейк обладает даром ясновидения и сверхспособностями, которые негодный мучитель детей — человек в чёрном — хочет использовать для разрушения столпа мироздания. Злодей незамысловато бомбардирует Тёмную башню «слезинками ребенка», поставленными на конвейер. По счастью, мальчику попадается на пути Стрелок Роланд, и вместе они устраивают такую борьбу за мир, что камня на камне не остаётся.

Всё это трогательно, благонамеренно, очень патриархально — с семейными ценностями и защитой башни, как средоточия мирового добра, от мирового зла. В фильме есть совершенно новозаветные сцены: налёт слуг злодея на деревню в поисках мальчика, убивающих всех попадающихся им на пути детей, — это чистой воды избиение младенцев.

Правда, в соответствии с голливудской расовой корректностью, Стрелка, придуманного на основе персонажа Клинта Иствуда в фильмах Серджио Леоне, играет… темнокожий актёр Идрис Альба. В Нью-Йорке он выглядит, конечно, не как рыцарь из старинного ордена из другого мирового измерения, а как гопник «с раёна»: того и гляди начнёт читать рэп.

Зато злодей должен быть непременно белым и с замашками истинного аристократа. И вот Мэтью Макконахи, ещё недавно рассматривавшийся как кандидат на роль самого Стрелка, отправляется в тёмный угол: зло, конечно, должно быть белым, с тонкими чертами лица и изысканной, утончённой иронией.

Прекрасный фильм, короче. Для тех, кто не читал оригинала — романов Стивена Кинга, которые вообще о другом. Это рассказ о поисках если не Бога, то тайны мироздания. И никакой вам борьбы бобра с ослом. Тёмная башня — это старинный кельтский символ средоточия традиций. Можно вспомнить, к примеру, знаменитые стихи У. Б. Йейтса.

Слышно: у стражи на чёрной башне

Скисло вино и скудна еда,

Но, не мечтая о лучшем брашне*,

Воины клятве верны всегда,

Башню они блюдут:

Хоругви врагов не пройдут.

Стоят мертвецы в гробах в полный рост,

Дуют ветра с берегов,

Гнёт их шквального ветра рёв,

Старые кости скрипят.

Хоругви приходят, грозят, подкупают,

Шепчут: «Король ваш забыт давно,

Новые к трону теперь подступают,

Вам не всё ли равно?»

Но если давно он истлел,

То что же вас страх одолел?

В гробах — тусклый свет луны и звёзд,

Дуют ветра с берегов,

Гнёт их шквального ветра рёв,

Старые кости скрипят.

Наш старый повар, что с первым рассветом

Лазит наверх, ловит птичек в силок,

Нас уверяет, клянётся нам в этом:

Мол, протрубил королевский рог.

Всё бы старому врать!

Клятву блюдёт наша рать.

В гробах сгущается мрак ночной,

Дуют ветра с берегов,

Гнёт их шквального ветра рёв,

Старые кости скрипят.

(Перевод А. Серебренникова)

Башня как образ традиции и познания находится совершенно вне этических горизонтов. В романе Кинга Стрелок после разговора с человеком в чёрном (который там не враг, а напротив — проводник) с лёгкостью переступает через гибель мальчика Джейка и устремляется за тайным знанием дальше. Чисто гностическая идея: познание (по сути — оккультное) выше добра, совести и жизни.

Заканчивается этот гностический трип через миры довольно скверно. Добравшись до конца истории, Роланд обнаруживает за последней дверью… начало истории и сваливается со стёртой памятью в новый круг беготни белки в колесе. Никакой высшей Истины, высшего уровня нет, есть только бесконечный круг потерявшегося Эго.

Стрелок Кинга всё время повторяет катехизис стрелков:

«Я целюсь не рукой,

Тот, кто целится рукой, забыл лицо своего отца.

Я целюсь глазом.

Я стреляю не рукой,

Тот, кто стреляет рукой, забыл лицо своего отца.

Я стреляю разумом.

Я убиваю не оружием,

Тот, кто убивает оружием, забыл лицо своего отца.

Я убиваю сердцем».

Наши тупоумные кинопереводчики переделали это в «позорит своего отца», но речь, конечно, не о патриархальных нравах, а о мироздании, отвернувшемся от своего создателя. Сага Стивена Кинга — это история о мирах, в которых есть традиция и честь, но забывших лицо своего Отца и погружённых в безысходность вечного круговращения.

Несоответствие книгам Кинга и примитивность пошли «Тёмной башне» в моральном смысле на пользу. Поделка со стрельбой, фейерверками и начинающим Гарри Поттером гораздо добрее, человечней, да и ближе к христианским ценностям. Закономерно, что фильм фактически провалился. Одни не пошли на него из неприятия выворачивания романов Кинга, другие — из-за политкорректности, третьи — из-за навязчивости его позитивной библейской морали, так контрастирующей с кинговским гностицизмом.

Они все забыли лицо Отца.

Апокалипсис мелкого добра

«Три билборда на границе Эббинга, Миссури»

США, 2017.

Режиссёр и сценарист Мартин Макдонах

«Три билборда на границее Эббинга, Миссури» — это почти как «Амели». Нравится всем. Консерваторам и либералам, христианам и атеистам, ультралевым и ультраправым, феминисткам, гомосексуалистам, фанатикам политкорректности, расистам и гомофобам, любителям большого серьёзного кино, фанатам «Игры престолов» и даже поклонникам тупых комедий в стиле «Бивиса и Баттхеда». Представителя каждой из этих социальных групп Мартин Макдонах сперва ущипнул для привлечения внимания, а потом так или иначе погладил — всех затроллил и всех утешил.

Значило бы, что Голливуд и Академия совсем уж бесповоротно сошли с ума, если бы «Три билборда» не стали фильмом года. Сошли, разумеется. Ну, и, в любом случае, казалось, что «билборды» соберут целый пучок «Оскаров», что практически предрешена победа Макдонаха в номинации «лучший оригинальный сценарий» (на деле выдали по расовой квоте чернокожему сценаристу). Хорошо хоть заслуги актеров были вознаграждены — никто из актрис не сыграл за этот год лучше, чем Фрэнсис Макдорманд, а за лучшую мужскую роль второго плана поборолись аж два актёра из «Билбордов» — Вуди Харельсон и Сэм Рокуэлл (он и был удостоен награды), сыгравшие «хорошего» и «плохого» полицейских. Персонаж Рокуэлла, действительно сыгравшего очень ярко, — «гей», но при этом расист и гад, но на самом деле нет.

История довольно простая: перед нами очередная сага об американской провинциальной жизни, как «Твин Пике» или «Фарго». Убитая девушка, бары, копы, действующие не по закону, скелеты, лезущие из каждого шкафа… Милдред Хейз, стареющая алкоголичка, живущая на окраине маленького городка в Миссури, оплачивает в рекламной компании три билборда, текст которых обвиняет полицию в пассивности при расследовании ужасной гибели её дочери Анжелы, которая была изнасилована, убита и сожжена неизвестными. Открытый вызов полиции будоражит маленький городок, где все всех знают, у всех своё мнение, многие сочувствуют оклеветанному начальнику полиции. Да он и сам себе сочувствует — ему осталось жить всего ничего, а он вынужден разбираться с «глухарём», ни следственные действия, ни генетические экспертизы ничего не дают — преступника в полицейских базах нет.

При этом Милдред настроена решительно, произносит пламенные пародийно-феминистские речи о том, что у всех мужчин на свете нужно собирать кровь, чтобы сразу находить насильников, обличает за педофилию церковников (не индивидуально, а по принципу коллективной вины) пришедшего её уговаривать католического священника, и в конечном счёте дело заканчивается натуральной дракой с дантистом, который на стороне комиссара. Боль Милдред, которую мучит чувство вины (она отправила дочь в город пешком, не дав машину, и крепко с нею поругалась накануне гибели), придаёт ей жестокости. Впрочем, и другие персонажи пускают в ход силу при каждом удобном случае, поэтому в городе раскручивается настоящая спираль насилия. Все два часа эта история держит в напряжении и не устаёт удивлять…

Сделано это всё просто великолепно. От «Билбордов» получаешь настоящее удовольствие — звук, монтаж, композиция кадра, драматургия. Макдонах постоянно дразнит зрителя то политкорректными насмешками над политкорректностью, то изощрёнными, но легко узнаваемыми цитатами — когда Милдред читает у железной дороги письмо комиссара, это отсылка к началу «Однажды на Диком Западе» Серджио Леоне, а разговор двух тапочек пародирует «Мистера Шляпу» из «Южного Парка». Пожар билбордов отсылает к куклуксклановским нравам, показанным в «Миссисипи в огне», где Фрэнсис Мак-дорманд исполнила свою первую знаменитую роль. Не обошлось даже без «Игры Престолов». Питер Диклейндж играет своего персонажа-карлика уморительно похоже на Тириона.

А главное, это очень добрая, человечная история. Как и в большинстве американских лент в жанре «провинциальных историй», люди оказываются лучше, чем они кажутся на первый взгляд, а всех их скелеты не настолько скелетисты, чтобы убить в них хорошего человека (именно это с такой враждебностью спародировал в «Догвилле» Ларе фон Триер, у которого, напротив, американская провинция оказывается адом).

В этом смысле «Три билборда» — настоящая «Нелюбовь» здорового человека. Так мог бы снять свой фильм Звягинцев, если бы реально хоть немного интересовался людьми, диалогами, психологической и социальной достоверностью… Вместо натянутых пустых диалогов ни о чём и волн взаимной ненависти, наводящей на мысли об инопланетном вторжении, Макдонах показывает нелюбовь как она действительно есть — с переходами от скандалов к сожалениям, забавными, стопроцентно узнаваемыми скетчами. Герои Макдонаха куда больше похожи на москвичей, у которых проблемы с детьми, чем герои Звягинцева. И будет очень странно, политически ангажированно-странно, если бледная неудачная копия получит ту же награду, что и блестящий подлинник (а если подлинник не получит, это уже будет форменный скандал).

Впрочем, прав будет и тот, кто отметит, что эта вскрывающаяся «хорошесть» всех героев «Билбордов» начинает тревожить, так как в какой-то момент создаётся впечатление фокуса, если не сказать — надувательства. Всё добро, явленное в фильме, слишком мелкое — подать стакан сока с трубочкой избившему тебя, а теперь лежащему в палате с ожогами полицейскому, немножко соврать полиции и подержать лестницу, подраться с негодяями, похожими на убийц. Наконец, главное решение, которое принимает героиня, выплеснув свой гнев: пережить, не плодить злом ещё большее зло и жить дальше. Выходом из фильма оказывается начинающееся на его границе «роад муви» — от Миссури до Айдахо достаточно далеко, чтобы пережить ещё массу интригующих приключений.

Вот только в центре этого сгущения мелкого добра и совестливости — чудовищная смерть девушки, которая так никуда и не делась и так и осталась не раскрытой. По сути, от неё все просто сбегают, так как зло оказывается невозможным ни устранить, ни наказать, ни позабыть. И в обезбоженном мире «Билбордов» ничего другого, кроме бегства, не остаётся.

Если в «Твин Пике» смерть Лоры Палмер стала частью загадочных и мистических движений между мирами, открывает дорогу к иной реальности, то мирок, нарисованный Макдонахом, состоит из симпатичных гедонистов. Его «пророком» оказывается комиссар полиции, который вместо того, чтобы мучиться от рака, играет с детьми, проводит последнюю ночь любви с женой и стреляется, а потом поучает других персонажей в своих замогильных письмах, да ещё и подшучивает над ними. Весёлый, незлой и бессильный эпикуреизм доведён здесь до высшей концентрации. Комиссар — настоящий агностик, желающий уйти из жизни на пике приятных впечатлений, практически по совету Воланда, с поправкой на хорошего провинциального американского семьянина: «Не лучше ли устроить пир на эти двадцать семь тысяч и, приняв яд, переселиться в другой мир под звуки струн, окружённым хмельными красавицами и лихими друзьями?».

Во что верит главная героиня Милдред — тоже сказать трудно: она допускает, что Бог есть, видеть в лани с луга реинкарнацию дочери не хочет, но набрасывается на священника с прямо-таки пропагандистскими оскорблениями. Одна из изящных особенностей построения речи персонажей у Макдонаха — они постоянно, как и мы в жизни, говорят под видом «своих мыслей» теми или иным пропагандистскими штампами, вычитанными в газетах и интернете и услышанными по ТВ. Своего рода «откровением» этого мирка оказывается фраза, вычитанная глуповатой юной подружкой бывшего мужа героини в каком-то журнале про лошадей и игру в поло: «Гнев порождает больший гнев».

Но именно этим и нравятся «Три билборда» среднему образованному горожанину — нашему ли, американскому ли. Это кино идеально отражает наш сплющенный мир, для которого трагедия слишком объёмна, не вмещается в него, а потому Эсхила приходится упаковывать в Плавта. Бог и большие вопросы тут слишком нелепо смотрятся, а потому лучше проявить немного человеческого участия, угостив соком с трубочкой.

Я не случайно сравнил «Три билборда» с другим «фильмом, который всем нравится» — «Амели». Там тоже не было места Богу, Церковь появлялась только в виде самоубийцы, которая бросилась с кровли собора и убила стоявшую внизу мать героини (более изощрённо-нелепого способа задать негативное восприятие Христианства я, признаюсь, не встречал), а потому героиня Одри Тоту тоже изо всех сил занималась мелким добром, тем более что ей, по счастью, не нужно было расследовать жестокое убийство.

Это маленькое добро нас щекочет и будоражит. С одной стороны, оно нам в меру. С другой, прислушавшись к собственной совести, мы понимаем, что и такого-то добра не делаем, а потому после такого кино у нас возникает милая иллюзия, что мы стали лучше. Напротив, слишком большое добро представляется нам настолько недостижимым, что именно вследствие этого кажется «слишком простым».

Приложение

Владимир не насиловал Рогнеду

Обдолбанный мухоморами князь на грязном полу залезает на белокурую юную пленницу. На этот позор смотрят не только её мать и отец, которых затем убивают, но и дружинники-варяги, бьющие мечами в щиты. Грязная сцена изнасилования Рогнеды стала кульминацией «исторического» фильма «Викинг». В некоторых кинотеатрах ленту показывают в двух вариантах, с изнасилованием и без, что существенно влияет на возрастную маркировку.

Историки, археологи, писатели, кинематографисты разнесли «Викинга» буквально на брёвна, и автор этих строк внёс свою не такую уж скромную лепту. И всё-таки напористая реклама, атмосфера скандала и давление новогодней скуки сделали своё дело: фильм стремится ко всё новым и новым кассовым успехам. Многие шли специально «на изнасилование», тем более что с его историчностью, в отличие от многих других сцен фильма, вроде бы не поспоришь.

Создатели «Викинга», выразились, мягко говоря, неточно, когда утверждали, что их сценаристом был Нестор. В настоящей «Несторовой летописи», то есть «Повести временных лет», никакого изнасилования Рогнеды нет. Начиная с самой ранней версии надежно реконструируемой учеными Начальной русской летописи — той, которая отразилась в Новгородской первой летописи младшего извода, идущий под 978 годом рассказ о взятии Владимиром Полоцка и судьбе Рогнеды остается неизменным[43].

Летописец кратко рассказывает о том, как Владимир посватался к дочери правителя Полоцка Роговолода — Рогнеде. Она отказала, сославшись на его рабское происхождение и заявила, что хочет выйти за брата Владимира — Ярополка, княжившего в Киеве. Владимир с большим войском взял Полоцк, убил Роговолода и его сыновей, а Рогнеду, уже собиравшуюся к своему киевскому жениху, взял себе в жёны. Под 1000 годом ПВЛ также сообщает о смерти Рогнеды, названной «матерью Ярослава».

Мелодраматичная история позора дочери Роговолода — изнасилование её Владимиром по приказу «злого гения» Добрыни на глазах отца и матери, попытка убийства ею Владимира из ревности, попытка Владимира казнить её, прерванная маленьким Изяславом, и выделение ей и сыну удела в Полоцке — содержится в Лаврентьевской летописи, одном из древнейших сохранившихся летописных списков, созданном около 1370 года, где она читается на обороте 99 листа под 6636 от сотворения мира (1128) годом в отдельной повести, посвящённой происхождению сепаратного от Киева Полоцкого княжения (далее для простоты мы будем назвать эту повесть «полоцкой легендой»).

Слово в слово эта же повесть читается и в Радзивилловской летописи, переписанной в конце XV века в Западной Руси, возможно, что и в том же Полоцке[44]. Её Радзивилловский (Кёнигсбергский) список украшен интересными миниатюрами-иллюстрациями, среди которых несколько посвящены и Рогнеде. Именно наличие миниатюр, воспринимаемых некоторыми исследователями как самостоятельный исторический источник, значительно повышает интерес читателя именно к информации этой летописи — ещё задолго до Кэролловской Алисы люди пришли к выводу, что книга без картинок и разговоров не интересна.

Радзивилловская летопись является одним из трёх иллюстрированных древнерусских памятников. Текстологические особенности Московско-Академического списка той же летописи, не имеющего миниатюр и содержащего ряд пропусков текста, который в Радзивилловском списке расположен между миниатюрами, заставляют предполагать, что иллюстрирован был уже общий для этого и для Радзивилловского списка протограф. Однако его миниатюры вряд ли были слишком древними: в Лаврентьевской летописи, совпадающей с Радзивилловской до 1205 года, никаких признаков иллюстрирования её протографа нет. Так что миниатюры Радзивилловского списка не могут иметь более раннего, нежели XIII век, происхождения, а значит, в любом случае носят довольно условный, применительно к древнейшему периоду истории Руси, характер, не позволяющий ставить эти миниатюры слишком высоко в качестве исторического источника по древнейшему периоду истории Руси.

Сходство Лаврентьевской и Радзивилловской летописей объясняется учёными тем, что они восходят к Летописному своду составленному во Владимире в 1205 году. В состав «Повести временных лет» история о публичном изнасиловании дочери Роговолода, повторюсь, не входит — и ни в одной летописи, кроме восходящих к Владимирскому Своду 1205 года, она не встречается.

«Полоцкая легенда» появляется в этих летописях не в связи с биографией Владимира, а в связи с ранней историей Полоцкого княжения, а потому её статус как источника по истории Крестителя Руси сильно колеблется в зависимости от источниковедческой позиции историка. Н. М. Карамзин, несмотря на то, что в молодости мечтал написать русскую историю с «яркими картинами», от включения в свою «Историю» этого сюжета воздержался, ограничившись лишь скептическим замечанием: «Справедливо ли сие гнусное обстоятельство? Нестор молчит о том»[45]. Зато С. М. Соловьев уделяет этому сюжету несколько страниц, пространно объясняя позор Рогнеды гневом Добрыни, происхождение чьей сестры, а значит и его собственное, она оскорбила своими словами о «робичиче»[46].

В современной историографии одни авторы, в основном научно-популярные, следуют тем же путём, что и сценаристы «Викинга»: лихо переписывают полоцкую легенду в историю Владимира. Другие — осторожно оговариваются, что вот в позднейших источниках, сохранившихся в Лаврентьевской версии, есть и такой вариант истории. Третьи, после подробного разбора сказочных корней этой истории, с определённостью подчёркивают, что фольклорный и символический характер рассказа об изнасиловании дочери Роговолода «не позволяет расценить его как надёжный исторический источник»[47]. Но в целом некритический пересказ современными исследователями повествования Лаврентьевской летописи, «полоцкой легенды», как достоверно установленного исторического факта является, увы, стандартным историографическим топосом.

Особое место тема насильственного брака Рогнеды и Владимира занимает у белорусских националистов, рассматривающих княжество Роговолода как «прото-Беларусь», брак Владимира и Рогнеды — как образ насильственной оккупации Россией, а предоставление Владимиром удела Изяславу и Рогнеде — как возвращение независимости. Владимир Арлов и Змицер Герасимович, авторы широко продаваемого сейчас в республике красочного альбома «Страна Беларусь» (издан в Братиславе в 2013 году с отличной полиграфией и текстами на трёх языках), безбожно контаминируя разные версии и играя на нервах фанатов «Игры престолов», рисуют такую картину «Полоцк был предан огню и разрушен, а Рогволод с семьей попал в плен. По приказу Владимира полоцкий князь, его жена и двое сыновей были убиты. Эти трагические события, известные как „кровавая свадьба“, разыгрались около 980 года. Пленённую полоцкую княжну Рогнеду Владимир против её воли сделал своей женой»[48].

Однако даже белорусские националисты, заметим, посовестились повторять рассказ об «изнасиловании на глазах отца и матери», хотя приписали Владимиру другое преступление, которого в полоцкой легенде нет — убийство жены Роговолода. Лаврентьевская летопись говорит о том, что Добрыня велел Владимиру надругаться над дочерью Роговолода на глазах у родителей, а затем убил её отца. Про убийство матери ничего не говорится.

Зато «щедрые» российские кинематографисты решили не стесняться и показали, как русский князь насилует полоцкую княжну, которую играет актриса из Белоруссии, на глазах родителей, а затем их убивает. «Первый канал» превзошёл даже сочинения белорусских националистов. И всё это на фоне заявлений Александра Лукашенко с обещаниями «защитить белорусский народ от унижений» со стороны РФ. Тут уже впору задавать сакраментальный вопрос: «Глупость или измена?».

Сепаратистское культивирование мнимых «обид», причинённых белорусам «москалями», в число которых попал — именно как общерусский государь — князь Владимир (к тому же пришедший к стенам Полоцка из Новогорода), играет большую роль в дискурсе белорусского национализма. Князем-жертвой представляется, к примеру, Всеслав Полоцкий, несмотря на свои неоднократные грабительские походы на Новгород. А уж слезливая история о насилии над Рогнедой, её горестной судьбе в качестве «Гориславы», о новом оскорблении со стороны мужа, попытке мести и трогательном заступничестве маленького сына — это прямо-таки роскошная база для дискурса обиды. В городе Заславле Минской области появился выразительный памятник: изломанная трагическая фигура Рогнеды и маленький мальчик с гневным лицом, готовый вступиться за оскорблённую мать.

Давайте попробуем разобраться в этом сюжете из ранней русской истории, который, как видим, может иметь далеко идущие политические последствия.

Сведения «Повести временных лет» о браке Владимира и Рогнеды — это рассказ об одном из эпизодов династической войны сыновей Святослава. Князь-завоеватель погиб в битве с печенегами у днепровских порогов в 972 году, но ещё прежде, уходя с Руси, на которую не желал возвращаться, намереваясь княжить в Болгарии, он раздал сыновьям основные княжения: старшему Ярополку — Киев, среднему Олегу — Древлянскую землю, младшему Владимиру — Новгород.

Владимир был сыном князя Святослава и Малуши — ключницы (то есть заведующей домашним хозяйством) княгини Ольги. Отцом Малуши и её брата Добрыни (будущей правой руки князя и былинного богатыря) называется «Малк Любечанин». Некоторых исследователей соблазнило созвучие его имени с именем убийцы Игоря — древлянского князя Мала, но это очевидная натяжка: Ольга, конечно, не стала бы держать детей уничтоженного ею убийцы её мужа так близко.

Малуша, вероятно, была несвободной и не считалась ровней Святославу, поэтому поздние и малодостоверные источники, типа Никоновской летописи XV века, предлагают историю о том, что Ольга в гневе отослала Малушу в своё село «Будутину весь» (скорее всего Выбуты под Псковом), где Владимир и родился. Но в ПВЛ ничего такого нет, Владимир впервые упоминается под 968 годом, когда Ольга с внуками осаждена печенегами в Киеве и Владимир называется наравне с другими братьями.

Могли Владимир считаться «бастардом»? Видимо, нет, даже в христианской Западной Европе той эпохи разница «бастарда» и «законного сына» была весьма условна. Знаменитый Вильгельм Завоеватель, герцог Нормандии и покоритель Англии, также известен как «Вильгельм Бастард». Это значило, что брак его отца герцога Роберта и матери Герлевы заключён был не по христианскому, а по «датскому» праву — more danico, то есть традиционным обычаям скандинавов. Таким же обычаям, скорее всего, следовал и Святослав, женивший, к примеру, сына Ярополка на пленной греческой монахине. Поэтому и брак с Малушей, и рождение Владимира были вполне легитимны.

Любопытно, что Вильгельм стал в позднейших легендах Фландрии фигурантом истории, которая совпадает с историей Владимира и Рогнеды. Герцог посватался к Матильде, дочери графа Фландрии, но та ответила, что никогда не выйдет замуж за бастарда. Тогда, по легенде, Вильгельм прискакал во Фландрию, избил Матильду, бросил её на пол и изорвал на ней платье шпорами (прозрачный намек на изнасилование). Разумеется, это выдумка от начала и до конца, Вильгельм и Матильда жили долго и счастливо, несмотря даже на попытки Папы Римского помешать их браку[49]. Но эта зеркальная история позволяет лишнии раз усомниться в полоцкой легенде: слишком уж типологически сходны обе сказки.

Под 970 годом Начальная летопись/ПВЛ рассказывает, как к Святославу пришли просить сына на престол новгородцы, угрожая иначе искать князя на стороне. «А бы пошел кто к вам», — якобы отвечает Святослав (систематическое издевательство над новгородцами — характерная черта ПВЛ). Ярополк и Олег отказываются идти на Север, и тогда Добрыня подговаривает новгородцев просить себе Владимира. Так Владимир становится новгородским князем.

У нас есть все основания не доверять этому анекдоту. Маленький Святослав при жизни Игоря сам считался новгородским князем, о чём свидетельствует трактат василевса Константина Багрянородного «Об управлении империей»: «приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии»[50]. Да и позднее складывалось так, что Новгородом правил либо старший сын великого князя — Вышеслав, сын Владимира, Мстислав Великий, сын Владимира Мономаха, — либо, напротив, новгородский князь становился наследником Киева, как сам Владимир и его сын Ярослав. Новгород был престижным столом, возможно, более престижным, чем беспокойная Древлянская земля, доставшаяся среднему брату Олегу.

С этой земли, роковой для Рюриковичей, и началась кровавая распря между братьями. Когда-то, в 945 году дружина князя Игоря позавидовала дружине Свенельда, воеводы, который, по сообщению Новгородской первой летописи, имел право собирать дань с древлян и уличей. Игорь и дружина тоже решили пограбить древлян, причём дважды, что закончилось убийством Игоря возмущёнными древлянами и их мятежом, жестоко подавленным Ольгой.

Тридцать лет спустя всё снова началось со Свенельда, бывшего правой рукой Святослава, пытавшегося предостеречь того не ходить порогами, а теперь служившего Ярополку Святославичу. Сын Свенельда Лют въехал с охотой в Древлянскую землю. Это разъярило князя Олега Святославича, который, возможно, увидел тут притязание на возобновление прав Свенельда на древлянскую дань и поэтому Люта убил. Жаждущий мести Свенельд разжёг распрю, и Ярополк пошёл войной на брата, разбил его, после чего отступающий Олег попал в давку на мосту крепости Овруча и был сброшен в ров. Когда Ярополку удалось найти тело брата во рву, заваленное горой человеческих и конских трупов он с упрёком бросил Свенельду: «Вижь сего ты еже еси хотел!». Интересно, что после этого Свенельд в источниках не упоминается — очевидно, Ярополк не простил ему гибели брата и наложил на старого воеводу опалу.

Гибель Олега стала сигналом для Владимира, что так могут поступить и с ним. Он бежал за море и вернулся лишь через два года с сильной норманнской дружиной. Выгоняя посадников Ярополка из Новгорода, Владимир велел передать ему: «Володимер ти идет на тя пристраивайся противу бится». Тем самым молодой князь подчеркнул, что является истинным наследником рыцарских традиций Святоcлава, так же открыто предупреждавшего противников: «Иду на вы».

Именно в начале войны Владимира против Ярополка и произошла история с Рогнедой, лапидарно описанная в «Повести временных лет» (цитирую по Лаврентьевскому списку):

«Посла ко Рогъволоду Полотьску глаголя хочю пояти тьчерь твою собе жене он же рек тьчери своей „хочеши ли за Володимера“ оно же рече „не хочю розути робичича но Ярополка хочю“ бе бо Рогъволод пришел изаморя имеяше власть свою в Полотьске а Туры Турове от негоже и Туровци прозвашася придоша отроци Владимирови и поведаша ему всю речь Рогънедину и дъчерь Рогъволожю князя Полотьского. Володимр же собра вой многи Варяги и Словени Чюдь Кривичи и поиде на Рогъволода в се же время хотяху Рогънедь вести за Ярополка и приде Володимеръ на Полотескъ и оуби Рогъоволода и сына его два и дочерь его поя жене»[51].

Смысл этой истории совершенно ясен. Полоцк на Западной Двине был важнейшим стратегическим пунктом, контролировавшим не только Западнодвинский торговый путь, но и речной переход между ведшей на север Ловатью и ведшим на юг Днепром. Добраться от Новгорода до Смоленска и Киева иначе, чем через притоки Западной Двины, было невозможно. Поэтому, если Полоцк находился во враждебных руках, Владимир оказывался заперт в Новгороде.

Вопрос о принадлежности Полоцка соперничающие братья пытались решить типичным средневековым способом: через брак с Рогнедой — дочерью правителя Полоцка скандинава Роговолода. Рогнеда сделала выбор в пользу, казалось, более надёжного варианта — Ярополка, князя Киевского, а не в пользу молодого претендента, к тому же насмехаясь над «рабским» происхождением Владимира. В Полоцке начали подготовку к отправлению Рогнеды к Ярополку.

Этот планировавшийся брак не был лишён двойного дна. И дело не в том, что у Ярополка уже была жена «грекиня» — в конечном счёте и Владимир уже был женат на чешке, родившей ему сына Вышеслава. Двойное дно состояло в том, что Ярополк к тому моменту активно вёл переговоры с германским императором Оттоном II о браке с императорской родственницей, и не исключено, что в приготовление к этому браку был крещён, как минимум — оглашен. Так что пробыть «женой Ярополка» Рогнеде предстояло максимум несколько месяцев, после чего немецкие послы, конечно, строго следили бы за нерушимостью высокого династического союза. В этом смысле предложение Владимира было куда честнее.

А. В. Назаренко вслед за А. А. Шахматовым предполагает, что Полоцк был взят Владимиром сильно раньше не только похода на Ярополка и взятия Киева, но и бегства Владимира за море после гибели Ярополка[52]. Однако отнесение этого похода к 970 году Шахматов строит на очевидно ложной предпосылке (ниже мы покажем, почему она является ложной) о первенстве рассказа Лаврентьевской летописи перед рассказом ПВЛ. А поскольку предпосылка эта ошибочна, у нас нет никаких оснований существенно изменять хронологии «Повести», относящей взятие Полоцка и поход на Киев к 978 году, максимум допустимо растянуть эти события на два-три года.

Владимир вместе с Олегом выступает против Ярополка (975), Олег гибнет, Владимир бежит за море (976), Владимир возвращается и захватывает Полоцк вместе с предполагаемой невестой Ярополка Рогнедой (977), Владимир осаждает и берёт Киев, Ярополк гибнет (978). Напротив, попытка А. В. Назаренко привязать события династической распри на Руси к событиям немецко-чешской войны 975–977 годов представляется вполне удачной. В этой связи становятся лучше понятен как брак Владимира с «чехиней», так и, вероятно, запланированный брак Ярополка с дочерью графа Куно из Энингена[53].

Ответ Владимира был решительным: услышав от своих посланцев речи Рогнеды, он собрал «большую коалицию», характерную для походов северян на юг, и сорвал отправление Рогнеды к Ярополку, взял Полоцк, казнил Роговолода и его наследников-сыновей, а на Рогнеде женился, после чего отправился на юг, где победил Ярополка силой, выманив его войско из Киева и заморив его голодом в городке Родне, а затем убил брата обманом.

Женитьба Владимира на Рогнеде после взятия Полоцка интересна тем, что её стратегические мотивы отпали, Владимир и так владел Полоцком по праву завоевателя. Можно, конечно, предположить, что полочане были так привязаны к династии Роговолода, что иначе нельзя было гарантировать их верность, но такая гипотеза касательно недавно появившегося в городе варяга-находника была бы чересчур смела.

Рогнеда жила с Владимиром если и не счастливо (что было, наверное, трудно при немыслимом количестве жён и любовных связей Владимира), то долго. Летописи числят за нею нескольких сыновей и дочерей, включая полоцкого князя Изяслава (умершего ещё при жизни отца) и знаменитого Ярослава, после династической войны со Святополком ставшего известным на весь мир правителем Руси — героем скандинавских саг и византийских хроник, тестем французского, венгерского и норвежского королей. Род Рогнеды, таким образом, стал славен по всему миру, и все русские князья-Рюриковичи были её потомками, её потомками являются и все Бурбоны. Под 1000 годом «Повесть временных лет» сообщает: «Преставися Мальфредь в се же лето преставися и Рогънедь, мати Ярославля».

Вот из этой большой истории и предпринята попытка выкроить в «полоцкой легенде» маленькую историю о правах сепаратного княжества, для чего сухая летописная фактура и наполнена трагедийным мелодраматизмом. Рассказ Лаврентьевской (и Радзивилловской) летописи об изнасиловании Владимиром полоцкой княжны выглядит так:

«Роговолоду держащу и владеющу и княжащу Полотьскую землею, а Володимеру сущу Новегороде детьску сущю еще и погану и бе у него Добрына воевода и храбор и наряден муж сеи посла к Роговолоду и проси у него дщере за Володимера он же рек дъщери своей „хощещи ли за Володимера“ она же рече „не хочю розути робичича но Ярополка хочю“ бе бо Рогволод пришел изъ заморья имеяше волость свою Полтеск слышавше же Володимер разгневася о той речи оже рече „не хочу я за робичича“ пожалиси Добрыня и исполнися ярости и поемше вой идоше на Полтеск и победиста Роговолода. Рогъволод же вбеже в город и приступивше к городу и взяша город и самого яша и жену его и дщерь его и Добрыня поноси ему и дщери его нарек ей „робичица“ и повеле Володимеру быти с нею пред отцем ея и матерью потом отца ея уби а саму поя жене и нарекоша ей имя Горислава и роди Изяслава»[54].

Начинается эта годовая статья с полоцких известий: «Преставися князь Полотьскыи Борис [Всеславич]…». А продолжается история дочери Роговолода ещё более драматическим рассказом о том, что Владимир оставил её ради иных жен. Она пытается убить мужа, а когда это не удаётся, жестоко его упрекает: «зане отца моего уби и землю его полони мене деля и се ныне не любиши мене и съ младенцем сим». Владимир хочет казнить её и «повеле ею устроитися во всю тварь царскую якоже в день посага ея и сести на постеле светле в храмине».

То есть составитель повести уже забыл, что Владимир изнасиловал дочь Роговолода, и теперь князь требует от неё одеться в свадебные одежды и следовать свадебному ритуалу. Она же велит своему сын Изяславу только что названному «младенцем», встать на пути отца с обнажённым мечом и тем самым посеять у Владимира сомнения в правоте своего поступка.

Посовещавшись же с боярами, Владимир решает «воздвигнуть отчину ея», да ещё и строит в честь сына город Изяславль. Заканчивается повесть следующим резюме: «оттоле мечь взимают Роговолжьи внуци противу Ярославлим внуком». То есть перед нами история о происхождении борьбы «Роговолжьих внуков» против Ярославичей, и в самом деле кипевшей весь XI век, особенно при князе Всеславе («Волхе Всеславиче» из «Слова о полку Игореве»).

Что сразу обращает на себя внимание в этом рассказе, вставленном в Лаврентьевскую летопись? Рогнеда ни разу не названа по имени. Она называется сперва «дочерью Роговолода», потом Гориславой, а дальше и вовсе никак, безликим «она». Автор «полоцкой легенды» называет её как угодно, но только не Рогнедой. Почему? Совершенно очевидно. Потому что в той же летописи Рогнеда — это мать Ярослава…

Вся концепция легенды, обосновывающей вражду и особые права полоцких Изяславичей против киевских Ярославичей, рухнет, если окажется, что и Ярослав и Изяслав — сыновья одной матери. Ярослав такой же точно «Роговолжий внук», и его потомки имеют те же материнские права на Полоцк. Поэтому «дщерь Роговолода» называется в «полоцкой легенде» как угодно, но не Рогнедой.

Даже самое поверхностное текстологическое наблюдение показывает прямую текстуальную зависимость «полоцкой легенды» от «Повести временных лет». «Ударный» момент обоих рассказов совпадает слово в слово: «он же рек дъщери своей „хощещи ли за Володимера“ она же рече „не хочю розути робичича но Ярополка хочю“ бе бо Рогволод пришел изъ заморья имеяше волость свою Полтеск».

Вариантов тут только два. Первый: составитель «полоцкой легенды» 1128 г. сочинил её, взяв за основу известие Начальной летописи/ПВЛ за 978 г. Второй: составитель ПВЛ взял за основу некий первоисточник, содержавший «полоцкую легенду», и сократил его, убрав Добрыню и «гнусные обстоятельства», но во Владимирский свод 1205 года, скопированный в Лаврентьевскую и Радзивилловскую летописи, история Рогнеды попала в первоначальном виде.

Второй точки зрения, как мы уже отметили выше, придерживался знаменитый русский филолог академик А. А. Шахматов[55]. Однако Шахматов предлагает в качестве аргумента переусложненную конструкцию, базирующуюся на предположении общего источника известий о Рогнеде Начальной Летописи/ПВЛ за 978 г. и «полоцкой легенды» в Лаврентьевской летописи за 1128 г., даже не поставив вопроса о самом естественном способе каким в Начальной летописи и Лаврентьевской летописи могли появиться эти общие фразы, — о создании «полоцкой легенды» путем тенденциозного расширения известия Начальной летописи.

Предположения, что «полоцкая легенда» 1128 г. составлена на основе известия Начальной летописи 978 г. Шахматов никак не опроверг, просто потому, что он даже не поставил его на обсуждение.

Шахматов предположил, что история об изнасиловании является ранним новгородским известием, восходящим к гипотетической Новгородской владычной летописи. Это известие, по мнению Шахматова, следовало непосредственно за предшествующим эпизодом (также перенесенным из Новгородского свода в Начальный свод) — эпизодом о добывании новгородцами князя. Этот эпизод, помещенный в Нач. своде и Повести временных лет под 6478 (970) годом, оканчивается словами: «и иде Володимеръ съ Добрынею уемъ своимъ Новугороду»; думаю, что непосредственным его продолжением являются те слова, что читаются перед эпизодом о добывании Рогнеды: «и седе въ Новегороде» (ср. 1128 перифраза: «и Володимеру сущу Новегороде»)[56].

Утверждение Шахматова полно странных натяжек и противоречий. Во первых фраза «и седе въ Новегороде» не может являться прямым продолжением слов «и иде Володимеръ съ Добрынею уемъ своимъ Новугороду». Между этими словами повествование о Владимире делает несколько поворотов — Владимир бежит из Новгорода к варягам за море, возвращается в Новгород и изгоняет посадников Ярополка, поручив им передать брату объявление войны. Не существует никаких текстологических оснований разрывать связь между известием о бегстве и возвращении Владимира в Новгород и известием о походе на Полоцк — они и логически и стилистически едины.

Напротив, попытка присоединить к словам «иде Володимеръ съ Добрынею» полоцкую легенду 1128 года, приводит к трудноразрешимым противоречиям. Если предполагать, что перед нами единая повесть о Владимире и Добрыне, лишь разнесенная причудами летописной работы по разным летописям, то невозможно объяснить ни значительного стилистического разрыва известий 970 и 1128 года, ни того, зачем автор известия 1128 года снова начинает характеризовать Добрыню, причем пышными, былинными, не соответствующими лапидарной манере 970 года, словесами: «бе у него Добрына воевода и храбор и наряден». Известия 970 и 1128 года не состыкуются между собой и не могут представлять собой вставку из общего первоисточника — Новгородской владычной летописи или какого-то еще. Известие 1128 года очевидно представляет собой литературную переработку первоначального сказания о Рогнеде. Причем наиболее очевидным кандидатом является не какой-то гипотетический протограф, а известие Начальной летописи/ПВЛ под 978 годом.

В истории дочери Роговолода, вошедшей в Лаврентьевскую летопись, её составитель при редактуре первоначального текста известия Начальной летописи 978 года забывает «висящие концы». Витиевато сообщив «Роговолоду держащу и владеющу и княжащу Полотьскую землею», он затем оставляет выписанное из ПВЛ «бе бо Рогволод пришел изъ заморья имеяше волость свою Полтеск», сократив только упоминание Турова. Снова бросаются в глаза как стилистическая разница обоих упоминаний Роговолода, витиеватая церковная книжность в фрагменте 1128 и довольно лапидарный и архаичный стиль начального летописца в фрагменте 978 г. так и бессмысленность их одновременного присутствия в одном тексте, если бы этот текст был первоначальной версией повести о Рогнеде, в то время как в ПВЛ представлено было бы сокращенное известие.

В известии ПВЛ 978 г. информация о том, что Роговолод имел свою волость — Полоцк, осмысленна, так как нигде выше о статусе Роговолода не сообщается. В известии 1128 г. «полоцкой легенде» Лаврентьевской и Радзивилловской летописи эта информация лишена всякого смысла, так как выше уже пышным книжным языком более позднего времени сообщено, что Роговолод держит, и владеет, и княжит Полоцкой землею. Гораздо более архаичная формула «имеяше волость свою Полтеск» торчит неловким заусенцем, выдавая, что составитель полоцкой легенды использовал текст Начальной летописи.

Чтобы читатель наглядней понял текстологическое соотношение повести о Рогнеде в ПВЛ и «полоцкой легенды», приведём такую аналогию. Представим себе, что в 1981 году в Москве в издательстве «Правда» публикуется книга «Дневник Татьяны Лариной». В предисловии сказано, что перед нами подлинный дневник дворянки XIX века, который Пушкин использовал в работе над «Евгением Онегиным», а затем скрыл от публики. Дневник содержит шокирующие подробности, смягчённые Пушкиным в романе, и фразы типа «мне рано начали нравится романы», «этот москвич в Гарольдовом плаще изнасиловал Ольгу, бедный Ленский пытался за неё заступиться, но погиб смертью смелых» и т. д.

Нам будет совершенно очевидно, что автор фальсификации мнимого первоисточника использовал весьма характерные обороты пушкинского языка, выдающие, что это он списывал у Пушкина, а не наоборот. Ту же «ошибку» сделал и составитель «полоцкой легенды»: зависимость сочинённой им мелодрамы с изнасилованиями, убийствами и женскими слезами от суховатого первоисточника в Начальной летописи/ПВЛ слишком текстологически наглядна.

Автор добавил в сюжет Добрыню, заимствовав его из статьи ПВЛ о вокняжении Владимира в Новгороде (впрочем, поскольку Добрыня был популярным персонажем древнерусского эпоса, постоянно появляющимся рядом с Владимиром и в летописи и в фольклоре, то появление его в легендарной, претендующей на известную литературность «полоцкой легенде» особенных объяснений и не требует). Добрыня понадобился в этой истории затем, чтобы вина за гнусное преступление не легла на самого Владимира (ему ведь ещё предстоит выделить отчину Изяславу, а значит, нужно сохранить его авторитет).

Зато из версии ПВЛ составитель «полоцкой легенды» удаляет «отроков» — дружинников Владимира, которые слышат дерзкие речи Рогнеды и передают их князю. В «полоцкой легенде» 1128 г. получается так, что Владимир слышит эти слова сам (Когда? Как? От кого?) и бежит жаловаться Добрыне, воспылавшему яростью на поношение дочерью Роговолода его, Добрыниной, сестры, и решившему отомстить ей большим позором.

Называние «робичицей», публичное надругательство на глазах отца и матери, переименование в Гориславу — всё это нагромождение фольклорных подробностей очень мало вяжется со второй частью легенды, где княгиня посягает на убийство мужа[57]. Она выступает здесь как законная жена и упрекает

Владимира не в изнасиловании и позоре, а в захвате земли и убийстве отца, совершенных ради брака: «зане отца моего уби и землю его полони мене деля и се ныне не любиши мене и съ младенцем сим». Дочь Роговолода во второй части «полоцкой легенды» выступает не как опозоренная рабыня, а напротив — как царица. Владимир «повеле ею устроитися во всю тварь царскую якоже в день посага ея и сести на постеле светле в храмине». То есть Владимир велит ей встретить смерть одетой в царские одежды, как в день свадьбы, чтобы предполагает торжественный обряд, а никак не позорящее изнасилование.

Вторая часть «полоцкой легенды» ощутимо противоречит первой и, очевидно, имеет другое происхождение. История о покушении матери Изяслава на мужа — Владимира — локальная легенда, обосновывающая притязания Полоцкого княжества под властью Изяслава на особый статус среди Русских Земель. А вот история изнасилования — это своеобразный «приквел» к этой легенде, сочинённый полоцким (по всей видимости) летописцем на основе известия из ПВЛ с добавлением ярких подробностей.

Каким образом эта локальная легенда вообще сохранилась в русском летописании? Злую шутку сыграла ликвидация независимости Полоцка в 1129 году сыном Мономаха Мстиславом Великим. Он упразднил власть династии Изяславичей и сослал их в Византию (обычная для XII века форма устранения политических конкурентов на Руси). В качестве «трофеев» овладевшим Полоцком Мономашичам достались и местные летописи, которые были включены в летописание Переяславля Русского (Южного), послужившее основой для северного Владимирского летописания вплоть до Свода 1205 года.

Так «полоцкая легенда» дожила, наряду с официальной, до тех времен, когда историки стремились найти в летописях максимум сведений при минимальной критической оценке, а потому в большинстве своём (за исключением, как мы видели, Карамзина) отнеслись к «полоцкой легенде» с восторгом и без особой критики — ведь она давала именно то, чего так не хватало в большинстве русских летописей: драму, страсть, эмоции, женские слёзы, постельные сцены, кровь и жестокость. Обычные для западных средневековых хроник, эти повествовательные элементы в русских летописях представлены крайне скупо, и «полоцкая легенда» — одно из редких исключений. Это должно было бы насторожить, но вместо этого история об изнасиловании Рогнеды начала путешествие от книги к книге и вот добралась до киноэкрана.

Единственное, за что можно похвалить «Викинга», — это за то, что представленная в фильме данная грязная сцена ставит вопрос для историков ребром. Должен быть проведён тщательный источниковедческий анализ «полоцкой легенды» и зафиксировано её соотношение с Повестью временных лет. Должен быть констатирован легендарный статус этой записи в Лаврентьевской летописи под 1128 годом, и использование её при изложении истории князя Владимира должно быть прекращено (особенно без оговорок и ясного обоснования), как мы не пишем в исторических работах о былинном «походе на Киев Идолища Поганого» или «торговых контактах новгородских купцов с царём морским».

Принудительный брак Владимира и Рогнеды был частью большой политической борьбы за киевский стол в конце 970-х годов. Не желая допустить, чтобы Полоцк через брак Ярополка с Рогнедой оказался под контролем соперника, Владимир, после неудачного сватовства к Рогнеде, захватил город силой. Брак с Рогнедой принёс Владимиру немало детей, среди которых самым знаменитым стал Ярослав «иже от Рогнеды родися» — как напоминала в XVI веке официозная «Степенная книга».

Рогнеда стала, таким образом, прародительницей всех русских князей Рюриковичей, правивших Россией до конца XVI века. Мало того, Рогнеда была предком по женской линии всех французских королей Капетингов — её внучка Анна Ярославна стала королевой Франции, женой короля Генриха I и матерью короля Филиппа I. Её потомками были Филипп Август, Людовик Святой, Филипп Красивый, Карл VII, Людовик XI, Генрих IV, Людовик XIV и даже король-гражданин Луи-Филипп.

Один из последних Рюриковичей — Иван Грозный — не без оснований считал Полоцк своей отчиной и относился к взятию этого города в Ливонскую войну как к важному достижению. Он ощущал себя потомком Рогнеды — не мнимой «Гориславы» полоцкой легенды, а подлинной Рогнеды «Повести временных лет» — жены Владимира и матери Ярослава.

Подведём еще раз краткий итог.

Сватовство Владимира к Рогнеде, дочери владетеля Полоцка Роговолода, было политическим актом, связанным с обстоятельствами династической войны между сыновьями-наследниками Святослава Игоревича. Полоцк контролировал стратегически-важный путь между Новгородом и Киевом, и овладеть этим путём с помощью брака и было задачей Владимира. Политическим же был и отказ Рогнеды от брака с Владимиром, связанный с её надеждой стать женой старшего брата Владимира, князя Киевского Ярополка.

«Повесть временных лет» содержит рассказ о взятии Владимиром Полоцка, убиении им Роговолода и его сыновей и браке с Рогнедой. Никакого рассказа об изнасиловании Владимиром Рогнеды «Повесть временных лет» не содержит.

Брак Владимира с Рогнедой продолжался много лет, и его плодом были четыре сына и две дочери, включая Ярослава Мудрого, через которого Рогнеда стала как родоначальницей всех Рюриковичей, так и, по женской линии, всех Капетингов.

Возникновение полоцкой легенды об изнасиловании Рогнеды связано с местным Полоцким преданием, попавшим под 1128 годом, в связи с рассказом о полоцких князьях, во Владимирский летописный свод, отразившийся в Лаврентьевской и Радзивилловской летописях.

Легенда об изнасиловании имеет все признаки распространения лапидарного рассказа ПВЛ о Рогнеде и Роговолоде, очевидны признаки не «сокращения» «Повестью временных лет» рассказа легенды, а напротив — расширения легендой текста ПВЛ.

С легендой об изнасиловании механически состыковано предание о покушении Рогнеды на Владимира и заступничестве маленького Изяслава, обосновывающее сепаратистские притязания полоцких Изяславичей. В легенде о покушении нет никаких признаков знакомства с легендой об изнасиловании, осыпая Владимира упрёками, Рогнеда упоминает убийство отца, но ни словом не поминает насилие над собой, напротив, в ней Рогнеда выступает в качестве законной жены Владимира, делается прямая отсылка к теме свадебного наряда.

В полоцких легендах скрывается имя Рогнеды с целью затушевать тот факт, что мать Изяслава — один и тот же человек с матерью Ярослава, а значит, мнимая борьба «Роговолжьих внуков» с «Ярославлими» — нонсенс, так как сам Ярослав является одним из Роговолжьих внуков.

Легенда об изнасиловании Владимиром дочери Роговолода является поздним сочинением XII века, созданным при помощи интерполяций вымышленного и фольклорного материала в оригинальный текст ПВЛ, а потому не может быть признана достоверной.

Легенда о покушении дочери Роговолода на Владимира внутренне противоречива и также носит характер местного предания, долженствующего обосновать сепаратистские притязания полоцких князей.

Информация о Рогнеде из ПВЛ даёт основания считать, что она рассматривалась прежде всего как мать Ярослава, родоначальница общерусского княжеского дома.

Первые публикации текстов

Из князи в грязи. Опубликовано в газете «Культура» № 47 30 декабря 2017 г.

Что не так с «Викингом». Опубликовано в интернет-газете «Взгляд» [vz.ru] 16 января 2017 г.

Коловрат и его враги. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 9 декабря 2017 г.

Вниз по невидимой Волге. Опубликовано в газете «Культура» № 8 16 марта 2018 г. под заголовком «Кто к нам с „Ордой“ пришёл».

Софья-пересмешница. Опубликовано в газете «Культура» № 43 2 декабря 2016 г.

Проверка на крепость. Опубликовано в газете «Культура» № 37 30 октября 2015 г.

Искусство хорошо умирать. Опубликовано на сайте «Русский обозреватель» [rus-obr.ru] 6 апреля 2009 г.

Анжелика и царь. Опубликовано в 2007 году на сайте «Правая. Ру». Ссылка в настоящий момент утеряна.

Мир без войны. Опубликовано на сайте газеты «Культура» 12 мая 2016 г.

Катерина из Девоншира. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 14 августа 2017 г. под заглавием «Леди Макбет феминистского уезда».

Матильда и Кассандра. Опубликовано на сайте «Ум+» [um.plus] 9 августа 2017 г.

Николай без Матильды. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 22 сентября 2017 г.

Кто хочет «Смерти Царю»? Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 3 февраля 2018 г.

Охота за Красным Октябрём. На основе текстов программы «Кино с Холмогоровым» на телеканале «Царьград» за 10, 24 ноября и 1 декабря 2017 г.

Возвращение «Максима». Опубликовано в газете «Культура» № 42 25 ноября 2017 г. под заголовком «И в кино будут жить двадцать восемь…».

Похоронили вождя за плинтусом. На основе публикаций в газете «Культура» № 46 22 декабря 2017 г. и публикации на сайте телеканала «Царьград» 22 декабря 2017 г.

Первые после Бога. Опубликовано в газете «Культура» № 12 7 апреля 2017 г. под заголовком «Человек за бортом».

Хруст нарезного батона. Опубликовано на сайте газеты «Культура» 1 ноября 2016 г.

Бесы покаяния. Опубликовано в газете «Культура» № 33 22 сентября 2017 г. под заголовком «Покаяние им только снится».

Идеал без бунтовщика. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 15 июня 2017 г.

Юрий Деточкин против Железного Шурика. Советский человек Эльдара Рязанова. Опубликовано в интернет-газете «Взгляд» [vz.ru] 2 декабря 2015 г.

«Нелюбовь» к слезинке ребенка. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 26 января 2018 г.

В округе четвёртом. На основе текста программы «Кино с Холмогоровым» на телеканале «Царьград» 11 августа 2017 г.

Они сдавались за Лувр. Опубликовано в газете «Культура» № 9 11 марта 2016 г.

Измена «Родине». Опубликовано в газете «Культура» № 13 3 апреля 2015 г.

Центавриан бой, уеду с тобой. Опубликовано в газете «Культура» № 3 27 января 2017 г.

Не наш. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 29 сентября 2017 г. под заголовком «Зачем нам нерусский „Крым“?».

Газовая камера для селфи. Опубликовано в газете «Культура» № 13 14 апреля 2017 г. под заголовком «Селфи в газовой камере».

Клиническая жизнь. На основе текста программы «Кино с Холмогоровым» на телеканале «Царьград» 13 октября 2017 г.

Невесомость. Опубликовано в газете «Культура» № 36 13 октября 2017 г. под заголовком «Космос без ностальгии».

Догнать и перепрыгнуть. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 5 января 2018 г. под заголовком «Догнать и перепрыгнуть Америку».

Тает лёд. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 24 февраля 2018 г.

Наши мёртвые нас не оставят в беде. Опубликовано в газете «Культура» № 7 2 марта 2018 г. под заголовком «На последнем рубеже».

Только Бродский. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 4 марта 2018 г.

Полное похудение. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 14 марта 2018 г.

Не Ной. Опубликовано в интернет-газете «Взгляд» [vz.ru] 1 апреля 2014 г.

Революция в Вестеросе. Опубликовано в интернет-журнале «Спутник и Погром» 23 июня 2015 г.

Драконы феминизма и демократии. Опубликовано на сайте «Ум+» [um.plus] 7 июля 2016 г.

Терминология скопцов. На основе текста программы «Кино с Холмогоровым» на телеканале «Царьград» 1 сентября 2017 г.

Старый порядок и реставрация. Опубликовано в газете «Культура» № 9 17 марта 2017 г. под заголовком «Сказка быль, да в ней — намёк».

О пользе предрассудков. Опубликовано в газете «Культура» № 7 26 февраля 2016 г.

Гарри Поттер и Розовая Жаба. Опубликовано на сайте «100 книг» [100knig.com] по материалам публикации в газете «Живой журнал» 2007 г.

Разбить трезубец и всё разделить. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 26 мая 2017 г.

Брэкзит-трансформеры. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 23 июня 2017 г.

И на Марсе аризонская картошка зацветёт. Опубликовано на сайте «Русская планета» [rusplt.ru] под заголовком «Американский картофель вместо русских яблок».

Победа над вакуумом. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 17 декабря 2017 г. под заголовком «Лея Органа и победа над вакуумом».

Сны о чём-то большем. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 16 февраля 2018 г.

Летний вечер в Гааге. Опубликовано в газете «Культура» № 26 31 июля 2015 г. под заголовком «Вы смотрели „Адмирал“?».

Помидорами по тюльпанам. На основе текста программы «Кино с Холмогоровым» на телеканале «Царьград» 25 августа 2017 г.

Это всё придумал Черчилль. Опубликовано в газете «Культура» № 2 19 января 2018 г.

Пустота хуже воровства. Опубликовано в газете «Культура» № 26 21 июля 2017 г.

44 оттенка мерзости. Опубликовано в газете «Культура» № 14 17 апреля 2015 г.

Адвокат, разведчик, солдат, шпион… Опубликовано в газете «Культура» № 42 4 декабря 2015 под заголовком «В Голливуде любят похолоднее».

Королевский гамбит. Опубликовано в газете «Культура» № 40 20 ноября 2015 г. под заголовком «Пешка „холодной войны“».

Человек из картона. Опубликовано в газете «Культура» № 37 14 октября 2016 г.

Интербригада. Опубликовано в газете «Культура» № 4 2 февраля 2018 г. под заголовком «Полюбили нас чёрненькими».

Образ врага. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 23 марта 2018 г.

Прощание с Капитаном Америкой. Опубликовано в газете «Известия» 27 апреля 2015 г. под заголовком «Гудбай, Капитан Америка!».

Леди Макбет Вашингтонского обкома. Опубликовано в газете «Известия» 8 марта 2015 г. под заголовком «Леди Макбет Вашингтонского уезда».

Реквием по американской мечте. Опубликовано в газете «Культура» № 4 5 февраля 2016 г.

Бенгази: Миссия невыполнима. Опубликовано в газете «Культура» № 3 29 января 2016 г.

Эдвард Сноуден и кубик Рубика. Опубликовано в газете «Культура» № 33 16 сентября 2016 г.

От Трамбо до Трампа. Опубликовано в газете «Культура» № 13 8 апреля 2016 г.

Гюльчатай закрывают личики. Опубликовано в газете «Культура» № 30 11 сентября 2015 г. под заголовком «Кино против хиджаба».

Вся педофильская рать. Опубликовано в газете «Культура» № 5 12 февраля 2016 под заголовком «Однажды в Бостоне».

Убийство скрюченной Агаты. На основе текста программы «Кино с Холмогоровым» на телеканале «Царьград» 17 ноября 2017 г.

Политкорректные шестёрки. Опубликовано в газете «Культура» № 35 30 сентября 2016 г.

Звери вошли и убили всех. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 8 августа 2017 г.

Радужные против серого. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 22 августа 2017 г. под заголовком «Фильмы, которые скоро запретит Америка».

Суд Линча. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 11 сентября 2017 г. под заголовком «Суд Линча над Америкой».

Забывшие лицо Отца. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 7 августа 2017 г. под заголовком «Бьют часы на тёмной башне».

Апокалипсис мелкого добра. Опубликовано на сайте телеканала «Царьград» 9 февраля 2014 г.

Владимир не насиловал Рогнеду. Опубликовано на сайте «Ум+» [um.plus] 8 января 2017 г.

Примечания

1

Лурсель, Жак. Авторская энциклопедия фильмов. Т. 1. СПб.-М.: 2009 с. 33. Парадокс в том, что автор в уничижительных целях цитирует «Историю кино» французских ультраправых журналистов Мориса Брадеша и Робера Бразийака, где соответствующая характеристика прилагается с восторгом. Бразийак был в 1944 году расстрелян как активный коллаборационист, несмотря на протесты французских писателей, выступавших против смертной казни.

2

Русофобия — это взгляд, «согласно которому русские — это народ рабов, всегда преклонявшихся перед жестокостью и пресмыкающихся перед сильной властью, ненавидевших всё чужое и враждебных культуре, а Россия — вечный рассадник деспотизма и тоталитаризма, опасный для остального мира» (Шафаревич И. Р. Русофобия // Сочинения в трёх томах. Т. 2. М.: «Феникс», 1994 с. 99)

3

Обоснованию концепции реставрации будущего на социально-политическом материале посвящена статья: Холмогоров, Егор. Реставрация будущего // Изборский клуб. № 6 (52) 2017, с. 44–51.

4

Андерсон, Бенедикт. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: «КАНОН-Пресс Ц», «Кучково поле», 2001.

5

Анализ «внутренней империи» Голливуда, его политической кухни дан в работе: Юсев А. Кинополитика. Скрытые смыслы современных голливудских фильмов. М.: «Альпина Паблишер», 2017.

6

Изумительный образец такой кинокритики можно найти в книге Антона Долина. Долин, Антон. Оттенки русского: Очерки отечественного кино. М.: Издательство ACT: Редакция Елены Шубиной, 2018. Читателю особенно будет любопытно сравнить рецензии на одни и те же фильмы, включённые в книгу Долина и в ту, которую он сейчас держит в руках.

7

Характерный образец такой левой кинокритики см.: Родькин, Павел. Кинополитики. 13 опытов по герменевтике современного кинематографа. М.: Совпадение, 2018.

8

Иствуд даже посмел посягнуть на священную корову нынешнего Голливуда — русофобию, введя в фильм такой диалог между американским туристом и берлинским гидом: «— Это место где Гитлер убил себя, когда русские были рядом.

— А я думал, Гитлер убил себя, когда рядом были американцы.

— Эээ, приятель, ты ошибся примерно на 700 километров, ваши учебники ошибаются. Они были на юге, а Гитлер был здесь со своей женой, это русские его настигли. Вы, американцы, не можете присвоить себе все победы над злом».

9

«Постепенное установление равенства условий есть предначертанная свыше неизбежность. Этот процесс отмечен следующими основными признаками: он носит всемирный, долговременный характер и с каждым днем всё менее и менее зависит от воли людей; все события, как и все люди, способствуют его развитию» (Токвиль, Алексис де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992, с. 29). Наблюдаемое нами в западном мире психологическое и культурное вырождение, безумный социальный распад, вызванный разгулом мультикультурализ-ма и лгбт-феминизма — всё это крайние проявления развития токвилевской политической вселенной, когда нарастание энтропии всеобщего равенства ведёт к социальному разложению и «тепловой смерти» социума. Если этот отмеченный проницательным французским политологом процесс по-прежнему универсален, то ни у мира, ни у нашей страны нет ни единого шанса. Однако в последнее время мы, возможно, наблюдаем встречный процесс: осознанный принципиальный отказ от уравнений социального равенства, осознанный выбор одних типов единства и равенства — например, национального единства — в качестве приоритетных перед другими, такими как пресловутый мультикультурализм и разъедающая всё и вся толерантность. Стены, разграничения, естественные неравенства, сознательное предпочтение одних типов сообществ перед другими — всё это снова входит в моду. И если это так, то наш разговор становится стратегически небессмысленным.

10

«Направленный к недоступным соотечественникам, переброшенный валютной и пропагандной жаждой Советов на заграничные экраны, заранее прославленный западной прессой, — вот он протягивался три часа перед растерянной иностранной публикой (в перерывах друг другу: „вы что-нибудь понимаете?“) как дальняя экзотика, тем более непонятная, что живой язык его, и даже с умеренным владимирским оканьем (а отчасти — и с советской резкостью диалогов), заменён скудными, неточными и нековременными, чужеродно-невыразительными английскими титрами. Публика смотрела в изрядном недоумении. И что одно только с несомненностью посильно ей было вывести: какая же дикая, жестокая страна эта извечная Россия, и как низменны её инстинкты. Да и в Советской России удостоенные первые зрители этим выводом и обогащались: „Ну да, в России и всегда так было“» (Фильм о Рублёве // Солженицын А. И. Публицистика: в Ъ т. Т. 3 Ярославль, «Верхняя Волга», 1997, с. 157–158).

11

См. Холмогоров, Егор. Русская цивилизация. Категории понимания // Тетради по консерватизму. № 3 2016; Русский националист. М.: Европа, 2005; Реванш русской истории. М.: Книжный мир, 2016.

12

Февр, Люсьен. Бои за историю. М.: Наука, 1991.

13

См. Мультатули П. В. Ложь «Матильды». Екатеринбург, 2017; Мультатули П. В. Император Николай И: трагедия непонятого самодержца. М.: Издательство М. Б. Смолина (ФИВ), 2018.

14

Историки оценили достоверность «Викинга» // Lenta.ru 12 января 2017 г.

15

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.: Языки славянской культуры, 2000, с. 109–110.

16

ПСРЛ Т. 3, с. 127.

17

ПСРЛ Т. 3. С. 130–131.

18

Варяги-мученики // Древняя Русь в средневековом мире. Энциклопедия. М.: Ладомир, 2014, с. 104.

19

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М.: Наука, 1991, с. 39.

20

Князький КО. Византия и кочевники южнорусских степей. СПб.: Алетейя, 2003, с. 15.

21

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 1. Лаврентьевская летопись. М.: Языки славянской культуры, 1997, стб. 127.

Подробнее см.: Россия и степной мир Евразии. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2006, с. 65–76.

22

Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI–XII вв. // Избранные труды по истории Византии (Труды В. Г. Васильевского). В 2-х книгах (4-х томах). Кн. 1. М.: ДАРЪ, 2010, с. 214.

23

Васильевский В. Г. Указ, соч., с. 218.

24

Адемар Шабанский. Хроникой. СПб.-M.: Евразия, Клио, 2015, с. 220.

25

Поппэ А. О причинах похода Владимира Святославовича на Корсунь, 988–989 гг. // Вести. Моек, ун-та, 1978. Сер. 9. История. № 2. С. 45–58.

26

Разбор этого сюжета см.: Карпов А. Владимир Святой. М.: Молодая гвардия, 2004, с. 216–218.

27

Штыхов Г. В. Города Полоцкой земли (IX–XIII вв.). Минск: Наука и техника, 1978, с. 16.

28

Подробно источники по древнерусской одежде разобраны в: Жабрева А. Э. Письменные и изобразительные источники по истории русского костюма XI–XVII вв. СПб., БАН, Петербургское востоковедение, 2016.

29

Ковалевский А. П. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956, с. 144.

30

Орфинская О. В. Парчовое платье X в. из Гнездовского некрополя //Археологические вести № 18 (2012). СПб.: Дмитрий Буланин, 2012, с. 97–107.

31

Тихомиров М. Н. Издевка над историей (о сценарии «Русь») // Древняя Русь. М.: Наука, 1975, с. 375–380.

32

Государыня Императрица Александра Фёдоровна Романова. Дивный свет. Дневниковые записи, переписка, жизнеописание. М.: Российское отделение Валаамского общества Америки, 1999, с. 88–89.

33

Николай И: Воспоминания. Дневники. СПб.: Пушкинский фонд, 1994, с. 47–48.

34

О том, как экономическая модель, сформулированная Тома Пикетты (Капитал в XXI веке. М.: Ад маргинем, 2015), ложится на социологию позднесоветской эпохи см.: Егор Холмогоров. Как спасти наш странный средний класс // «Взгляд» [vz.ru] 15 октября 2015 г.

35

Бондаренко, Владимир. Бродский: Русский поэт. М.: Молодая гвардия, 2015; Холмогоров, Егор. В Крыму Бродский нашёл свою идеальную империю // Взгляд [vz.ru], 22 мая 2015.

36

Эйзенштадт, Шмуэль. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций. М.: Аспект-Пресс, 1999 с. 121.

37

Указ, соч., с. 124.

38

Указ соч., с. 138–139.

39

Организации, запрещенные в РФ.

40

Выход этой рецензии (хотя, разумеется, не только её) имел драматические последствия для фильма. 15 апреля 2015 года было отозвано Министерством культуры РФ. Министр В. Р. Мединский выступил со специальным заявлением: «Не страна, а Мордор, с физически и морально неполноценными недочеловеками, кровавое месиво в кадре из каких-то орков и упырей — вот в такой стране происходит действие фильма… Такие фильмы не должны выходить в нашей стране в массовый кинопрокат, зарабатывая на нашем кинозрителе, ни в год 70-летия Победы, ни когда бы то ни было ещё».

41

Через три дня после того как я это написал, «олигарх Антон» появился в сериале собственной персоной, а из уст одного из положительных персонажей, агента Мэй, прозвучала фраза: «Еще один русский, подрывающий нашу демократию». Эта фраза особенно уморительна, если учесть, что никакой особенной демократии в мире 5 сезона сериала нет — агентов «Щ. И. Т.»-а преследуют как террористов, их пытаются убить, пытают, отрезают руки, и всё это под руководством генерала ВВС США, никакого уважения ни к каким правам человека не испытывающего.

42

Запрещенная в РФ организация.

43

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.: Языки славянской культуры, 2000, с. 125–126.

44

Радзивилловская летопись: Текст. Исследование. Описание миниатюр. СПб.: Глагол; М.: Искусство, 1994.

45

Карамзин Н. М. История государства Российского в 12-ти томах. T. I. M.: Наука, 1989, с. 280.

46

Соловьев С. М. История России с древнейших времен в 15-ти книгах. М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1959, с. 171–173.

47

Милютенко Н. К. Святой равноапостольный князь Владимир и крещение Руси. Древнейшие письменные источники. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2008, с. 133.

48

Страна Беларусь. Bratislava, Kalligram, 2013, с. 32.

49

Происхождение и семейный статус Вильгельма, в частности легенда об изнасиловании Матильды, подробно обсуждаются в: Боюар Мишель де. Вильгельм Завоеватель. СПб.: Евразия, 2012.

50

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М.: Наука, 1991, с. 44–45. Комментаторы трактата справедливо отмечают, что попытки истолковать название города где сидел Святослав не как «Новгород» «представляются неосновательными» (Там же, с. 310).

51

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 1. Лаврентьевская летопись. М.: Языки славянской культуры, 1997, стб. 75–76.

52

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных торговых путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. М.: Языки русской культуры, 2001, с. 370–371. Ранее, с еще более далекоидущими выводами, точку зрения Шахматова поддержал И. Я. Фроянов (Фроянов И. Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия. СПб.: Изд-во СПбУ, 1992, с. 133–135). Этот исследователь

53

счел возможным отбросить как фольклорно-легендарный «поход за невестой» все обстоятельства завоевания Владимиром Полоцка, рассматривая его как новгородско-полоцкую войну, вызванную чисто геополитическими мотивами и никак не связанную с противостоянием Святославичей. При таком пренебрежении прямыми утверждениями источников, не совсем понятно, правда, зачем было сохранять утверждение, что Рогнеда была просватана за Ярополка — этой, ничуть не менее, чем прочие «легендарной» деталью тоже легко можно было бы пренебречь.

11. Об этом браке см. Назаренко А. В. Указ, соч., с. 339–390.

54

ПСРЛТ. 1, стб. 299–300.

55

Шахматов А. А. Разыскания о русских летописях. М.: Академический проект, Жуковский: Кучково поле, 2001, с. 181–182.

56

Шахматов А. Л. Указ, соч., с. 182.

57

На несоответствие первой части Полоцкой легенды, истории об изнасиловании, и второй — истории о попытке убийства Владимира и выделении удела Изяславу, обратил внимание и Шахматов. Шахматов А. Л. Указ, соч., с. 181.

Content

Егор Холмогоров
Истина в кино. Опыт консервативной кинокритики
От «Викинга» и «Матильды» до «Игры престолов» и «Карточного домика»

Егор Холмогоров глазами киноведа

Национальное и консервативное в кинокритике

Объяснение всего остального

Часть I. Русская земля за холмом

Из князи в грязи

Что не так с «Викингом»

Не по Нестору

Плутание в одном Свенельде

Владимир не насиловал Рогнеду

Беда без блуда

Сени мои, сени

Печенеги против Византии

Битва при Каннах, или Зачем Владимир брал Корсунь

Платьишки с Алиэкспресса в гнездовских курганах

Коловрат и его враги

Вниз по невидимой Волге

Софья-пересмешница

Проверка на крепость

Искусство хорошо умирать

Анжелика и царь

Мир без войны

Катерина из Девоншира

Матильда и Кассандра

Николай без Матильды

Кто хочет «Смерти царю»?

Часть II. Серп и молот

Охота за Красным Октябрём

И Парвус такой молодой…

Русофобия по Фрейду

Где твои крылья?

Презентация революции в ресторации

Подлинная история

Возвращение «Максима»

Похоронили вождя за плинтусом

Первые после Бога

Хруст нарезного батона

Бесы покаяния

Идеал без бунтовщика

Юрий Деточкин против «Железного Шурика»

Часть III. Большая нелюбовь

«Нелюбовь» к слезинке ребенка

В округе четвертом

Они сдавались за Лувр

Измена «Родине»

Центавриан бой, уеду с тобой

Не наш

Газовая камера для селфи

Часть IV. Что-то новое

Клиническая жизнь

Невесомость

Догнать и перепрыгнуть

Тает лед

Наши мёртвые нас не оставят в беде

Только Бродский

Полное похудение

Часть V. Бессонница разума

Не Ной

Революция в вестеросе

Драконы феминизма и демократии

Терминология скопцов

Старый порядок и реставрация

О пользе предрассудков

Гарри Поттер и Розовая Жаба

Разбить трезубец и всё разделить

Брэкзит-трансформеры

И на Марсе аризонская картошка зацветёт

Победа над вакуумом

О чем-то большем

Часть VI. Холодные игры

Летний вечер в Гааге

Помидорами по тюльпанам

Это все придумал Черчилль

Пустота хуже воровства

44 оттенка мерзости

Адвокат, разведчик, солдат, шпион…

Королевский гамбит

Человек из картона

Интербригада

Часть VII. Гудбай, Америка!

Прощание с Капитаном Америкой

Леди Макбет Вашингтонского Обкома

Реквием по американской мечте

Бенгази: миссия невыполнима

Эдвард Сноуден и кубик Рубика

От Трамбо до Трампа

Вся педофильская рать

Гюльчатай закрывают личики

Политкорректные шестёрки

Звери вошли и убили всех

Убийство скрюченной Агаты

Радужные против серого

Суд Линча

Забывшие лицо Отца

Апокалипсис мелкого добра

Приложение

Владимир не насиловал Рогнеду

Первые публикации текстов

Примечания