Тимофей Сергейцев, Дмитрий Куликов, Пётр Мостовой

Идеология русской государственности. Континент Россия

© ООО Издательство "Питер", 2021

Предисловие к первому изданию

Смелая книга. Смелым является даже само название из трёх слов, каждое из которых раздражает тех, кто относительно недавно самоназвался «креативным классом». Идеология… О ужас! Русской… А почему не российской? Государственности… Так ведь ещё в 90-е сами эти однокоренные слова – государство, государственный, государственность – были прямо-таки ругательными. А тут такая гремучая смесь, сгусток: «Идеология русской государственности». Лихо.

Идеология? Так ведь она всегда есть. Как погода. Не бывает же так, что нет погоды. Какая-то да всегда есть. Так и с идеологией. Поэтому не боимся. Вникаем и даже формируем.

Русское? Да, но авторы далеки от этнического национализма. Они просто считают, что русские не могут уходить от ответственности за созданное ими государство как семью «вошедших под его защиту народов». И каждый ценен. И каждый по мере сил семью крепит. Да в другой и не выжили бы они.

Наконец, государственность. У нас уже был опыт 90-х, когда мы вместо государства строили демократию, с чужих слов полагая, что из демократии всё само собой образуется. Не образовалось. Путин подхватил государство у точки невозврата и создал устойчивую модель, которая и после него будет работать. В книге Путин – автор целой исторической фазы русской государственности. Четвёртой по счёту. При этом первая фаза – долгое государство Ивана III, далее – модель Петра Великого, третья фаза – государство Ленина—Сталина. И вот мы в четвёртой, которую дерзкие исследователи считают «фактически конституционной монархией с принципом передачи власти преемнику через народное голосование».

Мы как-то уже привыкли считать, что российская история по вертикали разрезана дважды – в 1917 и 1991 годах. И когда мы ссылаемся на традицию, то ссылки выходят взаимоисключающими, ведь одни считают лучшим советское время, а другие – царское. Авторы доказывают преемственность разных моделей русской государственности: «Современная Россия строится на рефлексии опыта советского коммунистического народовластия и является продолжением всей истории России».

Основа нашей многовековой идеологии – правда и справедливость. А все зигзаги России – самоотверженный поиск правды и моделей справедливости. Мы и дальше останемся привержены этим высшим для нас ценностям. Под них и подстроим модель своего государства, которую сочтём подходящей для нас. Главное в ней – крепость и неуязвимость. И авторы отстаивают это со всей ясностью: «Российское государство, в том числе и государство Путина, не может быть устроено так же, как США, поскольку оно исходит из исторической стратегии контроля и организации власти, а потому организовано иерархически».

В книге множество интереснейших фактов. Давней истории посвящена лишь четверть. Главный упор – на анализ нынешней фазы. И здесь полно, казалось бы, парадоксальных мыслей. Когда привыкаешь к ним, то становишься сильнее. Вместе со всей Россией. Не бойтесь пустить их в себя. Наслаждайтесь.

Дмитрий Киселёв, журналист и телеведущий, генеральный директор МИА «Россия сегодня»

Предисловие ко второму изданию

В процессе написания этой книги мы поняли, что она должна быть адресована практикам истории – тем, кто, как и мы сами, стремится сознательно участвовать в её формировании – собственной истории, своей страны и в конечном счёте человечества. А значит, нам не следует уклоняться от соприкосновения со «злобой дня». Мы не пишем хронику текущих событий, как это делают те, кто ждёт оценки этих событий от других, чтобы затем послушно ей следовать. Мы анализируем происходящее, чтобы самим осмыслить и оценить его.

После выхода в свет первого издания «Идеологии русской государственности» были приняты обширные и существенные по содержанию поправки к Конституции России.

Часто приходится слышать упрёки в «слишком позднем» появлении конституции в России, что и признаётся то ли причиной, то ли симптомом (в зависимости от взглядов говорящего) якобы «недемократичности» и «авторитарности» российской власти. В том же ключе кое-кто оценивает и новую редакцию Конституции, зачастую превращая упрёк в «отставании от развитых стран» в обвинение: как вы, русские, смеете так упорно игнорировать общепринятые каноны демократии?

Да кто вам сказал, что они общепринятые? И бывает ли в реальной истории что-либо общепринятое?

Вот в этом мы и решили разобраться вместе со своими читателями.

Мы считаем, что для этого принятие новой редакции Конституции России следует внимательно рассмотреть, понять его смысл и определить его место в истории.

По нашему мнению, русский конституционализм является самостоятельной составляющей русской государственности, то есть культуры построения государства. Значит, с культурно-исторической точки зрения понятие конституции не может быть выведено исключительно из юридической действительности и не принадлежит ей – лишь форма конституции является юридической. Его действительный, то есть значимый для общественно-политической практики смысл становится ясен, если трактовать конституцию как идеологический и проектный акт.

Именно в таком контексте мы сочли необходимым рассмотреть конституционную теорию и практику – через призму их развития в истории России. Этому посвящён новый раздел книги (раздел III). Работа над ним существенно углубила наше понимание ряда периодов советской истории, особенно роли в ней Н.С. Хрущёва, чему посвящён полностью переработанный параграф II.3.4.1.

Отклики наших читателей, среди которых постоянно повторялся запрос на словарь терминов, специфических для идеологии и идеологического мышления, подтолкнули нас к разработке «Лексикона идеолога», который в настоящем издании добавлен к тексту книги в качестве приложения. Составленный в форме тезауруса, лексикон является самостоятельным понятийно-логическим инструментарием анализа социально-политических явлений.

Параграф, посвящённый политике советской власти в области культуры и образования, дополнен материалом, касающимся отношения государства к проблемам семьи и детства, необходимым для понимания их места в современной России.

И, разумеется, в текст книги внесены необходимые уточнения и исправлены обнаруженные ошибки.

Мы выражаем благодарность всем, кто высказал свои замечания или мнения о нашей книге.

Авторы

От авторов

На заре прошлого, XX, века, в начале эпохи мировых войн и социальных потрясений выдающийся русский философ Лев Тихомиров писал, что «история есть в значительной степени повествование о вообще крайне малой человеческой сознательности в деле устроения своего политического строя. Это одинаково проявляется в монархиях и республиках, у правителей и у народов»[1]. Продолжая эту мысль, мы бы сказали, что подлинное размышление об истории всегда и есть способ обрести должную меру сознательности здесь и сейчас, в настоящем, когда история продолжается делами современников, нашими собственными делами. То есть способ помочь им и себе делать историю с открытыми глазами, взять её творение в собственные руки.

Что принципиально возможно. Потому что минувшее никуда не делось – оно продолжает существовать в настоящем как основание и неотъемлемое условие нашей жизни, как рамки, в которых мы действуем сейчас. Которые важно видеть, чтобы действовать сознательно. Так что адекватное понимание истории является ключом к практическому пониманию тех процессов, что происходят в обществе с нашим участием. Оно в равной мере нужно и тем, кого называют политическими и государственными деятелями, и тем, кого считают (или кто сам себя считает) «простыми гражданами». И те и другие, участвуя в общественных процессах, тем самым участвуют в истории.

Однако многочисленные рассуждения об истории, которыми сегодня изобилует информационная среда – в нашей стране, как и во всем мире, – не несут в себе знания, на которое мы могли бы опереться в собственной жизни. Мы сами – авторы этой книги – не могли бы ориентироваться в текущих событиях, если бы вынуждены были полагаться только на подобные рассуждения. Потому что последние вообще не содержат никакого знания об истории. Это всего лишь разнообразные мнения по поводу тех или иных сведений (как достоверных, так и нет) об исторических событиях. В то время как знание – это не просто совокупность сведений. Чтобы стать знанием, сведения должны быть признаны достоверными и приведены в систему. Достоверными, то есть проверенными всеми доступными науке методами и выдержавшими эту проверку. А система – это то, что позволяет эти сведения сопоставлять и делать на этой основе обоснованные выводы. Без этого из сведений рождаются лишь домыслы и не более того. А вовсе не «гипотезы», как их теперь сплошь и рядом называют без всяких на то оснований. Потому что гипотеза (без кавычек) – это уже «полуфабрикат» знания, то, что как минимум пригодно для сопоставления с другими знаниями и находится в процессе проверки.

Но главное – знание полезно: оно позволяет понимать происходящее, совершать правильные поступки и предвидеть их последствия, осознанно нести на себе риски, принимать решения. И убедиться на деле в полезности знания – значит ещё раз его проверить, причём такая проверка – самая главная и определяющая как судьбу знания, так и нашу собственную.

А вот домыслы бесполезны и даже опасны. Неосознанно полагающийся на них плывёт в «житейском море», а не в истории – по воле волн, без компаса, карты, руля и ветрил. Поэтому те, кто нам свои домыслы предлагает «на продажу» в надежде, что им поверят, просто «гонят волну» и рассчитывают, что она подхватит нас и унесёт туда, куда хотелось бы провокатору – вольному или невольному. Полезное знание о «воле волн» у этих «продавцов» может быть и есть, но нам они его не сообщают.

Не должны нас сбивать с толку и «дискуссии» на исторические темы, особенно погружённые в социально-политический контекст. Подлинная дискуссия (без кавычек) или спор по существу – это коллективное размышление по поводу знаний и гипотез. Её цель – проверка гипотез и перепроверка знаний, а не победа в споре. А то, что выдают за «дискуссию» в СМИ и интернете, это конкуренция мнений или – ещё чаще – всего лишь персон, кто эти мнения высказывает. «Поверят мне или ему?» – вот в чём вопрос. Чья волна круче и больше легковерных с собой унесёт? Легковерие – питательная среда информационной борьбы (войны), а конкуренция мнений – её метод. Даже и победа в информационной войне не подскажет нам, что делать.

Такое положение вещей не может оставить равнодушными, как мы полагаем, не только нас, но и многих людей в нашей стране. Тем более что конкуренцией мнений захвачено уже не только публичное информационное пространство, но и сама историческая наука.

Мы не должны забывать, что история – это коллективная память народа. В определённом смысле живая история – это и есть сам народ. Человек, лишившийся памяти, перестаёт быть собой, перестаёт существовать как этот именно конкретный человек. Его можно заново воспитать, снабдить «протезом памяти», но это будет уже совсем другой человек, причем инвалид. Народ, лишившийся истории, перестаёт существовать как народ. А народ, снабжённый «протезом» внушённой ему «альтернативной истории», станет другим народом – народом-инвалидом. В обоих случаях прежний и полноценный народ перестает существовать. Это означает, что информационная борьба, кто бы её ни вёл, – это борьба против истории и это война на уничтожение народа.

Что заставило нас внимательно рассмотреть всё, что мы знаем о нашей истории, и постараться определить, что в ней самое важное. Чего мы не хотим лишиться ни при каких обстоятельствах. Мы погрузились в историю России для этого. Сначала мы делали это для себя, в интересах собственной профессиональной и общественной деятельности. Так что тут не было попытки написать или переписать историю. Это было попыткой осмыслить, чем является история нашей страны и нашего народа для нас самих, а значит – понять и своё собственное место в ней. Необходимо знать, кто мы такие, откуда и куда идём, каково наше лицо, личность. В противном случае ничего у нас не будет – ни имущества, ни земли-страны, ни самой жизни. Всё отберут чужие. Потому что только у личности, у того, кто твёрдо знает, кто он и как его звать, в принципе могут быть какие-то права.

Так создавалась эта книга. Надеемся, что её чтение окажется полезным и для вас, уважаемые читатели. В книге нет претензии на всеобъемлющий охват российской истории. Зато она опирается исключительно на твёрдо установленные исторической наукой факты. Русские существуют. Россия существует. Уничтожить или покорить её не удалось. Это самое большое государство мира. И так далее. Вместе с тем книга содержит плоды нашего личного размышления об истории. Поэтому мы постарались отойти от привычного формата исторических трудов, когда история «заканчивается» десятилетия тому назад. Чтобы понимание истории было полезно здесь и сейчас, оно должно охватывать и современность, которая тоже становится историей каждое мгновение.

Часть I. Континент Россия: сумма русской идеологии

Многое в этой книге – «всего лишь» прописная истина. Но истина как бы выбывшая из обязательного ежедневного употребления, подзабытая, сознательно замалчиваемая или грубо, до неузнаваемости искажаемая. Нужно помнить, что «все мы карлики, сидящие на шеях гигантов», как считал Исаак Ньютон. В отличие от естественных наук значение авторитетов в сфере идеологии сохраняется. Но со временем мы перестаём их понимать. Идеологическая традиция требует осмысления каждый раз при изменении исторических условий. Русская идеология предшествовала созданию русского государства. Русскими идеологами были государи и патриархи, русские святые и русские безбожники, летописцы и историки, поэты и учёные, политики и общественные деятели, коммунисты и беспартийные. Русская идеология связывалась и складывалась в замыслы и программы формирования русского государства – главного нашего достояния.

Возможен вопрос: кто «придумывал», замышлял русское государство? Какую роль в этом сыграла «интеллектуальная дискуссия» – Ивана IV Грозного с князем Курбским, Алексея Михайловича Тишайшего с патриархом Никоном, реформаторов обряда с Аввакумом, западников со славянофилами, либералов с патриотами? По нашему глубокому убеждению, именно русские государи (и их ближайшее окружение, непосредственно с ними связанное) – начиная со святого равноапостольного князя Владимира – и были главной интеллектуальной силой русской истории, обеспечивая её преемственность и концентрируя в себе весь предшествующий опыт.

Интеллигенция появилась на свет благодаря последовательным просветительским инициативам государей. Эта постоянная вторичность её происхождения, включая раннюю, церковную, интеллигенцию, а также явный дефицит мышления, то есть последовательного исторического анализа собственного опыта, культурной преемственности, склоняли ход дискуссии в русло оппозиции власти, по преимуществу – политической борьбы, а не участия в проектировании.

Даже и позднейшая советская интеллигенция – снова вторичная и созданная как бы на пустом месте в основной массе из неграмотного народа – и та страдала старым русским теократическим комплексом (теперь уже в варианте человекобожия), хотела от власти своего обязательного участия в принятии решений, навязывала себя в качестве совести, хотя сама оперировала в основном книжными знаниями вне контекста их создания и применения.

Идеология нуждается в серьёзном и критическом отношении к проектам и предсказаниям предшественников, ко всему, что доказало свою состоятельность, в обязательности выводов из уже знаемого нами. Идеология – это надёжная, детальная память о победах и поражениях, знание их причин и обстоятельств, понимание закономерного и случайного, подлинных мотивов людей. Идеология требует постоянного размышления с учётом новых данных и обстоятельств, а вовсе не формальной оценки и деления всего на свете на хорошее и плохое.

Идеология не может ограничиваться известным и авторитетным, иначе её ждёт судьба советской идеологии – извращение её сущности. Советской идеологии плохую службу сослужила её общеобязательность, попытка политической монополии большевиков/коммунистов превратить идеологию в светскую веру без Бога и догму. Идеолог же должен рисковать, самостоятельно рассуждая, поскольку эту работу за него никто не сделает. Он должен ставить проблемы, определяя, чего именно мы не знаем, на какие вопросы не имеем ответов, какие решения не имеют не только оснований, но и способов их нахождения. Идеолог работает в ситуации действия на границе знания и веры, и его дело – обеспечить деятеля всем доступным необходимым знанием, осознавая принципиальную недостаточность последнего, его спорность, неполноту. Идеология не избавляет действие от риска, но делает риск осознанным и максимально управляемым. Идеология есть практический разум, ум.

Русский «приват-доцент» традиционно не любит идеологии, как и проявлений ума вообще. «Приват-доцент» – в безопасности, он ничего не делает, ничем не рискует, пересказывая написанное другими, преподаёт, не задавая себе – и читаемым авторам – вопросов: зачем они это писали? Для кого? Где авторы лгут сознательно, а где добросовестно заблуждаются? Ведь разбираться в этом считается в преподавательской среде неуважительным и неприличным. А уж собственные теории им дороги как дети. Тем более нельзя задавать вопросы о том, зачем и для чего созданы эти теории. На них во многом построено социальное благополучие их авторов. Причём как в плане карьеры (формального признания заслуг), так и со стороны политической ориентации.

В отличие от современного «приват-доцента», идеолог осваивает и продолжает основную научную традицию – сомневаться. И всегда готов заново построить теорию конкретного действия в конкретной ситуации, опирающуюся на передачу и понимание опыта предшественников, а только такие теории и эффективны.

Преподавание гуманитарных дисциплин только тогда станет осмысленным и полезным, когда оно будет осознано, отредактировано и подано как честное и открытое идеологическое обеспечение человеческой деятельности. Идеология в первую очередь призвана обеспечивать политику и войну – и всякую социальную стратегию вообще. Но она также нужна при любом смелом индивидуальном человеческом начинании. Именно идеология и размышление о ней дают индивиду силу противостоять конформизму общества, дают шанс на успешное личное действие.

Те, кто хочет лишить нас идеологии, а значит основного средства выживания в условиях политических, экономических, культурных и социальных изменений, кризисов и катастроф, доказывают, что идеология – это принуждение к определённому образу мыслей. Это искажение действительности. К мысли принудить нельзя. А вот мысль «принуждает» нас ко многому. Сами «критики» идеологии утверждают, что вот у них «нет идеологии вообще» – чего и нам желают. Это прямая ложь. Идеология – знание, на которое мы опираемся с осознанным риском и пониманием его недостаточности, но без которого выживание социума, и правление, и даже жизнь отдельного человека невозможны в принципе. Здравый смысл, используемый при демократическом голосовании, также не может заменить идеологию. Последняя, в отличие от здравого смысла, направлена как раз на постановку целей в ситуациях неопределённости и изменений. Те, кто говорит, что у них нет идеологии (якобы они свободны от неё), в действительности её скрывают.

Эту политическую реальность осознал и описал Никколо Макиавелли в известном трактате «Государь». Демократии, подчиняющие себе государство в качестве инструмента (это и описывает Макиавелли), исповедуют именно тайную идеологию. Государь-монарх, а тем более самодержец, не может ничего скрыть от подданных. В доме царя не должно быть тайны. Отсюда – неизбежность государственной морали. В основе государственной идеологии и морали лежит пройденная правлением история, опыт преемственности власти и её воспроизводства.

Коммунистическая политическая монополия попыталась сделать публичной массовой идеологией научное знание о социуме, но столкнулась с высочайшим темпом его старения, а потому свернула на путь замены его светской верой. Последнее привело коммунистическую сверх-власть к неожиданно быстрому историческому падению, отсроченному Второй мировой войной и последовавшим противостоянием двух систем. Возвращение к приоритету исторического знания в основаниях государственной идеологии неизбежно требует обновления и восстановления в правах самого исторического знания.

Декарт считал историю не заслуживающими доверия россказнями. Ведь исторические записи тенденциозны, искажены, неполны. Однако у нас всегда есть наличная данность исторической целостности. Это настоящее. Данное нам в настоящем содержит всю историю в себе. И записи суть только один из инструментов его исследования. Таким образом, история имеет предмет – цели, мотивы и основания коллективного поведения и действия людей, системную связь между всеми действиями и всеми последствиями. Простая причинно-следственная связь не прослеживается в историческом процессе. История, таким образом, это основная среди гуманитарно-социальных дисциплин, рамка, контекст и материал для них всех.

Попытка отменить историю, объявив её «конец» (чтобы отменить идеологию, на ней базирующуюся), часто предпринимается через отождествление истории с мифом как полезной и неизбежной выдумкой. Якобы да, миф, конечно, нужен. Каждому народу свой. Тут нет ничего, кроме попытки опять-таки заменить науку светской верой. Одним выстрелом пытаются убить двух зайцев – и миф, и историю. А ведь и миф, и историческое знание развиваются на пути к истине. Миф – не выдумка, а устное предание, тогда как история – письменное. Миф описывает повторяющееся, история – уникальное и единичное. Народ, отказавшийся знать свою историю, быть преемственным по отношению к ней, обречён на уход с исторической сцены. Важен и миф – он, в частности, обеспечивает появление героев и повторение ими подвигов во имя народа и государства. По большому счёту очень многое из того, что требуется, мы уже знаем. Нужно сделать из этого правильные выводы в нашей ситуации – это и будет русская идеология.

Русская история самостоятельна. Схема изложения истории, навязанная западной знаниевой пропагандой, состоит в том, что главная линия мировой истории разворачивалась в Западной Европе, отталкиваясь от римского и греческого начала. А все остальные народы якобы лишь догоняли европейцев, более или менее качественно, но с заведомым опозданием воспроизводя их шаги по уже заданному образцу.

Подобное представление не устроило уже англосаксов – как в островном, так и в заокеанском американском изводе. Ни те ни другие европейцами себя никогда не считали и не считают. У них своё начало истории. А у Индии? А у Китая? Авторы цивилизационной концепции (Тойнби, Квигли) постулировали самостоятельное развитие цивилизаций, среди которых (у Квигли их существенно меньше, чем у Тойнби) однозначно выделена русская цивилизация. У нас есть собственный основатель концепции цивилизационного развития – Н.В. Данилевский, и вообще-то он был первым. Раньше догадался.

Россия – континентальная империя, которая не грабит свою территорию – или другие территории по миру – и не организует расистской иерархии населения с самого своего основания (расистский Древний Рим пал, когда дал гражданство всем жителям). Россия – военная, а не олигархическая империя (какой была отчасти Византия и какой являются США). Финансовые системы – как управленческие, но не властные, а потому не связанные с конкретным народом, именно в силу последнего обстоятельства исторически неустойчивы. Центр олигархии перемещался из Флоренции в Венецию, оттуда в Голландию, оттуда в Англию, а из неё – в США, где уже созрела фундаментальная финансовая проблема долга. Всё это время Россия оставалась Россией и последовательно развивалась и росла.

Только рассматривая историю России как самостоятельную, можно понять уникальную и выдающуюся роль российского государства как самого развитого государства в мире, в выживании человечества, а значит, и иметь эффективную русскую идеологию.

Русская идеология преемственно вырабатывалась, наследовалась, развивалась вместе с русским народом в течение тысячи лет его существования без перерывов. Благодаря ей – и тем целям, которые ставились на её основании, – уже более пяти веков существует русское государство, охватившее собой самую большую (и самую богатую) территорию мира и навсегда избавившее русский народ от внешнего завоевания. Русское государство стало семьёй вошедших под его защиту народов. Оно всегда строилось на прямой связи государей и народа.

Русская государственность во все фазы её существования (включая и советскую) преемственно проходит сквозь подъёмы и кризисы благодаря русской идеологии. Русская государственность представляет собой нашу знаменитую на весь мир «матрёшку»: оболочки, включающие в себя другие оболочки, и так вплоть до ядра – крещения Руси и рождения единого русского народа из этого крещения.

Фундаментальный недостаток многих гуманитарно-социальных теорий о «государстве и праве», не позволяющий понять преемственность русской истории, состоит в том, что власть не отличается ими от государства.

Власть почти всегда рассматривается через призму государства, в лучшем случае государство считается политической формой власти, разделением властей, аппаратом власти и т. д. Между тем власть, являясь первичным и основным социальным отношением, конституирующим любой социум, часто существует вне или вообще без государства – как в прошлом, так и сегодня. А значит, взаимодействует с государством, вступая с ним в сложные, гармоничные или конфликтные отношения. Причём речь идёт не только о семейной, педагогической, врачебной власти, которые всегда локальны, но прежде всего о власти политической, охватывающей социум в целом.

Власть без государства может существовать – как без процедур подтверждения её признания (как тирания), так и с таковыми процедурами – как исходная демократия (раздел власти), включая случаи назначенной ею диктатуры. В любом случае она признаётся, поскольку по своей сути является отношением добровольного подчинения, принципиально альтернативного насилию. Насилие может удерживать под контролем лишь небольшие группы людей, которые при этом становятся неэффективными, а само насилие требует силового превосходства. Власть, в отличие от насилия, потенциально способна быть властью одного человека над миллионами людей.

Подвластные признают власть. Никакие подвластные никакую власть не порождают, не учреждают и не создают, иначе они бы не были подвластными. Власть создаёт себя сама, сама себя утверждает. Монархическая власть опирается на длительное признание (формально связанное со способом престолонаследия), поэтому она ответственна, а также суверенна по своему происхождению. Монарха нельзя подкупить, это просто бессмысленно. Демократическая власть открыта всем возможным внешним влияниям, многолика, продажна и, самое главное, опирается на краткосрочное признание, а потому максимально безответственна. Миф о частой сменяемости выборных лиц как о самодостаточном благе держится на иллюзии, что сами избиратели есть власть (источник власти). А избранный лишь выполняет их волю. На деле голосующие отказываются от собственной претензии на власть в пользу избираемого. Даже если не осознают этого. Всё это говорит об исторической и духовной тайне появления конкретной власти, о её уязвимости. Рождение власти, признание концентрирует в себе особый момент, нулевую длительность исторического времени, качественный скачок в структуре социума.

Хрупкость, неустойчивость власти самой по себе – а мы столкнулись последний раз с этим явлением при самоликвидации коммунистической надгосударственной политической монополии – главная проблема выживания социумов в истории. Решается она как раз созданием государств – систем воспроизводства, контроля и нормировки власти, трансляции её специфической и понятной далеко не каждому культуры.

Именно различение власти и государства, анализ их взаимодействия, конфликтов и синергии позволяет понять исторические особенности развития и уникальность русской цивилизации, созданного ею социокультурного мира, преемственность и развитие её идеологии.

Яркой иллюстрацией этих особенностей всегда были отношения русских государя и государства, в рамках которых государь как особая инстанция власти создавал (и программировал) государство, служил ему, опирался на него, жертвовал собой ради него, сам был восстановлен в своей роли государством, соединял собой государство и надгосударственную коммунистическую сверх-власть, восстанавливал суверенитет государства и формировал недостающие властные функции народного государства.

Крещением Руси волей русского государя из многочисленных этнических групп был создан русский народ – крестьяне. Вместе с ним родилась и русская власть. Она никогда не происходила из внешнего завоевания народа, а росла из нового принципа его единства. Русское государство было впервые создано лишь спустя пять веков (после преодоления братской междоусобицы князей и монгольского ига) и сразу как империя, соразмерная русскому народу и предназначенная вместить и защищать его. Боярской вотчине русским государством был положен конец. Самостийное боярство сменилось служилым дворянством. Оборонительные рубежи последовательно раздвигались в стратегических направлениях. Народное ополчение, руководимое Русской православной церковью, изгнало польскую агентуру (внешнее управление) и восстановило русское правление путём выборов царя благодаря уже существовавшему и способному воспроизводиться, то есть долгому, государству. Была пережита проблема теократии (борьбы государства и церкви за власть), приведшая к религиозному расколу народа и отказу (явному или скрытому) большей его части от официальной церкви.

В качестве светского русское государство было окончательно оформлено и модернизировано Петром I, закрепившим за ним общепризнанный международный статус империи. Государственная элита начиная с Петра серьёзно опиралась на конфессионально универсальное масонское мировоззрение, заполнявшее идеологический вакуум после утраты русскими теократическими концепциями идеологического значения. Модернизация правящего класса дворян, приспособление его к управленческим требованиям государства были продолжены последующими правителями России. Однако дворянство, отчуждённое от народа, дорого обошлось России. Представления государей о дворянстве как опоре самодержавия оказались утопией власти. Крестьянский вопрос, заключающийся в лояльности народа (крестьян) только государям, но не государству, привёл на фоне участия страны в Первой мировой войне к крестьянской революции 1917 года.

Русское государство находится сейчас в четвёртой исторической фазе своего развития. Каждую из них запустил конкретный русский государь – и заложенная каждым из них программа разворачивалась далеко за пределы их личного правления, проходя периоды основания, подъёма и кризиса. Не смена государей или династий определяла коренные повороты российской истории, а исчерпание и обновление этих программ. Однако смена государственной модели каждый раз сопровождалась накопительным эффектом, происходил отказ от устаревших элементов, разрешались проблемные вопросы, а достижения предыдущих фаз не утрачивались, но включались в историческую компетенцию власти и государства. Что и обеспечило неуклонный рост территории России, её населения. Таким образом, русское государство представляет собой своего рода «матрёшку», в которой каждая последующая государственная оболочка охватывает предыдущую – как бы не «вопреки», а «благодаря» реформам и революциям.

Народным русское государство сделала советская власть под руководством коммунистической партии, вожди которой воплотили в жизнь народную идеологию о народном царе. Создание народного государства стало программой модернизации и самого народа.

Именно развитие народа определило исход Великой Отечественной войны и привело к победе над нацистской Германией. Программа строительства народного государства – народовластия – была действительной государственной идеологией советской фазы русской государственности, в то время как представления о коммунизме на деле оказались лишь новой утопией власти (утопия, в отличие от идеологии, непреемственна, поэтому она есть сознание революции). Фактическое построение народного государства привело к самоликвидации политической монополии (сверх-власти) коммунистической партии (вместе с самой партией) за дальнейшей ненадобностью. Отход национальной окраины от русского ядра империи, принятие окраинами ориентации на создание национальных государств (вместо русского имперского единства) показали глубоко русский характер первого народного государства. Без защитной оболочки коммунистической диктатуры народное государство советской фазы оказалось в рамках внешнего управления и нуждалось в суверенизации, в освоении всех властных функций как во внутренней, так и во внешней политике. Власть должна была быть возвращена государству.

Основная деятельность Владимира Путина как государя как раз и заключалась в суверенизации построенного советской властью народного государства при сохранении его главного качества – массового участия народа в государственной работе, то есть народовластия. Государственные институты России должны быть настроены именно как механизмы народовластия (народный кадровый состав, нацеленность на народные интересы, солидарность служащих, работающих по найму и самозанятых). Они не должны стать механизмами своекорыстного влияния элитных группировок, которые не признают самого существования народа, его солидарной массы, а исходят из утопии общества – конфликта многочисленных групп населения с разнонаправленными и противоречивыми интересами. Именно от успеха русской социальной самоорганизации в воспроизводстве и развитии народовластия зависит дальнейший стратегический успех русского государства.

Русское государство – долгое государство. И не только потому, что существует уже более 500 лет. Вопреки распространённому заблуждению, что его преемственность якобы полностью прерывалась несколько раз и «всё начиналось заново», русское государство последовательно преодолевало кризисы, каждый раз побеждая своих внутренних и внешних противников. Суверенитет русского народного государства, качество народовластия – перспектива его развития в текущем столетии.

Уровень государственности, которым мы обладаем сегодня: народная империя и выборная конституционная народная автократия без надстроенной над государством политической монополии партии (в отличие от Китая, КНДР, Кубы). Современная Россия строится на рефлексии опыта советского коммунистического народовластия и является продолжением всей истории России. Это иное направление развития государственности, нежели предлагаемая нам в обмен на наш суверенитет глобальная управляемая демократия с центром власти в США и закулисной финансовой механикой, вошедшая в этап системного кризиса и не способная стабилизировать современные социально-политические системы.

Демократия изначально (а часто по интенции и в современную эпоху) – власть не государства, а над ним либо вовсе без него. Демократия как система власти – это альтернатива государству. Греческое название, переводимое как «власть народа», не должно вводить в заблуждение. В действительности речь идёт о группе власти, способной склонять голосование к нужному итогу. Власть не только в античном полисе (где государства не было вообще), не только в олигархических республиках средневековой Италии, но и сегодня широко представлена вне государства. Страны Европы, как Западной, так и Восточной, принимали над собой власть США (даже не собственной элиты) добровольно – так это и есть старая добрая власть, а не таинственная «мягкая сила».

Управляемая демократия является способом и формой реального вывода власти из контура государства. Используется иллюзия, что выборы рождают власть или воспроизводят её. Это не так. Выборы сами по себе не решают вопроса о том, откуда взялись претендующие на власть, кто они, что они могут и что будут реально делать. Горе народу, который поверил в то, что это он за один день создаёт власть на выборах и что ими можно и ограничиться. Хорошо ещё, если власть при этом и вправду есть, обладает компетенцией правления и укоренена в истории. А если нет? Тогда наступает анархия или внешнее управление (могут сочетаться).

Пытаясь «продать» нам веру в демократию, то есть в самодостаточность выборов (а если не удаётся «продать», то навязать силой), агенты внешнего управления имеют целью прежде всего ликвидировать не только наше государство, но и нашу власть, заставив выбирать среди тех, кто будет беспрекословно слушаться указаний внешнего управляющего. Не должно быть ничего, кроме выборов. Мы проверили на себе эту концепцию в 90-е – теперь знаем последствия её применения. Выборы – только один из инструментов, а не предельная форма существования власти и государства. Именно так употребляют их и все европейские демократии, а также США, где главные выборы – непрямые.

Навязывая нам демократию как предел представлений об устройстве современного (и будущего) общества, нас пытаются отвлечь от анализа и продолжения реального исторического опыта развития нашего государства. А оно (да, да, именно оно) всегда шло в авангарде социально-политического развития во всей европейской истории. Европейцы, в отличие от нас, до сих пор вынуждены изживать и переваривать последствия ксенократического происхождения и устройства своих власти и государства, последствия завоевания своих стран чужеземцами, от которого не удалось освободиться. Мы от инородного завоевания освободились и более не допускали его с XV века. Поэтому русское государство строилось на прямых отношениях народа и власти в обход элит (за исключением времени крепостного права и доморощенной элиты этого периода), которым отводилась только служилая роль. А вот элиты как раз и стремились к демократии и конституции, чтобы занять место посредников в осуществлении власти, поставить в зависимость от себя и народ, и государя, избавиться от долга служения.

Европейские государства столкнулись с капиталом – новым видом элиты, основанной на экономическом использовании научного знания Нового времени и на эксплуатации труда, как непосредственной власти над пролетарием – человеком, лишённым всего и даже собственного тела (над крестьянином такой власти не было, он во многом сам решал, что, как и когда будет делать). Капитал осуществил мечту аристократической элиты – встал над государством и снял с себя ответственность за него. Традиционную ксенократическую европейскую элиту сменила буржуазная.

Русские же первыми в истории перешли к народовластию – радикальной альтернативе цензовой и тем более управляемой демократии. Они упразднили элиту как таковую. Именно народовластие поставило капитал под контроль государства, модернизировало государство и преодолело затяжной европейский кризис государства Нового времени. Впервые были построены народное государство и народная автократия. Русская элита, отказавшаяся служить государству и противопоставившая себя народу, погибла. Многие из её состава пошли служить народному государству. Попытка подменить вопросом о демократии вопрос о народовластии и его историческом значении, то есть о его значении как ресурса государственности, есть основное направление идеологической диверсии и агрессии против нас. Для буржуазной (цензовой или управляемой) демократии народ – это «чудовище, которое требуется обуздать».

Русское суверенное народовластие представляет собой цивилизационную альтернативу управляемой демократии. Именно его гарантом является современный русский государь, президент России Владимир Путин. При самом широком применении выборных процедур государство стабилизируется не ими как таковыми, а фактическим взаимным доверием власти и народа. Мы не идеализируем институт представительства сам по себе, понимаем границы его эффективной применимости. Представительство на деле обеспечивает учёт только частных интересов. Защита же общих интересов должна быть гарантирована всей стратегией народного государства. Политика народного государства в целом должна обеспечить устойчивое (иногда квалифицированное) большинство, которое всегда есть эффект признания политического авторитета народа его народным государством. Системная лояльность народа народному государству основана на признании последнего инфраструктурой исторического существования народа, системой его жизнеобеспечения.

Управляемая демократия Запада работает принципиально иначе. При формальной «всеобщности» она представляет собой механизм манипулирования со стороны элит хаосом борющихся меньшинств. Согласно западному демократическому идеалу, большинства не должно быть вообще, а если оно всё же складывается, меньши́нства должны держать его в страхе и под прессом. Управляемая демократия не признаёт народ как таковой. Большинство должно быть терроризировано меньши́нствами и нейтрализовано.

Сегодня возможности русской стратегической обороны впервые в истории вышли из догоняющего режима и позволяют перехватить мировую инициативу в предложении пространств коллективной безопасности. Что открывает перспективы долгосрочного хозяйственного развития наших систем народного жизнеобеспечения, управления освоением территории, роста вкладов в образование, здоровье и семейные ценности граждан России без разрушительного влияния спекулятивно-манипулятивных политических и финансовых воздействий противника.

Часть II. Философия истории русского государства

II.0. Древняя Русь. Предгосударство

II.0.1. Миф, легенда и история являются знаниями

Множество копий сломано в общественной дискуссии по поводу роли исторической науки или вообще истории, как любого описания и интерпретации событий прошлого, в политической практике и формировании курса власти.

Одни диспутанты утверждают, что история – это вовсе не наука, а лишь «прислужница» идеологии. При этом «идеология» в их устах – либо ругательное слово, либо, напротив, великая и едва ли не главная ценность. В любом случае с этой точки зрения историческое описание является формой и способом подачи идеологического содержания.

Другие доказывают, что историю «пишут победители», а побежденные из истории исчезают, вместе со своей ролью и точкой зрения. И, опять-таки, такое положение либо нормально (или даже единственно возможно), либо с ним нужно всячески бороться и обеспечить «права побеждённых», услышать голос их «правды».

Все эти точки зрения сходятся в одном – что якобы ни государство, ни общество (народ) не могут обойтись без представления о том, как же в прошлом было «на самом деле», и что надо дать убедительный ответ на вопрос об этом «самом деле», согласившись с якобы довлеющей «потребностью» в бесспорности картины прошлого.

Такой вымысел о прошлом (а ничем, кроме вымысла, подобная конструкция быть не может) называют «мифом», который-де лежит в основе ни более ни менее, а самого исторического существования нации, её государства и общественной жизни. Нетрудно видеть, что, принимая подобный взгляд на вещи, мы оказываемся в плену у «борьбы» разных вымыслов, ложь уравнивается в правах с правдой, точек зрения может быть сколько угодно (у каждого – своя), а вопрос об истине вообще не стоит. Исторической науке и знанию в этом контексте никакого места нет вообще.

Само предложение сконструировать «национальный миф» (называемый часто «национальной идеей») является подлинным механизмом вытеснения из интеллектуального оборота любых исторических представлений. Делается это под благовидными предлогами прекратить «переписывание истории» (хотя весь смысл подлинного исторического исследования именно в действительном переписывании без кавычек) и обрести будущее, которое на деле окажется лишь мистификацией прошлого.

Историческое знание (тем более историческая наука) принципиально спорно. Оно не обладает «истиной в последней инстанции» – как знание и наука вообще. Напротив, их ценность как раз в этом и состоит. А особое специальное значение исторического знания и наук в том, что именно история (как реальный процесс, ход вещей) «рассуживает» споры по поводу знания и придаёт тем или иным представлениям статус рабочих, принятых за основание для рискованных человеческих действий. Ведь то, что было, никуда не исчезает, не рассеивается, а всегда присутствует в том, что есть, хотя и в неявном, скрытом, свёрнутом виде.

Однако спорность исторического знания (как и любого знания) вовсе не в произволе мнения, которое действительно может быть любым, поскольку ничем не рискует и ни за что не отвечает (а когда рискует и отвечает, то называется уже по-другому – не мнением, а глупостью).

Позиции спора о знании должны быть обоснованы, и таких позиций всегда немного, как правило – всего две (что может быть идеализировано как «противоречие», «противоположность», «диалектика», «диалог»), хотя встречаются и более сложные интеллектуальные ситуации с тремя, четырьмя или даже бо́льшим числом позиций. Однако структура обоснованного спора не имеет ничего общего с перепалкой на телевизионном шоу или разноголосицей в прессе и социальных сетях. Она гораздо ближе к судебным прениям.

«Множественность» любого знания связана с тем, что знание есть знаковая конструкция, замещающая предмет исследования. Вещи сами по себе не могут быть предметами мысли, ими могут быть только специально, искусственно созданные «вещи мысли». Только к этим последним и применяются познавательные операции различного типа вместо предметов «реальности» (человеческой практической деятельности), а результаты этих операций относятся к реальным вещам.

Относимость (релевантность, сама возможность отнесения) знания есть вообще его первый критерий (что это именно знание, а не что-то иное). Отнесение может пониматься как интерпретация. Или как эксперимент – когда натуральные вещи подгоняются под знаковую конструкцию. В последнем случае, как правило, речь идёт об устранении различных «помех», «примесей» и вычленении из фона реальности исследуемого предмета в «чистом виде». Логической изоляции предмета в знании соответствует физическая изоляция реальной вещи в «вакууме» эксперимента.

Множество знаний удерживается в единстве отношения к чему-то «одному и тому же» не за счёт вещей реальности. Обратное наивное утверждение известно как натурализм, он же материализм, он же вульгарный материализм. Натурализм-материализм поэтому утверждает, что знания якобы «отражают» реальность. Это неверно. Так нельзя построить никаких, даже самых элементарных знаний. Множественность знаний удерживается иначе, с помощью идеальной «вещи мысли», идеи по Платону, зафиксированной специальной знаковой конструкцией объекта (идея становится объектом именно в силу знаковой привязки). Есть известная старая притча о слоне и нескольких слепых мудрецах, которые спорили о том, что есть слон. Один держался за хвост, другой за хобот, третий за ногу и т. д. Но вот вопрос: раз они слепые, откуда они знали, что вообще исследуют один и тот же предмет?

В чём специфика исторического знания по сравнению со знанием вообще? В (физическом) отсутствии предмета. Ведь прошлое прошло. Его нет. Есть лишь рассказы и записи о нём, то есть уже некоторое «изначальное» замещение. Отсюда и растут ноги утверждений, что история не может быть наукой. Якобы не дан предмет. Значит, и это мнение Декарта, история – только «враки», неправдоподобные россказни. Всё это нельзя проверить так, как можно проверить физическую теорию в эксперименте. Ответ Декарту, критику исторического знания как такового, дал методолог истории Р. Коллингвуд. Прошлое содержится в настоящем, является признаком и свойством последнего. История – перед нами. Всё, что мы видим и имеем – история. Подлинный предмет истории – настоящее. История – это мы сами. То, что определяет наши действия и поступки, цели и представления. Строя историческое знание, мы строим самих себя.

Ценой ошибки будет наша судьба. Победа или поражение. Идеальный объект исторического исследования – исторический процесс (История с большой буквы) – связывает исторические знания (реконструкцию событий, то есть факты) с деятелем, по отношению к которому всё «прошедшее» есть не просто «предпосылка», оно и есть он сам, то есть цель, намерение и воля, отталкивающаяся от прошлого, каким оно узнано и познано.

Прошлое нельзя изменить, его нельзя «переписать», ведь оно уже было, и в этом качестве прошлое есть одна из ипостасей Бытия. Прошлое существует. Оно реально, хотя и не «дано» нам. Оно существует в наших знаниях о нём, как их объект и даже в нашей вере в то, каким оно было. Но оно не тождественно нашему представлению о нём.

Очень важно понимать, что, изменив историческое знание или навязав другое, ложное или чужое знание кому-либо, мы меняем самого человека, варианты его действий и поведения, человек становится другим. «Переписывание» истории – это всегда изменение знания о прошлом, а это значит, что переписывается не то, что было когда-то, «переписывается» или даже «перезаписывается» человек здесь и сейчас в тот момент, когда он это изменённое знание принял. Никакая машина времени не нужна, чтобы исправить настоящее из прошлого. Достаточно «всего лишь» изменить знание об истории. Но, подчеркнём ещё раз, дело исторического самоопределения не решается вымыслом, произволом и ложью.

Сегодня модно говорить об «образе будущего», и это кажется понятным: как себя помыслишь «в завтра» – тем и будешь. Но для того, чтобы помыслить себя «в завтра», нужно ясно понимать, кто ты «сегодня». Каково само это «сегодня»? Какой у тебя «образ прошлого», каковы твои знания о себе, «образ себя»? Историческое знание – в отличие от вымысла, произвола и лжи – обладает действительной программирующей силой. Именно на основании знаний люди ставят цели, выбирают способ действия и совершают поступки. Этот метод может привести и к поражению, ошибке. Но он предоставляет и шанс успеха, победы. Если же метод реализован многократно, несколькими поколениями, то стратегический успех или неудача могут быть оценены вполне достоверно и надёжно. Вымысел или ложь нельзя называть мифом ни в каком смысле, поскольку в этом случае мы лишимся понятия, позволяющего фиксировать само начало истории, то, что ей предшествует.

Мы уже отметили, что миф, в отличие от истории, в узком смысле слова, является формой традиции устного предания и фиксирует повторяющиеся значимые (выдающиеся) события, происходившие в неопределённом прошлом. То есть не просто в прошлом, не охваченном хронологией (знаковой фиксацией, записью последовательных события), но в таком, где о самой последовательности событий судить нельзя. Легенда – однажды записанный историком и идеологом миф – по существу является пред-историей, после которой и с которой начинается запись событий, как уникальных и не повторяющихся (рассматриваемых как различные). Достоверность легенды в том, что миф записан без искажений, без литературного сочинительства со стороны летописца, таким, каким он передаётся изустно. Содержание мифа не может и не должно «проверяться» писцом. Содержание мифа не претендует на историческую точность описания конкретного события, однако этого и не требуется, поскольку содержание мифа релевантно – относимо к историческому процессу (объекту исторического знания) в целом именно в силу стереотипности обстоятельств и действий героев мифа. Миф описывает то, что повторялось, воспроизводилось, доисторический «круг времени». Записанный миф – легенда – входит в корпус исторического знания как описание границы, начала исторического процесса.

II.0.2. Русский миф, его легенда и начало русской истории

О Древней Руси, а в особенности о её «начале», мы имеем менее всего собственно исторических сведений, как, впрочем, о любом историческом «начале». Не случайно первым русским историком и идеологом в одном лице мы считаем Нестора-летописца, фигура которого сама по себе частично легендарна, поскольку невозможно точно установить, что в «Повести временных лет» принадлежит перу именно Нестора. Для нас Нестор – собирательная (то есть мифическая) фигура первого русского историка и первого идеолога русской государственности.

В летописи Нестора легендарная составляющая принимается на веру, поскольку проверить её содержание мы не можем. Но давайте зададим вопрос другого порядка: а что делает Нестор, излагая содержание мифа, создавая русскую легенду?

Ответ таков. Вообще-то Нестор описывает (исторический) процесс становления и развития русского государства. Он считает важным построить знание «о том, откуда есть пошла Русская земля», поэтому для него, живущего в XI веке, оказываются важными события, происходившие на 200 лет ранее и до того. Ему нужна отправная точка исторического процесса. Ею Нестор создает легенду, помещая её в один ряд с другими, уже историческими, знаниями (записями), превращая её тем самым в элемент исторического знания о русской государственности.

Зачем это вдруг понадобилось Нестору? Мы можем сказать, что у молодого русского народа, созданного крещением Руси, возникла насущная необходимость знать, «кто мы, откуда и куда идём?». По всей видимости, Нестору было понятно, что без этого знания (то есть идеологии) строительство государства далее невозможно, как и понимание народом того, зачем ему это государство.

Легенды о возникновении Русского государства фиксируют принципы этого становящегося государства, его форму. Да, Нестор делает это, как говорится, задним числом, спустя 200 (и более) лет – тогда, когда стала ощущаться потребность в знании о своём прошлом. Мы не будем вдаваться во множественные научные споры, которые, конечно же, необходимы для реконструкции исторических событий. Желательно только, чтобы спорщики помнили, что они спорят именно об «исторических фактах», то есть о реконструкции событий, а не о самих событиях. То, что «было на самом деле», не может рассматриваться как реальная вещь (в этом качестве она не дана), а только как идея, объект, доступный исключительно через знание и работу с ним.

Процесс становления и развития русского государства есть. Необходимо самоопределиться, то есть решить вопрос своего отношения к этому процессу. Будешь ли ты, Нестор, и ты, читатель Нестора, способствовать этому историческому процессу или же противодействовать, разрушать его? Третьего тут не дано. Мы исходим из того, что существование и развитие русского государства является фундаментальным процессом по отношению к существованию именно русской цивилизации и русского народа.

Государство для русских есть условие и способ существования в Истории в существенно большей степени, чем у иных наций и народов, многие из которых не имели государства вовсе, имеют сильно ослабленное «техническое» государство или же значительную часть своей истории подчинялись чужому государству. Мы будем, как и Нестор-летописец, рассматривать процесс развития русского государства как то, что отличает именно нас, русских, от иных культур и цивилизаций, определяет нашу преемственность (тем самым снимая вопрос об идентичности). Мы систематически будем обращаться к тому, при каких условиях и как именно воспроизводство и развитие русского государства оказалось возможным в различные моменты исторического времени.

Неважно, кем этнически был Рюрик – мифический герой. Нам нет нужды примыкать к норманнской или какой-либо другой теории происхождения государственности на Руси. Для целей настоящей работы это совершенно неважно. Прошли годы, века, тысяча лет – никаких норманнов нет, а Русское государство есть. Всюду в данном тексте прилагательное «русский» употребляется не в этническом, а в культурно-историческом, цивилизационном, политическом значении.

Отметим лишь, что «норманнская» теория неотъемлемо принадлежит западной идеологии, воюющей с русской. В ней сквозит привычный для Запада расистский подход, утверждающий культурно-генетическую ущербность славянства и вообще всего русского цивилизационного древа. Фактически интересно другое. Завоевания и покорения Руси норманнами точно не было, а вот завоевание ими же Англии точно было (и вообще британское общество представляет собой результат наслоения нескольких завоеваний). Давайте поставим англосаксонской цивилизации «зеркало» и зададим вопрос: возможно ли было строительство Британской империи без норманнского завоевания? Способны ли были «местные островитяне» сами построить мировую цивилизацию? Нам нет нужды отвечать на этот вопрос. Мы же не расисты. А вот англосаксам ответить было бы крайне желательно. Для их же идеологии.

Для нас важно не само вокняжение Рюрика и, повторимся, точно не его происхождение, а то, для чего оно было нужно и как происходило в рамках рождения русской государственности. «Земля наша велика и обильна, только порядку в ней нет. Так приходи княжить и владеть нами», – так изложил летописец причины и цели приглашения Рюрика (кем бы он ни был) народом Новгорода и Ладоги на княжение.

Первый принцип: летописец утверждает, что власть нужна для установления порядка. Не будет отношения «власть-подчинение» – не будет и порядка, а значит, мы проиграем и в военном смысле, и в конечном счёте в историческом. «Владеть нами» значит властвовать, то есть нормировать жизнь большой группы людей (отдавать приказы, что делать, чего не делать) и судить за нарушение нормировки.

Иными словами, русский миф (который совсем не нужно выдумывать – он есть) говорит о том, что русские с самого начала своей истории понимали сущность власти куда глубже, чем греки и римляне. И именно поэтому остались свободными от политики, демократии (наихудшего устройства власти, по мнению её главных античных теоретиков). От блужданий в дебрях политических теорий. А также на практике основали самое развитое и большое государство средиземноморского (европейского) цивилизационного корня, сделали его основой и стержнем своей национальной жизни, опорой культуры, мировоззрения и образа жизни.

Теоретическое понимание сущности власти как добровольности подчинения пришло «на ум» Западной Европе только по окончании Второй мировой войны благодаря теоретической интуиции нашего соотечественника А. Кожева. Это он научил французов читать и понимать Гегеля, а до того гегелевская философия отношения господина и раба, трактующая власть как насилие, была высшим достижением европейской мысли в отношении власти.

Летописец XI века уже хорошо понимает, что выжить и выиграть в исторической конкуренции, воспроизводиться как историческая сущность большая группа людей может только при наличии достаточной для этого организованности. Русь XI века уже борется за своё существование с Великой степью, чувствует дыхание Запада и знает о большой тысячелетней империи Рима и Византии.

Второй принцип, который фиксирует Нестор: древние русичи принимают власть некоего Рюрика над собой добровольно. Это их свободный выбор. Свободные люди учреждают над собой власть, чтобы быть сильнее, организованнее, дееспособнее и в конце концов для того, чтобы не быть покорёнными другими. Для того чтобы и дальше оставаться свободными, не превратиться в рабов. Русичи доверили Рюрику себя, а он принял за них ответственность. То есть доверился им. Доверие и ответственность суть неотъемлемые свойства власти-подчинения.

Эти два принципа суть то главное, что хотел нам сказать Нестор как первый идеолог русской государственности. Ещё он нам указывает, что учреждение нашей государственности произошло на севере Центральной русской равнины, в Новгороде и Ладоге. Здесь место рождения Русского государства, и именно отсюда пошла наша земля. Нестор сам при этом киевлянин, от него мы узнаём, что Олег, наследник Рюрика, завоевав Киев у Аскольда и Дира, назвал Киев «матерью городов русских», но пришёл-то он из Новгорода, чтобы взять Киев. Метафорически, если Киев – это «мать» городов русских, то Новгород – их «отец», «взявший» Киев за себя.

II.0.3. Создание русского народа

Второе важнейшее событие в нашей древней истории учреждения власти и государственности как формы её существования – это принятие восточного (византийского) христианства, что определило нашу культурную и цивилизационную преемственность со средиземноморской цивилизацией. Несть числа многочисленным спорам историков о том, как «на самом деле» это происходило. Можно с уверенностью сказать, что это не один момент, а множество разных моментов времени. Поэтому здесь также есть место мифу и легенде, которые переплетены с уже историческим описанием событий. Для решения нашей задачи это опять-таки несущественно.

Легенда гласит, что первым крестил Русь св. апостол Андрей. Обращение к этой легенде будет фигурировать в спорах начинающих русских богословов с искушёнными греческими. Эти споры предшествовали расколу русского православия. Русская сторона обосновывала самостоятельное значение русских источников православного вероучения, их приоритет по отношению к греческим источникам (аргументация оказалась сильной, но позиция в целом не устояла, патриарх Никон принял противоположную сторону). Другая легенда связывает крещение Руси с посмертным чудом, совершённым св. Стефаном, епископом Сурожским, явившимся русскому князю во сне. Это уже VIII век. К моменту княжения Святослава, отца св. равноапостольного князя Владимира, Киев был уже в значительной мере православным, в том числе усилиями св. княгини Ольги, матери Святослава и бабушки Владимира.

А далее: «Настал критический момент, когда языческие силы антихристианской реакции решили смести со своего пути грозный призрак принятия греческой веры и морального подчинения грекам»[2].

Однако победе язычества над греческой верой не суждено было сбыться. Владимир из язычника неожиданно для языческой партии Святослава обратился в христианство – к великой досаде и недоумению последней. Сам акт обращения – легенда, он повторяет множество бывших и до него обращений язычников в христианство. Но что это было именно обращение, а не политическое решение («выбор») относительно «религии народа», подтверждается дальнейшим радикальным изменением образа жизни и действий Владимира.

«Большим препятствием к реалистическому постижению обращения кн. Владимира является та житийная легенда, которая вставлена в состав летописного киевского свода под 988 г., на месте других более ценных для нас кратких сведений, истребленных официальной цензурой греческой церковной власти первого греческого киевского митрополита Феопемта, поставленного во главе русской церкви в 1057 г.,[3] уже при князе Ярославе Владимировиче.

Данный этой вставной повестью материал об обстоятельствах религиозного переворота у князя Владимира представляется совершенно неудовлетворительным, ни логически, ни психологически. Владимир – неистовый фанатик, вдруг становится каким-то апатичным, почти индифферентным искателем вер. И даже не сам лично торопится исследовать их, а посылает в разные страны своих послов наподобие коммерческих агентов или политических разведчиков. Это – ненатуральная сказка для детей»[4].

Собственно именно этим чудом обращения Владимир и инициировал крещение Руси (а вовсе не силой и даже не властью), подчинив своей вере всю свою деятельность и жизнь правителя и склонив к ней народ.

Нельзя заставить верить. Можно заставить имитировать веру, но по-настоящему верить заставить нельзя. Подлинная вера свободна и добровольна, как и подлинная власть. Решительно нельзя быть кем-то и ни во что не верить. Вера есть у человека всегда. В пределе человек есть то, во что он верит, вера замыкает и дополняет до целого, до основы личности то, что человек знает. Сущность человека идеальна по своей природе, она есть совокупность его веры, знаний и построенных с их помощью представлений. Она не находится, вопреки К. Марксу, в «совокупности общественных отношений», в которые человек включён. Наоборот, общественные отношения являются предметом для человеческого мышления, понимания, рефлексии, а саму возможность последних и определяют вера и знания.

Всю дальнейшую историческую судьбу Святого Владимира определяет чудо обращения к Христу, превращение князя из разгульного язычника в смиренного христианина, основными чертами характера которого стали благочестивое поведение и кротость в решении всех дел.

«Преображение самого князя Владимира.

За 25 лет своего христианского правления Владимир нашёл в себе энергию не только выполнить план внешней христианизации Руси, но, что всего удивительнее, он сделал попытку реально, деятельно, можно сказать материально выполнить своё исключительное служение, как главы христианского народа, чтобы воплотить осветившее его душу евангельское откровение в собирательную социальную жизнь народа. Формы этой жизни, в отличие от жизни личной, наиболее инертны и неподатливы на евангельские призывы к любви и к самоотречению, как формы жизни космической, натуральной, близкой к жизни мертвой природы. Но Владимиру дана была душа героическая, богатырская. Из всех возглавителей древней и старой Руси эпическая память народа исключительно выделила только двух вождей: св. Владимира, которого наименовала “ласковым князем и Красным Солнышком”, любившим бедный люд и любимым им, и – грозного царя Ивана, справедливого судью, беспощадно казнившего обидчиков народа. Св. Владимир поразил народное воображение не тем только, что он, как и его предшественники, ублажал пирами своих дружинников и заслуженных сотрудников, но и заботился по крайней мере о праздничных трапезах всего бедного населения государства. Мы знаем из истории только один классический порыв христианской апостольской церкви решить вопрос социальной и материальной правды путём общения имуществ. Опыт показал, что этот порыв посилен лишь на краткое мгновение эсхатологических ожиданий, что “в долготу дний” в истории, по немощи космической и человеческой природы, он естественно переходит в фазу компромиссных достижений церковного общества, христианизующегося изнутри, неизбежно погружённого в естественную, управляемую космическими и зоологическими законами социальную жизнь человечества, обобщаемую в формах государственности. Так вопрос обычно сводится на практике к идеалу, вечно недостижимому, – союзному согласованию церкви и государства, духа и плоти, неба и земли, совершенного и несовершенного, святого и если не грешного, то естественного с дефектами. Как широкая русская натура, св. Владимир не только в деле внешнего крещения всей страны, но и внутреннего радикального изменения и обновления его социальной жизни, воспылал желанием повторить опыт первоапостольской церкви – употребить всю силу государственной власти, все средства государственной казны на то, чтобы крещёные люди почувствовали, как говорит книга Деяний, что у них “одно сердце и одна душа”, что у них “всё общее”. До Владимира ещё ни одному главе христианского народа не приходила в голову такая мечта»[5].

Крещение Владимиром населения Древней Руси, которое по-прежнему в его время состояло из разных племен (кривичей, вятичей, древлян, полян и др.), собственно и создало русский народ как целостность и определило его единство. Именно созданный крещением Владимира единый народ Руси выстоит и сохранится в годы феодальной раздробленности и ордынского ига. Крещение Руси Святым Владимиром – это не только приход христианства во всём его культурно-историческом значении, но и исторический акт создания русского народа как такового.

Крестившись, взяв в жены византийскую принцессу, создав единый народ, Владимир не признал ни над собой, ни над своим народом византийской власти, которую Византия всячески стремилась получить в результате крещения Руси. Князь Владимир и народ Руси, став христианами, не согласились быть частью чужого государства, построенного другим народом. Русский принцип самоопределения состоял в том, что из принятия веры не следует признания власти. Русская власть будет сама решать самую главную задачу – защищать христианский народ и христианскую веру, не полагаясь на византийского басилевса, считавшего себя таким защитником по определению. В основание русской государственности был, таким образом, положен исходный принцип, который позже разовьётся в русское самодержавие и суверенитет.

Мы принимаем веру Христу, мы верим тому, что Он нам сказал, и тем самым становимся частью огромного цивилизационного пространства, большего, чем наша личная жизнь, жизнь общины, жизнь народа, чем Византия. Частью Вселенной. Наша вера есть, с одной стороны, предельная граница (рамка), в которой мы существуем, которая шире мира в целом, ведь она включает и Бога. И с другой стороны, она же есть сущность нас самих, тот самый «нравственный закон внутри нас», без которого не дотянуться до «звёздного неба над головой». Владимир принял веру для всех нас, тем самым определив наш цивилизационный путь.

В этом состоит основной долг власти и в земных, мирских вопросах – определять путь для всех. И если мы уже тысячу лет идём этой дорогой и до сих пор живы как народ, как культурно-историческая сущность, созданная святым Владимиром, значит, этот путь правилен. Мы занимаем на территории планеты самую большую и богатую часть суши. Это наш удел – и он был основан при нашем крещении.

II.0.4. Единство как основа будущего русского государства

Принятие мировой религии было важнейшим фактором становления и развития древнерусской государственности, определения нашей цивилизационной принадлежности и, прежде всего, создания самого русского народа, как широчайшего по генетическому спектру смешения и сплава «этнического материала». Однако власть не является достаточно устойчивой без обращения к праву. Государство исторически невозможно без права, как и развитое право невозможно без государства. Оба они составляют форму существования базового социального отношения «власти – подчинения», они регулируют и нормируют, воспроизводят это базовое социальное отношение, при этом сами являясь результатом его развития.

Русское право возникло в своей письменной форме в виде «Русской правды» Ярослава Мудрого, включавшей нормы уголовного, наследственного, торгового и процессуального права и кодифицировавшей русское обычное право с включением византийских элементов. Значительное количество норм кодекса определяло правовое положение (совокупность прав и обязанностей) различных социальных категорий и групп в государстве.

Важно, что преступления против личности и человеческого достоинства наказывались значительно строже, чем против имущества и собственности. Так, за воровство лошади присуждали штраф 3 гривны, а за побитие и вырывание бороды 12 гривен, то есть в 4 раза больше. Вира (плата) за причинение смерти человеку была так велика, что или всю жизнь нужно её отрабатывать, или за виновного расплачивалась не только семья, но весь его род. Однако уголовный характер вины при убийстве отличался от гражданского деликта только степенью, но не качеством наказания. От всего можно было откупиться. Если ты богат – убивай сколько хочешь. В этом отношении древний кодекс, растущий из обычая, весьма прагматичен – о таком современный неолиберализм может только мечтать.

Власть князя во многом оставалась по преимуществу военной властью. Даже её полицейские функции были весьма умеренными – непосредственно защищать подвластных друг от друга (а не от внешнего врага) княжеская власть не бралась. И всё-таки уже в самом начале нашей правовой традиции присутствует акцент, невероятно важный для нас и сегодня. «Правда выше солнца, выше неба, выше Бога. Ибо, если и Бог начинался бы не с правды – он – не Бог, и небо – трясина, и солнце – медная посуда»[6].

Правда для нас, русских, это требование честного, признательного отношения к знаниям, без которого не может быть и справедливости. Правда беззащитна перед ложью. Но вне консенсуса правды не может быть и мысли. Могут быть только ухищрения, искусство которых может порождать целую культуру политики, соблазнительную и искушающую, но ведущую лишь к слабости и национальному поражению. Не закон (lex), а правда – это название ведёт нас сразу к основанию права. Прав тот, кто честен.

Нам, русским, надо высматривать правду широко открытыми глазами и по ней судить. Мы понимаем, что настоящая справедливость будет не в земном суде, а в высшем, перед Богом. Суд земной в лучшем случае – способ устранения вопиющей несправедливости. В земной жизни справедливость как всеобщий порядок недостижима, поэтому надо жить и судить по правде – и это условие разумности закона. Мораль и истина тождественны с русской точки зрения.

Именно в это время, после возникновения широкого объединения вокруг христианской веры, появления русского народа, формирования сильной централизованной власти и первого писаного правового кодекса, создаётся «Повесть временных лет» – наш первый опыт знания и памяти о том, «кто мы, откуда и куда идём».

Древнерусское княжество было цивилизационно конкурентоспособным на протяжении почти трёхсот лет с момента своего легендарного учреждения. Население росло. Русь успешно торговала и успешно воевала. Решала проблему границы с Большой степью, где бродили и откуда нападали на нас то хазары, то печенеги, то половцы. Признавала величие Царьграда (Константинополя), но если надо – ходила и на него в походы. А Царьград откупался. Князья брали в жены европейских и византийских принцесс, строили храмы. Создавалась собственная литература, проложившая начало русской культуре.

После смерти Владимира Мономаха и его сына Мстислава Великого на Руси наступает так называемая «феодальная раздробленность». На поверхности видны её правовые причины (слабость наследственного права), экономические (затухание торговли на пути из варяг в греки), но всё это скорее механизмы, а не сам процесс деградации русского социума. Главная причина в другом. В утрате основного принципа построения власти, которой подчиняются: а) добровольно; б) потому что власть знает, что делать всем.

Распад централизованной власти начинался как борьба ближайших родственников (братьев прежде всего) за великокняжеский Киевский престол, а оформился в виде появления отдельных княжеств-государств, которым никто не указ, кроме местного князя. Как только единая Русь распалась на Владимиро-Суздальскую, Галицко-Волынскую, Новгородско-боярскую и т. д., пришли монголы и долгих 250 лет учили нас простому правилу: если не учреждать и не воспроизводить свою собственную власть, то придёт чужое господство. И будет принуждать к рабству.

Дело не в том, что, как утверждает Гегель, господин становится таковым, поскольку он не боится рисковать своей жизнью, а раб боится и сдаётся. Русские не боялись и в этом смысле так и не стали рабами в монгольском пленении. Монгольское иго было только лишением свободы и обложением данью. Но лишённый свободы – ещё не раб. Его несвобода ещё не стала внутренней, это лишь стены тюрьмы, колючая проволока концлагеря, но не отказ от себя и своей сущности. Но русские воевали друг с другом. А это непозволительная роскошь при наличии внешнего врага, превосходящего тебя числом и военной силой.

Нельзя сказать, что проблема разрушения власти и государственности не осознавалась современниками. «Слово о полку Игореве» – великий литературный памятник эпохи – проникнуто пониманием необходимости единства, сплочённости русских земель и подлинного патриотизма.

Но литературное увещевание не помогло. Битва на реке Калке стала ярчайшим выражением неспособности раздробленной Руси противостоять единому высоко дисциплинированному монгольскому войску. Русские пришли на битву порознь, без единого командования, без плана битвы, с желанием каждого князя отличиться именно своей дружиной, доказать своё лидерство и получить право на власть. Поражение было страшным, а летопись указывает особо на монгольский пир, устроенный на телах ещё живых пленённых русских князей (они были положены под помост, на котором сидели пирующие). Мы 250 лет будем осознавать, что противостоять централизованному и хорошо организованному противнику можно только не уступая ему в этих качествах.

Но и этого урока Руси оказалось недостаточно. Через 15 лет, с 1237 по 1241 год, монгольский хан Батый завоюет всю Русь, двигаясь от княжества к княжеству, разбив и покорив всех по одиночке. Не знали монгольского нашествия только Новгород и русский север, хотя власть монголов вынуждены были признать. При этом пришлось новгородцам не от монголов, так от шведов и немцев отбиваться, поскольку те посчитали возможным попытаться установить своё господство в единственном не сожжённом монголами русском княжестве.

Киевская Русь была, без сомнения, историческим образованием с потенцией государственности, но, конечно, ещё не государством как таковым. Настоящее русское государство ещё только предстояло создать – и уже не в Киеве.

После завоевания Руси Батыем почти 100 лет понадобилось нам для того, чтобы осознать необходимость собственного суверенитета и его подлинные преимущества. Русские территории стали частью чужого большого государства – империи потомков Чингисхана, попали под юрисдикцию монгольского права – «Великой Ясы». Нам пришлось понять, что такое чужое господство, которое держится не только на силе, но и на чужом цивилизационном превосходстве. Чем монголы действительно были лучше нас? Их закон карал смертью предательство в любом его проявлении. Монголы мыслили огромным пространством, отождествляли себя с ним. Монголы (в тот период) были едины. Неприятно осознавать и признавать такое. Некомфортно, но необходимо. Мы должны были понять, отчего мы не смогли себя защитить, почему вся Русь стала частью другого, враждебного и неприемлемого целого?

Главную причину русский летописец видит в отсутствии единства между русскими. И прежде всего – в отсутствии единой власти, принимаемой всеми. Власть великого князя Киевского самоликвидировалась, растворилась во множестве малых удельных властей, простая сумма которых никогда не сможет создать социальное целое. Власть не суммируется.

Историческая традиция приписывает осознание поражения и понимание необходимости создания русского государства, более конкурентоспособного по сравнению не только с Киевской Русью, но и с Ордой, московскому князю Ивану Калите. Традиция, описывая борьбу русских княжеств за ордынский ярлык на право считаться великим князем, стоять над всеми русскими княжествами, подчиняясь Орде, указывает на принципиальную разницу в подходах к этой борьбе князя Московского и всех остальных (Тверского, Рязанского): Москве эта власть, пусть и утверждённая ханом, была нужна для строительства единого Русского государства, способного противостоять цивилизационным конкурентам, а Твери, например, только ради самого великого княжения, то есть для самой по себе власти, пусть она будет даже номинальной.

Мы не станем утверждать, что намерение освободиться от Орды было присуще только Московскому княжеству. Наверное, не только. Везде ведь жили те же русские люди, которым не нравилось монгольское господство. Но, глядя из другой эпохи, мы можем сказать, что именно московский «проект» оказался успешным, именно московские князья не обманывали ни свой народ, ни людей в других русских княжествах. Именно они, начиная с Ивана Калиты, хотели возглавить все русские земли, чтобы освободить их от Орды, что в конце концов и сделали. Именно их правда и правота доказаны историей. Доказано наличие и плана, и стремления его реализовать. Доказано культурно-исторической практикой, без вещественных доказательств и бумаги, на которой план написан.

Но ведь так и должно быть в принципе. Не только ради одоления Орды. Цели власти и цели народа должны всегда лежать за пределами жизни текущих поколений, чтобы обеспечить именно день сегодняшний, хлеб насущный. Чтобы жизнь имела смысл, каждое действие сегодня должно определяться не только тем, каким ты видишь завтра самого себя, но тем, какими ты видишь завтра своих детей и внуков, будущие поколения. Будет ли достигнута поставленная цель, которая вынесена даже за пределы твоей жизни, тебе не известно, а действовать нужно, и народ, принимающий твою власть, должен видеть, что ты действуешь в правильном направлении. Так должны были действовать поколения московских князей начиная с Ивана Калиты.

Огромную роль в реализации московского проекта суверенного Русского государства сыграло перемещение престола митрополита из Владимира в Москву. Ещё в 1299 году митрополит Киевский и всея Руси Максим оставил разорённый Киев, переехал в более спокойный Владимир и тем самым перенёс сюда центр русского православия. В 1305 году на кафедре его сменил Пётр. Новый митрополит часто и подолгу задерживался в Москве под заботливым приглядом Ивана Калиты, который уговаривал святителя поселиться в Московском Кремле, и тот согласился. Митрополит Пётр умер в 1326 году и был объявлен первым московским святым. Преемником Петра стал митрополит Феогност, который окончательно перенёс кафедру митрополитов в Москву.

Для всех русских людей именно Москва стала при Иване Калите центром русского православия, его церковной столицей, а не только единой «налоговой инспекцией» по сбору дани для Орды. То, что православная церковь выбрала именно Москву в качестве своей резиденции, определило в последующем очень и очень многое. В разорванной на части Руси при постоянной вражде удельных русских княжеств митрополит переезжает в Москву. Он совершает свой выбор и демонстрирует этот выбор всем православным.

Второе, после утверждения престола митрополита в Москве, важнейшее символическое действие, определившее в глазах современников Москву как центр собирания русских земель и центр новой русской государственности, совершил внук Ивана Калиты через сорок лет после смерти деда.

Дмитрий Донской не только собрал и возглавил русские войска на Куликовом поле, но и смог одержать победу над ордынским войском. Впервые победа в большой битве осталась за русскими, а Орда потерпела поражение. Значит, то, что делает Москва, начиная с Ивана Калиты, может приводить нас к победам над противником, которого нам ещё не удавалось побеждать. И никому ещё не удавалось. Значит, то, что делает Москва, это верный путь. Значит, у Москвы и её князей есть право на власть.

Принятие власти Москвы, впервые победившей Орду, становится оправданным и целесообразным. Знание, что делать всем, чтобы достичь цели, это фундаментальное знание для персоны (и группы), обладающей властью. Народ добровольно подчиняется им благодаря такому знанию. Это знание налагает неизгладимый отпечаток на персону знающего, преображает её. Победа на Куликовом поле была решительным и определяющим доказательством того, что в Москве знают, как побеждать, и умеют это делать.

Показательно решение литовского князя Ягайлы, союзника ордынцев перед битвой. После получения известия о победе русских над ордынцами он решил уйти назад в Литву. Настолько сильным было впечатление от разгрома ранее непобедимого ордынского войска. Вся геополитика того времени на огромной территории от Сибири до Польши строилось на знании о стратегическом военном преимуществе и непобедимости Орды. Дмитрий Донской и его русские воины это знание поставили под сомнение и опровергли. Появилось новое знание: русские могут побеждать непобедимую Орду. И это знание заложило основы новой геополитики на огромном континентальном пространстве, которому суждено было стать русским.

Такое воздействие идеологическим знанием, которое меняет политические и военные стратегии, формирует самоопределение нашего народа и других государств и народов, мы в своей дальнейшей истории воспроизводили ещё несколько раз. До битвы под Полтавой Карл XII Шведский считался в цивилизованной Европе непобедимым полководцем, а его армия признавалась лучшей в мире. Пётр I и русские разгромили её, что во всей Европе полагалось в принципе невозможным. Такое же значение имела Бородинская битва в 1812 году. Русские не проиграли (как минимум) доселе непобедимому Наполеону, их армия смогла на равных противостоять тому, кому в Европе (а значит и в мире) не мог противостоять никто до русских. Такое же значение имела в 1941 году битва за Москву. Русские нанесли поражение немецкой армии, в непобедимости которой никто в мире до того не сомневался. Не только советский народ, но и люди во всём мире узнали после победы русских под Москвой, что у мира есть возможность победить фашизм. Куликово поле находится в ряду тех событий, которые позволяют нам самим знать о себе и другим знать о нас, что русские – это те, кто всегда побеждает непобедимых.

Куликово поле, перенесённое в наше время, – это возвращение Крыма и спасение Сирии. Полной победы над мировой гегемонией, считавшей, что она смогла навязать свою власть и нам, пока нет. Но и сегодня мы показали самим себе и всему миру, что по-прежнему способны побеждать, казалось бы, в невозможных и ранее немыслимых обстоятельствах. От победы Дмитрия Донского на Куликовом поле (1380) до полного свержения ордынской власти над Русью пройдут ещё долгие 100 лет. Дмитрий Донской много сделал для укрепления великокняжеской власти. Тверь и Суздаль навсегда отказались от соперничества с Москвой, было сломлено своеволие Рязани, побежден Великий Новгород. Москва стала бесспорным центром Русской земли. Но политическая система княжеских уделов как таковая осталась без существенных изменений.

Легендарное благословение, полученное Дмитрием Донским от св. Сергия Радонежского, легендарное участие в битве Пересвета и Осляби, монахов, ушедших на битву, имели огромное идеологическое значение, придали деянию Дмитрия Донского сакральный характер и глубокий исторический смысл, дали опору вере. Ведь без веры нельзя, невозможно стремиться к тому, что лежит за пределами твой персональной земной жизни. Св. Сергий Радонежский, благословив Дмитрия Донского, придал его борьбе общенародный, общерусский статус. На Куликовом поле Дмитрий Донской и его воины, благодаря этому благословлению, олицетворяли собой весь русский народ, несмотря на сохранившуюся удельную систему княжеств.

Легендарный Пересвет возвращается к русским войскам после схватки с Челубеем, умирающий, но непобеждённый, а противник его повержен. Пересвет умирает, не зная, каким будет исход битвы, какой будет жизнь русских после битвы и дальше, но отдать свою жизнь за это неизвестное можно только с верой в то и со знанием о том, что жизнь других людей после тебя является чем-то большим и более важным, чем твоя собственная жизнь. Русские и сегодня не принимают западной «сверхценности» человеческой жизни, хорошо зная из истории, что для Запада такой ценностью обладает лишь их западная жизнь. Чужая смерть их никогда не смущала. Русский готов отдать жизнь за что-то, что будет, когда его самого уже не будет. Он делает это осознанно и добровольно. Может, это и есть высшая категория человеческой свободы, она же и главное содержание «загадочной русской души»?

II.1. Долгое государство Ивана III Великого

II.1.1. Иван III Великий – государь всея Руси

II.1.1.1. Первое русское государство – империя

43 года и 7 месяцев правил Иван III Великий, с 1462-го по 1505 год. Много. И хорошо, что много. Так же много он успел и сделать, создав первое русское государство и увеличив в разы его территорию. Русское государство сразу было задумано и создано Иваном III как империя, вытеснившая империю монгольскую, хотя формальный статус императора у русского государя появляется только начиная с Петра I Великого. Все последующие русские государи и преемственные программы развития русской государственности, включая и современную нам четвёртую, путинскую, программу, продолжают линию Русской империи.

Характеризуя идеологию государственной программы, выдвинутую Иваном III, мы будем опираться в отношении периода его собственного правления на фундаментальные исследования выдающегося историка Ю.Г. Алексеева (1926–2017). Алексеев не только выполнил тщательную работу историка, но также выступил и в роли идеолога русской государственности, истолковав установленные факты в контексте её исторического развития. Ведь с точки зрения идеологии важны не только сами события, но и то, как мы их понимаем, осознаём и что они значат для нашего собственного самоопределения спустя сотни лет. Давность таких событий не только не ослабляет их воздействия на нас, а напротив – подчёркивает их статус действительных оснований всего строя нашей жизни.

Когда Иван III пришёл к власти в Москве, её окружал пояс из полутора десятка говорящих на одном языке, принадлежащих к одной вере, но самостийных княжеств. Когда государь ушёл – была уже только Россия.

Было пятнадцать стран – осталась одна. Это не краткое описание правления Михаила Горбачёва. После Горбачёва империя рассыпалась как пазл на полтора десятка кусков. При Иване III же она собралась в монолит из полутора десятков фрагментов. Они не просто были соединены вместе (в истории такое случается часто), а как бы переплавлены и влиты в одну форму.

Да, по названию это ещё не была Россия, хотя имя «Россия» уже используется в эпоху Ивана Великого. Но, как писал Карамзин в XIX столетии, «Россия нынешняя образована Иоанном». Простое перечисление сделанного этим великим князем и самодержцем московским убедительно подтверждает тезис русского идеолога.

Иван III вернул русским независимость. И фактически, и формально. Это свершилось после почти двух с половиной столетий подчинения ханам Орды, унизительных процедур и ритуалов, выплат даней и «выходов». Иван III утвердил: больше – никогда. И стало так.

Он раздвинул пределы русской земли настолько, что исследователи даже не могут прийти к единому мнению – насколько же именно? Существуют разные оценки этого расширения – от шестикратного до десятикратного. Как бы то ни было, расширения рекордного, беспрецедентного для истории державы.

Он построил нынешний Кремль. И тем самым сделал адрес «Москва, Кремль» в буквальном смысле знаковым для европейской дипломатической почты. Название «Рос(с)ия»[7] впервые появляется в летописях и документах именно в это время. Окончательное закрепление в качестве самоназвания произошло уже при Иване Грозном в 1547 году непосредственно в его титуле «Царь российский».

Иван III дал нам герб. После Ивана III двуглавый орёл в разных геральдических вариантах остаётся символом России более пятисот лет – за исключением фазы советского государства.

Иван III первым принял титул «государя всея Руси». По сути это было не столько фиксацией реального факта, сколько проектом. Многие земли Киевской Руси в его правление не удалось ещё привести под русские скипетр и державу. Но программа для потомков была задана. Она действует и по сей день. Перефразируя уже цитированного Карамзина, можно сказать, что нынешняя Россия не только образована, но и в определённом смысле предопределена Иваном III.

Невероятно, сколько успел сделать этот человек, больше половины жизни которого прошли в убеждении, что в году 7000 от сотворения мира (он же 1492-й от Рождества Христова, тридцатый год правления государя) наступит конец света. Тем не менее Иван III не сбавлял темпа ни до того, ни после. Воевал. Покорял. Интриговал. Комбинировал. Создавал и перевооружал современную армию. Закладывал основы промышленности и горного дела. Формировал первую русскую «оборонку», ВПК своего века. Даже заложил первый русский «небоскрёб» – колокольню, названную его именем. В этом названии («Иван Великий») его имя осталось навечно. Потому что при жизни Ивана звали и Великим, и Грозным. Но в историографию он вошёл бесстрастно-статистическим «Третьим», что требует, на наш взгляд, исправления и возвращения титула «Великий» в литературно-историческое именование этого Государя.

Вспомним исторический контекст, хотя бы несколько имён и топонимов. В год рождения будущего Ивана III Иоганн (Иван) Гутенберг запускает первый печатный станок – и человечество делает первый шаг на пути к информационной эре. В год 7000 (1492) вместо «конца света» Колумб открывает Америку, расширив вдвое планету для человечества. Иван III был современником Леонардо да Винчи, Рафаэля и Микеланджело. При нём Византия пала, а Испания родилась.

Последнее заслуживает более подробного комментария. Родилась Испанская империя в объединительной войне против арабского мусульманского завоевания (сравните с борьбой русских с монгольским нашествием). Именно объединение земель (королевств) Пиренейского полуострова и было основным актом испанского имперского строительства.

Последующий захват континентов за океаном принёс богатство и формальный рост территории, распространение католичества и испанского языка, но оказался только «брутто» ростом, не прибавив существенным образом ничего к «нетто» имперской идеологии. Подлинный имперский статус испанские земли приобрели только в Европе. А в Америках – только статус колоний. Освоить их Испанская империя не смогла. В будущем та же судьба ждала и Британскую империю, которая не смогла полностью освоить даже Ирландию, поскольку более-менее полноценное объединение связывает только Англию, Шотландию и Уэльс. Сегодня и это собственно имперское объединение под угрозой распада. Заморские же колонии Британией были потеряны (причём дважды), как и Испанией.

Объединение французских, немецких и итальянских земель также упёрлось в отсутствие достаточного для имперского развития географического пространства на континенте, которое не может быть компенсировано заморскими владениями. Немцы (Бисмарк и Гитлер) это поняли, как и то, что государство, не способное развиться в империю, будет в конечном счёте обречено на поглощение другой имперской политической системой и обречено на утрату государственного суверенитета. Но дело не только в ограниченности пространства. В Европе нет универсальной культуры, обладающей достаточной ёмкостью и гибкостью для равного предоставления имперских возможностей сотням разных народов. Предпринятая в последние десятилетия попытка построить общеевропейскую культуру (так называемые «европейские ценности») столкнулась с очевидными препятствиями. С ригидностью национальных культур. С утопизмом и извращённым характером самих «ценностей». С сохранением всех прошлых исторических противоречий. А русской имперской культуре уже более пяти веков, и она распространилась на самую большую территорию в мире.

По итогам развития государств в мировой истории выжили в качестве государств только империи, и все они континентальные. Китай. Россия. Индия. САСШ. Все остальные страны зависимы и входят в ту или иную зону имперского влияния, сохраняя статус государств лишь условно, как самоуправления частью внутренних дел. Но некоторые из них до сих пор не могут изжить «имперскую память» – фантомы погибших или нереализованных имперских проектов, как, например, Польша.

II.1.1.2. Первый русский государь – строитель государства

Иван был сыном великого князя Московского Василия II Тёмного. «Тёмным» (то есть слепым) его отец стал в результате кровавых династических распрей и удельных разборок. Детство Ивана проходило то в палатах, то в темницах. В шестилетнем возрасте он провёл с отцом почти год в заточении в Угличе. Но уже в следующем году вместе с Василием Тёмным, возвратившим себе престол, Иван вернулся в Москву. Уже в двенадцать лет Иван номинально возглавляет полки, участвовавшие в войсковой операции против Дмитрия Шемяки – узурпатора, в своё время ослепившего его отца. Вернувшись из похода, двенадцатилетний княжич вступает в династический брак с десятилетней Марией Борисовной, дочерью тверского князя. Несколько лет Иван был соправителем, а по сути – глазами слепого отца. Он присутствовал на всех тайных переговорах, участвовал во всех важных событиях, с отрочества вникал в содержание государственных дел. Эта школа не прошла даром.

Будут ещё годы междоусобной борьбы между русскими князьями, но стремление к единству и суверенитету становится сутью существования Московского княжества и судьбой тех, кто принимал и разделял это стремление. В.О. Ключевский замечал, что русский удельный князь был крамольником по своей природе. Русская земля по-прежнему представляла собой пёструю мозаику княжеств и городов, связанных сложной системой договоров и феодальной традицией.

Иван Васильевич как первый русский государь (строитель государства), а не просто русский князь (персона власти) боролся не с крамолой отдельных князей, как все его предшественники. Он очень последовательно, осторожно, продуманно боролся с самой удельной системой – за централизацию власти и создание государства. Собирание земель – это буквально соединение Новгорода, Твери, Рязани, Ярославля, русского севера с Москвой. Война и дипломатия – суть государственной деятельности Ивана Васильевича. Те, кто печалится о «гибели русской демократии», то есть Новгородской республики (на самом деле олигархии), должны помнить, что последняя была собой довольна, расширяться не хотела и собирать русские земли не планировала.

Тем самым первый русский государь оказался не «первым среди равных» – таким же феодалом, как другие, только сильнее и хитрее. Нет, он искал не просто подчинения и верности себе других князей, пусть даже и всех. Его целью было другое – единая система власти и права, в которой все, включая и его самого, её создателя, будут служить русскому теперь уже государству. Поэтому изначально речь не могла идти и не шла о каком-либо договоре о распределении власти.

Весной 1462 года Иван стал великим князем Московским. Завещание его отца было составлено в полном соответствии духу и букве удельной традиции: Иван получил 16 городов, его младшие братья – 12. Земли Московского государства были в очередной раз перекроены по уделам. Сама Москва осталась в совместном владении всех сыновей Василия II.

Всё шло как обычно. Однако ущерб (и хозяйственный, и, как сказали бы сегодня, моральный), нанесённый предшествовавшими десятилетиями усобиц московской земле и её населению, требовал каких-то решительных шагов для того, чтобы подобное не повторялось. Налицо были «усталость от хаоса» и «запрос на стабильность». Иван III был намерен действовать. Сейчас, наверное, сказали бы, что он предложил народу и элитам решение – сильная рука единого властителя в обмен на мир и благосостояние. Но никого о согласии со своей программой Иван не спрашивал. Он просто её осуществлял. Доверие к нему рождалось в ходе реализации программы. Так как доверие возникает из соответствия делаемого – ожидаемому, надежде. Высока степень соответствия – тогда есть доверие. Низка – и нет его. Такой вот простой секрет власти, верно понятый Иваном III.

Эпоха удельной раздробленности русских земель, в начале правления Ивана III казавшаяся данной раз и навсегда, всего за треть столетия его княжения опустилась в «закатную позицию». Собирание земель проходило в самых различных формах – военной, дипломатической, даже коммерческой, но неизменно быстро и решительно.

Таким образом, само возникновение феодализма в России – системы власти, основанной на договоре и присяге (а значит и изменах) феодалов – было пресечено Иваном III в зародыше. Зарублено на корню. Феодальный строй в России так и не сложился, что и определило перспективу непрерывного развития русской империи. Европе пришлось мучительно и долго изживать «пережитки феодализма». Именно им она обязана своим современным отсутствием единства.

Ростовское, Угличское, Рязанское, Белозёрское, Вологодское, Дмитровское, Ярославское княжества и земли вошли в состав Московского княжества, в его единое политическое и правовое пространство мирным путём (что совершенно нехарактерно для феодальной Европы).

Мирный характер процесса как раз означал, что объединение основывалось не на договорах (всегда заключаемых в ходе междоусобной войны), а на проекте и плане. Вместо привычной, регулярно воспроизводившейся процедуры смены прежнего удельного князя на следующего произошла ликвидация этого института как такового. Началась быстрая унификация законов и порядков, местные элиты влились в состав московского правящего класса. Эти территории довольно легко приняли новые правила игры.

По-иному шёл процесс потери властной персональности наиболее крупными и сильными княжествами и землями, имевшими вековые традиции обособленного существования. И не потому, что эти княжества не были Русью или имели повышенный силовой и, соответственно, переговорный потенциал, а прежде всего потому, что были предметом интереса других стран. Ивану Васильевичу пришлось иметь дело не с самими русскими княжествами, а с иностранными государствами, которые хотели получить власть над русским пространством. Всё как сегодня – на пространстве бывшего СССР у нас сложности не с самим этим пространством, а с претензиями на власть над ним со стороны наших цивилизационных конкурентов. Русский государь Иван Великий показал себя эффективным политиком не только во внутреннем, но и во внешнем контуре.

II.1.1.3. «Новгородская альтернатива» и победа государства над олигархией

Господин Великий Новгород, боярская республика торговой аристократии, с неизбежностью был радикальной альтернативой самой стратегии Ивана III в собирании «русского мира». Вот где бесчинствовал договор! Но не только это было неприемлемо для проекта русского государства, выдвинутого Иваном III. Невозможно противостоять превосходящему внешнему противнику, если внутри всё время нужно договариваться, заниматься политикой, всё время укреплять шатающийся трон (что всегда было проклятием европейских королей). Но плюс к этому огромная территория, неисчерпаемые природные ресурсы, неисчислимые богатства Новгорода – это было именно то, в чём нуждался великий князь Московский для укрепления единого русского государства и для противостояния основным внешнеполитическим соперникам – Ливонскому ордену, Литве, Большой Орде. Ликвидация новгородской демократии была принципиальным и безальтернативным шагом в создании русской континентальной империи.

Боярская республика в принципе не могла поставить целей формирования большого единого русского государства. Интересы бояр были, прежде всего, частными или в крайнем случае групповыми. Сверхбогатый боярский «демократический» Новгород не смог противопоставить самодержавной Москве никакой альтернативной идеологии и цели, соразмерных вызову истории и устремлениям народа.

У новгородской элиты просто не было стратегической альтернативы московским целям создания единого государства и возрождения целостной Руси. Она не могла планировать имперское развитие. Единственная альтернатива – подчинение Литве, но для большинства новгородцев и половины новгородской элиты это было неприемлемо. Они осознавали себя русскими и православными. Население Новгорода в значительной степени разделяло устремление Москвы к единому большому государству, однако значительная часть новгородской элиты искала защиту своей власти как раз у врагов.

Такая ситуация хорошо нам знакома по современной истории постсоветского пространства, то же самое происходило и во время Смуты начала XVII столетия, в разрыве между династиями Рюриковичей и Романовых. Наличие промосковской и прозападной партий вовсе не изобретение нашего времени. Под лозунгом независимости отпавших земель всегда устанавливается предельно жёсткая вассальная зависимость от противников и цивилизационных конкурентов России. Элиты делают это в обмен на сохранение частичной власти над своим «уделом» (феодальная модель власти) и с обязательством наносить максимальный ущерб интересам нашей страны. Сегодня значительная часть постсоветского пространства находится в ситуации одного типа с Новгородом XV века.

В 1471 году антимосковская (она же пролитовская) партия, возглавляемая вдовой посадника Марфой Борецкой, пошла на заключение договора с королём польским и великим князем литовским Казимиром IV. Москва отреагировала немедленно – начался военный поход на Новгород, который возглавил сам великий князь. 14 июля московские полки разгромили новгородское ополчение на реке Шелонь. Эти военные операции и осада самого Новгорода привели к тому, что в городе взяла верх уже промосковская партия (вот так демократии обычно и воюют). Под её давлением новгородская элита пошла на заключение с Иваном III Коростынского мира, по которому помимо выплаты огромной контрибуции и территориальных уступок Новгород брал на себя обязательство не заключать с Литвой никаких договоров.

Интересны условия: Новгород сохраняет реальное самоуправление в обмен на отказ от сотрудничества с другим государством. Жаль, что такой нормы и таких требований по отношению к Украине и Беларуси не было записано в Беловежском соглашении в конце XX века. А тогда Новгород сохранил почти все атрибуты самостоятельности, за исключением судебной сферы: здесь часть полномочий перешла к великому князю.

Может быть, новгородское боярство и думало, что защищает свою исконную правду, однако, защищая её, обращалось к Литве, к чужой вере, к чужой власти. Если бы победила литовская партия, новгородцы довольно быстро перестали бы быть русскими и совсем быстро перестали бы быть православными.

Всего через несколько лет, в 1477 году, часть новгородского боярства попыталась превратить судебную власть Москвы в пустую формальность. В ответ Иван Великий потребовал упразднения институтов посадничества и веча. Новгород, находящийся в осаде объединённых сил Москвы, Твери и Пскова, капитулировал в январе 1478 года. Вече было отменено, властные функции переданы наместникам великого князя, вечевой колокол и архив перевезены в Москву. Были проведены расправы (то есть суды) над лидерами пролитовской партии, конфискованы огромные массивы земель, принадлежащих церкви и боярам. Иван сумел резко уменьшить влияние и возможности новгородского архиепископа, который для политической жизни республики всегда был важной фигурой.

Радикальной мерой было и массовое переселение элит. Тысячи представителей новгородской боярской знати и торговой верхушки по разным поводам и на разных условиях были переселены в «материковую часть» великого княжества Московского. В 1484 году начались первые переселения бояр в Москву. Они продолжились в 1486–1488 годах. Вместо конфискованных наследственных вотчин новгородцы получали на новых местах от великого князя поместья – уже только в пользование. При этом на их место были переселены подданные Ивана III, в отношении лояльности которых опасений не было. Им делались пожалования из фонда конфискованных земель, разумеется, тоже на поместной основе.

Так складывалась вместо удельной поместная система, где получение благ прямо связывалось с функцией служения. Служба государю и, что то же самое, стране и государству становится основным способом принадлежности к правящему сословию. Этот процесс шёл всё правление Ивана III, а его результаты были закреплены в праве – в Судебнике 1497 года.

Документ был посвящён прежде всего процессу, ведению устного состязательного суда, введён судебный протокол. Суд встал над спором сторон в качестве арбитра, обвинитель нёс бремя доказывания. Понятие преступления сместилось от обиды (причинения вреда частному лицу, хотя бы и князю) к лихому делу (нарушению правопорядка, государственного строя и воли государя). Введён впервые термин «поместье» как обозначающий владение землёй, обусловленное государственной службой. Подобного системного правового кодекса тогда не было ни в Англии, ни во Франции.

Операция великокняжеской власти против Новгорода имела несколько стратегических целей, которые были успешно достигнуты. С одной стороны, в Новгороде был скорректирован «национальный состав» элиты. Во-вторых, что было уже трендом более широкого масштаба, начался процесс «сплавления» воедино ранее обособленных элит различных княжеств и земель. В-третьих, произошла кардинальная ломка характера крупного землевладения: место боярских вотчин, ресурса для сохранения порядков новгородской «старины», всё решительнее занимали поместья, жалованные на условиях службы великому князю, то есть Москве.

II.1.1.4. Тверь, Север и Урал: внутренний рост империи

Драматичным (и в значительной мере схожим с судьбой Новгорода) был и процесс включения в московскую орбиту Тверского княжества.

В 1483 году князь Михаил Борисович, как за десятилетие перед этим верхушка Новгорода, попытался переориентироваться на Литву, заключив договор с Казимиром IV. Как и в случае с Новгородом, Иван III организовал военную экспедицию против «изменника» (в 1477 году войско самого Михаила Борисовича принимало участие в аналогичной кампании Москвы против Новгорода – Иван III эффективно использовал феодальные настроения и привычки междоусобной прошлой эпохи).

Михаил Тверской счёл разумным капитулировать и заключил осенью 1484 года вассальный договор, по которому признавал себя «младшим братом» Ивана III. Но, как и в случае с Новгородом, Тверской князь не хотел отдавать власть центру и продолжил интриги с вовлечением внешних игроков (опять Литвы). Получив очередные свидетельства тайных сношений Михаила Борисовича Тверского с Казимиром, в сентябре 1485 года Иван III взял Тверь в осаду.

Многие видные представители тверской элиты (как и новгородской в 1477 году) перешли из осажденного города «под руку» московского князя. Михаил Борисович бежал в Литву, Тверь сдалась. На этом с феодальными компромиссами было покончено. Горожане принесли клятву верности непосредственно князю Московскому. Великим князем Тверским был посажен Иван Молодой – сын и наследник Ивана III – уже как государственный служащий. Часть тверской элиты, как и новгородской примерно в это же время, была переведена в Москву. При сохранении некоторых элементов «суверенного декорума» (например, боярской думы) Тверское княжество стало фактически провинцией государства Московского.

Расширение территории единого русского имперского государства шло и в направлении малонаселённых, но очень богатых районов северо-востока, до этого находившихся в сфере влияния Новгорода.

В 1472 году была покорена Великая Пермь. В последние десятилетия XV столетия шло активное продвижение в Приуралье. В Зауралье московские войска и купцы достигли района Югры, на рубеже веков Москва взяла под контроль бассейн Печоры. В конце 80-х годов был проведён успешный поход на сохранявшую высокую степень автономии Вятку. Эта отдалённая и очень богатая «вечевая республика», традиционно ориентировавшаяся на Новгород, теперь тоже была включена в состав княжества Московского. Жители принесли присягу Ивану III. «Торговые люди» Вятки были приписаны к общему сословию, часть вятской элиты была переселена в Москву.

Процессы собирания земель и объединения элит проходили параллельно и были логически взаимосвязаны. Единое государство должно было быть таковым не только как массив территории. Тем более что в новую московскую элиту вливались и русские представители верхушки ещё не присоединённых земель (например, князья «Верховских княжеств» Великого княжества Литовского, активно перебегавшие на московскую службу). Должна была качественно измениться психология аристократии: государственное/глобальное начало должно было взять верх над родовым/локальным.

Бывшие удельно-владетельные суверены становились теперь лишь подданными великого князя. Необходимость принять новый порядок вещей им диктовали соображения личной безопасности и материального благополучия, но во многом также и желание быть причастными через службу к формированию нового государства, возрождению общей православной Руси, о которой элиты знали через летописи и свои родословные. Идеология русской государственности, заложенная Нестором за несколько сотен лет до этих событий, оказалась очень важной и очень практичной в деле строительства нового русского государства.

Эпоха раздробленности русских земель завершилась. Немногочисленные оставшиеся уделы были уже лишь только символической, культурной данью порядкам «старины».

II.1.1.5. Русский суверенитет

Вооружённые конфликты и политические противостояния с иноземными соперниками составили, безусловно, куда более значительную долю испытаний из всех выпавших стране в период княжения Ивана III. Внешняя политика Московского княжества второй половины XV века оказалась драматичной по сюжету и ошеломительной по результату.

Особенностью международного положения Москвы в начале княжения Ивана было то, что государство окружали соседи, которые считались (и, наверное, реально были) значительно мощнее его. Причём Литва, Ливонский орден, Большая Орда, Казанское ханство были не только сильными – они ещё и находились совсем рядом. В ста километрах от Москвы на юг уже начинались татарские владения, на таком же расстоянии на запад – Великое княжество Литовское. Для поездки на дачные участки многих сегодняшних москвичей пятьсот лет назад им бы понадобилась виза. Серпухов, Калуга, Кашира были пограничными городами, Литва лежала сразу за Можайском, Вязьма была уже в Литве.

Безусловно, наиболее исторически значимым, поистине судьбоносным достижением Ивана III на международной арене было возвращение русским землям независимости от Орды. «Стояние на Угре» 1480 года означало конец 237-летнего ордынского ига. Этому событию в исторической литературе уделено столько внимания, что нет смысла подробно останавливаться на фактической стороне вопроса. Вспомним пунктирно главные события.

Часто встречающееся определение «конец ига Золотой Орды» некорректно уже потому, что к этому моменту единой Золотой Орды не было. Она распалась минимум на шесть частей ещё в первой половине XV века. Ядро улуса Джучи оставалось в виде так называемой Большой Орды, которой в момент «стояния на Угре» правил хан Ахмат. Но её окружали уже независимые ханства – Крымское, Казанское, Сибирское, Астраханское, Ногайская орда.

В 1472 году Ахмат предпринял первый поход на Русь. Однако он не сумел перейти через Оку и отступил. Воодушевлённый успехом, Иван III прекратил выплату дани Орде. Событие вызывающее и, с точки зрения ордынской власти (и экономики), совершенно недопустимое. Значение этого события настолько велико, что в нашей памяти оно закреплено через художественные произведения как легендарное топтание ханской басмы. Отказ от признания ордынской власти и провозглашение суверенитета состоялись именно в момент «топтания басмы», а дальше этот суверенитет нужно было отстаивать и доказывать.

В 1480 году Ахмат, заручившись поддержкой Литвы в лице Казимира IV, вновь двинулся на Московское государство. Одновременно с этим Ливонский орден напал на Псков, а братья Ивана, Андрей Большой и Борис (обиженные на него ещё со времени уже упомянутого раздела Дмитровского княжества), изъявили готовность поддержать Литву.

Москву брали в кольцо. Сформировался внутренний заговор. Против непокорного Ивана встало «всё цивилизованное человечество» в надежде вновь «разорвать Русь на клочки», сделать её части своими территориями. А заговорщики хотели быть правителями этих частей от имени новых хозяев. Ничего не напоминает в дне сегодняшнем?

Посулами и переговорами Ивану удалось предотвратить предательство братьев. Между тем в начале осени Ахмату удалось перейти через Оку. «Линия фронта» (этот термин вполне применим к ситуации, потому что вопреки историческим стереотипам «стояние» было не просто пассивным выжиданием, а серией постоянных боестолкновений) стабилизировалась по реке Угре. Все попытки татарского войска переправиться через неё были отбиты русскими войсками под командованием сына великого князя – княжича Ивана Молодого. Литва не могла оказать реальной поддержки Ахмату, поскольку столкнулась с вторжением войск союзного Ивану III Крымского ханства (результат внешней политики Ивана). С наступлением холодов, будучи неподготовленными к зиме, татары оставили свои позиции и вернулись в Орду.

Помимо получения полной независимости Москва добилась в итоге «стояния на Угре» устранения Большой Орды как фактора восточноевропейской международной политики и как своего реального конкурента. На протяжении следующего десятилетия Иван III сам предпримет два похода на Большую Орду (в 1485 и 1491 годах).

Таким образом, свержение ордынской власти не было осуществлено в «один ход». Легендарный вызов Святослава Игоревича противнику «иду на вы», «разрывание» ордынской басмы Иваном III и изгнание им ордынских послов, Мюнхенская речь Владимира Путина в 2007 году – всё это действия одного порядка: акты возвращения (провозглашения) нашего суверенитета и непризнания чужой, внешней власти. Дальше этот суверенитет необходимо всё время доказывать и защищать.

Во время Мюнхенской речи Путина мы наблюдали на лицах правителей Запада такие же примерно выражения, как и на картине Н.С. Шустова «Иван III свергает татарское иго, разорвав изображение хана и приказав умертвить послов» (1862). Хотя Путин, конечно же, никаких приказов в отношении участников конференции не отдавал.

В истории многие ситуации воспроизводятся в одинаковой логике, хотя и на разном материале. Начиная с военного нападения Саакашвили на Южную Осетию (2008), бесславно завершившегося через пять дней принуждением Грузии к миру, и по сей день длится наше новое «стояние на реке Угре» за наш суверенитет и свободу от чужой власти.

II.1.1.6. Между Востоком и Западом

Отношения Москвы с другими осколками Золотой Орды складывались по-разному. Особенностью отношений с Казанью были не столько успехи военных предприятий, сколько дипломатическая виртуозность Москвы. Ивану III несколько раз удавалось сажать на казанский престол «своих» ханов. После прихода к власти в 1484 году одного из них, молодого Мухаммеда-Эмина, Иван III добился прекращения выплаты дани Казанскому ханству. Для возвращения Мухаммеда-Эмина на престол, который тот потерял в результате переворота, русское войско взяло Казань в июле 1487 года. Иван III ввёл на этом основании в свою титулатуру имя «князь Болгарский».

Отношения Московского княжества с Ливонским орденом некорректно рассматривать в категориях «межгосударственных», поскольку орден формально не обладал государственным статусом. Именно поэтому победа русских войск в походе на Ливонию в 1481 году (в отплату за нападение ордена на Псков годом ранее) была зафиксирована в договоре, формально подписанном от имени Великого Новгорода.

Между тем именно в этом договоре Иван III впервые был поименован как «князь всея Руси». Договор не закреплял за русскими территориальных приобретений, хотя в ходе боестолкновений их передовые отряды подходили под самую Ригу. Однако значение короткой войны 1481 года было огромным. Это была первая наступательная операция Москвы на западном направлении и первая победа на нём. Итоги войны позволили Москве возвести первую каменную крепость на Балтике – Ивангород (1492 год), которая стояла «лоб в лоб» напротив расположенной на другом берегу реки Нарвы.

В 1501–1502 годы проходила вторая война Ивана III против ордена как союзника Литвы. Весы качались попеременно в обе стороны: ливонцы осаждали Ивангород и Псков, русские доходили до Ревеля. Но решительных успехов не удалось добиться никому. В 1503 году было заключено перемирие на шесть лет.

Самым серьёзным соперником Москвы на западе было Великое княжество Литовское (ВКЛ). Его особенностью было то, что в ВКЛ входило огромное количество русских земель, оказавшихся в его составе после катастрофы Батыева нашествия.

Официальным языком ВКЛ был западнорусский, русская (русинская или рутенская) верхушка была частью литовской знати (даже по переписям XVI века, уже после отпадения от ВКЛ большей части русских княжеств, количество литовских и рутенских «всадников» было почти одинаковым).

Несмотря на главенство в Великом княжестве католической церкви, процент православных во всех слоях населения был очень большим. «Чересполосица» между Русью и Литвой проходила и по землям, и по человеческим судьбам. Бояре западных княжеств и земель Руси бежали в Литву при конфликтах с государевой властью. В то же время православные русские князья восточной части ВКЛ традиционно переходили на службу московскому князю и бежали на Русь. Фактически (да и формально) Литва была «второй» или «другой» Русью. Но, как гласит мотто классического кинобоевика, «остаться должен был только один».

Иван III провёл с Литвой две успешные войны. Первую – в 1487–1494 годы. По её итогам Московское княжество получило ряд пограничных городов, важнейшим из которых была Вязьма. Иван III также выдал за литовского князя Александра (сменившего в 1492 году на престоле своего отца Казимира IV) свою дочь Елену. В 1494-м впервые в договоре с Литвой великий князь Иван Васильевич был официально назван «государь всея Руси». Этот титул признал суверенный князь Литовский. Для Ивана Васильевича этот титул был частью политической доктрины единства русских земель и русского государства, символом исторической преемственности русской государственности.

Потом были вторая война и перемирие 1503 года – крупнейший успех внешней политики Русского государства. Литва потеряла ни много ни мало треть своей территории, правильнее сказать – вынуждена была вернуть. Русь получила выход к Днепру. Впервые западный соперник Руси был в буквальном смысле слова разгромлен.

Как писал Карл Маркс, «изумлённая Европа, в начале царствования Ивана даже не подозревавшая о Московии, затиснутой между Литвой и татарами, была ошеломлена внезапным появлением огромной империи на её восточных границах»[8]. Важнейшая фиксация, с которой мы полностью согласны: империя. Этот масштаб государства сразу был положен в основание русской государственной программы.

На южном стратегическом направлении Москва имела дело с ещё одним осколком Золотой Орды – Крымским ханством. Крымский хан Менгли-Гирей был союзником Ивана III (они заключили два договора – в 1472 и 1480 годах), но союзником ненадёжным. В основе московско-крымского союза лежало осознание наличия общих врагов – Большой Орды и Литвы. В каких-то случаях крымские войска оказывали Москве реальную помощь, а в каких-то надежда на их помощь оказывалась напрасной (как, например, в сражениях с Литвой за Смоленск в 1502 году). Южное направление надолго станет проблемным для Российского государства. Окончательно невозможность приемлемого сосуществования оформится совсем скоро – при попадании Крымского ханства в вассальную зависимость от Османской империи. Интересы собственно ханства будут подчинены имперским интересам Порты, а сами крымские татары станут лишь инструментом причинения вреда Русскому государству. Эту проблему придётся решать веками, и решена она будет только при Екатерине II Великой.

Тем не менее, столкнувшись с появлением у Крымского ханства заморского хозяина, Турции, Иван Васильевич начинает строить отношения уже с этим хозяином, понимая, что проблема не в крымских ханах, а в тех, кто ими руководит. Москва отправляет в Стамбул первого русского посла Михаила Андреевича Плещеева в 1496 году. Это действие было знаменательным во многих смыслах.

На приёме у султана ему предписывалось «поклон правити стоя, а на колени не садитися». В присутствии послов других держав представитель России не должен был садиться ниже ни одного из них. Такое поведения русского посла произвело должное впечатление на султана. Соглашения между странами были заключены, и султан отправил в Москву ответное посольство. Русский суверенитет был признан.

В 1483 и 1492 годах в Москву прибывали грузинские посольства. Налаживались связи с государствами Северной Европы: в 1493 году с Данией был заключён направленный против Ганзы и Швеции договор «о братстве, любви и союзе». Однако именно военно-дипломатическая деятельность Ивана III на стратегических направлениях (Литва, Ливония, Казань, Крым) была наиболее успешной и важной для будущего Русского государства. Более того, можно сказать, что Иван III «запрограммировал» эти направления для своих наследников минимум на три столетия вперед.

Для Ивана IV Грозного дед наметил «казанское» направление. Примечательно, что сам Иван III держал его под контролем, но после его смерти в отношениях с Казанью снова начались проблемы. Продолжил Иван Грозный и «работу» с Ливонским орденом в рамках намеченной стратегии.

Для Екатерины Великой стратегическим завещанием, сделанным за триста лет, оказалось «крымское» направление. Иван III проявил в отношениях с Крымским ханством и Османской империей чудеса дипломатии, направленной на недопущение возрождения единой Орды. И вновь, как и в случае с Казанью, его наследники не удержали наработки великого предка. После Ивана III Крым, ставший вассально зависимым от Стамбула, начинает регулярно совершать набеги на Русь.

Екатерина Великая не только окончательно решила проблему Крыма, но и восстановила домонгольские западные границы Русского государства. Вернула всех восточных славян в один державный контур. Раздел Литовской Руси с Польшей, произведённый императрицей, вполне мог проходить под девизом, взятым из письма Ивана III правителям Польши и Литвы: «Ведомо гораздо самим королём, Владиславу и Александру, что они вотчичи Полского королевства да Литовские земли от своих предков. А Русская земля от наших предков из старины наша отчина».

Наконец, для Петра Великого исторической миссией стала начатая именно Иваном III борьба за полноценный выход к Балтийскому морю. Каменный Ивангород, заложенный в 1492 году, стал по большому счёту пилотной версией Петербурга. Торговые русские корабли доходили до Дании, военный флот в 1495–1496 годы сражался против шведов и штурмовал Выборг. В 1496-м русские корабли совершили фантастический рейд вокруг Кольского полуострова, захватив в Белом море шведские суда. Рейд по Северной Финляндии привёл к тому, что проживавшие там племена принесли вассальную присягу Ивану III.

Московское княжество – морская держава?! До Ивана III это звучало бы как бессмыслица. Но начатая им глубокая модернизация многих сфер жизни страны делала реальным то, что было сказкой до него.

II.1.1.7. Государь всея Руси

Основаниями возводимой Иваном III государственности и власти были:

1) православие, при котором Русь оставалась единственным оплотом истинной веры, религия и церковь конституировали русский народ;

2) служба государю как основание для социальной стратификации;

3) формирование русского многонационального и многоконфессионального союза народов, утверждение его цивилизационной сущности как принципиально имперской, обеспечивающей развивающееся сосуществование культурно разного;

4) военно-оборонительная сущность Русского государства.

Иван III начинает титуловаться как великий князь Московский и государь всея Руси. Важны обе части этого имени – и «государь», и «всея Руси». Иван Васильевич мыслит себя наследником Руси Древней, а государство – преемственным.

Ю. Г. Алексеев так пишет об этом:

«Но что же такое “вся Русь”? Иван III был первым великим князем московским, который опирался не только на московскую традицию. В обращении к новгородским послам в ноябре 1470 г., в послании в Новгород во время кризиса осени-зимы 1470–1471 гг. он впервые апеллировал к именам Рюрика, Владимира Святого и Всеволода Большое Гнездо, определив их как последовательных носителей идеи единства Руси – единства и непрерывности политической традиции. Идея “великого княжения всея Руси” впервые перешагнула границы, определённые договорами с Литвой, – границы, реально сложившиеся в результате польско-литовской экспансии на протяжении двух столетий.

Апелляция к Рюрику и Владимиру Святому возвращала русских в мир Киевской Руси, в эпоху, когда над русскими землями не было никакой иноплеменной власти. Упоминание Всеволода Большое Гнездо указывало на перемещение политической традиции из Киева во Владимир, в то самое великое княжение, центром которого стала Москва. Перед нами – определённая концепция русской истории, имеющая единственный прообраз в далёком прошлом – в “Слове о Законе и Благодати” митрополита Илариона.

Основным фактическим источником этой концепции является летопись. Но она только источник фактов, дающий материал для концепции, но отнюдь её не конструирующий. Концепция исторической преемственности и непрерывности княжеской власти на Руси вовсе не содержится в летописи в сколько-нибудь явном виде. Для того чтобы на основании летописных известий сформулировать эту концепцию, требуется не только хорошее знание источников, но и конструктивная, творческая работа мысли. И к 70-м гг. эта работа была проделана – в переговорах с новгородцами великий князь впервые опирается на представление о целостности Русской земли и непрерывности её политической традиции. Отныне эта идея кладется в основу всей политической доктрины возрождающейся русской государственности[9].

Она отразилась и в “Послании на Угру” архиепископа Вассиана. Основная идея этого послания – историческое единство Руси, континуитет политической традиции, идущей от первых русских князей…

Для Ивана III эта доктрина была не только осмыслением русской истории, но и конкретным руководством к действию. Исполняя наказ своего государя, русский посол в Стамбуле не “садится на колени” перед падишахом, нарушая восточный этикет, но соблюдая достоинство своей страны. Соблюдая то же достоинство своего государя, русские послы в Италии не хотят стоять ниже посла короля Франции. Дипломатический этикет, важный во все времена, отразил политическую реальность – появление на международной арене суверенного Российского государства.

Принятие доктрины континуитета российской государственности с необходимостью ставило вопрос о судьбе древнерусских земель, захваченных Литвой и Польшей. Стоя на позиции новой доктрины, с потерей этих земель можно было мириться только временно – de facto, но не de jure. Другими словами, эти земли могли оставаться в руках Литвы и Польши только до тех пор, пока возрождённое Русское государство не найдёт в себе достаточных сил для их возвращения.

Титул государя всея Руси был официально признан и королём Максимилианом, будущим императором. В августе 1491 г. русские послы Юрий Грек и Василий Кулешин привезли “от цесарева сына… грамоту докончальную с золотою печатию… и та грамота дана Дмитрею Володимерову в казну”… “Мы, Максимилиан, милостию Божиею краль Римский… и иных. Являем ведати сию нашу грамоту, что… по нашей сердечной любви, что мы к светлейшему Ивану, по Божией воле Началнику и Государю всея Русии, князю великому Володимерскому, и Новгородскому, и Псковскому, и Тферскому, и Югорскому, и Вятскому, и Пермьскому, и Болгарскому, и иных, как к нашему любовному брату имеем, и мы меж себя дадим знати дружбе, и любви, и братству, и единачеству по сей грамоте…”

Таким образом, к середине 90-х гг. образование Российского государства стало фактом, получившим международный резонанс. Из “царства теней” Россия вышла на широкую арену европейской и мировой политики»[10].

Собирание русских земель, как и титул государя всея Руси, не могло быть формальным. Дело не в том, что новгородцы, тверичи или рязанцы должны были признавать титул великого князя Московского, они должны были принять его власть и быть готовыми добровольно подчиняться. Собирание земель стало возможным лишь в той мере, в какой оно было установлением подлинной власти.

Для народа, живущего в удельных княжествах, не было никакой принципиальной разницы между москвичами, рязанцами и тверичами. Не было её и с новгородцами и, по большому счёту (если признавать другую веру возможной), даже с населением Казанского ханства.

Препятствием к объединению был не народ, а его удельные правители, которые видели в объединении только утрату власти. Князья торговались с Иваном III за долю власти, за возможность быть посредником между народом и великим князем. Иван Васильевич эту «торговлю» отверг.

Все последовавшие в дальнейшей нашей истории трагические события прямо связаны с продолжением попыток этой «торговли» элит с государем. Можно сформулировать и стратегическую цель наших цивилизационных соперников на протяжении последних 500 лет истории – вернуть русских к состоянию феодальной раздробленности, к способу жизни до государства Ивана III. Другие государства будут предпринимать попытки оформлять удельных князей на нашей территории как своих вассалов.

В 1489 году прибыл в Москву посланник императора Фридриха III и предложил Ивану Васильевичу королевскую корону и вассальную зависимость соответственно. Ответ русского государя был следующим: «Мы… государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей. А поставление имеем от Бога, как наши прародители… А поставления, как есмя наперед сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим». Говоря современным языком, была продекларирована полная суверенность Русского государства, основанная на исторической преемственности, а предложения императора признаны неприемлемыми.

Иван III отверг западную корону, дав понять, что для него этого слишком мало. В ответном письме императору он сообщил о своей преемственности «с передними римьскими цари, которые Рим отдали папе, а сами царствовали в Византии».

Это была не случайная историософская конструкция. При желании под неё можно было подвести непоколебимый фундамент. Ещё в 1472 году Иван III женился вторым браком на Зое (Софье) Палеолог, племяннице последнего византийского императора Константина XI. В 1479 году родился их сын Василий – будущий великий князь. Всего Софья родила Ивану пять наследников мужского пола. Особенностью ситуации было то, что, с одной стороны, после падения Византии в 1453 году самой сильной в мире православной (то есть истинно христианской) страной была Русь. С другой стороны, кроме детей Ивана и Софьи наследников последней династии «второго Рима» не было ни в одном из правящих домов Европы.

Фактически заявить свои права в качестве преемницы Византии теперь могла только Москва. Больше никто в Европе не имел такой санкции на «римское» наследие. Этот факт стал одним из оснований для разработки в дальнейшей геополитической и идеологической концепции «Москва – Третий Рим», которая также уходит корнями в княжение Ивана III, хотя и считается, что она была создана старцем Филофеем в 1523 или 1524 году, уже после смерти Ивана Васильевича.

Конечно, концепция «Москва – Третий Рим» была первым, но при этом очень масштабным и глубоким идеологическим оформлением результатов правления Ивана III, первым осознанием нового качества построенного единого Русского государства. Иван Васильевич лично никак не проявил своего отношения к разрабатываемой при нём концепции, но после его смерти она надолго стала идеологическим стержнем Российского государства и могла выполнять эту важнейшую функцию именно благодаря деятельности и реальным достижениям его создателя. Идеология следовала из того, что делал государь, и указывала, что делать его наследникам.

Дело не только в миссии хранения православия, которую принимала на себя Россия как единственное, мощное и конкурентоспособное православное государство. Дело ещё и в имперском принципе, при котором империя понимается как способ взаимно развивающего сосуществования народов, реализованный в Византии. И, как мы думаем, главное – тысячелетний формат существования «двух первых Римов». Государство Ивана III принимало исторический вызов – создавалось как минимум на тысячу лет. Ведь Рим – вечный город вечной империи. И Москва – Третий Рим не только как последний оплот православия, но прежде всего как долгое государство.

II.1.1.8. Самодержавие как уникальная связь государя и государства

Большинство историков считают, что именно в период Ивана Васильевича сформировалось русское самодержавие. Оно не тождественно само по себе русской государственности, но одно у нас исторически невозможно без другого. Ключевое понятие для нашей истории и нашей страны. Именно Иван III вводит его в качестве действующего и определяющего. Вокруг этого понятия сломано много копий, его считают негативным как марксисты, так и либералы. Появление этого понятия связывают со второй супругой Ивана III византийской принцессой Софьей Палеолог и переносом смыслов с греческого: αυτοκρατεία – автократия, от αὐτός (сам) + κρατέω (властвовать) – самовластие. И, соответственно, самодержец – αυτοκράτορ (букв. «сам властвует», «сам держит власть»).

Как минимум два значения стояли за этим титулом:

1) суверенитет и международная независимость, ставшая для Руси важнейшей ценностью после выхода из-под ордынской власти;

2) единодержавие, где власть является неделимой сущностью, которая принципиально не может расщепляться.

Вся полнота власти принадлежит одному только государю, только он наделяет ей других и только для исполнения службы и выполнения приказов. Но при этом государь сам служит государству и народу. Поэтому отношения между государем и народом не требуют никаких посредников, «несущих на себе часть власти». Государство как бы рождается из государя и государем. Власть полагается принципиально неделимой и заключённой в государе, который и полагает ей границы и основания. Но сам государь есть важнейшая часть государства. Власть помещается в государство через государя.

Не рассматривались Иваном Васильевичем никакие соправители, даже если это были наследники. Иван III имел все основания носить принятый им титул «самодержец всея Руси».

В этом можно усмотреть троякий смысл.

С одной стороны, термин «самодержец» предъявлял претензию Московского князя на великую историко-религиозную преемственность. После падения Византийской империи Русь оставалась единственным в мире православным государством (кроме маленькой Грузии), и это нашло отражение в титуле.

Далее титул задавал «пространственную амбицию» Москвы на будущее, программируя продолжение её борьбы за «монополию на русскую идентичность» с немногочисленными осколками удельной эпохи и с Великим княжеством Литовским, в чьём составе оставалось ещё много западнорусских земель (да и в самом официальном названии ВКЛ присутствовало добавление «…и Русское»).

И, наконец, главное: такой титул мог носить только глава централизованного государства с унифицированными порядками, с единым политическим, управленческим, правовым и идеологическим пространством.

Однако самодержавие не тождественно абсолютизму, с которым его часто и неверно отождествляют. Оно нисколько не тождественно и тирании, которую весьма произвольно связывали с самодержавием и русские либералы, и позже почти вся советская идеологическая традиция. Людовик XIV, утверждавший: «Государство – это я», действительно декларировал главный принцип абсолютизма, когда в одной персоне сливаются и власть, и государство, становятся тождественны и неразличимы. Французский монарх присваивал государство себе, поглощал его. Русский государь отдаёт себя государству, включается в него. Государство есть форма реализации и существования власти, её воспроизводства. Людовику XIV никогда бы не пришло в голову, что он должен служить. И вообще что-либо делать. За него и его отца работали кардиналы римской католической церкви. Если власть и государство неразличимо сливаются, то исчезновение одной сущности автоматически уничтожает и другую.

Власть, находящаяся вне государства, не воспроизводится (с этим значительно позже столкнётся наша коммунистическая власть). Подменяя собою государство (чистая тирания) или отождествляя себя с государством (абсолютизм), власть, однажды в конце концов разрушаясь, наносит вред и государству.

Русское самодержавие не отождествляет с собой государство, как западный абсолютизм, и не полагает себя над государством (рассматривая его в качестве средства – как традиционная и тем более современная управляемая демократия). Русское самодержавие является гарантом русской государственности, видя в государстве форму своего существования. В определённом смысле это взаимозависимые, но разные, симбиотически взаимодействующие сущности.

Самодержавный принцип власти и добровольное подчинение народа этой власти – мощный и конкурентоспособный принцип. Реализовав в правлении Ивана III принцип самодержавия как принцип цивилизационной самоорганизации, русские достигли очень многого. Они сразу развернули суверенное имперское пространство, которому суждено было только расти.

Исторической особенностью Российского государства, непрерывно за всю его пятисотлетнюю историю обеспечивающего восстановление и преемственность власти (решаемых ею задач), а также цивилизационную преемственность русского человека даже при радикальной смене политических систем, стал вынужденный оборонительный характер государственной стратегии и соответствующий этой стратегии военный тип государства. Русский правитель всегда должен был быть хорошим военачальником. Русские воевали за себя сами, а не пользовались наёмниками, как Византия или олигархии Европы, плохо по этой причине кончившие. Монголы преподали русским уроки военной и политической верности и преданности, чем пресекли славянскую культуру междоусобиц, политического и военного предательства. Монголы заставили русских объединиться в борьбе и поставить перед собой задачу освоения континентального пространства распавшейся монгольской империи. Суровые природные условия, протяжённость территории, трудности обороны суши при отсутствии водных преград сформировали принцип сотрудничества и взаимопомощи всех народов, входящих в русскую цивилизацию, которая отвергла узкие рамки национального государства и расширялась как русская ойкумена. Свой Александр Македонский нам не понадобился. Мы пошли другим путём. Нашествия монгольское, тевтонское, турецкое, польское, шведское, французское, немецкое были отражены, а русская территория в этом процессе стратегически увеличивалась, чем определен и сегодня её самый большой в мире размер.

Вот краткое, но впечатляющее перечисление того, что сделал Иван III, в чём опередил своё время.

Создана и вооружена современная армия. Лёгкие доспехи, огнестрельное оружие, дворянская конница. Мобильная артиллерия, причём уже не импортная: в Москве заработал Пушечный двор – первая казённая мануфактура. Пороховые заводы. Новые крепости (кремли) в различных городах Московского государства.

Разумеется, Московский Кремль. Краснокирпичные башни и стены итальянского дизайна. Грановитая палата. Успенский и Благовещенский соборы. Ошеломляющее каменное ядро нового государства. В этом заслуга и Аристотеля Фиораванти – приехавшего в Москву в 1475 году «посла» эпохи Возрождения, строившего соборы и крепости, чеканившего высококачественную монету, собиравшего бронзовые пушки на колёсах, создавшего кирпичный завод для возведения Кремля.

Горное дело: с 1492 года разрабатываются серебряные и медные копи в Предуралье.

Модернизация управления. Первые приказы.

Между прочим, государственная монополия на спиртное.

Открывается мир, раздвигаются границы. Афанасий Никитин совершает своё «хожение за три моря» именно при Иване III.

Ожидавшийся в 1492 году конец света, как известно, не наступил. Нужны новые пасхалии и новая идеология. Именно при Иване III архиепископ Геннадий создает первую полную переводную Библию на славянском языке.

II.1.1.9. Служба как основание собственности и власти в условиях государства

Особый смысл приобретает во времена становления первого Русского государства такой принцип как «служба государева». Сшивая задачами службы новообретённые пространства, Иван III формирует новый тип государственной элиты. Она становится элитой не по принципу знатности и родовитости, а по качеству исполнения служебного долга. Пример «начальству» подаёт сам государь. Этот принцип будет воспроизводиться, а реализация его развиваться в государственных проектах Петра I Великого, Ленина-Сталина, его ещё предстоит осуществить в достаточной полноте в государстве Владимира Путина, но подъём современного русского государства идёт именно через этот механизм.

Часто подлинный смысл скрывается за внешними, «материальными» проявлениями так называемой поместной системы. Но при этом нужно понимать, что поместье становилось зримым результатом службы, а не наоборот, наличие вотчины – правом для претензии на власть, как это было прежде в русской древности.

Именно тогда складывается и институт «местничества». Он был основан на критериях знатности происхождения рода, а именно: а) давности службы рода великим Московским князьям; б) должностного положения предков в системе государственной (военной) иерархии.

То есть «служилый человек», чьи предки знатнее, не только имел больше шансов, но и обязан был соответствовать своим предкам и передать имя и право на «место», не допустив их поругания. Недобросовестное служение ставило клеймо не только на того, кто его допустил, но и сильно ограничивало возможности наследников.

При этом «споры о местах» стали традиционным содержанием внутренней политики для боярско-княжеских родов, а государь должен был выступать в функции арбитра. Любопытно, что и всю последующую историю, и даже в настоящем такие споры продолжают оставаться одним из основных содержаний внутренней политической жизни в нашем государстве. Ничего страшного. Главное, чтобы у государя хватало мудрости и воли каждому из «спорящих» указать его место. Это его работа.

Интересно, что функция служения становится основным механизмом складывания существенно имперского характера единого Русского государства.

Служить Москве идут татары. Ещё Василий II принимает на службу сыновей Улу-Мухаммеда Касима и Якуба и после их успехов в разгроме Шемяки даёт (1452 или 1453) им в кормление Городец-на-Оке, ставший Касимовым – центром Касимовского ханства. Размеры войска Касима были достаточно велики – топонимы нескольких десятков сёл в этом районе до сих пор имеют татарскую этимологию. Иван III, конечно, оценил возможности татарской конницы – сын Касима царевич Данияр нанёс решающий удар новгородцам в битве на Шелони (1467). Данияр стал любимцем государя. С одной стороны, татарские роды на русской службе ослабляли противников России, раскалывая их по родству, важному для кочевников. С другой – они делали русского великого князя, которому служили, всё более очевидным наследником Золотой (Белой) Орды – белым царём, как его начали называть татары и ногаи. Государство Ивана III формируется как принципиально многонациональное и даже многоконфессиональное, притом что православие является основной религией – религией большинства. Этническое происхождение и вероисповедание имеют вторичное значение по отношению к государственной службе в Русском государстве с самого начала, безотносительно к сильным православным теократическим тенденциям в развитии государства, основанного Иваном III.

Окончательно многонациональный и многоконфессиональный характер нашего государства будет оформлен при Иване Грозном, а докажет свою прочность и основательность государство в преодолении Смуты (первой русской Смуты) и польского внешнего управления в начале XVII века. Именно Русское государство вместе с вооружённым народом и Русской православной церковью станут силами, которые восстановят суверенитет и саму персону русского государя.

Ломка вотчинных обычаев была кардинальной, и в ретроспективе русской истории она не имела прецедентов. Наследные аристократы-бояре, ранее владетели практически неотчуждаемых вотчин, становились теперь помещиками, то есть «всего лишь» пользователями великокняжеской земли – и лишь на время службы князю. На этот период помещику отдавались холопы, а также оброчные крестьяне, потребные и для его содержания, и как боевые единицы его отрядов в военное время, когда по приказу великого князя помещик должен был выступать в поход «конно, людно и оружно». То есть помещик отнюдь не «рантье», помыкающий «рабами». Он «отец» и «воинский начальник» своих людей.

Поместье (эта норма впервые появляется в «Судебнике» 1497 года) можно было отобрать у владельца когда угодно. Земля, таким образом, окончательно превращалась в инструмент центральной власти, становясь двигателем карьерных лифтов для «слуг княжих», успешных в военных или административных сферах. По факту выходец из простонародья, получивший поместье за доблесть или рвение, был теперь вполне сопоставим с отпрыском боярского рода, потерявшим право унаследовать удел и тоже имеющим поместье. Огромный фонд княжеских «оброчных» (или «чёрных») земель, населённых непосредственно подчинёнными (но лично свободными, в отличие от холопов) великому князю крестьянами, был мощным ресурсом для распределения пожалований и фактором лояльности новой элиты.

Служба стала основанием для богатства. А большая собственность перестала быть самостоятельным достаточным основанием для доли во власти. Власть стала пониматься как неделимая. Русская элита отныне должна служить, а не править. Этот ключевой принцип закладывал Иван III в основание своего государства, и попытки элиты уклониться от исполнения этого принципа будут одной из основных причин бунтов, дворцовых переворотов и революций на протяжении всей нашей дальнейшей истории. Они станут и основным содержанием конфликта с традиционной «земельной» элитой государя Ивана IV Грозного.

II.1.1.10. Судебник: государство и право большой страны

Иван III Великий начал ломать древнерусский правовой обычай. Он уже не был тем «обычным» князем, который не вмешивается в хозяйственные дела подвластных, ограничиваясь «военным налогом». Государство, охватывающее огромную территорию, которая многократно больше любого самого крупного прежнего княжеского удела, мобилизующее на свою защиту население в целом, а не только княжеские дружины, делающее своей основой не семейно-клановые отношения личной верности/предательства, а функциональные отношения службы, не ограниченные родовыми границами, требовало принципиального развития правовой системы – Судебника как единого свода законов. А также единого государственного идеологического документа – Московского летописного свода как общей исторической концепции русского единства. Иван III возглавил творческий процесс конструирования государства, создания программы его дальнейшего развития, а не только и не столько военные походы на соплеменников и единоверцев. Собирание земель – это не просто их политическое присоединение или завоевание, а формирование единой государственной территории.

Иван III строит высококонкурентоспособное правовое государство Нового времени (в европейском понимании исторической периодизации) на русском материале с принципиальными русскими преимуществами. Система управления государством только складывалась, появились первые признаки «приказной организации», первые бюрократы – дьяки.

Вся территория страны была поделена на уезды, они в свою очередь делились на волости и станы. Уездами и городами правили государевы наместники, а волостями и станами – волостители, у них в подчинении находились администраторы – тиуны и доводчики. За свою службу денежного содержания они не получали, содержась за счёт доли от собираемых в казну доходов.

Иван Васильевич успел издать свод законов, отразивший основные итоги его политики. Судебник Ивана III систематизировал весь опыт и результаты строительства нового государства, придал ему необходимую для государственного правления правовую форму. Появился важнейший признак государства, а именно нормирование власти законом. «Русская Правда» Ярослава Мудрого этой задачи не решала. Судебник тем не менее опирался на следующие основные источники: редакция «Русской Правды» XV века, «Кормчие книги» XIV–XV веков, новгородская и псковская судные грамоты XIV–XV веков (законы «для бизнеса», судебный процесс в условиях демократии). Наличие «Русской Правды» в числе источников прямо указывает на преемственность русской государственности.

В XVI век Русская земля вступала как единое централизованное государство, в котором старые удельные порядки сохранялись только в виде реликтов. Издание Судебника подводило прочную базу под всю дальнейшую законодательную деятельность в грядущем столетии. Это был один из программных текстов первого долгого Русского государства. Утверждение, прежде всего, процесса, состязательного устного суда (откуда следует и название документа) даёт основание говорить не только о законе, но и о правовой системе.

«Лета 7006 года месяца септемвриа уложил князь вел[ик]ий Иван Васильевич всея Руси с детми своими и с бояры о суде» – таков заголовок этого уникального памятника. Показательна и первая статья Судебника. Она собственно и учреждает суд как особый институт государства, и судей как беспристрастных и неподкупных.

«СТАТЬЯ 1. Суд осуществляется боярами и окольничими в присутствии дьяков. Судьям запрещается брать за производство суда и ходатайств взятки, а также решать дело несправедливо из-за мести или дружбы со стороной».

Кроме процессуального порядка судебных разбирательств и учреждения суда остальные статьи Судебника можно разбить на две группы: преступления против личности и преступления против имущества.

В Судебнике была впервые определена чёткая система наказаний. Но Судебник определял не только порядок суда и наказание. Он регулировал деятельность и самого государства. Дьяки, без которых бояре теперь не могли принимать решения на государственной службе, стали первыми государственными служащими. Закреплена поместная система как альтернатива наследственной элите. Введены принципиальные положения, регулирующие новую, государственную суть организации жизни всех сословий, включая крестьянство.

Ю. Г. Алексеев:

«Судебник – первый законодательный памятник, упоминающий о новой форме феодального землевладения – поместье. В нём различаются земли вотчинные (боярские и монастырские) и государственные (“великого князя земли”). Последние, в свою очередь, включают поместья и чёрные земли. По определению Судебника, помещик – это тот, “за которым земли великого князя” (ст. 63). Принципиально важным было положение той же статьи, ставившее государственные (чёрные и помещичьи) земли в привилегированное положение по сравнению с боярскими и монастырскими вотчинами: иск о вотчинной земле можно было предъявлять в течение трёх лет, иск о государственной – в течение шести. Статья допускала и земельный иск чёрных крестьян к помещику. В этом постановлении отразилась сложившаяся практика великокняжеской политики последних десятилетий – охрана чёрных земель от захвата феодалами.

Крестьянская масса, уловившая эту тенденцию, чутко на неё реагировала. От 1490–1505 гг. сохранилось гораздо больше судебных дел, отражавших борьбу крестьян за землю, чем за все предыдущие и последующие десятилетия. Формы этой борьбы были разными – от возвращения явочным порядком своих земель, захваченных прежде феодалами, до обращения в суд наместника. До нас дошёл, разумеется, только очень небольшой процент земельных тяжб, возбуждённых в этот период. Сохранившиеся грамоты обнаруживаются в составе монастырских архивов и относятся обычно к делам, выигранным монастырями. Но так было, очевидно, далеко не всегда. Прямые указания источников свидетельствуют об отписании вотчинных земель “на государя” и о раздаче их крестьянам. Наиболее ярким примером такого рода было превращение вотчин новгородских феодалов в “оброчные земли”. Да и сам факт резкого возрастания крестьянских попыток вернуть утраченную ранее землю говорит о том, что борьба волости за землю находила на данном этапе поддержку со стороны великокняжеского правительства.

Охраняя волостные земли, великий князь исходил, разумеется, из государственных интересов. Иван Васильевич, видимо, достаточно хорошо понимал, что чёрные и оброчные земли и сидящие на них крестьяне – материальный и моральный резерв проводимой им политики создания централизованного государства в укрепления его могущества. Статья 63 Судебника, установившая право крестьянского земельного иска к феодалу, была одним из проявлений этой политики»[11].

Ещё раз подчеркнём: Судебник регулировал самые основы русской жизни. Особенной популярностью у советских историков всех последующих периодов пользовалась 57-я статья о знаменитом «Юрьевом дне». Вся советская историография (а также русская либеральная историография XIX века), подчиняясь марксистской догме, видела в ней «дальнейшее и неуклонное закабаление крестьянства классом эксплуататоров». Однако, как нам представляется, всё было с точностью до наоборот. Крестьянин был «крепок за землёй» прежде всего по естественно-хозяйственным причинам. Судебник предоставлял крестьянам гарантированное государством право перейти от помещика к помещику при исполнении ряда обязательств. С другой стороны, государство ограничивало законом своеволие боярина или помещика не отпускать крестьян. Это был как раз правовой заслон на пути закабаления, а не его расширение. В основание правового регулирования земельных отношений крестьянина и помещика была положена защита сельскохозяйственного производственного цикла.

Ю. Г. Алексеев:

«В литературе широко распространено мнение, что соответствующая статья Судебника (по принятому в печатных изданиях счету – 57-я) была важным шагом на пути крестьянского закрепощения. Но это утверждение весьма сомнительно. Статья 57 (в рукописи ей соответствуют две статьи, обозначенные киноварными инициалами, – 75-я и 76-я) устанавливала единый для всей Русской земли срок Крестьянского “отказа” (ухода от землевладельца) – “за Неделю до Юрьева дни осеннего и Неделю поело Юрьева дни осеннего” (т. е. с 19 ноября по 3 декабря). В этом, собственно говоря, и заключалась вся “новизна” её. Право и возможность ухода крестьянина от землевладельца после окончания сельскохозяйственного года – один из устоев системы феодальных отношений в русской деревне на протяжении веков. “Новизна” Судебника только в том, что вместо разных сроков в разных местностях (в Псковской земле, например, временем “отказа”-“отрока” было 14 ноября) он устанавливал единый срок для всей Русской земли. Это не усиление закрепощения. Это ещё одно подтверждение достигнутого политического единства страны.

Трудно сказать, новой ли была норма, устанавливавшая дифференцированный размер “пожилого”, выплачиваемого крестьянином феодалу при “отказе”. Размер “пожилого” по Судебнику зависел, во-первых, от природных условий (в лесистой местности оно было вдвое ниже), во-вторых, от срока пребывания крестьянина в вотчине феодала. Полный размер “пожилого” (соответственно, рубль или полтина) платился, если крестьянин жил в вотчине не менее четырёх лет. За один год платилась четверть полной суммы, за два – половина, за три – три четверти. Подобные выплаты были в принципе известны повсюду в Европе. По Псковской судной грамоте, например, крестьянин (изорник) при “отроке” выплачивал четверть урожая. Плата за уход от феодала – не что иное, как форма феодальной ренты»[12].

Крепостничество – многовековой институт в истории нашего государства, который и либеральной, и марксистской мыслью (а это мысли одного философского корня) выписывался как некое «абсолютное зло» и даже как некоторый якобы фундаментальный культурный признак русского народа – стремление к «рабскому подчинению». Однако крепостничество на Западе было не менее жёстким.

Во-первых, крепостничество на Руси никогда не было тотальным. Были территории, где его не было вообще, начиная с русского Севера и заканчивая казачьими регионами. Существовали черносошное крестьянство и самоуправляемая крестьянская община. Максимальные долевые значения помещичьих крепостных по отношению к общему крестьянскому населению достигаются при Петре Великом (около 55 %). И в начале XIX века (около 57 %). А на момент отмены крепостного права – лишь 36 %. Во-вторых, крестьянин – это тот, кто имеет неразрывную связь с землёй, без работы на земле крестьянство не существует как таковое. Работа крестьянина на земле – это и есть его жизнь. С другой стороны, необрабатываемая земля для условно владеющего ею дворянина не позволит ему обеспечивать своё главное дело – служить «конно и оружно». Установление крепостного права происходило параллельно с формированием служилого сословия от Судебника Ивана III до Соборного уложения Алексея Михайловича. Прикрепление крестьянина к земле первоначально имело хозяйственный (способ производства), политический (крестьянская служба) и экономический (разделение труда) смысл, а не смысл личной зависимости. И закреплялось юридически как способ обеспечения государевой службы дворянства (крестьянство в определённом смысле тоже было частью этой службы). Создание института крепостничества происходило внутри государства Ивана III (от его Судебника) к урочным и заповедным летам Ивана Грозного и было окончательно оформлено Соборным уложением Алексея Михайловича Тишайшего.

Однако с того момента, когда государственная (военная) служба перестала быть основной обязанностью дворянина, исчез и сопутствовавший институт службы крестьянской. Этот институт прекратил своё политическое существование. Крепостничество превращается в хозяйственно-экономический институт, нужный лишь для обеспечения образа жизни дворянства и извлечения дохода (с уплатой налогов). Однако дворяне хотели получить и политический дивиденд от своих новых вольностей. Они были заинтересованы в установлении личной зависимости крестьян, чтобы иметь основания утверждать, что таким образом они «гарантируют их лояльность» существующему порядку вещей. И считаться на этом основании опорой трона.

Таким образом, фактическое усиление личной зависимости (а также направленные на него отдельные юридически оформленные запреты: менять помещика, жаловаться, добровольно уходить в рекруты и т. п.) происходит не только из стремления усилить экономическую эксплуатацию или реализовать патологические наклонности психики. Но прежде всего из необходимости представить государю и государству вместо действительной службы в армии и госаппарате фиктивную политическую роль. Причём помещики взяли на себя обеспечение лояльности крестьян (подавляющей массы населения) не перед государем (перед ним народ и так был полностью лоялен до самой пропагандисткой кампании «Распутин живёт с царицей» в 1917-м), а именно перед государством, перед социальной системой в целом.

Потому-то личная зависимость крестьян никогда не была юридически оформлена как рабство. Ни в писаном законе, ни в обычном праве (последнее требует и от рабов признания себя таковыми). Ведь иначе положение помещика в отношении крестьян свелось бы только к собственности, но не власти. А режим собственности политически защищается только государством, но никак не собственниками. Помещики же обязывались поддерживать именно власть, что подтверждалось их обязанностями в отношении крестьян, весьма существенными в экономическом и гуманитарном плане. Перед рабами никакой обязанности быть не может.

Так родилась ложная государственная идеология (то есть государственная утопия), построенная не на праве, а на его пробелах или неприменении. Эта утопия и её политическое функционирование, как правило, и имеется в виду в нашей историографии под неточным именем «крепостное право». Её надо отличать от набора собственно норм закона, описывающих крепостной правовой статус крестьян.

Великая крестьянская реформа, которую уже на закате долгого государства Петра Первого осуществит наконец-то Александр II Освободитель, ликвидирует правовую конструкцию крепостничества, но не освободит государство (и государей) от крепостнической политической утопии. Политическая реформа не будет включена в пакет остальных либеральных реформ, сопровождавших крестьянскую реформу. Это и обойдётся Николаю II потерей трона и жизни, подведя черту под второй фазой русской государственности.

Утрата баланса в правах и обязанностях сословий и есть потеря справедливости.

Именно как элемент хозяйственно-экономической деятельности крепостничество, потерявшее свой изначальный смысл службы, уже во второй половине XVIII века стало серьёзной проблемой Российского государства.

Нельзя сказать, что русские государи не осознавали проблему крепостной системы как политическую.

Первое слово о проблеме сказал Пётр III, первым давший вольность дворянству. Решить её пыталась ещё Екатерина Великая, дворянскую вольность подтвердившая. Многое сделал Николай I. Александр II Освободитель освободил крестьян, но проблема земельной собственности, а не только политической конструкции государства, осталась одной из важнейших причин вовлеченности крестьянства в революцию и Гражданскую войну 1917 года. Подробно эту ключевую для нашей истории проблему мы рассмотрим ниже при обсуждении реформ Александра II Освободителя.

Принятие Судебника 1497 года Иваном III создало необходимую полноту нового Русского государства, завершило и оформило его учреждение. Судебник помещал государеву самодержавную власть внутрь государства и его правовой формы. Очень важно, что это был закон, идущий от нашей же жизни, опиравшийся на нашу государственную программу, созданную нами самими для нас самих.

Ю. Г. Алексеев:

«Судебник явился важнейшим актом государственной политики Ивана III в последний период его великокняжения. Если до 1480 г. основным стержнем политики была подготовка к свержению ордынского ига и органически связанная с этой подготовкой борьба за единство Русской земли под главенством великого князя московского, то в 80-х – начале 90-х гг. происходит фактическая ликвидация системы уделов и утверждение суверенитета Российского государства на международной арене и одновременно идёт процесс оформления судебно-административной структуры нового государства. Именно к этому времени относится издание Белозерской Уставной грамоты, дальнейшее развитие системы ведомств и как венец всей этой устроительной деятельности – издание Судебника. Хотя оно было подготовлено всем ходом многолетней политики Ивана III, издание Судебника явилось принципиально новым и важнейшим шагом в строительстве Российского государства, шагом, по своему значению адекватным победе на Угре и обретению национальной независимости.

В этом смысле Судебник может рассматриваться как крупнейшая реформа, обозначившая формирование нового Российского государства, нового этапа в развитии русской государственности и политического самосознания, и именно в этом его основное значение.

Это новое государство, пришедшее на смену старой системе княжеств и городов, можно назвать земско-служилым – русским вариантом централизованной монархии позднего Средневековья. Русская государственность основывается на традиции, идущей от Киевской Руси, и является продолжением этой традиции. Средневековая русская государственность в форме самодержавия опирается на нравственные принципы православия, исповедуемые народом. Реальной основой этого государства явились служилые отношения и общинные институты, пронизывающие весь строй жизни России.

Вопреки мнению, долгое время господствовавшему в нашей историографии, Русское государство не знало “закрепощения сословий”. Обязанность государственной службы, т. е. службы Отечеству, воплощаемому в лице государя всея Руси, вытекала из всего бытия Русского государства и определялась, с одной стороны, объективной необходимостью иметь сильное, дееспособное государство, способное отстоять независимость и целостность России, с другой же стороны – патернализмом как основной формой отношений между главой государства и его подданными[13].

Средневековый патернализм не укладывается в категории политического и юридического мышления XIX–XX вв. с его повышенным рационализмом и формализмом. Освященный Православной Церковью патернализм – многовековая основа русского национального самосознания, впервые ясно проявившаяся в период создания единого государства и освобождения от чужеземного ига. В силу патерналистского характера политического сознания в России не было и не могло быть договорных отношений между государем и его подданными, как не может быть договорных отношений между отцом и сыном в православной семье. Отсутствие договорных отношений было не проявлением “бесправия”, “восточного деспотизма”, а высшей степенью доверия между властью и народом – тем морально-политическим единством, которое обусловило сохранение Россией её государственного единства, независимости и самого её существования.

Общинные отношения, ясно проявившиеся во многих статьях Судебника, отражали тот же дух неизжитого коллективизма, чувства единства и единения, взаимной помощи и поддержки, свойственный всем европейским народам на определённом этапе их истории, но в дальнейшем утраченный их большинством. На Руси, вследствие специфики её природных условий, особенностей исторического развития, благодаря православной вере с её неодобрительным отношением к стяжанию и любоначалию, общинный дух составил одну из основ национального менталитета. Община крестьянская, городская (посадская), служилая (служилый город) образовала основную структуру Российского государства, венчаемую патерналистской властью государя всея Руси.

Такой строй отношений, не знавший формального договора, исключал возможность появления сословий как замкнутых в себя корпораций, ограждённых писаным правом, вырванным в упорной борьбе с королевской властью за свои привилегии. В этом смысле исследователи, отрицающие, подобно Х. Торке, наличие на Руси сословий западноевропейского типа, правы. Тем не менее, сословия на Руси были – достаточно широкие социальные группы с определёнными комплексами прав и обязанностей, передаваемыми по наследству. И Судебник фиксирует наличие таких сословий. Основной особенностью сословий на Руси была подчинённость земскому общегосударственному интересу, который ставился выше, чем интерес собственно корпоративный. Русские сословия складывались не в борьбе с государственной властью, а в защите её, во имя общенациональных интересов.

Русское государство выросло из общины, создалось как иерархическая система общин, подчинённых общеземской власти в лице государя всея Руси – гаранта правды и милости в духе православного менталитета.

Самодержавие русского государя, не регламентированное писаными законами, есть нечто весьма далёкое от деспотизма. Власть государя ограничена нравственным законом православия и традицией, основанной на этом законе.

В этом смысле земско-служилое самодержавное Русское государство Ивана III близко к Франции Филиппа-Августа и Людовика Святого.

Отсутствие антагонизмов между общинами и “землёй” – государством – одна из наиболее характерных особенностей политического строя, сложившегося на Руси к концу XV в. и отражённого в Судебнике.

Важнейшей реформой Ивана III явилось создание центрального аппарата управления, зафиксированного в первой части Судебника. Аппарат управления, подчинённый власти великого князя, знаменовал отход от прежней вотчинно-княжеской системы управления с её развитыми частно-служилыми отношениями. Судебник провозгласил основную идею судебно-административного устройства – отправление судебных функций есть обязанность, а не право должностных лиц – служилых людей государя. Эта идея последовательно проходит через все статьи Судебника, посвящённые и местному суду. Устанавливая определённую иерархию присутственных мест, Судебник тем самым создаёт целостную систему, охватывающую в принципе всю территорию государства, все слои населения, все виды судебно-административной деятельности.

Основная идея Судебника – приоритет общего над частным, государственных интересов над партикулярными. Этот принцип последовательно выдерживается во всех статьях памятника – посвящённых как административным, так и социальным вопросам. Приоритет общего над частным, который квалифицируется некоторыми исследователями как показатель бесправия, есть на самом деле естественное следствие и необходимое условие функционирования единого государства как целостного организма, призванного фактически обеспечить жизнь, имущество и интересы подданных этой всеземской общины. Не “закрепощение сословий”, а регламентация их прав и обязанностей во имя общего интереса – в этом суть сословной политики Русского государства.

В Судебнике, как мне представляется, отчётливо проявилось то качество государства, которое долгое время недооценивалось нашей наукой, поглощённой идеями классовой борьбы и государства как орудия угнетения в руках господствующего класса. В настоящее время всё большее место получает понимание того, что государство – это прежде всего инструмент интеграции общества, т. е. носитель и защитник общенациональных, а не групповых (социальных, классовых) интересов. Только такое качество обеспечивает государству прочность и долговечность, а подданным – мир и защиту, как от внешнего врага, так и от преступных элементов в самом обществе.

Судебник рисует русское общество в момент перехода от старой политической системы, удельно-княжеской, к новой, государственной. Генетически Судебник – симбиоз обычного и княжеского права. На поставленный ещё в прошлом веке вопрос можно ответить, что Судебник сочетает черты кодекса и устава, старой традиции и новых узаконений. Бережное отношение к традиции, к “старине и пошлине”, эта характерная черта средневекового менталитета, проявилась в Судебнике достаточно отчётливо. Легитимный реформатор, Иван III, как некогда Генрих II в Англии, “стремился использовать ранее существовавшие… институты везде”, где это было полезно для достижения основной цели – построения сильного, дееспособного государства. Но реформы не становились от этого менее решительными. Создание нового под видом старого – основной принцип средневековых реформаторов – в полной мере проявился в государственном строительстве Ивана III.

В этом строительстве много общего с политикой государственных деятелей Запада – Генриха II Английского и Филиппа-Августа Французского. Как и эти великие короли, Иван III опирался на традицию, в частности на неписаное народное право. Как и они, он создавал по существу новое государство. Но качество и уровень задач, стоявших перед этими реформаторами, были не одинаковы. И Филипп-Август, и Генрих II могли опираться на уже накопленный предшествующими поколениями опыт собственно королевской власти. Иван III был первым государем всея Руси, фактически не имевшим предшественников, хотя и восходившим – генетически – к древней традиции Рюрика и Владимира Святого. Строительство единого государства на Руси началось уже в условиях существования в Европе сложившихся сильных государств; оно проходило в напряжённой борьбе с внешними и внутренними врагами и осуществлялось на в общем менее развитом экономическом фундаменте. Тем более впечатляют успехи, достигнутые в государственном строительстве Ивана III – главном деле его жизни. Судебник 1497 г. – наиболее осязаемый результат этой деятельности, открывший путь дальнейшему развитию русской государственности»[14].

Русский человек исходил традиционно из того, что судить нужно по правде и что следует руководствоваться совестью. Русская община внутри себя ставила принцип совести выше любых других. Именно совесть, в отличие от справедливости, в правовом обычае защищает не частные, а общие интересы. Поэтому примерно с XV века утвердилась на Руси традиция челобитных от любого человека самому государю. Он должен принять решение по совести там, где закон не работает, или судья предвзят, или администратор злонамерен и не исполняет своей службы. Таким образом, русский государь если и вставал над законом, то не как тиран или абсолют власти, а как воплощение совести государства, как правовой идеал нового исторического целого.

Государь рассуживал, опираясь на нравственные основы, на православную традицию, на принципы, не записанные в позитивном законе. Важно, что возможность обратиться к государю воспроизводится в нашей цивилизации вот уже 500 лет. При разных государях (хотя само слово «челобитная» считалось устаревшим уже в XIX веке) и при разных формах нашего государства и права (в том числе и при народных царях, генсеках). И сегодня «Прямая линия» с Владимиром Путиным ежегодно выполняет важную функцию – помогает русскому государю рассуживать по совести, исполнять свою сугубо русскую обязанность. Мы всегда должны помнить о том, что закон не будет правом, не сможет установить и справедливость, если не согласуется с нравственными и моральными (этическими) регулятивами.

II.1.1.11. Сопротивление церкви государству в области права и власти

В отношении церкви Иван III ведёт себя беспрецедентно для русской истории. На соборе 1503 года фактически прямо говорится, что великий князь хочет секуляризации церковных земель и – в качестве компенсации – перевода духовенства на государственное содержание! То есть применяет к церковному клиру тот же системный подход, что и к земельной аристократии. В отношении собственности и власти церковь для Ивана III ничем не отличается от бояр. Не должно быть ни уделов, ни феодалов. С точки зрения доходов земельные ресурсы церкви избыточны. Ведь РПЦ не должна обеспечивать войско ни людьми, ни лошадьми.

То есть Иван III потребовал прямого государственного управления социальной функцией церковных дел. Внешне это выглядело как поддержка одного из соперничавших в церкви направлений – нестяжателей, оппонентов иосифлян, проповедовавших, при личной скромности, богатство монастырей. Государь пытается использовать внутренние идеологические разногласия в РПЦ. И это был один из немногих случаев, когда Иван III потерпел поражение. Несмотря на совершённый и весьма характерный для него решительный политический шаг. Руководство церкви, традиционно лояльное к нему, ещё резче и совершенно однозначно выступает против. Мотивы клира понятны. Но почему государь вынужден отступить? Почему с властью и имуществом церкви не удалось поступить так же, как с боярскими?

Церковь обладала огромным духовным авторитетом в народе, что давало ей непосредственную власть над народом, параллельную власти государя и независимую от последней. Церковь не только создала русский народ, но и руководила им в критические моменты русской истории, когда само наше существование было поставлено под вопрос: в битве на Куликовом поле (первая победа над монгольскими завоевателями), в походе Минина и Пожарского на Москву (изгнание поляков). Это было не просто благословение и освящение действий воинов и их начальников, не просто противодействие страху смерти, это было полноценное духовное лидерство.

Из этого народного авторитета и лидерства церкви рождались её теократические амбиции. Римская католическая церковь прямо распространяла свою власть на королей и других монархов через инструмент личного полного отпущения грехов, в том числе путём торговли индульгенциями. Православие подобной практики не признаёт на догматическом уровне. Поэтому папский престол в Риме ставил себя выше всех монархов, претендовал на то, чтобы назначать их, воевал с ними. РПЦ себя выше не ставила. Но претендовала на равенство и сложное распределение функций власти с государем и его государством.

В Византии это непростое сочленение власти церкви и государя разрешалось через конструкцию «симфонии»: византийский басилевс считался защитником православия, а значит и царём всех православных всего мира. Но церковь – именно поэтому – во многом влияла на его решения. Таким образом, имела место византийская теократия, определявшая в том числе и запутанность внутренних политических интриг.

Совмещение фигуры духовного авторитета (самого по себе ограничиваемого и оспариваемого государями в применении к их собственным политическим поступкам) и роли старого политически самовольного боярства (да ещё и ресурсоизбыточного) не могло не рассматриваться как реальное неприемлемое препятствие развитию долгого государства. Духовный авторитет церкви не позволил провести требуемую секуляризацию церковной собственности, подчинить её общему правовому порядку.

Освобождение государства от контроля и влияния церкви сдвинется с мёртвой точки только в процессе и после церковного раскола, а его результат будет полностью оформлен и закреплён Петром I при вхождении во вторую фазу развития Российского государства.

Реформа Иваном III отношений государства и церкви на соборе 1503 года заканчивается, так и не начавшись. А в декабре 1504 года в Москве и Новгороде проходят казни еретиков. На речном льду сжигают последователей ереси «жидовствующих». Мы помним это как пример, в котором ослабление власти кесаря в мире земном тут же позволило властвовать на земле и церкви.

Сложность взаимодействия тонких материй светской и церковной власти отразится позднее в подробностях трагедии русского раскола. Проблема старообрядчества – до сих пор не до конца решённая нами проблема, и проявилась она в позднем государстве Ивана III при Алексее Михайловиче.

Вопрос секуляризации церковных земель на корню решит Пётр I, а заодно и полностью – через Синод – подчинит себе церковь с пресечением патриаршества. Подобным образом избавилась навсегда от претензий Римской католической церкви на земную власть британская корона.

Если Пётр I подчинил себе церковь, то большевики – при формальном её отделении от государства – на деле желали полного её упразднения, построив альтернативную церковь, светскую веру в коммунизм, фундированную верой в отсутствие Бога – атеизмом. Она и должна была занять место РПЦ, знаменуя возвращение к теократической власти.

Но Русская православная церковь выжила. Освобождение от конкуренции с государством помогло ей в собственном развитии. Как нам представляется сегодня, РПЦ в определённой мере осознала и осмыслила опыт взаимодействия с Русским государством и светской властью. Что нашло отражение в социальной доктрине РПЦ: «Во всём, что касается исключительно земного порядка вещей, православный христианин обязан повиноваться законам, независимо от того, насколько они совершенны или неудачны. Когда же исполнение требования закона угрожает вечному спасению, предполагает акт вероотступничества или совершение иного несомненного греха в отношении Бога и ближнего, христианин призывается к подвигу исповедничества ради правды Божией и спасения своей души для вечной жизни».

II.1.1.12. Итоги правления Ивана III: русская государственная стратегия долгого государства

Последние годы жизни Ивана III ознаменовались сумятицей в вопросе престолонаследия. Сначала князь отправил под домашний арест обвинённого в заговоре сына Василия (от Софьи) и объявил своим наследником внука Дмитрия (сына своего первенца Ивана Молодого). Но политическая борьба придворных партий вновь вывела в фавориты Василия. Фигуры на доске поменялись местами: теперь Василий был объявлен наследником, а Дмитрий отправлен в темницу, откуда уже не вышел.

Но если завещание трона Иваном III могло вызывать недоумение и вопросы, то его политическое завещание было чеканно чётким. Духовная, подписанная великим князем в 1504 году, выстраивала кристаллическую решетку новой организации самодержавной власти в Московском государстве.

Впервые великий князь (Василий III) получил в наследство всю Москву, которая раньше была в совместном владении всех сыновей верховного правителя. Уделы формально сохранялись. Но теперь они скорее выглядели как разбросанные по территории государства огромные поместья, нежели консолидированные княжества, обладающие потенциалом соперничества с центральной властью. Братья великого князя теперь тоже становились его подданными, а не равными ему.

Только у великого князя теперь сохранялось право вершить суд в Москве. Только он мог теперь чеканить монету. Только к нему целиком должны были переходить выморочные владения бездетных братьев.

Ю. Г. Алексеев:

«Перед нами – суровый прагматик, а не рыцарственный герой. Каковы бы ни были личные переживания и чувства великого князя Ивана Васильевича, он умел их держать при себе, и они навсегда остались тайной для потомков, как, возможно, и для современников. Его послания к дочери в Вильно – не более чем политические инструкции, не несущие никаких эмоций. Величественная и грозная фигура “господаря” заслоняет образ реального человека с его страстями и слабостями. Он был стратегом, дипломатом, законодателем, но прежде всего строителем нового Русского государства.

История Ивана III – история его политической деятельности. В этой деятельности, в её итогах – квинтэссенция его натуры, смысл и оправдание его долгой жизни.

Он был прежде всего “разумный самодержец”, как определил его величайший русский поэт. Сын своего времени, беспощадный с врагами, он был чужд изощрённой жестокости Людовика XI и религиозного фанатизма Фердинанда Арагонского. Не романтическое вдохновение, а трезвый расчёт, не сердечные влечения, а работа ума руководили им в главном деле его жизни – возрождении единства и независимости Русской земли. В психологическом облике первого государя всея Руси на первый план выступают такие черты, как осмотрительность, проницательность и дальновидность в сочетании с широким кругозором, стратегической масштабностью мышления и исключительной твердостью и последовательностью в достижении поставленных целей. Он не поражал воображения современников ни личной воинской доблестью, как его прославленный прадед, ни кровавыми театральными эффектами, как печально знаменитый внук. Он не отличался ни традиционным благочестием хрестоматийного князя русского средневековья, ни нарочитым новаторством Петра Великого. Сила ясного ума и твердость характера – вот его главное оружие в борьбе с многочисленными врагами. Его можно назвать неутомимым тружеником, шаг за шагом идущим по избранному пути, преодолевая все преграды»[15].

Историки при всех спорах едины в следующем относительно итогов правления Ивана III:

Власть Московского князя установилась («собирание земель») на единой территории, в разы превышающей ту, что досталась Ивану III в наследство. Москва стала столицей единого Русского государства.

Полное восстановление суверенитета (освобождение от власти Орды) Русского государства. Учреждение титула «государь всея Руси».

Учреждение «самодержавия» или «единодержавия» как особого, русского, способа прямого осуществления отношений «власти – подчинения», обязывающего служить и государя.

Учреждение новой формы собственно государства через создание особого служилого сословия и развитие русского права, без которого государство невозможно. Учреждение системы «приказов» и русской бюрократии.

Зарождение первой общерусской идеологической концепции «Москва – Третий Рим».

Двуглавый орёл как символ русской цивилизации, которая наследует культуре Византии. Россия – не Восток и не Запад, но имеет две головы, чтобы смотреть в обе стороны.

Появление самоназвания нашей страны: Россия.

Историческое наследие Ивана III гораздо шире, чем духовное. Он оставил объединённую страну, завещав и дальше укреплять её единство. Он собрал жёсткую конструкцию власти и принял меры к её сохранению, ввёл власть в контур государства. Он начал модернизацию, рывком бросившую державу вперёд. Он на порядок увеличил территорию страны, и это были первые мгновения «Большого Взрыва», от которого начала расширяться «Русская Вселенная».

Иван на два фронта боролся с двумя сопоставимыми по размерам с Московской державой «русскими альтернативами» – Литвой и Новгородом. У Литвы он отобрал ключевой массив русских земель, Новгород полностью присоединил, отвергнув олигархическую модель правления как непригодную для масштабов задуманной государственности. У будущей России больше не было «исторического плюрализма». Путь теперь оставался только один – «московский». Италия, Византия, Орда – Иван III взял жизнеспособные элементы государственности от всех современных ему социальных систем. От одних – технологии, от других – идеологию, от третьих – устройство власти и государства. Но эти заимствования были инструментом, а не образцом и уж тем более не самоцелью.

Сейчас модно распространять якобы «цитату»» Черчилля о Сталине: «Принял страну с сохой, оставил с атомной бомбой». Красиво. Но насчёт сохи – это не совсем правда. В Российской Империи были авиастроение, современная индустрия, рекордные темпы развития. Иван III же на самом деле принял зависимое, бедное, малонаселённое лесное княжество (границы нынешней Московской области больше выдаются на юг и на запад, чем тогдашние государственные). А оставил крупнейшую в Европе независимую, единую, модернизированную державу/империю. Он создал её почти из ничего всего за треть века – много для человеческой жизни, но очень мало для истории.

Ивана III нужно ценить и уважать, но нельзя идеализировать (как и любого государя). Он был сыном своего времени – жёстким, а временами совершенно безжалостным. Он фактически ввёл военно-централизованную систему государственного управления, которая является становым хребтом нашей страны и сегодня.

Иван III был стратегом. Гроссмейстером большой игры. Учитывая число соперников – виртуозом военно-политической интриги. Он видел на десять ходов вперед – когда буквально, когда интуитивно – и во внутренней политике, и во внешней. Он наметил директрисы, по которым Россия двигалась на протяжении веков.

Но главное – он собрал Россию, а не просто земли. По большому счёту – и мы обязательно должны это понимать и помнить – мы и сейчас живём в Большой Исторической России, созданной Иваном Васильевичем. В долгом государстве. Живём в ней не в силу одной лишь памяти, а потому что многое из созданного им тогда существует и работает и сейчас.

Решительная модернизация и обновление формы долгого государства Ивана III было произведено Петром I Великим только через 200 лет. За эти два столетия молодое российское государство расширилось, преодолело несколько кризисов и окрепло.

II.1.2. Развитие и кризисы долгого государства Ивана III

II.1.2.1. Иван Грозный: границы отношений власти и государства. Истоки Смуты

Внук Ивана III, тоже Иван Васильевич, только Четвёртый, он же Грозный, стал объектом внимания и для историографии, и для общественного интереса, и для культуры в гораздо большей степени, чем его дед. Прежде всего из-за того, что Грозный превращён утопической пропагандой врагов в идола русофобии — как внутренней, так и внешней. Вторым таким идолом сделали фигуру Иосифа Сталина-Джугашвили.

Для западного сознания он вообще Ivan The Terrible (Иван Ужасный), чему немало способствовали тенденциозные, карикатурные описания царствования Ивана Грозного его западными современниками. Хотя если его сравнивать с правителями ряда западных стран того же времени, то царь российский по своему нраву и деяниям не то что не превосходил их в «ужасе», но многократно им уступал.

Иван Грозный первым из великих князей всея Руси венчался на царство и стал именоваться «царь и великий князь всея Руси» или кратко «царь российский». Это поднимало престиж самодержавия внутри самой страны и в явной и недвусмысленной форме укрепляло власть государя над всей княжеско-боярской аристократией. С другой стороны, это выводило российское самодержавие на один уровень и с императорами-современниками, и с историческими императорами Византии, и царями ордынскими. Православный компонент имел огромное значение, поскольку Россия была единственной православной страной, сохранившей свой суверенитет и полную политическую независимость.

Титул «царь и великий князь всея Руси» уже в 1555 году признала Англия, затем Испания, потом Дания. Противником признания титула была Польша, которая опиралась также на позицию папского престола в Ватикане. Этот спор с поляками будет долгим и пройдёт через Смутное время и свержение польских ставленников с нашего трона.

Иван Грозный продолжил дело своего деда Ивана III (Великого) и достиг на этом пути строительства и укрепления долгого Российского государства больших и значимых успехов. Территория страны увеличилась при нем ещё почти в два раза и к концу его правления стала соразмерной территории всей остальной Европы, на которой располагалось множество западных государств. Формирование самого большого в мире государства начал Иван III, а при Иване Грозном это стало реальностью.

В Состав России вошли Казанское и Астраханское ханства. Чуть позже Сибирское. На юге начато освоение Дикого Поля (будущей Новороссии): строится Большая засечная черта. Осуществляются походы на Азов и даже на Евпаторию. Крымский хан доходит до Москвы в 1571 году, однако уже через год в битве при Молодях (1572) русские войска при едва ли не подавляющем численном перевесе противника (80 тысяч против 20) наносят армии крымского хана и турецким янычарам сокрушительное поражение. Более того, противник полностью уничтожен физически. А ведь перед этим турецкий султан назначил будущих начальников чуть ли не над каждой русской деревней. Эта битва входит в исторический ряд великих побед русского оружия. Победа при Молодях сделала невозможным турецко-крымское иго взамен ордынского. Южный сосед, который очень чувствительно досаждал Русскому государству, после этого поражения даже оставил свои притязания на Астрахань и Казань.

На западном направлении приобретения территорий были невелики. Три ливонские войны, Литовская война, война со Швецией. Много сил Иван Грозный отдал достижению цели, поставленной ещё его великим дедом, – открыть выход к Балтийскому морю и, главное, организовать самостоятельную торговлю без посредников со странами Запада. Что прямо противоречило интересам Швеции и Ганзейского союза. Многие историки считают, что формирование образа «царя-чудовища» и «России-кошмара» на Западе было результатом целенаправленной информационной кампании, произведённой первоначально по заказу и на средства именно этих интересантов. Иван Грозный формирует на Балтике наёмный флот, пытается строить порты и крепости, однако проблему торговли с Европой придётся решать уже Петру I, поскольку сил закрепиться на Балтийском побережье Ивану Грозному не хватило.

Кроме территориальных приобретений Иван Грозный активно занимался укреплением и развитием самого Российского государства. В 1549 году состоялся первый Земский собор, на котором обсуждался представленный царём план преобразований.

Новый Судебник 1550 года был существенно расширен и систематизирован с учётом судебной практики. Впервые в обновленном Иваном IV Судебнике было установлено наказание за взяточничество (мздоимство). Юрьев день для крестьянства был сохранён.

Учреждается система приказов, в основе которой лежал или отраслевой, или территориальный подход.

Проводится налоговая реформа, которая вводит общую единицу налогообложения – меру земельной площади («соху»). Норма налогообложения также была закреплена в обновлённом Судебнике.

Осуществляется реформа местного самоуправления, ликвидировавшая институты наместников и волостей. Главами местного самоуправления теперь становятся городовые приказчики, старосты и целовальники, которые избираются из числа служилых людей и черносошного крестьянства.

Все эти реформы в целом укрепляли Российское государство, но важнейшими из них были военные реформы и реформы порядка служения. Сильно ограничивался институт местничества. В военное время он был практически ликвидирован. Устанавливались строгая подчинённость и принцип единоначалия в войске. Все воеводы подчинялись воеводе Большого полка. В мирное время ограничивался круг лиц, которые могли «тягаться о местах». Ещё более значимым представляется принятие «Уложения о службе», которое утверждало обязанность всех помещиков выходить на военную государеву службу «конно, людно и оружно». «Уложение» четко нормировало порядок выхода на службу в соответствии с величиной земельных наделов в поместьях. Более того, если служилый человек превышал требуемые нормативы, он получал денежную компенсацию, а за невыполнение норматива должен быть наказан – от битья кнутом до конфискации поместья. Служба для помещиков была закреплена как главная их обязанность, а все права предоставлялись только при выполнении этой обязанности.

Интересно, что в русской историографии это рассматривалось как «закрепощение сословий» с явной негативной коннотацией, начали, мол, с помещиков, а закончили крестьянством и посадскими людьми уже в XVII веке. С нашей точки зрения, проблема совсем в другом. После Петра I у дворянства становится всё меньше и меньше обязанностей службы и всё больше и больше прав, тогда как у крестьян и посадских происходит ровно обратное – обязанности растут, а объём прав сокращается. Социальный организм страны достаточно стабилен до тех пор, пока права и обязанности разных сословий сбалансированы. До тех пор, пока права дворянства уравновешивались службой, эти права признавались справедливыми народом в целом. «Уложение о службе» – качественный пример баланса прав и обязанностей для служилого сословия.

Вопросы власти, самодержавия, служения и государства как такового – центральные вопросы правления Ивана Грозного. Замечательный документ истории и русской политической культуры – переписка Грозного с князем Курбским – ставит проблему власти на русской земле как в теоретическом, так и в практическом измерении. Курбский считает, что власть и её бремя государь должен разделять с «лучшими» представителями княжеско-боярской аристократии. Грозный настаивает на единстве и неделимости самодержавной власти и ответственности самодержца перед Богом и перед самим собой за свою службу. Поскольку именно государь есть совесть государства, терпит за всех православных, а не аристократы с их сугубо личным интересом и тем более не «умники» вроде самого Курбского. Не интеллигенция. Интеллигенция может выражать интересы культуры и образования. Если сможет. Но государственный ум принадлежит не ей. Курбский решительно добивается права аристократов и даже всего служилого сословия свободно менять себе государя, а царь рассматривает это «право» как предательство (помощь врагу) и измену (предательство с переходом на сторону врага).

Иван IV даёт действительный ответ на вопрос о русском типе государства. Интересно, что Курбский ориентируется в рассуждениях на польскую сословную монархию (реально – олигархию), а Грозный утверждает право России самой определять тип, форму и принципиальное устройство власти и государства на своей земле. Польский «соблазн» овладеет вслед за Курбским значительной частью русского боярства и совсем скоро станет одной из причин крупнейшего кризиса первого Русского государства, который мы знаем под названием «Смутное время», Смута. Впоследствии «польская болезнь» поразит и декабристов.

Иван Грозный активно ставит опыты с властью и государством. Это неизбежно для творческого процесса, когда создаётся новое. То, что историография привычно называет опричниной, было попыткой вынесения власти за рамки государства. Но одновременно и поиском системных, независимых от земель, общегосударственных институтов. Опричники и государь стояли над государством и законом, реализуя чистую власть и рассматривая государство как свой объект и инструмент. Но и создавая новое государство. Позднее, в XX веке, тот же принцип реализуют большевики в России, поставив партию вне государства и над ним (тоже строя новое, народное государство). А вслед за большевиками – и западная управляемая демократия, тотальный кризис которой мы наблюдаем сегодня, которая попыталась построить управляемый социальный хаос при сведении государства к минимальной роли технического инструмента. То есть Иван IV был радикальным новатором, далеко опередившим своё время. В отличие от Петра I, вынужденного обеспечивать догоняющую модернизацию. Что не могло не обострить конфликт Ивана IV с церковью и персонально с патриархом.

Иван Грозный признал опыт опричнины неудачным. Довольно быстро выяснилось, что власть, стоящая над государством, не воспроизводится и вырождается, поскольку меняется её природа – насилие помощников, исполнителей критически вытесняет добровольное подчинение, и власть как особая сущность, как фундаментальное социальное отношение начинает разрушаться. Кроме того, появляется сомнение в единстве государства и государя, а именно государство является фактором социальной стабильности и «аргументом» в пользу власти государя на русской земле, жизнь на которой требует постоянного тяжёлого труда и воинского подвига.

Ещё один «эксперимент», который длился всего несколько месяцев, – это назначение на Московский престол касимовского (о Касимове смотри выше) крещёного царевича Симеона Бекбулатовича. Может ли персона власти в России быть номинальной и только формально находиться внутри государства, а подлинная власть при этом скрываться «в тени»? Отрицательный результат был получен довольно быстро. Царь в России может быть только настоящим. Симеона Бекбулатовича будут использовать ещё раз при боярском заговоре против Бориса Годунова, а использование самозванцев станет одним из механизмов Смуты.

Вклад опытов Ивана Грозного по испытанию способов личного действия русского государя вошёл в царскую этику и самоопределение наших монархов вслед за вкладом св. равноапостольного князя Владимира. Цари династии Романовых, которая сменила Рюриковичей после Смуты, оставались верны русскому царскому этосу. Они всегда были доступны и открыты, что в XIX веке позволило террористам (начиная с декабристов) без труда совершать публичные покушения на жизнь самодержцев и их убийства. Замечательно, что Николай II не просто дал себя арестовать, он последовательно сохранял моральную чистоту позиции русского монарха-самодержца, отвергнув роль политика и борца. Посмертно он получил за последнее многочисленные упрёки в слабости (и чуть ли не глупости), мол, вникать надо было в интриги. Но любители задним числом давать советы личностям исторического масштаба, тем более русскому государю, должны знать как минимум следующее: тем самым последний русский царь сохранил в культурной и моральной чистоте недосягаемый образец русской самодержавной власти в её единстве с государством, возвёл его «на небо» нашей культуры. Николай II совершил в человеческом измерении то же самое, что и Сократ, что и Джордано Бруно. Но также и абсолютный акт православной веры. Мало того, с ним осознанно разделила судьбу его семья. Тем самым утвердив на той же культурной высоте, что и метафизика царства, святость семейной любви и верности, значение семьи для русской цивилизации. Поэтому царственные страстотерпцы причислены РПЦ к лику святых.

Хотя Грозному так и не удалось полностью пресечь и укротить претензии на власть со стороны боярской аристократии, но даже при прерывании наследственной линии Рюриковичей именно Российское государство выстояло и возродилось, хотя Смута и подвела его к черте, казалось бы, необратимого разрушения. Решающее слово сказали русский народ и сформировавшая его церковь, уже получившие опыт государственной исторической жизни и деятельности имперского масштаба. Государство и государь были в полной мере восстановлены, а народ по-настоящему проявил свою многонациональность.

Российское царство, сложившееся во времена Ивана Грозного, было разнородно и с внешней точки зрения ничем не объединено, кроме власти сильного царя. Приняв на себя миссию Третьего Рима, Москва утвердилась как столица нового государства, включившего в себя Московию, Казанское, Астраханское и Сибирское ханства. Уже этот базовый для последующего исторического развития имперский состав России был очень пёстрым национально, конфессионально и, конечно же, социально. Именно народное единство этого нового, срединного между Востоком и Западом континента, государства (которое само народным ещё долго не станет) проверялось на прочность Смутным временем и иноземными вторжениями. Действительно, «чудо» состояло уже в том, что страна, казалось бы, представлявшая собой сшитое на живую нитку лоскутное одеяло, не распалась. Люди разных сословий и классов, вероисповеданий, языков, культур и национальностей не погрязли во вражде, а объединились, выстояли в борьбе и победили, явив противнику новую, никогда до этого не существовавшую культурно-историческую сущность – российский (русский – по его определяющей и программирующей воле) многонациональный и многоконфессиональный народ. В войсках Минина и Пожарского – в народном ополчении – против интервентов сражались все национальности и конфессии, населявшие территорию Московского царства. Праздник 4 ноября – День народного единства – исторически связан с победой народного ополчения и освобождением Москвы. Этот праздник можно было назвать Днём рождения русской политической нации. Или Днём совершеннолетия российского многонационального народа, спасшего и защитившего свою страну, государство и самодержавие. Совершив это, российский народ произошёл из русских, татар, башкир и многих других этносов и осознал себя.

И сегодня, в XXI веке, российский народ – это всё то же, ещё более развитое этническое и конфессиональное многообразие, использующее в качестве основного языка русский язык, в качестве руководства – историческую волю русской культуры и морали, воспитанное в культуре единого государства-империи и континентальной страны-ойкумены. Современная Россия исторически сразу учреждалась Иваном III Великим, а оформлялась Иваном IV Грозным как империя. То есть как форма совместного исторического сосуществования принципиально различных, разнородных социокультурных организованностей.

Никакая демократия, как разделение власти, такую степень разнородности, разноформатности просто не выдержит. Единство русского/российского народа испытывалось многократно. Все без исключения попытки завоевать Россию в качестве одного из важнейших инструментов такого завоевания испытывали средства раскола российского народа. Либо по национально-конфессиональным признакам, либо по социально-классовым, либо по тем и другим. И именно народное единство, позволяющее сознательно отбросить все навязанные или спровоцированные противоречия (этнически однородным группам это политическое сознание не требуется, и у них его нет, вместо него – органика, род и кровь), каждый раз становилось тем последним неприступным рубежом, который враги так и не могли преодолеть. Имперской форме как способу интеграции культурного разнообразия противостоит форма национального государства. Эта форма, наоборот, является унифицирующей, она фиксирует принцип жёсткой иерархии связей и структур управления – в отличие от имперской формы, принципиально гетерархической и построенной на взаимозависимостях, а не сдержках и противовесах. Именно национальные государства породили самые жестокие дискриминационные режимы, в том числе немецкий фашизм-нацизм.

Государство Ивана III преодолело кризис Смутного времени, учредив через избрание новую правящую династию. Борьба Ивана IV со всеми попытками феодальной знати преобразовать государство его деда в форму аристократической олигархии (демократии) имела для нашей истории определяющее значение, поскольку после Смуты русский народ в составе всех сословий обратился к уже классической для России собственной форме государства, созданной Иваном III. Это сделал Земский собор 1613 года, в котором принимали участие не только родовая аристократия и дворяне, но и делегаты от купечества, черносошных крестьян, ремесленного посада и казачества. Среди множества претендентов выбор пал на Михаила Романова. Важен сам факт призвания и признания нового царя, который сам по себе восстанавливал власть, государство и персону государя как необходимое условие существования российского народа.

II.1.2.2. Алексей Михайлович Тишайший: борьба государства и церкви за власть. Москва – Третий Рим. Раскол

Царствование Алексея Михайловича Тишайшего (1645–1676) – одновременно и вершина развития долгого государства Ивана III, и время поисков новых форм государственности. С одной стороны, в Соборном уложении 1649 года оформляется и правовым образом закрепляется чёткая социальная сословная структура общества. С другой стороны, ростки вестернизации, которую мы привыкли связывать с правлением Петра Великого, уже присутствуют при Алексее Михайловиче. Это и полки иноземного строя (рейтарский и гусарский), и первый русский военный корабль «Орёл», и европейские газеты, которые начали регулярно поступать в Москву, и церковная реформа, которая обернётся для церкви неразрешимой проблемой, а для народа исторической трагедией раскола. Раскол стал одной из предпосылок крестьянской революции, одной из форм отчуждения народа и от РПЦ, и от государства. Однако раскол способствовал окончательному освобождению государства от теократических претензий церкви.

Соборное уложение, разработанное двухпалатным Земским собором за несколько месяцев, было подписано всеми без исключения членами собора. Плач нашей интеллигенции на протяжении веков об отсутствии в нашей истории конституции не оправдан. Соборное уложение Алексея Михайловича можно было бы – метафорически[16] – считать таковой, хотя уложение не регулировало «права и обязанности царя», а именно этого (часто только этого) желали «умники» разного рода. Главный смысл этого правового акта состоял в оформлении социальной структуры российского общества и в достаточно чётком определении прав и обязанностей всех его сословий: дворянства, духовенства, посадских (горожан) и крестьян. Царь же держал себя сам в ответе перед Богом, русской моралью и традицией. Он и был совестью государства, его милосердием и мудростью, а когда нужно – его волей и суровостью.

Русское самодержавие было решением античной дилеммы тирании и закона, а не её воспроизводством, правильной взаимосвязью и пропорцией этих начал власти (авторитетов). То, чего не мог обеспечить и разрешить закон (а он не может многое – это ясно понимали древние), делал царь. Кризис. Уникальная ситуация. Поле боя. Во всех этих случаях роль закона минимальна, а иногда и контрпродуктивна. Ничто не мешало полученный опыт решений ad hoc использовать после для развития правовой системы. Так и поступали.

Смутное время и польская интервенция, последующие столкновения и войны на западном направлении (и не только на нём) требовали развития и укрепления именно самодержавной власти и практики единоначалия. Оборонительная война становится осознанным нами основным внешним фактором, формирующим нашу государственность. Соборное уложение закрепляет жёсткие наказания (вплоть до смертной казни) за умаление власти государя и нанесение ей вреда (за лихое дело). С 1654 года изменяется и царская титулатура: «Божьей милостью Великий Государь, царь и Великий князь всея Великие и Малые и Белые Руси самодержец». Уроки Смуты усвоены, поскольку после смерти Алексея Михайловича царевне Софье не удастся захватить власть и реализовать мятеж. Государем станет Пётр I.

Программа освоения континентальной территории и создания страны-ойкумены, запущенная Иваном III, реализуется и во второй половине XVII века. В январе 1654 года состоялась общевойсковая рада в городе Переяславле, на которой были одобрены условия вхождения Малороссии в состав России, а гетман Богдан Хмельницкий и его войсковая старшина, а также представители 166 городов обязались присягой быть «вечными подданными Его царскому величеству всероссийскому и наследникам его». Русско-польские войны, увенчавшиеся Андрусовским перемирием, а затем в 1686 году «Вечным миром» с Польшей, закрепили в составе России всю левобережную Малороссию вместе с Киевом, а также Смоленские, Черниговские, Стародубские и Северские земли. Люди, живущие на этих землях, чьи предки добровольно попросились в государство российское и добровольно признали власть российского государства, и сейчас имеют право быть частью большого русского многонационального народа.

На восточном направлении разворачивалось освоение Сибири и Дальнего Востока. Именно в это время состоялись знаменитые походы Семёна Дежнева и Ерофея Хабарова. Начался процесс установления границ России и Китая. Всего за 100 лет от походов Ермака (1584) до войны с Китаем (1689) Российское государство Ивана III, закрепившись на территориях планетарного масштаба, в Сибири и на Дальнем Востоке, сформировалось как великая срединная империя. Освоение этих территорий не было полностью мирным, но русские люди принесли на эти земли принципы мирной общинной жизни, веротерпимости и равного отношения друг к другу независимо от этнического происхождения. И уж точно ни один народ не был истреблён или превращён в рабов. Русские принесли на эти пространства Русский мир.

Базовая идеологическая концепция того времени «Москва – Третий Рим» обеспечивала ясность миссии Российского государства, однако порождала многочисленные вопросы. Является ли русское православие подлинным или всё-таки греческая версия не только имеет право на существование, но и ближе к византийскому образцу? Считать ли русское православие изолированной от внешнего мира структурой или же открытой для других православных народов и их традиций? Если Москва претендует быть центром всего православного мира (есть в этом что-то от «мировой революции» марксистов-интернационалистов и «социалистического лагеря» послевоенного СССР), то значит ли это, что следует принять греческий обряд и греческие редакции священных текстов? Чтобы не было препятствий для расширения Русского мира и Российского государства как в территориальном смысле, так и в смысле влияния. Как должны развиваться отношения церкви и государства в рамках «Третьего Рима»?

Эти вопросы стали предметом обсуждения кружка «ревнителей древнего благочестия», в котором вокруг Алексея Михайловича и его духовника Стефана Вонифатьева собрались и те, кто станет авторами и руководителями церковной реформы, и те, кто окажет ей отчаянное сопротивление, уйдёт в раскол и станет старообрядцем. Окольничий Фёдор Ртищев, архимандрит (позднее патриарх) Никон, протопопы Неронов, Аввакум, Даниил, Логгин. Тут на почве богословской дискуссии выросла политическая проблема.

Царь был основным «двигателем» церковной реформы, и уже 1649 году на Церковном соборе предложения кружка были рассмотрены. Но отвергнуты. Не помогла и поддержка государя. Дискуссии в кружке становились все более жёсткими и привели сначала к расколу самого кружка. Протопопы Даниил и Аввакум выступали ревнителями «древнерусской старины» и опирались на решения Стоглавого собора 1551 года, призывали проводить исправления обрядов и книг на его сугубо русской основе, а Никон, Ртищев и сам государь отстаивали приоритет греческой версии.

Политическая перспектива воссоединения с Малороссией (относившейся в тот момент в церковных делах к Киевской митрополии Константинопольского патриархата) дополнительно мотивировала грекофильское крыло к решительным действиям. В Москву приезжают приглашённые учёные богословы из Киево-Могилянской академии для работы над текстами и обрядами, а ставший к тому времени митрополитом Новгородским Никон явочным порядком начинает внедрять изменения в грекофильском стиле без одобрения Церковного собора РПЦ.

Летом 1652 года Никон становится патриархом, и реформа начинает двигаться полным ходом не только в направлении изменения обрядов и книг, но и в плане организации «симфонии властей» как бы по византийскому образцу. Никон всё более и более претендует на власть земную, а не только духовную. В исключительном центре его внимания находится сохранение за церковью её земель и имуществ, неделимая юрисдикция и власть церкви в их пределах, право и практика наставлять и поправлять государя. На этом фоне дискуссионный вопрос об обрядах и текстах богослужебных книг решается походя, как второстепенный. Никон с плеча рубит богословский гордиев узел церковной реформы, начавшейся с подготовки церковных текстов к печати. В 1653 году патриарх издал документ «Память» (и разослал его всем приходам и монастырям), который изменял богослужебный чин и церковные обряды: двоеперстие заменялось трёхперстием, земные поклоны – поясными, многогласие – единогласием. Собственное – богослужебное – дело церкви было принесено в жертву её теократическим амбициям, стремлению к светской власти.

Реформы Никона не были приняты большинством клира и русского народа, а также значительной частью дворянства и аристократии. Никон насаждал их силой (он уже всё решил), тем углубляя и усугубляя раскол. Через решения Церковных соборов самые жёсткие противники реформы были отлучены от церкви или сосланы на покаяние. Проблемы это не решило – значительная часть русского народа стала старообрядцами, которые в результате не признавали ни официальную РПЦ, ни Российское государство. Никон же использовал церковную реформу для укрепления патриаршей власти, распространяя её как можно дальше на светскую жизнь. Он считал себя соправителем Алексея Михайловича и дошёл до того, что даже самовольно титуловался государем.

Этого и Тишайший царь терпеть не стал. Конфликт между царём и патриархом завершился отречением последнего с последующим утверждением отречения на Церковном соборе 1660 года. Так закончилась последняя попытка русской патриархии претендовать на земную власть. Раскол сформировал политическое недоверие государства к церкви. Именно на неё легла основная ответственность за раскол. Но государство в расколе решительно и безоговорочно поддержало церковь. Тем самым установив над ней контроль. Пётр I решит эту проблему окончательно, уже административно подчинив управление церковными делами государству, предоставив патриаршеству следующие почти 200 лет оставаться неопределённой возможностью[17]. Оно будет окончательно возобновлено только советской властью, чтобы уже не иметь ничего общего с РПЦ (как и с любой конфессиональной организацией).

РПЦ утратила идеологическую роль в государственном строительстве. В дальнейшем РПЦ будет только «затыкать дыры» в тех вопросах, где государство окажется идеологически несостоятельным (например, в государственной утопии опоры самодержавия на помещиков).

Церковный собор 1666–1667 годов утвердил окончательно все реформы Никона и предал лидеров старообрядчества анафеме как еретиков. Хотя догматы ими не были затронуты. Речь шла не более чем об обряде. Скорее, сама церковь впала в ересь обрядоверия. Раскол церкви (а значит, и русского народа) стал необратимым. Пётр Великий, модернизируя государство, вынужден будет считаться с этим. Обсудим это ниже.

Проблемы, вызванные расколом, определяющим образом повлияют на нашу историю, станут частью механики революций 1917 года. Тем не менее одна из политических целей реформы будет достигнута уже в 1686 году, сразу после заключения «Вечного мира» с Польшей. Константинопольский патриарх Дионисий согласился на переход Киевской митрополии в подчинение к Московскому патриархату[18]. Другие же политические цели, мотивировавшие реформы Никона, так никогда и не были достигнуты.

Принятие современных Никону (а вовсе не древних, изначальных) греческих обрядов и текстов Русской православной церковью не привело к единству православных церквей и ощутимому укреплению их близости. А вот нам создало множество проблем, которые мы распутываем до сих пор. Только устойчивость и надёжность созданного Российского государства, а также фактический народный характер власти самого государя позволили нам в XVII веке избежать всеохватывающей религиозной гражданской войны.

Долгое государство Ивана III за более чем 200 лет своего существования достигло на континенте успехов ничуть не меньших, чем экспансия Испании или Англии за морями (и потому стратегически гораздо более значимых), но вместе с тем вышло к стратегическому пределу своих возможностей. Дальнейшее развитие упиралось в необходимость освоения морского пространства и геополитики, применения новых технологий, использующих естественные науки и инженерию, не только в военном деле, но и в экономике. А значит – требовалось развитие стратегии. В идеологии Ивана III государство не могло решить такую задачу. Потребовалось создать новую версию российской государственности – всемирно признанную империю Петра Великого.

Освоение научного и инженерного мышления должно было стать новой основой конкурентоспособности нашей цивилизации и ключевым ресурсом стратегической обороны. И стало. Эта задача будет успешно решена в своё время долгим государством Петра I. Продолжив петровскую модернизацию (уже в сочетании с модернизацией народа), третье постпетровское русское народное государство Ленина-Сталина выиграет самую страшную в мировой истории войну, а четвёртое государство – Владимира Путина – впервые в нашей истории получит стратегическое военное превосходство над Западом. Мы не только освоим естественнонаучный метод мышления, но и практически проведём грандиозный эксперимент в сфере социально-гуманитарной науки по управлению историческим процессом (советский проект, «Красный проект») и тем самым первыми в мире выйдем к границам научной формы организации человеческого знания об обществе.

Созданное Иваном III государство было конкурентоспособно, обеспечивало на исторически значимом отрезке времени свою основную задачу – выживания и развития русского народа и русской цивилизации, но вместе с тем породило и две проблемы, которые не сможет решить и следующая версия русского государства, созданная Петром I.

Раскол и крепостная государственная утопия (не право) запустили процесс отчуждения народа от государства и государственной элиты. Это отчуждение на протяжении 200 последующих лет с большим или меньшим успехом компенсировалось только народностью самого государя (но не государства) и невозможным для Европы уровнем доверия народа государю, народной идеологией самодержавия. Однако компенсация не может длиться бесконечно долго. «Царь добрый, а бояре плохие» – это настоящая культурная доминанта русского национального самосознания, а не просто поговорка. Но перестала действовать и она.

Отчуждение государства от народа станет основной причиной краха второго 200-летнего долгого российского государства – империи Петра Великого. Грандиозную попытку построить народное государство предприняли в XX веке большевики. И справились с нею, сойдя с дистанции лишь на последнем этапе, когда не смогли сами передать власть народному государству.

II.2. Долгое государство Петра I Великого

II.2.1. Возникновение программы государства Петра I Великого из кризиса теократической идеологии «Третьего Рима» и научной угрозы с Запада

Государство Ивана III было воздвигнуто уже на имперском, по сути русском единстве перед лицом любого врага, на идее контроля огромной территории, в пределе – континента (возможность чего показали монголы), на практике стратегической обороны большого пространства. Оно стояло при своём создании перед вызовом, осознанным ещё св. Владимиром: сделать русскую ойкумену домом русского народа и православной церкви. Масштаб задачи привёл к перенапряжению сил.

Стремительное пространственное расширение, начатое Иваном III, продолженное Иваном IV Грозным, народным царём, привело нас к рубежам непосредственного контакта с враждебной Европой и Османской империей.

Всякое ускоренное развитие чревато кризисом. Не все элементы социальной системы успевают за изменениями целого. Долгое государство Ивана III заплатило за темпы своего роста и внутренней интеграции пресечением первой династии, Смутой, умалением самой власти, внешним вмешательством.

Но существовало-то уже именно государство, а не одна лишь верховная власть великого князя. Именно благодаря созданному государству мы увидели феномен возрождения, воспроизводства русского мира.

Немалую роль в восстановлении русского престола сыграли церковь и лично патриарх Ермоген. Эта роль РПЦ традиционна. Ещё Сергий Радонежский благословлял русское воинство на победу над завоевателями, творя русский дух, русскую государственную идеологию. Роль церкви в долгом государстве Ивана III никак не второстепенная, власть патриарха шла рука об руку с властью монарха.

Церковь, как и государство, в своём развитии оказалась перед лицом вызова нового масштаба. За что было заплачено другим кризисом – расколом. Счастье наше в том, что кризис власти и кризис веры не совпали в одном периоде. Теократические амбиции РПЦ и неотъемлемая от них государственная идеология «Третьего Рима» остались в прошлом.

Сформировалась новая угроза русскому простору. Западноевропейские народы, превратившие научное знание и инженерное дело Нового времени в оружие, собирались покорить нас так же, как когда-то монголы, сделавшие человека на коне хозяином мира. Нам было приготовлено испытание военным превосходством.

Все русские государи внимательно следили за развитием техники, уровнем военного дела у наших противников. При Иване IV Россия была промышленно развитой, оснащённой современным вооружением державой.

Пётр Великий, первым из наших государей, осознал превращение науки Нового времени в движущую силу истории. Резко возрастали темпы изменений, а последствия отставания становились фатальными. Спохватись мы позже – время было бы необратимо упущено.

Освобождая в государственной идеологии место для приоритета научного знания, Пётр окончательно отодвинул РПЦ от определения целей государства, обеспечив тем самым протестантский элемент культуры, необходимый для капиталистического, то есть научного развития экономики. То, что на Западе было сделано немецкими и голландскими городами, восставшими против власти Римской католической церкви, в России было сделано государем и его государством. Решение было найдено принципиальное и уникальное.

Будучи истинным православным в личной вере, Пётр I с детства и юности впитал протестантские немецкие и голландские концепции через своё ближайшее окружение. В Англии государь увидел модель решения этого вопроса в протестантском духе в ещё более радикальном ключе – когда монарх сам возглавляет свою церковь.

В России Пётр реализует ещё более эффективную модель – делами церкви будет управлять специальный государственный орган — Синод. Государь, его формирующий, будет свободен от какой-либо роли в рамках церковной иерархии. Освобождение государства от любых претензий контроля со стороны церкви открыло дорогу к его глубокой модернизации, к воздействию на него структур научного знания: при жизни Петра в первую очередь естественнонаучного, но при завершении петровского государственного проекта в начале XX века – уже и социально-гуманитарного.

РПЦ же смогла сосредоточиться на главном своём деле.

А. В. Карташёв:[19]

«Русская земля, а с ней русская церковь не могут не быть носителями “великой совести”».

То есть само существование РПЦ характеризует русскую землю. С этой совестью пришлось считаться всем русским государствам, включая и советское.

А. В. Карташёв:

«Русская церковь начала свою нравственно воспитательную миссию среди народа с первобытной языческой религией, нисколько не проникнутой началами нравственными. В отличие от религий, сложившихся под воздействием более или менее развитой философской мысли, каковы древнеперсидская, буддизм, конфуцианство, и проникнутых в известной степени моралью любви, самоотречения или, по крайней мере, юридической честности, религии первобытные, к которым принадлежат даже древнейшие религии греков и римлян, стоят ниже наших понятий о нравственном вообще и могут быть названы прямо безнравственными. В них боги являются покровителями сильных и коварных и служителями их страстей. Поэтому как отношения людей к богам, так и людей между собой рисовались в них чисто корыстными, эгоистическими»

Насколько РПЦ преуспела в нравственном воздействии на народ?

А. В. Карташёв:

«Что же касается идеальных образцов монастырских добродетелей, то на них было обращено исключительное внимание русского народа, в них была усмотрена вся полнота христианской святости и едва ли не единственный прямой путь спасения. Помимо того, что христианство принесено к нам было в ярком аскетическом освещении, это произошло и потому, что недавним язычникам, всецело жившим интересами земли и своего тела, резче всего бросился в глаза как раз противоположный дух новой религии; в отрицании плоти они в осязательной и доступной для себя форме почуяли новый, противный прежнему, характер христианской нравственности и, не постигая других сторон евангельского подвига любви, в телесном аскетизме усмотрели всю сущность христианского спасения, чрез него поняли всё христианство».

Однако:

«Невыгодной стороной такого монастырского понимания христианской нравственности явилось то, что мирская христианская жизнь у русских осталась без своего полного нравственного идеала. Не было такого готового идеала и в русском светском обществе, который бы служил дополнением идеалу монастырскому, наподобие западноевропейского рыцарства, с его культом личной чести, уважения достоинства в другом человеке и поклонения женщине. Таким образом, мирской русский христианин очутился в довольно отчаянном положении».

Светскую мораль, которая могла быть только государственной моралью, решительно и стал вводить Пётр Великий. Это мораль служения, без которой более позднее понятие личной дворянской чести просто не имело бы содержания.

Пётр запустил программу освоения научного знания в России. У него были достойные предшественники.

А. В. Карташёв:

«Св. Владимир, когда вводил на Руси христианство, то вместе с переменой веры более всего заботился о превращении своего народа в просвещённую, культурную и блестящую нацию по подобию Византии.

…Ему было нужно, чтобы греки, породнившись с ним, преодолели отвращение к русским, как к варварам, перестали скупиться – уделить нам часть своих культурных благ, возымели усердие учить нас наукам и искусствам, открыли нам, так сказать, “профессиональную тайну” своей образованности».

Но вот с чем столкнулся князь Владимир, первый наш просветитель.

А. В. Карташёв:

«Как только произошло крещение киевлян, Владимир немедленно “послав, нача поимати у нарочитые чади дети и даяти нача на ученье книжное”, т. е. задался целью дать настоящее просвещение детям высшего сословия. Он надеялся, что младшее поколение аристократии, пройдя полный цикл наук, необходимых для образованного человека того времени, будет надёжным проводником просвещения и для всего русского народа. Но расчёты Владимира были довольно ошибочны. Культурность и любовь к просвещению не даются сразу, а нарастают и копятся в нациях веками и тысячелетиями. Добровольной охоты учиться у русских ещё не было. И родители, и дети одинаково смотрели на школу и науку, как на злые мытарства. Набирать в науку приходилось насильно. Матери плакали о своих сыновьях, как об умерших. Нужны были особенно благоприятные условия для того, чтобы столь недружелюбно встреченное вельможной русской аристократией дело школьного просвещения не погибло. К сожалению, усвоенная от греков постановка школьного обучения не рассчитана была на принудительность, необходимую для варваров, и была плодотворной только в культурной стране, где образование рассматривалось, как положительное благо. Именно, в Византии не было подобных нашим государственных школ с определёнными программами. Учительство было свободной профессией. Свободные частные учителя учили у себя по домам (или даже в особых школьных помещениях) свободно приходивших к ним лиц столько времени и стольким наукам, сколько те хотели. Государственной школы с официальными правами, с однообразной обязательной программой не существовало. Между тем, у нас на Руси только такая организация школ и могла бы обеспечить сохранность известного уровня просвещения. A без этого частные греческие учителя, вызванные при Владимире для обучения детей русской аристократии, столкнувшись с враждебным отношением учащихся и родителей к науке, не имели средств и охоты выдержать в своём преподавании нормальную программу общего образования. Не получая нравственного поощрения за свой благородный труд, они естественным образом опустили руки, не преодолели инерции русской некультурности и, сообщив надлежащее образование лишь немногим единичным талантливым лицам, низошли в своей деятельности до обучения простой грамотности. К грамотности, в конце концов, и свелось всё наше русское просвещение за целый ряд веков.

…Грозный, заведя типографию в 1560 г., учредил при ней и школу по латинскому образцу. Но старые переписчики книг “разнесли” новых конкурентов, и типографам и учителям, Ивану Фёдоровову и Петру Мстиславцеву, пришлось бежать в Литву. Вновь подняли вопрос о школе греки при учреждении патриаршества. Писали об этом в Москву Александрийские патриархи.

Продолжали поднимать этот вопрос и с Запада. Сигизмунд III предлагал царю Борису устроить латинские училища в Москве и других городах для польских людей, проживающих на Руси.

Борис и сам думал устроить в Москве для русских, кроме низших и средних школ, даже университет. Борис предлагал боярам пригласить профессоров из Германии, Франции, Испании и Англии. Но бояре в Думе отклонили этот проект. Особенно духовенство.

…Самозванец опять подымал вопрос об университете. После Смуты отрицательная реакция на все западное закрыла вопрос о школе в этой форме. Но оживила его в форме создания школы греческого, православного образца».

Так что рамки просветительских потребностей были уже сформированы ранее и предшествовали петровскому государству. Но просвещение ещё не рассматривалось как вопрос жизни и смерти. И у него были влиятельные противники. Пётр определил позицию этого просвещения на государственном уровне как ключевого условия дальнейшего существования державы. И существенным образом ввёл в его содержание естественные науки и инженерное дело, медицину, о которых ранее речи не было. Русское Просвещение состоялось никак не позже Просвещения европейского.

Но вело оно не к революции, а, напротив, к развитию государства.

Трагедия раскола пресекла полноценную и полнокровную связь русского народа с церковью, которая когда-то создала наш народ. Освободившись от церковного контроля, Пётр смог построить светское государство с современным государственным аппаратом, отвечающим за целостность и развитие континентальной империи. Но развитие долгого государства Петра Великого не создало особых собственных связей государства с народом. Народ, вместе с его идеологией «народного царя», оказался предоставлен сам себе, что и привело в результате к краху в 1917 году. Однако именно долгое государство Петра поставило проблему народности государства как цивилизационную.

II.2.2. История государства Петра глазами его идеолога. Идеология государства Петра в понимании и изложении Пушкина

Петру пришлось начинать с центрального, главного вопроса установления личной власти государя, в том числе в отношении её с войском, стоя перед проблемой властной преемственности, в острой политической борьбе. Решив этот вопрос, Пётр стал свободен. Он получил право менять устоявшиеся традиционные порядки.

И уже из этой свободной государственной позиции совершенно осознанно и целенаправленно модернизировал Россию, создал русские армию, флот и госаппарат в их современном понимании, завершил формирование и явление миру имперского проекта России, в том числе забрав у церкви не только идеологические функции, но, наконец-то, земли и судебную власть. Раскол, после введения Петром государственного управления церковными делами по протестантскому образцу, стал окончательным и необратимым. Старообрядцы окончательно уверились, что и церковь, руководимая таким государством, отошла дьяволу. Империя Петра далее развивалась как светское государство, противопоставленное народу.

Чьими глазами, слухом и разумом надёжнее и понятнее постичь идеологию Петра Великого? Советская историография ряд фактов и событий исключала из поля внимания вовсе. Те, что оставались, должны были пониматься исключительно в плане подтверждения научной теории о происхождении общественных явлений, выводящей последние – как и ход исторического процесса – из экономической основы. Такая избирательность – норма для научного, объективистского метода построения знаний. Между тем собственно историческое знание имеет своим содержанием отнюдь не объективные законы, а выявление и понимание целей и оснований поступков людей, их мотивацию, а в той мере, в которой история есть знание не только о человеке, но и о социуме, – основания, представления и цели людей власти.

Человек не слишком изменился за весь исторический период своего существования, что собственно и составляет основную гипотезу истории (так же, как самотождественность высказывания – основную гипотезу логики, а единство и однородность пространства-времени – основную гипотезу физики). Поэтому историческое знание всё рельефнее рисует нам эмпирического человека.

Марксизм фактически был выражением доминирующего буржуазного сознания эпохи: человеком движут исключительно экономические мотивы. Это кредо капиталиста. И только его. Сегодня та же марксистская догма ходит в личине либерального идола «потребностей», решительно умалчивая о том, что удовлетворение потребностей вовсе не закрывает, а как раз открывает вопрос о человеческой мотивации. Искусственное раздувание потребностей ради экономического «роста» призвано как раз лишить человека его сущности, его мотивации, которую Новый Завет решительно определяет: не хлебом единым жив человек.

Либеральная доктрина вообще запретила всякую историю, традицию и прошлое – живите днём сегодняшним. Это та же научная догма, только в другой проекции: если я знаю состояние системы и её закон, то всё её будущее предопределено. Вместо возвращения к исторической широте взгляда на самих себя нам предложили вовсе позабыть о том, кто мы такие, откуда и куда идём. Введён в оборот идол «идентичности» – как будто, глядя в свой паспорт, можно этим и удовольствоваться для постановки целей и выбора ориентиров. Разумеется, эта «идентичность» (а историческое и антиисторическое самоопределение как доминанта социума) оказалась тут же сугубо дефициентной, распадающейся, исчезающей – и как же нам, бедным и несчастным, удержать-то её при себе? Помоги нам, «русская идея», ещё одна фикция нищенствующего сознания, лишённого исторических корней, пытающегося добыть абстрактную личность индивида из абсолютного нуля.

Развёрнутого исторического анализа царских времён просто нет. Литература того времени подвержена либо правительственному политическому идеализму, либо его антитезе – поверхностным внешним негативным оценкам интеллигентов, читающих европейских авторов. Так что всё придётся выяснять и открывать заново. Без действительного исторического основания идеологическая работа невозможна. Но вот на базе исторического знания уже идеолог, а не историк анализирует те действительные основания человеческого действия, те цели и мотивации, которые оказываются эффективны, позволяют решать проблемы и противоречия эпохи и двигаться дальше. Именно идеологу виден мир ошибок и заблуждений, обрёкших их носителей на гибель и падение в могилу прошлого. Извлечение из истории её уроков – работа идеолога.

Первым идеологом Петровского долгого государства – после самого Петра I Великого – был и остался Александр Сергеевич Пушкин. Живший столетием позже основателя, Пушкин остро осознавал, что окружающий его русский имперский мир – петрово творение, потенциал которого отнюдь не исчерпан и ещё развернётся в будущем, а продолжение петровского дела было и остаётся русской судьбой, со всем её счастьем и трагедией. Пушкин не миновал духа бунтарства – как в отношении государства, так и веры. Однако рефлексия позволила Пушкину преодолеть фундаментальный запрет на участие в государственных делах, установленный для поэтов Платоном и обстоятельно обоснованный в «Государстве» (текст которого и начинается с этого запрета). Кроме Пушкина тот же путь рефлексии прошёл и другой столп нашей культуры – Фёдор Михайлович Достоевский, причём в ещё более жёсткой и резкой, конфликтной форме.

Платон оставил один вариант для возвращения поэта в государство: если он станет идеологом. Когда такое случается, то злые языки говорят: продался, согласился служить. Всё прямо наоборот. Это общество говорит языком, который создаёт идеолог. Так и было в случае Пушкина, тем и сильны его мысли и чувства, ставшие основой русского духа. Идеологи – если таковые случаются – нужны царям, и цари это понимают. Понимал это и Николай I, сотрудничая с Александром Сергеевичем в деле обоснования русской идеологии. А Достоевский-идеолог уже предупреждал нас о приближающемся конце петровского проекта, указывая на его действительные проблемы и кризис.

Запрет Платона исходит из осознания одного из самых глубоких противоречий в основаниях европейской цивилизации, присущего ей с самого начала изъяна, своего рода первородного греха. Потеря единства знания, морали и эстетики – вот та древняя проблема, предшествующая самой греческой философии как таковой. Может, его и не было никогда, этого единства – золотого века? И все наши цивилизационные поиски лежат в установлении максимальной степени указанного единства. Платон попытался в проекте государства связать знание и мораль, пожертвовав эстетикой. Его государство отвратительно.

Христос принёс решение – истина есть единство знаемого, должного и прекрасного. Однако научное знание Нового времени решительно отвергло и нравственность, и красоту, вознамерившись властвовать самостоятельно. Хотя именно открытию Бога наука Нового времени обязана самим своим появлением – греков страшила сама идея бесконечности, богословие же превратило бесконечность в предмет познания. Сегодня мы вступаем в постнаучную эру, когда результаты самовластия науки вызывают всё больше заслуженной критики, хотя её идол ещё не свергнут и мешает её собственному развитию.

Но то, что ещё не под силу человечеству или народу, может оказаться миссией и призванием отдельных личностей. Пушкин – как раз такая русская личность, создающая нашу цивилизацию, что и даёт ему право быть русским идеологом.

«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет»[20].

Сорок пять лет спустя мысль Гоголя продолжает и развивает Достоевский:

«“Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа”, – сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое. Да, в появлении его заключается для всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое. Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению тёмной дороги нашей новым направляющим светом. В этом-то смысле Пушкин есть пророчество и указание»[21].

А ведь срок, обозначенный Николаем Васильевичем, ещё не истёк, пятнадцать лет впереди. Мы ещё вполне можем успеть.

Итак, слово Пушкину. Но прежде – Чаадаеву, который совершенно определённо связывает статус Пушкина как столпа русской культуры именно с вхождением его на поприще идеологии.

Чаадаев – Пушкину:

«18 сентября (1831 г.)

Я узнал, что вы получили назначение, или как это назвать, что вам поручено написать историю Петра Великого. В добрый час! Поздравляю вас от всей души. Перед тем как высказываться дальше, я подожду, пока вы сами заговорите со мной об этом. Прощайте же.

Я только что прочёл ваши два стихотворения. Друг мой, никогда ещё вы не доставляли мне столько удовольствия. Вот вы, наконец, и национальный поэт; вы, наконец, угадали своё призвание. Не могу достаточно выразить своё удовлетворение. Мы побеседуем об этом в другой раз, обстоятельно. Не знаю, хорошо ли вы понимаете меня. Стихотворение к врагам России особенно замечательно; это я говорю вам. В нём больше мыслей, чем было высказано и осуществлено в течение целого века в этой стране. Да, друг мой, пишите историю Петра Великого».

Вряд ли Пушкин буквально «получал назначение». Пушкин определил свой собственный интерес к русской истории и современности. Он получил предназначение – от судьбы, и согласие – от императора. Прочтём и мы эти два стихотворения, а также собственный Пушкина комментарий к своей позиции.

Помним, что:

• в 1830 году во Франции произошла очередная революция;

• в 1831 году в России было польское восстание.

«Ныне, когда справедливое негодование и старая народная вражда, долго растравляемая завистью, соединила всех нас против польских мятежников, озлобленная Европа нападает покамест на Россию не оружием, но ежедневной бешеной клеветою… Пускай позволят нам, русским писателям, отражать бесстыдные и невежественные нападки иностранных газет»[22].

Клеветникам России

О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях, иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали

Сии кровавые скрижали;

Вам непонятна, вам чужда

Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага;

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага —

И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?

Вы грозны на словах – попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постеле,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясённого Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?

Так высылайте ж к нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

2.08.1831 написано

16.08.1831 опубликовано

Лучшего предсказания судьбы немецкой нации, посягнувшей на Россию, наверное, не было сделано. А «польский вопрос» сегодня закономерно сменился «украинским», за которым стоит всё то же напряжение развития славянских этносов до русской цивилизации.

«…Если заварится общая, европейская война, то, право, буду сожалеть о своей женитьбе, разве жену возьму в торока»[23].

Бородинская годовщина

Великий день Бородина

Мы братской тризной поминая,

Твердили: «Шли же племена,

Бедой России угрожая;

Не вся ль Европа тут была?

А чья звезда её вела!..

Но стали ж мы пятою твёрдой

И грудью приняли напор

Племён, послушных воле гордой,

И равен был неравный спор.

И что ж? свой бедственный побег,

Кичась, они забыли ныне;

Забыли русской штык и снег,

Погребший славу их в пустыне.

Знакомый пир их манит вновь —

Хмельна для них славянов кровь;

Но тяжко будет им похмелье;

Но долог будет сон гостей

На тесном, хладном новоселье,

Под злаком северных полей!

Ступайте ж к нам: вас Русь зовёт!

Но знайте, прошеные гости!

Уж Польша вас не поведёт:

Через её шагнёте кости!..»

Сбылось – и в день Бородина

Вновь наши вторглись знамена

В проломы падшей вновь Варшавы;

И Польша, как бегущий полк,

Во прах бросает стяг кровавый —

И бунт раздавленный умолк.

В боренье падший невредим;

Врагов мы в прахе не топтали,

Мы не напомним ныне им

Того, что старые скрижали

Хранят в преданиях немых;

Мы не сожжём Варшавы их;

Они народной Немезиды

Не узрят гневного лица

И не услышат песнь обиды

От лиры русского певца.

Но вы, мутители палат,

Легкоязычные витии,

Вы, черни бедственный набат,

Клеветники, враги России!

Что взяли вы?.. Ещё ли росс

Больной, расслабленный колосс?

Ещё ли северная слава

Пустая притча, лживый сон?

Скажите: скоро ль нам Варшава

Предпишет гордый свой закон?

Куда отдвинем строй твердынь?

За Буг, до Ворсклы, до Лимана?

За кем останется Волынь?

За кем наследие Богдана?

Признав мятежные права,

От нас отторгнется ль Литва?

Наш Киев дряхлый, златоглавый,

Сей пращур русских городов,

Сроднит ли с буйною Варшавой

Святыню всех своих гробов?

Ваш бурный шум и хриплый крик

Смутили ль русского владыку?

Скажите, кто главой поник?

Кому венец: мечу иль крику?

Сильна ли Русь? Война, и мор,

И бунт, и внешних бурь напор

Её, беснуясь, потрясали —

Смотрите ж: всё стоит она!

А вкруг её волненья пали —

И Польши участь решена…

Победа! сердцу сладкий час!

Россия! встань и возвышайся!

Греми, восторгов общий глас!..

Но тише, тише раздавайся

Вокруг одра, где он лежит,

Могучий мститель злых обид,

Кто покорил вершины Тавра,

Пред кем смирилась Эривань,

Кому суворовского лавра

Венок сплела тройная брань.

Восстав из гроба своего,

Суворов видит плен Варшавы;

Вострепетала тень его

От блеска им начатой славы!

Благословляет он, герой,

Твоё страданье, твой покой,

Твоих сподвижников отвагу,

И весть триумфа твоего,

И с ней летящего за Прагу

Младого внука своего.

26.08.1831, день взятия Варшавы и 19-я годовщина Бородинского сражения.

Всё точно. И Польша, и Литва, и Украина – вся имперская окраина – останутся в пределах государства, учреждённого Петром I Великим. И отпустим мы их под действием отнюдь не внешнего давления, а только собственных, внутренних изменений, причём сделаем это дважды.

Пушкин – П.Я. Чаадаеву

«19 октября 1836 года.

Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали[24]. Я с удовольствием перечёл её, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нём сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что Схизма отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые её потрясали, но у нас было особое предназначение. Это Россия, это её необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена.

Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли Евангелие и предания, но не дух ребяческий мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве.

Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и всё. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы – разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие её могущества, её движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – так неужели всё это не история, а лишь бледный полузабытый сон?

А Пётр Великий, который один есть всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привёл нас в Париж? И (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблён, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог её дал.

Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши исторические воззрения вам не повредили. Наконец, мне досадно, что я не был подле вас, когда вы передавали вашу рукопись журналистам. Я нигде не бываю и не могу вам сказать, производит ли ваша статья впечатление. Надеюсь, что её не будут раздувать. Читали ли вы 3–1 No “Современника”? Статья “Вольтер” и Джон Теннер – мои, Козловский стал бы моим провидением, если бы захотел раз навсегда сделаться литератором. Прощайте, мой друг. Если увидите Орлова и Раевского, передайте им поклон. Что говорят они о вашем письме, они, столь посредственные христиане?»

Черновик письма едва ли не важнее чистовика:

А. С. Пушкин [черновик]

«19 октября 1836 г. Петербург.

Пётр Великий [уничтожил] укротил дворянство [указом], опубликовав Табель о рангах, духовенство – [положив свою шпагу] отменив патриаршество [(NB Наполеон говорил Александру: вы сами у себя поп, это совсем не так глупо)], но одно дело произвести революцию, другое дело это [её сохранить] закрепить её результаты. До Екатерины II продолжали у нас революцию Петра, вместо того, чтобы её упрочить. Екатерина II ещё боялась аристократии; [и не поставила границ] Александр сам был [революционером якобинцем]. Вот уже 140 лет как табель о рангах сметает дворянство; а нынешний император первый воздвиг плотину (очень слабую ещё) против наводнения демократией худшей, чем в Америке (читали ли вы Торквиля? [он напугал меня] я ещё весь разгорячен его книгой и совсем напуган ею).

Что касается духовенства, оно вне общества [потому что борода-то – вот и всё] оно ещё бородато. [Его нигде не видно, ни в наших гостиных, ни в литературе, ни в]. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Оно [не выше народа] не хочет быть народом. Наши государи сочли удобным оставить его там, где они его нашли. Точно у евнухов – у него одна только страсть – к власти. Потому его боятся. И [я знаю] кого-то [кто] несмотря на всю свою твердость, согнулся перед ним, в одном важном вопросе – [что в своё время меня взбесило].

[Вы из этого заключаете, что мы не] Религия чужда нашим мыслям и нашим привычкам ну и прекрасно, но не следовало этого говорить.

Ваша брошюра произвела, кажется, большое впечатление. Я не говорю о ней в обществе, в котором [нахожусь].

Что надо было сказать и что вы сказали – это то, что наше современное общество столь же презренно, сколь глупо; [что оно не заслуживает даже], что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что есть справедливость, право и истина; [это циничное презрение] [ко всему], что не является [материальным, полезным] необходимостью. Это циничное презрение к мысли, [красоте] и к достоинству человека. Надо было прибавить (не в качестве уступки [цензуре], но как правду), что правительство все-таки единственный Европеец в России [и что несмотря на всё то, что в нём есть тяжкого, грубого, циничного] И сколь бы грубо [и цинично] оно ни было, только от него зависело бы стать во сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания.

[Завоевания [Игоря] Рюрика [и Олега] стоят завоеваний Нормандского Бастарда]. Юность России [развилась] весело прошла в набеги Олега и Святослава и даже [в том порядке вещей] в усобицах, которые были только непрерывными поединками – следствием того брожения и той активности, свойственных юности народов, о которых вы говорите в вашем письме.

Нашествие – печальное и великое зрелище – да, нашествие татар, разве это не воспоминание».

А теперь читаем «Историю Петра» Александра Сергеевича.

И делаем авторские заметки «на полях».

А. С. Пушкин:

Из очерка «Введение»

«§ 2.

Россия разделена на воеводства, управляемые боярами.

Бояре беспечные

Их дьяки алчные

Народ taillable а merci et miséricorde[25]

Правосудие отдалённое, в руках дьяков.

Подати многосложные и неопределённые.

Беспорядок в сборе оных.

Пошлины, и таможни внутренние.

а) притеснения

b) воровство

Внешняя торговля:

а) Арханг<ельск>ая младенческая

b) Персидская

с) Волга

Военная сила начинала получать регулярное образование.

Стрельцы, казаки, образ войны и вооружения.

Законы, более обычаи, нежели законы – неопределены, судьи безграмотные. Дьяки плуты.

Просвещение развивается со времен Бориса; правительство впереди народа; любит иноземцев и печется о науках. Духовенство. Его критический дух».

Управление большим государством, обречённым на дальнейшее имперское развитие, масштабу государства и имперской программы уже не соответствовало. Проблемная ситуация начала царствования Петра Великого задана Пушкиным точно.

А. С. Пушкин:

«Опозиция негодует:

1) на возведение на высокие степени людей из низкого звания, без различия с дворянами,

2) что государь окружил себя молодыми людьми, также без разбору,

3) что дозволяет им осмеивать бояр, наблюдающих старые обычаи,

4) что офицеров, выслужившихся из солдат, допускает к своему столу и с ними фамильярно обходится (в том числе – Лефорт),

5) что сыновей боярских посылает в чужие края для обучения художествам, ремеслам и наукам, недостойным дворянского званья,

6) что записывает их в салдаты и употребляет во всякие работы,

7) что дал князю Ромодановскому власть неограниченную. Всё сие бояре почитали истреблением знатных родов, унижением дворянства и безнравственностию.

Прочие причины негодования суть:

1) Истребления стрельцев.

2) Учреждение Тайной канц.<елярии>.

3) Данное холопьям дозволение доносить на господ, укрывающихся от службы – и описывание их имения в пользу доносителей.

4) Новые, разорительные подати.

5) Построение С.-Петербурга, чищение рек и строение каналов.

6) Военные суды, жестокость и невежество судей.

7) Отменение в определениях и приговорах изречения: государь указал, а бояре приговорили. Следствием сей меры было, говорит Штр.<аленберг>, то, что никто не смел государю говорить правды.

8) Славление Христа о святках, государя и первых бояр, ругательство веры, училище пьянства.

9) Принуждение, чинимое купцам, товары привозить в П.Б. и торговые казённые караваны в Пекин – разорительные для торговли.

10) Перемену русского платья, бритье бород, немецкие обычаи, иностранцы – причины мятежей и кровопролития.

11) Суд над царевичем».

За «сие» ругают Петра Великого и сегодня. Дескать, порушил самобытность русскую, делегитимизировал власть (боярскую, надо полагать), привнёс тлетворную западную культуру (пить и курить, конечно, нехорошо, но этим поддерживали себя в море и на войне моряки и солдаты). Зря построил Санкт-Петербург – надо было сдать его Гитлеру, а не защищать, зачем нам, варварам, мирового значения мегаполис… И так далее. И бороды, бороды, что дались ему эти бороды? А чтобы служащие люди государственные от попов отличались.

А. С. Пушкин:

«Густав Ваза, узнав, что королева Елисавета прислала ц<арю> Ивану Васильевичу пушки в подарок, жаловался ей на то. На большом сейме в Любеке 1563 году определено не впускать в Россию корабельных мастеров, что ими было исполнено, когда до 300 художников и мастеров прибыли было в Любек морем».

Глянь-ка, санкции европейские были уже тогда. Стратегия «сдерживания России» не сегодня родилась. Ну, так царь сам за корабельными мастерами поехал. И за художниками.

А. С. Пушкин:

«За посылание молодых людей в чужие края старики роптали, что гос.<ударь>, отдаляя их от православия, научал их басурманскому еретичеству. Жёны молодых людей, отправленных за море, надели траур (синее платье) (Фамильное предание)».

«Народ почитал Петра анти-Христом».

Скажем прямо – немногое для этого потребовалось. Таково было состояние нашей веры – искренней, но дремучей. Впоследствии Петра фундаментально обвинят в искажении «собственного» исторического пути России (как может исторический путь быть не собственным?) в сторону подражания Западной Европе и, тем самым, в сторону гибели. Между тем Петром руководила отнюдь не страсть подражания и любовь к иностранцам, а элементарный здравый смысл: не выдержим военной и промышленной конкуренции – просто исчезнем вместе со всей своей самобытностью. Проблема актуальна и сегодня.

Пётр решительно противопоставил обеим сторонам раскола новое содержание жизни и деятельности, того самого светского морального порядка, которого так стало недоставать Русскому государству. Раскол не исчез, он перешёл в скрытое, латентное течение, дал себя знать на дальних горизонтах исторического процесса, но Пётр пресёк его влияние на судьбу государства, хотя и не на народ. С теократическим наследием византийского извода и поиском вариантов отношений государства и церкви в его рамках было покончено – как с проблемой, которая сдерживала в неразрешимом круге противоречий развитие российской государственности.

А. С. Пушкин:

«Пётр замышлял о соединении Чёрного моря с Каспийским и предпринял уже ту работу».

А вот и создание гигантских, континентальных инфраструктур. В будущем будут Транссиб и космодром Байконур. А в прошлом, с этого момента и нашем, – ирригационные системы Египта и Вавилона. Когда «цивилизованное человечество» взялось за Суэцкий и Панамский каналы? Пётр мыслит технологическими мероприятиями создания территории, актуальными и сегодня.

А. С. Пушкин:

«Пётр звал к себе Лейбница и Вольфа, первому пожаловал почётный титул и пенсию. Лейбниц уговорил славного законоведца и математика Голдбаха Христиана приехать в Россию».

Впоследствии Ломоносов, в эпоху «людей Петра» после Петра, учился у Вольфа, к которому приехал сам. Отсюда пошла наконец-то наша Академия наук, прямое исполнение воли Петровой. А дальше русская земля стала рождать «собственных Платонов и Невтонов», как и предсказывал Ломоносов в своей оде.

А. С. Пушкин:

«Рассказывают, будто бы на третьем году его возраста, когда в день имянин его, между прочими подарками, один купец подал ему детскую саблю. Пётр так ей обрадовался, что, оставя все прочие подарки, с нею не хотел даже расставаться ни днём, ни ночью. К купцу же пошел на руки, поцаловал его в голову и сказал, что его не забудет. Царь пожаловал купца гостем, а Петра, при прочтении молитвы духовником, сам тою саблею опоясал. При сем случае были заведены потешные».

Вот когда и как появились потешные войска, из которых вырастут российские армия и флот! Вот когда и как определилось военное призвание государя!

Как трогательно и символично это отцовское благословение! Как же сирота по отцу смог стать великим царём? Увидим ниже.

А. С. Пушкин:

«Когда слабому здравием Феодору советовали вступить во второй брак, тогда ответствовал он: “Отец мой имел намерение нарещи на престол брата моего, царевича Петра, то же сделать намерен и я”. Сказывают, что Феодор то же говорил и Языкову, который ему сперва противоречил и наконец отвратил разговор в другую сторону и уговорил его на вторый брак. В самом деле, 1682 г. февраля 16, Феодор женился на Марфе Матвеевне Апраксиной, но в тот же год апреля 27 скончался, наименовав Петра в преемники престола (в чём не согласен Миллер. См. Оп.<ыт> тр.<удов Вольного российского собрания>. Ч. V, стр. 120). Царевичу Иоанну было 16 лет, а Петру 10 лет».

Выбор царя Фёдора, основанный на решении отца, – одно из немногих оснований, укрепивших Петра. В конце своей великой жизни Пётр включит этот опыт – а также свой собственный, в том числе трагедию с царевичем Алексеем – в концепцию свободного выбора монархом своего преемника. Эта концепция актуальна и сегодня, её ещё только предстоит освоить на систематической основе. Ельцин выбрал преемником Путина. В русской истории после Петра этот принцип не был усвоен, потому приходилось обеспечивать линию преемственности государства государственными «переворотами», происходили неизбежные цареубийства внутри самого царского дома.

А. С. Пушкин:

«Все государственные чины собрались перед дворцом. Патриарх с духовенством предложил им избрание, и стольники, и стряпчие, и дьяки, и жильцы, и городовые дворяне, и дети боярские, и гости, и гостиные, и чёрных сотен, и иных имён люди единогласно избрали царём Петра.

Патриарх говорил потом боярам и окольничим и думным и ближним людям, и они были того же мнения.

Пётр избран был 10 мая 1682 г., и в тот же день ему присягнули: царица Наталья Кирилловна наречена была правительницею, но чрез три недели всё рушилось. Боярин Милославский и царевна София произвели возмущение».

Внимание: избран. Избран. ИЗБРАН. Несомненен государственный ум и характер матери Петра, которая смогла вложить в материнскую любовь к сыну воспитание и обучение будущего великого царя. Второе – роль патриарха, церкви в воспроизводстве русской власти и государства. Патриарх и духовенство – организаторы выборов.

А. С. Пушкин:

«Мая 18. Стрельцы вручили царевне Софии правление, потом возвели в соцарствие Петру брата его Иоанна. 25 мая царевна правительница короновала обоих братьев. София уже через два года приняла титло самодержицы-царевны (иногда и царицы), называя себя во всех делах после обоих царей».

«София возвела любимца своего князя Голицына на степень великого канцлера. Он заключил с Карлом XI (1683) мир на тех же условиях, на коих был он заключен 20 лет прежде. Россия была в миру со всеми державами, кроме Китая, с которым были неважные ссоры за город Албазин при реке Амуре».

А вот и переворот. Всё в государстве было хорошо. Бывают такие моменты в истории. Софья употребила именно этот ресурс внешнего спокойствия для борьбы за личную власть, для этого ослабив государство. Такое будет случаться в нашей империи и в будущем. Именно эта борьба непосредственно выковала из Петра царя – он оказался готов к ней. Ослабленное государство в свою очередь стало пригодным материалом для реформы. Показали себя во всей красе стрельцы и бояре. С них Пётр и начнёт переборку устаревшего механизма государства.

А. С. Пушкин:

«Стрельцы получили денежные награждения, право иметь выборных, имеющих свободный въезд к великим государям, позволение воздвигнуть памятник на Красной площади, похвальные грамоты за государственными печатьми, переименование из стрельцев в надворную пехоту. Выборные несли сии грамоты на головах до своих съезжих изб, и полки встретили их с колокольным звоном, с барабанным боем и с восхищением. Сухарев полк один не принял участия в бунте.

Царевна поручила Стрелецкий приказ боярам князьям Хованским, Ивану Андреевичу и сыну его Феодору, любящим стрельцев и тайным раскольникам Аввакумовской и Никитской ереси. Вскоре после того (?) стрельцы под предводительством растриги попа Никиты производят новый мятеж, вторгаются в соборную церковь во время служения, изгоняют патриарха и духовенство, которое скрывается в Грановитую палату. Старый Хованской представляет патриарху и царям требования мятежников о словопрении с Никитой. Стрельцы входят с налоем и свечами и с каменьями за пазухой, подают царям челобитную. Начинается словопрение. Патриарх и холмогорский архиепископ Афанасий (бывший некогда раскольником) вступают в феологической спор. Настает шум, летят каменья (сказка о Петре, будто бы усмирившем смятение). Бояре при помощи стрельцев-нераскольников изгоняют наконец бешеных феологов. Никита и главные мятежники схвачены и казнены 6 июня. Царица Наталья Кирилловна, по свидетельству венециянского историка, удалилась с обоими царями в Троицкий монастырь. После того Пётр удалился в село Преображенское и там умножает число потешных (вероятно без разбору: отселе товарищество его с людьми низского происхождения). Старый Хованский угождал всячески стрельцам. Он роздал им имение побитых бояр. Принимал от них жалобы и доносы на мнимые взятки и удержание поможных денег. Хованские взыскивали, не приемля оправданий и не слушая ответчиков».

Вот как вооружённые силы оказываются развращены участием в смещении избранного царя, пусть и не полном. Такая армия нам не нужна. С ней не повоюешь – она больна политическими болезнями Древнего Рима, беременна Гражданской войной. Ясно различимо в этом эпизоде и политическое функционирование раскола. Описанный период вдохновил Модеста Мусоргского на сочинение оперы «Хованщина».

А. С. Пушкин:

«Петру I, бывшему по 12 году, дана была полная свобода. Он подружился с иностранцами. Женевец Лефорт (23 (?) годами старше его) научил его гол.<ландскому> (?) языку. Он одел роту потешную по-немецки. Пётр был в ней барабанщиком и за отличие произведён в сержанты. Так начался важный переворот, в последствии им совершённый: истребление дворянства и введение чинов».

Вот кто заменил Петру отца. И старших братьев. И опять спасибо мудрой матери. Так Пётр стал мужчиной. Очень важно и другое – вот это «истребление дворянства» и «введение чинов». Не властвовать должно было дворянство (боярщина), а служить. Как и было назначено Иваном III и Иваном IV. А для этого быть дворянству перемолотым государственным аппаратом, слитым с ним и растворённым в нём. На этом всякая мечта о боярской федерации и соответствующей феодальной демократии временно умерла. До современного Пушкину декабрьского мятежа 1825 года. Но это же (служба и сращивание с госаппаратом) сделало дворянство единой политической силой, которая, осознав себя, начнёт последовательно освобождаться от службы, навяжет государям утопию помещичьей опоры самодержавия.

А. С. Пушкин:

«Бояре с неудовольствием смотрели на потехи Петра и предвидели нововведения. По их наущению сама царица и патриарх увещевали молодого царя оставить упражнения, неприличные сану его. Пётр отвечал с досадою, что во всей Европе царские дети так воспитаны, что и так много времени тратит он в пустых забавах, в которых ему однакож никто не мешает, и что оставить свои занятия он не намерен. Бояре хотели внушить ему любовь к другим забавам и пригласили его на охоту. Пётр сам ли от себя или по совету своих любимцев, но вздумал пошутить над ними: он притворно согласился: назначил охоту, но приехав объявил, что с холопями тешиться не намерен, а хочет, чтоб господа одни участвовали в царском увеселении. Псари отъехали, отдав псов в распоряжение господ, которые не умели с ними справиться. Произошло расстройство. Собаки пугали лошадей: лошади несли, седоки падали, собаки тянули снуры, надетые на руки неопытных охотников. Пётр был чрезвычайно доволен – и на другой день, когда на приглашение его ехать на соколиную охоту господа отказались, он сказал им: «знайте, что царю подобает быть воином, а охота есть занятие холопское».

Не дураки были бояре. Осознавали, что их ждёт. Фёдора они так и свели в могилу. Но не только это понимал уже Пётр. К своим 12 годам он полностью освоил государственное мышление и себя мыслил исключительно государем. Как это возможно? Конечно, нужен гений, историческое чудо, дарованное русским. Но у чуда всегда есть человеческое исполнение. Надо думать, мать готовила своего сына к великой роли осознанно и умело – как Богородица своего. И Пётр опирался на мать в переломный момент, на суде. Она первая ему присягнула. Роль её ещё предстоит понять и достойно представить в русской истории.

А. С. Пушкин:

«Пётр занимался строением крепостей и учениями. Иоанн, слабый здравием и духом, ни в какие дела не входил. Вельможи, страшась ответственности в последствии времени, уклонились от правления – и царевна София правила государством самовластно и без противуречия».

Как потратила Софья драгоценное время своего регентства? Почему не нашла пути, который сблизил бы её с Петром? Зачем было ей быть ему врагом? Временщики не ставят стратегических вопросов. Её преследовала как возмездие слабость государства, ею же созданная. Попросту она оказалась аморальна для роли государыни.

А. С. Пушкин:

«Супруга царя Иоанна сделалась беременна: сие побудило царицу Наталью Кирилловну и приближённых бояр склонить и Петра к избранию себе супруги. Пётр 27 янв.<аря> (по друг.<ой летописи> 17) 1689 г. женился на Евдокии Феодоровне Лопухиной, и в следующем 1690 году родился несчастный Алексей.

Брак сей совершился противу воли правительницы. Пётр уже чувствовал свои силы и начинал освобождаться от опеки».

Опять очевидно стратегическое участие матери в судьбе Петра. Никогда Пётр не пенял матери за этот вынужденный брак, хотя жену первую и сослал впоследствии в монастырь. Пётр мать любил, уважал до самой её кончины и жить предпочитал с нею – в Потешном дворце отца. Не случайно дворец назван Потешным, потешных же в трёхлетнем возрасте завёл младшему сыну отец, Алексей Михайлович Тишайший. Это его слово, его идея. Как знал, что с самых малых лет придётся сыну самому – играя – учиться на царя. Без отца.

А. С. Пушкин:

«Пётр с обеими царицами, с царевной Наталией Алексеевной, с некоторыми боярами, с Гордоном, Лефортом и немногими потешными убежал в Троицкий монастырь. Гордон говорит: без штанов. Перед восходом солнца прискакал Щегловитый с убийцами, но, узнав об отсутствии царя, сказал, что будто приезжал он для смены стражи и поспешил обо всём уведомить царевну. Она не смутилась и не согласилась последовать совету князя Голицына, предлагавшего ей бежать в Польшу.

Скоро все приближённые к государю особы приехали к нему в Троицкий монастырь. Оттуда послал он в Москву указ к своим боярам и иностранцам быть немедленно к нему с их полками».

Боялся? А то! Ещё как. Кто сказал, что великие не боятся? Боятся. Но делают. Но лучше бы Софья боялась больше.

А. С. Пушкин:

«7 сентября, от имени обоих царей состоялся указ, чтоб ни в каких делах имени бывшей правительницы не упоминать.

Пётр выехал из монастыря и отправился в Москву. В с.<еле> Алексеевском встретили его все чины московские при бесчисленном множестве народа. Стрельцы от самого села до Москвы лежали по дороге на плахах, в коих воткнуты были топоры, и громко умоляли о помиловании. Пётр въехал в Москву 10 сентября и прямо прибыл к собору. От заставы до самого собора стояло войско в ружье. Пётр за спасение своё отслужил благодарственное моление. Перед ц.<арским> домом встретил его Иоанн. Оба брата обнялись и старший в доказательство своей невинности уступил меньшому всё правление, и до самой кончины своей (1696 г.) вёл жизнь мирную и уединённую.

Отселе царствование Петра единовластное и самодержавное».

То есть все три брата были до конца верны друг другу. Что говорит о достигнутом ином качестве русской властной традиции по сравнению с княжескими порядками прошлого, с междоусобицей и всеобщим нестроением под монголами. Русское государство присутствовало в братских отношениях, касающихся власти. Софья не поняла и не учла этого.

А. С. Пушкин:

«1695

Бояр.<ин> кн. Алексей Сем.<енович> Шеин с 31,000 осадил Азов. В сем отряде находился и государь. В первом действии взяты были две каланчи, коих пушки очищали Дон, через который пролегала тройная цепь. Одну из сих каланчей взяли новые салдаты приступом, вступив в воду по плечи. Другая, в коей было гарнизону 6,000 отборного войска, брошена была неприятелями. В ней найдено 21 пушка. Однакож осада была неудачна. 1) Пётр не имел ещё флота, коим мог бы препятствовать привоз воинских и съестных припасов (Воронежские корабли не были готовы). 2) В войске не было искусных инженеров, а начальствовавший артиллерией гв.<ардии> капитан голландец Яков Янсен, ночью заколотя пушки, бежал в Азов».

Петру 23 года. По советским понятиям – выпускник вуза, молодой специалист.

Первый блин комом. И не только этот – будут поражения под Нарвой и на реке Прут. К каждому противнику приноравливался Пётр, учился его побеждать. Этот принцип был положен – как метод работы – и в устройство нового государства.

А. С. Пушкин:

«19 июля русское войско заняло Азов – в нём найдено 96 пушек. Вслед за Азовом сдалась кр.<епость> Лютик – (в оной было до 40 пуш.<ек>).

Пётр, во всё время принимавший деятельнейшее участие в сражениях и в работах, повелел исправить укрепления и с австр.<ийскими> инженерами приступил к устроению гавани.

Пётр положил соединить Волгу и Дон и велел начать уж работы, положив таким образом начало соединению Чёрного моря с Каспийским и Балтийским».

Год прошёл – задача решена. Взят Азов. Вот и морская концепция России. Без морей не будет ни развития современного, ни империи, которая обязана иметь морские границы на всех сторонах света. Сегодня империя дополнятся Арктикой в целом – с северных вод исторически начинались морские пути России. Сегодня актуальным становится, помимо понятий акватории (поверхности моря) и территории, ещё и понятие морской территории – морского дна в нашем владении и под нашим контролем. Там – нефть и газ, стратегические коммуникации, а в будущем и поселения, базы.

А. С. Пушкин:

«Отсылая молодых дворян за границу, Пётр, кроме пользы государственной, имел и другую цель. Он хотел удержать залоги в верности отцев во время своего собственного отсутствия. Ибо сам государь намерен был оставить надолго Россию, дабы в чужих краях учиться всему, чего не доставало ещё государству, погружённому в глубокое невежество.

Скоро намерение государя сделалось известно его подданным и произвело общий ужас и негодование. Духовенство видело в сообщении с еретиками грех, воспрещаемый св.<ященным> писанием. Народ жадно слушал сии толкования и злобился на иноземцев, почитая их развратниками молодого царя. Отцы сыновей, отправляемых в чужие края, страшились и печалились. Науки и художества казались дворянам недостойным упражнением. Вскоре обнаружился заговор, коего Пётр едва не сделался жертвою».

Церковь же два столетия будет идти к тому богословскому, культурному, философскому уровню, когда потенциально сможет стать союзницей просвещения. Но не успеет – катастрофа февраля 1917-го поставит её перед лицом потрясений и испытаний и потребует нового мученичества.

А. С. Пушкин:

«Пётр поручил правление государства боярам кн. Ромодановскому и Тихону Никитичу Стрешневу, придав к ним в помощники бояр Льва Кир.<илловича> Нарышкина, князя Галицына (?) и к.<нязя> Прозоровского.

Князю Ромодановскому дан титул кесаря и величества, и Пётр относился к нему, как подданный к государю. Преобр.<аженский> и Семн.<овский> полк с несколькими другими (?) отданы под начальство боярина Шеина и Гордона. Учредив таким образом правление, Пётр отправился путешествовать».

Такое возможно только в развитой системе государственного обустройства власти и при появлении государственного аппарата нового типа. Ни один тиран или диктатор не может себе позволить ничего подобного. Тем более что государство находилось уже в процессе реформирования. Народ царя, может, и ругал. Но слушался. Царь есть царь. Ему видней.

А. С. Пушкин:

«Пётр выходил часто из коляски, обращая своё внимание на земледелие, срисовывал незнакомые орудия, расспрашивал и записывал.

…государь спешил в Голландию. Он отправил наперед известительную грамоту к Штатам, а сам, оставя посольство, <с> 7 из своих дворян отправился по почте в Амстердам и прибыл туда 14 дней прежде посольства.

Приехав нарядился он со своею свитою в матроз<с>кое платье и отправился в Сардам на ботике; не доезжая увидел он в лодке рыбака, некогда бывшего кор.<абельным> плотником в Воронеже; Пётр назвал его по имени, и объявил, что намерен остановиться в его доме. Пётр вышел на берег с верёвкою в руках и не обратил на себя внимания. На другой день оделся он в рабочее платье, в красную байковую куртку и холстинные шаровары и смешался с прочими работниками. Рыбак, по приказанию Петра, никому не объявил о его настоящем имени, Пётр знал уже по голландски, так что никто не замечал, или не хотел делать вид, будто бы его замечает. Пётр упражнялся с утра до ночи в строении корабельном. Он купил буер, и сделал на нём мачту (что было его изобретением), разъезжал из Амст.<ердама> в Сард.<ам> и обратно, правя сам рулём, между тем как дворяне его исправляли должность матрозскую. Иногда ходил закупать припасы на обед, и в отсутствии хозяйки сам готовил кушание. Он сделал себе кровать из своих рук и записался в цех плотников под именем Петра Михайлова. Корабельные мастера звали его Piter Bas,[4] и сие название, напоминавшее ему деятельную, весёлую и странную его молодость, сохранил он во всю жизнь.

Пётр жил в Сард.<аме> полтора месяца; после переехал он в Амст.<ердам> и, наняв близ Адмиралтейства домик, жил в нём под именем корабельного мастера. Тут заложил он собственными руками 60-ти пушечный корабль и ежедневно ходил на работу с топором за поясом. “Мы, последуя слову божию (писал он к патриарху от 10 сентября), бывшему к праотцу Адаму, трудимся; что чиним не от нужды, но доброго ради приобретения морского пути, дабы искусяся совершенно, могли возвратиться и противу врагов имени Иисуса Христа победителями, благодатию его, быть”».

Первый пример трудового элемента в самостоятельной государственной морали, до того чётко не выделенной на фоне морали церковной. Этот же трудовой элемент автоматически оказывается и элементом морали народной. В личном плане – воспроизведение подвига равноапостольного князя Владимира, только в профессии, а не вере, тем самым – воспроизводство и укрепление образца, личной традиции русских государей.

А. С. Пушкин:

«1699

Пётр занялся внутренними преобразованиями. Примером своим (и указами?) уменьшил он число холопей. Он являлся на улице с одним или тремя деньщиками, скачущими за ним. Бояре принуждены были распустить своих дворовых. Сии разжиревшие тунеядцы разбрелись, впали в бедность и распутство. Пётр, обещая им ненаказанность, призвал их в службу. Собралось их множество.

Рекрут набрано было до 30.032. Пётр из оных составил 29 полков пехоты и конницы. Полки разделены на 3 дивизии под начальством генералов Автонома Мих.<айловича> Головина, Вейда и кн. Репнина. Офицеры взяты из русских дворян, а отданы на обучение иностранцам. Войско одето было по немецкому образцу. Пехота имела мундиры зелёные с красными обшлагами, камзолами и штанами. А конница – синие, с красными же etc».

Ожирело долгое государство Ивана III. Бояре были, конечно, шокированы. Времена менялись быстрее, чем это можно было осознать. Конец стрельцов был неизбежен. Эта форма войска себя окончательно и очевидно изжила. Отсюда – проектирование и построение новых армии и флота.

А. С. Пушкин:

«Пётр, рассматривая роспись боярам и дворянам и видя многих неслужащих, повелел всех распределить по полкам, а других во флот, послав в Воронеж и Азов для обучения морск.<ой> сл.<ужбе>. Пётр обнародовал, чтоб никто не надеялся на свою породу, а доставал бы чины службою и собственным достоинством.

Шв.<едский> резидент Книпер-Крон в сильной ноте спрашивал о причинах заведения регулярного войска. Ему отвечали, что по уничтожении стрельцев, нужно было завести новую пехоту».

А вот и прямой деятельностный смысл государственной морали. Она легла в основу нового государственного устройства. И шведов напугала. Как показало будущее – не зря. И вот что важно. Иван III разбирался с князьями. Разобрался. С боярами тоже разбирался. Осталось разбираться ещё и Ивану Грозному. И на долю Петра хватило. Построенное на служении долгое государство Ивана III явно ослабило хватку, и элита массово от службы уклонялась.

А. С. Пушкин:

«Болезнь Лефорта тревожила государя. Он почти ежедневно посылал курьеров из Воронежа осведомляться о его состоянии. Наконец получил известие о его кончине. Пётр заплакал и сказал: я потерял лучшего друга, и в то время, как он более был мне нужен. Он в два дня прискакал в Москву и следовал за его гробом. Лефорт умер 1 марта, 43 лет от рожд.<ения>».

Личная трагедия царя – сестра стала врагом, а теперь как будто ещё раз умер отец. Ушли из жизни братья. На этом трагическое в жизни Петра не закончится – придётся казнить сына, наследника, а та единственная, которую любил, изменит ему перед самой его смертью. Но Пётр не подчинил свою работу и жизнь своей личной беде. Этого внутреннего Петра мы пока и не знаем толком. Русское пьянство оправдывалось и куда меньшим. А у Медного Всадника не спросишь, что он чувствует.

А. С. Пушкин:

«Пётр завоеванием Азова открыл себе путь и к Чёрному морю; но он не полагал того довольным для России и для намерения его сблизить свой народ с образованными государствами Европы. Турция лежала между ими. Он нетерпеливо обращал взоры свои на северо-запад и на Балтийское море, коим обладала Швеция. Он думал об Ижорской и Карельской земле, лежащих при Финском заливе, некогда нам принадлежавших, отторгнутых у нас неза<кон>но во время несчастных наших войн и междуцарствия.

Уже обиды рижск.<ого> губернатора казались Петру достаточным предлогом к началу войны. Молчание шведского двора в ответ на требования удовлетворения подавало к тому же новый повод».

Впоследствии мы увидим по тем сверхскромным с русской стороны условиям мира, которые неоднократно предлагал Пётр шведскому Карлу XII, в том числе перед последней решающей битвой, насколько опасным противником считал последнего Пётр. В конечном счёте Россия получила куда больше. Намного больше. Несопоставимо больше. Карл был авантюристом, военным предпринимателем, а не стратегом. А Пётр работал системно, стратегически, последовательно, государственно.

А. С. Пушкин:

«Повелено с наступающего года вести летоисчисление с рожд.<ества> Хр.<истова>, а уже не с сотв.<орения> мира, а начало году считать с 1-го янв.<аря> 1700 <года>, а не с 1-го сент.<ября>. Для доброго начинания приказано было в Москве все дома украсить зелёными ветвями (елкой) и друг друга поздравлять с новым годом и новым столетием (столетним веком). Никогда новое столетие от старого так и не отличалось».

«Народ однако роптал. Удивлялись, как мог государь переменить солнечное течение, и веруя, что бог сотворил землю в сентябре месяце, остались при первом своём летосчислении. В присутственных местах во всём государстве новое летосчисление было принято».

Когда мы собираемся у ёлки и говорим «С Новым годом!», то спасибо надо сказать Петру Великому. И вспомнить о нём. Он создал главный светский праздник русского народа, хотя народ поначалу и роптал. Вот она, настоящая ирония судьбы!

А. С. Пушкин:

«Пётр послал в чужие края на каз.<ённый> счёт не только дворян, но и купеческих детей, предписав каждому явиться к нему для принятия нужного наставления. Мещанам указал он учиться в Голл.<андии> каменному мастерству, жжению кирпичей etc. Дворянам приказал в Амст.<ердаме>, Лонд.<оне>. Бресте, Тулоне etc. обучаться астрономии, военной архитектуре etc. Своим послам и резидентам подтвердил он о найме и высылке в Россию учёных иностранцев, обещая им различные выгоды и своё покровительство. Русским начальникам предписал принимать их и содержать. Возвращающихся из чужих краёв молодых людей сам он экзаменовал. Оказавшим успехи раздавал места, определял их в разные должности. Тех же, которые по тупости понятия или от лености ничему не выучились, отдавал он в распоряжение своему шуту Педриеллу (Pedrillo?), который определял их в конюхи, в истопники, не смотря на их породу».

Вот оно, пресловутое «ручное управление». А каким оно может ещё быть, если система только создаётся? Этими самыми руками? По всей вероятности, в периоды модернизации государства управление и может быть только «ручным». Обновлённое государство ещё только строится и строится лично государем.

А. С. Пушкин:

«19-го авг.<уста> Пётр повелел шв.<едскому> резиденту Книпер-Крону через месяц выехать из Москвы, а кн. Хилкову объявить войну с объяснением причин оной и выехать в Россию. Объявив о том же во всех европейских странах через своих резидентов, Пётр однако присовокуплял, что он готов утвердить мир, если 1) шведск.<ий> двор даст ему удовлетворение за обиды, нанесённые посольству и Возницыну, и 2) если изо всех земель и городов, неправедно захваченных Швецией, король уступит ему одну Нарву (за что обещал он и удовлетворение), 3) если король удовлетворит союзников в праведных их требованиях.

Карл вспыхнул. Кн. Хилков был задержан, все служители от него отлучены, серебряная посуда отдана на монетный двор, секретарь посольства и все русские служители арестованы. То же воспоследовало со всеми русскими купцами, с их прикащиками и работниками (несколько сот чел.<овек>). Имения их конфискованы, и сами они, лишённые способов к пропитанию, были употреблены в тяжкие работы. Все почти умерли в темницах и в нищете. В объявлении о войне Карл называл царя вероломным неприятелем etc».

«Пётр однако всем шв.<едским> подданным позволил выезд из России, удержав одного резидента, который и сам просился остаться на полгода. Но и тот был в последствии отпущен с условием, чтоб освобождён был и Хилков (увидим, что Хилков умер в плену)».

Сволочи шведы. Подонки. С настоящими европейскими ценностями. Но нам, православным, подражать им не к лицу. У нас свой порядок. Божеский. У нас совесть есть. Обращаем внимание также на предложенные нами (!) условия мира.

А. С. Пушкин:

«23 cент.<ября> Пётр со своею гвардией прибыл под Нарву и повелел делать апроши и батареи…

Нарву бомбардировали. Несколько раз она загоралась. Надеялись на скорую сдачу города. Но у нас оказался недостаток в ядрах и в порохе. По причине дурной дороги подвозы остановились. Открылась измена. Бомбардирской капитан Гуморт, родом швед, бывший в одной роте 1-м капитаном с государем, ушёл к неприятелю. Пётр, огорчённый сим случаем, всех шведск.<их> офицеров отослал внутрь России, наградив их чинами, а сам 18 ноября на скоро отправился в Новгород, дабы торопить подвоз военных снарядов и припасов, в коих оказывалась уже нужда. Главным под Нарвой оставил он герцога ф.<он>-Кроа, а под ним генер.<ала> комиссара к.<нязя> Як.<ова> Фед.<оровича> Долгорукова.

Между ф.<он>-Кроа и Долгоруким произошло несогласие. Осаждённые, будучи хорошо обо всём извещены через изменника Гуморта, послали гонца к Карлу, уверяя его в несомненной победе и умоляя его ускорить своим прибытием.

Карл прибыл 18 (?) ноября с 18,000 (?) отб.<орного> войска и тотчас напал на наших при сильных снеге и ветре, дующем нашим в лице…

Первое нападение шведов было (вероятно по указанию Гуморта) на стрельцев, которых разбив без труда, шведы вломились в упомянутую линию, а за нею и дивизию Трубецкого, и близ неё стоявшие неск.<олько> полков дивизий Вейдовой и Головиной <не стоило труда> расстроить и прогнать.

Шведы, раздвоясь, пошли одни на дивизию Вейда, а другие на дивизию Головина. Первую было смяли, но храбрый Вейд успел её остановить и дал отпор. Победа могла ещё остаться на нашей стороне, но наша конница бежала, бросясь вплавь через Нарову; Вейд был ранен, чел.<овек> до 1,000 потонуло.

Дивизия же Головина не устояла ни 5 минут и бежала к мосту, который обрушился, и множество погибло тут же.

Неприятель, их преследуя, дошёл до двух гв.<ардейских> полков; тут шведы встретили неожиданный отпор: полки дивизии Головина успели присоединиться к гвардии и до самой ночи удерж<ив>али неприятеля, подкреплённого уже и частию войска, победившего дивизию Вейда.

Карл, видя себя посреди нашего войска (гвардии и дивизии Вейда), трубою дал знак своим к отступлению, а нашим к перемирию (показ.<ание> Шафирова). В ту же ночь посланный от Бутурлина предлагал шведам перемирие и на следующий день, и требовал свободного отступления. Следующие условия утверждены были Карлом:

1) Всем русск.<им> генералам, офицерам и войску с 6 полевыми пушками свободно отступить.

2) С обеих сторон обменять пленных и похоронить тела.

3) Всю тяжелую артиллерию и всю остальную полевую оставить шведам, всё же прочее, богаж полевой и офицерский etc. свободно с войском отвести. На сие генералы согласились, ибо войско было в крайнем расстройстве, сообщение между двумя отрядами пресечено, а переправа через реку затруднительна.

Наши генералы хотели слышать подтверждение договора из уст самого короля; Карл на то согласился. Условия повторены были в его присутствии, и в соблюдении договора король дал руку свою к.<нязю> Долгорукому.

Гвардия и вся дивизия Головина с военной казной, с оружием, с распущенными знаменами и барабанным боем, перешли через мост; остальные последовали за ними сквозь шведское войско. Тогда шведы на них напали, обезоружили, отняли знамёна – и потом отпустили за реку. Обоз был ограблен, даже некоторые салдаты были ими раздеты. Наши хотели противиться. Произошло смятение. Множество русских было убито и потоплено. Выговоренные пушки и амуниция были захвачены. Все генералы, многие офицеры и гражданские чиновники под различными предлогами удержаны в плену. Их обобрали, заперли в Нарве в холодном доме и, целый день продержав их без пиши, посланы в Ревель, а потом и в Стокгольм, где вели их в триумфе по улицам до тюрем, им определённых».

Вот теперь точно знаем, что сволочи и подонки. Верить им нельзя. Так что учиться Пётр будет у них военному делу, но никак не морали.

А. С. Пушкин:

«Из Нарвы распустил он [Карл] свои манифесты (3 дек.<абря> 1700 <года>), в коих возбуждал он россиян к бунту противу царя, описывая его жестокости etc., обещая всем свою королевскую милость и грозясь в случае ослушания истребить всё огнём и мечем. Но русские остались верны.

Пётр, получив известие о поражении, в то время, как он спешил под Нарву с 12,000 войска с амунициею и с военными снарядами, он не упал духом и сказал только: “Шведы наконец научат и нас, как их побеждать”».

Такое писал в листовках и Гитлер. Удивительно, что рассчитывал на эффект. Как, видимо, и Карл XII. И сегодня пишут. Это чуть ли не главное содержание сегодняшней «информационной войны». А для Петра повторилась азовская история с поражением. Но для того, чтобы превратить поражение в победу, потребовалось несколько больше, чем год.

А. С. Пушкин:

«1702

Наконец, сам Бор.<ис> П.<етрович> Шер.<еметев> в 1702 <г.> янв.<аря> 1 одержал под деревнею Ересфера полную победу над 7000 шв.<едов> под командою Шлипенбаха. 3000 неприят.<еля> легло на месте. Весь обоз и артилл.<ерия> были взяты в плен, взято 14 штаб и обер-оф.<ицеров>, унт.<ер>-оф.<ицеров> и рядовых 356. С нашей стороны убито до 1000.

Царь праздновал сию победу в Москве, и пожаловал Шереметева ф.<ельд> маршалом, а через Меншикова послал ему Андр.<еевскую> ленту.

9 февр.<аля> государь писал к Шереметеву и послал ему решения на 33 пункта».

Стратегия. Её очевидное присутствие у Петра. И отсутствие таковой у Карла XII. Чрезвычайно опасного субъекта. Плоды русской стратегии дадут себя знать – потребуется несколько напряжённых лет. И все эти годы надо быть тактически успешным, не совершить роковых ошибок, не подставиться. Работает Петрова стратегия. И тактика тоже. Наличие стратегии – важнейший фактор, определяющий конечный успех, невозможный без безупречной тактики. Как у Ивана III Великого, как у Ленина и как сегодня у Путина.

А. С. Пушкин:

«1701 года 16-го ноября скончался последний патриарх Адриян. Пётр, отложив до удобнейшего времени избрание нового патриарха, определил митр.<ополита> ряз.<анского> Стефана Яворского к управлению церкви, повелев ничего важного без ведома государя не решать.

Учреждение монастырского приказа (1701) подтверждено, а казна монастырей обращена в пользу отст.<авных> воинов.

Пётр принялся за духовенство: запретил пострижение прежде 50 лет. Монахиням велел заниматься рукоделием и смотреть за ранеными. Устроил при монастырях богадельни etc. etc. Ропот ужасно усилился. Появились подметные письма и пророчества, в коих государя называли анти-христом, а народ призывали к бунту. Пётр запретил монахам иметь в келлиях бумагу и чернила – и настоятели должны были отвечать за тех, коим сие дозволяли. Типографщик Талицкий, обличённый в напечатании подметных писем, был казнён с своими соучастниками (?)».

Решена судьба церкви. Отныне ей заниматься своим делом. Но реализация решения будет растянута во времени. Тактически.

А. С. Пушкин:

«1703

Посреди самого пылу войны, Пётр Великий думал об основании гавани, которая открыла бы ход торговле с северо-западною Европою и сообщение с образованностию. Карл XII был на высоте своей славы; удержать завоёванные места, по мнению всей Европы, казалось невозможно. Но Пётр Великий положил исполнить великое намерение и на острове, находящемся близь моря, на Неве, 16 мая заложил крепость С.-Петербург (одной рукою заложив крепость, а другой её защищая. Голик.<ов>.). Он разделил и тут работу. Первый болверк взял сам на себя, другой поручил Меншикову, 3-й – графу Головину, 4-й – Зотову (? канцлеру пиш.<ет> Голик.<ов>), 5-й – князю Трубецкому, 6-й – кравчему Нарышкину. Болверки были прозваны их именами. В крепости построена деревянная церковь во имя Петра и Павла, а близь оной, на месте, где стояла рыбачья хижина, деревянный же дворец на 9 саженях в длину и 3-х в ширину, о 2 покоях с сенями и кухнею, с холстинными выбеленными обоями, с простой мебелью и кроватью. Домик Петра в сем виде сохраняется и по ныне».

Строить новую столицу на ещё не закреплённой за собой территории, задолго до победы, в которую никто не верит, – это стратегия, подчеркнём ещё раз. И не только конкретная стратегия войны со Швецией, но историческая стратегия российского государства, русской обороны. Санкт-Петербург – не просто город, но целый стратегически укреплённый район. Страна, которой не было. Что был Петру этот проект? Первый русский мегаполис – такой как Лондон, Амстердам. Торговля, война, политика, цивилизация нуждаются в морских городах. Пётр их видел – не только корабли и морскую архитектуру. В самом начале XX века, к точке максимального развития и, одновременно, кризиса государства Петра, в Санкт-Петербурге были уже размещены головные офисы крупнейших деловых предприятий мира, таких, например, как «Сименс» (спасённый от банкротства русскими заказами на создание телеграфных линий).

А. С. Пушкин:

«Когда народ встречался с царём, то по древнему обычаю падал перед ним на колена. Пётр Великий в Петербурге, коего грязные и болотистые улицы не были вымощены, запретил коленопреклонение, а как народ его не слушался, то Пётр Великий запретил уже сие под жестоким наказанием, дабы, пишет Штелин, народ ради его не марался в грязи».

Опять-таки новая мораль. Причём государственная.

Пушкин:

«1704

Виц-адмирал Лошер вывел в Чудское озеро 13 фрегатов (98 пушек). Россияне не имели на том озере военных судов. Шерем.<етев> послал ген.<ерал>-м.<аиора> ф.<он>-Вердена с частью пехоты, повелевая ему при взломании льда эскадру из устья Амовжи не выпускать. Ф.<он>-Верден посадил войско своё на простые лодки и у города Кастерека напал на эскадру. 3 часа продолжалось сражение. Все фрегаты были полонены, кроме адмиралтейской, которую Лошер сам взорвал на воздух (взято пушек 98 (?) и 140 офиц.<еров> и матр.<осов>)».

Взяты Дерпт, Нарва и, 16 августа, Иван-Город.

«Карл XII скрежетал, но не хотел оставить Польши, не свергнув прежде короля Августа».

Ай да Пётр! Ай да… молодец! Просчитал Карла. Прочёл. Плюс спасибо большое Польше. И саксонцу Августу. Война – часть политики. И наоборот. Нарва – второй стратегический успех и первоначальная цель Петра – ею он был готов ограничиться при мирной договорённости. Тогда, в начале войны. Но не теперь. Теперь он смещает центр тяжести государства ещё дальше на север, который и дал нам возможности обороны. Для этого мы из Киева смещались сначала в Москву.

А. С. Пушкин:

«Пётр в Вышн.<ем> Волочке остановился, осмотрел реки Тверцу и Мсту, и определил соединить их, а тем и Балтийское с Каспийским, открыл таким образом Индии путь в П.Б. Он тут же повелел начать работу и сделал все нужные учреждения».

Хозяин морей. Не только в самом море, но и на суше. Сталин продолжит эту работу по строительству связующих континент каналов.

А. С. Пушкин:

«14 дек.<абря> имел он торж.<ественный> въезд в Москву».

«Знатнейшие люди всех сословий поздравляли государя. Народ смотрел с изумлением и любопытством на пленных шведов, на их оружие, влекомое с презрением, на торжествующих своих соотечественников и начинал мириться с нововведениями.

Тогда же изданы географические карты, в коих Пётр предозначил будущие границы России».

Будущие границы. Имеющий глаза пусть увидит. Это – проект и программа. А как мы знаем сегодня, «границы России нигде не кончаются» (В. Путин).

А. С. Пушкин:

«Пётр, желая мира, предлагал оный Карлу через бывшего при саксонск.<ом> дворе франц.<узского> министра Безенваля; на условиях, оставить царю Ингрию с городами Кроншлотом, Шлисс.<ельбургом> и П.Б. – На сие Карл ответствовал: о мире буду с царём говорить в Москве, взыскав с него 30 милль.<онов> за издержки войны. Министры шв.<едск>ие объявили намерение короля свергнуть Петра с престола, уничтожить регул.<ярное> войско и разделить Россию на малые княжества. Генер.<ал> Шпар был назначен уже московским губернатором и хвалился, что они русскую чернь (canaille) не только из России, но со света плетьми выгонят. Известен отзыв Петра: “Брат мой Карл хочет быть Александром” etc».

Вот и формула европейского плана в отношении России. Она и сегодня такова – уже под предводительством США. После того как США объявили себя победителями в «холодной войне», они сочли, что мы сами наконец-то развалимся и давний шведский план наконец-то реализуется – ими, а не шведами. А что, Пётр должен был считать, что шведы шутят? А Путин?

А. С. Пушкин:

«Разгром Левенгаупта под Лесным – долгожданный. Всё было поражено. Казаки и калмыки кололи ш.<ведских> беглецов в лесах и по болотам. Многие из них погибли даже от руки мужиков. Левенг.<аупт> почти один явился к королю с известием о своём поражении».

Чёрная метка Карлу. Или дохлая рыба. Но мы открыты к переговорам – и всегда были. Потом – с Наполеоном и Гитлером – будет по-другому. Какие уж там переговоры. Но вот сегодня, с нашими «партнёрами»… Очень, очень похожая ситуация. И модель её выработал Пётр.

А. С. Пушкин:

«Победу под Лесным Пётр называл потом матерью полтавской победы, последовавшей через 9 месяцев.

Шведы потеряли свою самонадеянность и презрение к русским.

На сию победу выбиты две медали. Мазепа утешал шв.<едского> короля и обнадеживал его победою. Феоф.<ан> поместил в Ист.<ории> своей одно из его писем. Дабы отвратить от себя подозрение и между тем и для заготовления для шв.<едов> запасов, он обнародовал универсалы, в коих увещевал жителей зарывать хлеб, деньги и имущества; в церквах повелел молиться о избавлении Малороссии от нашествия врагов православия. Эта излишняя хитрость повредила ему. Карл усумнился в искренности предателя, и народ, устрашённый и взволнованный, возненавидел шведов и остался твёрд в своем подданстве.

Карл в недоумении остановился лагерем на берегу Десны, и оставался без действия».

Гнать надо было Карлу от себя Мазепу. Из принципа. Чингисхан бы его немедленно казнил. И мы этот принцип усвоили. В самом общении Карла с Мазепой – грозный, шекспировский призрак поражения, в которое невозможно поверить.

А. С. Пушкин:

«Пётр, желая мира, велел Головкину переписаться с Пипером, требуя одного П.Б. с Ингрией и Нарвы, за что и обещал вознаграждение. Карл гордо отказал, повторяя прежний свой отзыв».

Последний раз предлагаем чертовски привлекательный вариант. Нет? Что ж, воля ваша. Кажется, и переговоры с США идут сейчас примерно так же.

Пушкин:

«Пётр избегал главного сражения; Карл отлагал оное до прибытия помощи из Польши и из Крыма. Но крымские татары остановлены были повелением султана; и от Польши король был отрезан. Шв.<едский> ген.<ерал> граф Дона, приняв на себя звание брандебургского посла, поехал было к Карлу; но был схвачен и привезён в Киев.

Пётр, подтвердив, как Шер<еметев>у, так и всем генералам, стараться изнурять шв.<едские> войска, избегая главного сражения, 12-го февраля с Менш.<иковым> уехал в Воронеж, куда и прибыл 14-го. Главным намерением его было вооружением сильного флота удержать Турцию и татар от союза со шв.<еда>ми».

«Пётр в Воронеже занимался кораблестроением. Во время Голикова хранился ещё в Воронеже маленькой образц.<овый> военн.<ый> корабль, сделанный его собств.<енными> руками».

А вот это уже игра мастера – финальная стратегическая комбинация. Карл ждёт. Пётр действует и притом в решающем направлении.

Пушкин:

«7 апреля (при вскрытии рек) Пётр отправил Меньшикова в армию, а 8-го спустил готовые корабли: 80-ти пушечн.<ый> Орел; 2-70-ти пуш.<ечных.> да 50-ти пуш.<ечный>, 1 – и яхту.

Малороссийские козаки и мужики вредили также неприятелю. Ген.<ерал>-маи.<ор> Крейц при переправе через Псол принужден был несколько возов и весь скот свой потопить и едва ушёл с Мазепиным имением и с остальным багажем. Полковн.<ик> Яковлев взял Переволоченскую крепость, занятую запорожцами, сжег оную, порубил до 1,000 чел.<овек>. Отряд донск.<их> казаков под Керебердою разбил также запорожцев, табором их овладел и слободу сжег, выжил шведов из Решетиловки и переколол многих при их переправе через Псол. – Беглецы умножились в шв.<едском> войске».

Будут партизаны и против Наполеона, и против Гитлера. И всё европейцы не перестанут удивляться, почему русский народ поддерживает своего государя (и государство), причём так эффективно, вместо того чтобы предать его и ринуться «под защиту» завоевателя. Может, потому что русский народ не страдает слабоумием?

Пушкин:

«Пётр получил известие, что Полтава осаждена, что Карл несколько раз уже приступал к городу и в сильной блокаде его держит и 31 мая по почте поехал в армию.

Мазепа уверял Карла, что взятие Полтавы привлечёт к нему Малороссию. В ней заготовлены были магазейны, (в коих шв.<еды> нуждались). Взятие Полтавы открывало королю сообщение с поляками, казаками и татарами и дорогу в Москву. Карл не сумневался в своём счастии, в коего он всегда верил (по наущению Фрелинга, замечает Голиков, веровавшего в предопределение).

Нам необходимо было усилить Полт<авск>ий гарнизон. Меншиков принял это на себя.

В воинск.<ом> совете положено освободить Полтаву, без генер.<ального> сраж.<ения>, приближаясь к ней апрошами, и 16-го июня начались работы. Но шведы своею поперечною линиею до того нас не допустили, да к тому же реки и болота были препятствиями.

Осажденные письмами, бросаемыми в пустых бомбах, дали знать, что у них недостаток в порохе, и что неприят.<ель> уже вкопался сквозь вал и в полисад.

Пётр собрал Совет 16-го июня. В нём положено, перешед реку, дать генеральн.<ое> сражение, как единственный способ освободить город».

Вот и конец тактике. Наступил момент истины. Тут тактика и стратегия сходятся в одну точку ветвления исторического процесса. Это и о нашем сегодняшнем дне и противостоянии с Западом. Надо знать, когда именно, в какой день и час следует радикально поменять поведение. Многолетнее уклонение от генеральной битвы себя исчерпало. Но Пётр был уже к ней готов – и объективно, и субъективно. В результате всё решилось очень быстро. Как будто и не было всех долгих лет напряжённых усилий и изворотливой политики борьбы со шведом.

А. С. Пушкин:

«27 июня

Пётр объехал со своими генералами всю армию, поощряя солдат и офицеров, и повёл их на неприятеля. Карл выступил ему на встречу; в 9-ом часу войска вступили в бой. – Дело не продолжалось и двух часов – шведы побежали.

На месте сражения сочтено до 9,234 убитыми. Голиков погибшими полагает 20.000, на 3 мили поля усеяны были трупами. Левенгаупт с остальными бежал, бросая багаж и коля своих раненых. Ушедших было до 16,000, а с людьми разного звания до 24,000.

В начале взяты в плен генерал-маиор Штакельберг и Гамильтон, генерал-фельдмаршал Рейншильд, принц виртембергский с множеством офицеров и тысяч солдат; 2,900 наших были освобождены. Пленные пригнаны в лагерь.

В шанцах взяты шведский министр граф Пипер с тайными секретарями Цыдельгельмом и Дибеном, весь королевский кабинет с несколькими миллионами денег, весь обоз и проч.

Карл, упавший с качалки, был заблаговременно вынесен и увезён к Днепру. – Он соединился с войском своим под Переволочною – тут оставил он его и бежал в турецкие границы с несколькими сот драбантов и с генералами Лагерскроном и Шпаром.

В полтавское сражение король имел 31 полк, свою гвардию, лейб-драгунов, лейб-регимент и драбантов, волохов, запорожцев и мазепинских сердюков 2,000. Всего более 50,000, одних шведов до 40,000. Наших было более, но всё было решено первой линией (10,000 войска). Мы потеряли бригадира Феленгейма, полковника его Лова и Нечаева, 37 штаб и обер-офицеров, 1305 унтер.<-офицеров> и рядовых. Ранены Рен, бригадир Полонский, 5 полковников, 70 штаб и обер-офицеров и 3,214 унтер-офицеров и рядовых.

Пётр пригласил несколько генералов к себе обедать, отдал им шпаги и пил за здоровье своих учителей. Шведские офицеры и солдаты также были угощены и проч.

В тот же день послал он Гольцу приказ всячески не допускать короля соединиться с польским его войском и пересек рассылкою лёгких войск все дороги из Турции.

Князь Голицын и Боур преследовали бегущих. На другой день Пётр послал к ним в помощь Меншикова и занялся погребением убитых офицеров особо, рядовых в одну общую могилу. Войско стояло в строю. Полковые священники отпевали тела. Пётр плакал и сам при троекратной стрельбе бросил первую горсть праха, 29-го, день своих имянин, Пётр угощал опять пленников, а 30-го отправился в след Меншикову и прибыл в Переволочную. Уже неприятель без бою отдался Меншикову, имевшему не более 9,000. Число сих пленных было 24,000. Пётр повелел выдать им провиант».

Пленных угощали. С почестями. Не грабили. Не убивали. Не вели в кандалах. Как это делали шведы с нашими. Легко ли это было? На фоне похорон павших друзей, товарищей, соратников, коих оплакивали. Мы – не они. Мы, русские – другие. Это надо твёрдо и всегда помнить.

А. С. Пушкин:

«Карл бежал к Очакову, но его туда не впустили; русские его преследовали живо: 1) Переяславский полк Томора (Тамара?) первый нагнал его, взял в плен генерал-аудитора, ген. – кр.<игс>-комиссар<а>, 3 офицер.<ов> и 60 рядов.<ых>. 2) В Велиже взято 8, убит.<о> 30. 3) Бригадир Кропотов убил до 200 и взял 260 (в том числе ген.<ерал>-ауд.<итора>). 4) Генерал-маиор Волконский догнал короля при Днестре. Король успел переправиться с малым числом и остальные 200 чел. были убиты, в плен взяты 4 оф. и 209 ряд., многие перетонули. Король приехал в Бендеры. Паша принял его с пушечной пальбою».

Пётр … своими руками заложил 54 пушечный корабль “Полтава” и 7-го декабря поехал в Москву дождаться Меншикова в селе Коломенском, так же и поляков и пленных; учредил порядок торжественного въезда наподобие римских триумфов и 21-го вошёл в Москву при пушечной пальбе, колокольном звоне, барабанном бое, военной музыке и восклицании на конец с ним примирённого народа: здравствуй, государь, отец наш!»

Пётр добился принятия его государства народом, хотя последний и не стал частью государства, не получил политической роли. Значение этого принятия едва ли не больше, чем геополитические приобретения. Таким же образом и власть большевиков окончательно легитимизирована была Великой Победой 1945 года. Внутренняя политика есть проекция и продолжение внешней. Обратная последовательность в логике действий ведёт к поражению государства и исчезновению народа из истории мира. А вот продолжительное сидение в Турции, в Бендерах дорого стоило Карлу, стратегически оказавшись эквивалентно пленению.

Потом будет завоевание Петром шведской Финляндии. Приобретение нынешнего Дагестана и Азербайджана, проект присоединения Грузии и открытия торговли по реке Куре. Тяжелейшее поражение от турок на реке Прут, едва не стоившее нам всех азовских (а заодно и скандинавских) приобретений. Но история уже была направлена другим путём, нежели предполагал Карл XII, король шведский, нашедший свою смерть при безумном нападении на Норвегию на 37-м году жизни. А ведь Карл всерьёз собирался, покорив Россию и отдав Украину Польше при своём ручном польском короле, далее завоевать Германию (сравним: Гитлер после нас собирался решить вопрос с Британией).

Нет у западной цивилизации никакого другого проекта будущего, кроме проекта мирового господства. Никогда не было, нет и сейчас. Более никто после Карла не пытался покорить Россию, не собрав перед тем под своей властью в кулак все страны Европы. Эти попытки совершили Наполеон и Гитлер. Один нёс нам «буржуазные свободы». Другой – биологическое уничтожение и превращение оставшихся в живых в рабочий скот. Но мы не собирались рассматривать их «предложения» по существу. Они были врагами и в этом качестве были уничтожены. Нашей военной компетенцией в системном сдерживании западноевропейской цивилизации мы обязаны долгому государству Петра Великого. Именно для этого Пётр и стал «европейцем».

А. С. Пушкин:

«1718

Царевич был обожаем народом, который видел в нём будущего восстановителя старины. Опозиция вся (даже сам к.<нязь> Яков Долгорукий) была на его стороне. Духовенство, гонимое протестантом царём, обращало на него все свои надежды. Пётр ненавидел сына, как препятствие настоящее и будущего разрушителя его создания».

Очевидный изъян наследственной монархии. Поэтому она далеко не всегда бывает наследственной на деле, даже если таковой считается.

А. С. Пушкин:

«22 майя 1718 <года> в первый раз Котлин остров назван от Петра Кронштатом в письме к Апраксину».

«Дело царевича, казалось, кончено. Вдруг оно возобновилось… Пётр велел знатнейшим военным, статским и духовным особам собраться в Петербург (к июню).

В майе прибыл обоз царевича, а с ним и Афросиния.

Доказано было, что несчастный утаил приложение, что писано о нём из Москвы».

«Царевич более и более на себя наговаривал, устрашённый сильным отцем и изнеможённый истязаниями. Бутурлин и Толстой его допрашивали. 26 майя объяснил он слово ныне в письме к архиереям, им написанное, зачёркнутое и вновь написанное. Несчастный давал ему по возможности самое преступное значение».

«Гражданские чины, порознь, объявили единогласно и беспрекословно царевича достойного смертной казни.

Духовенство, как бабушка, сказало на двое».

«25 <июня> прочтено определение и приговор царевичу в Сенате.

26 <июня> царевич умер отравленный.

28 <июня> тело его перенесено из крепости в Троицкий собор.

30 <июня> погребён в крепости в присутствии Петра.

Есть предание: в день смерти царевича торжествующий Меншиков увез Петра в Ораниенбаум и там возобновил оргии страшного 1698 года».

Это Шекспир. Точнее, у Шекспира такого нет. Дело государево не может быть подвержено риску, даже через семью.

А. С. Пушкин:

«Пётр на подобие шведских и датских учредил коллегии».

Собственно, это уже и есть современное государственное управление, иерархия служащих, работающих на основании знания. От «Государства» Платона сделан шаг к идеальному чиновничеству Макса Вебера. Дальше всё определяется качеством такого аппарата управления – кадрами, способами работы, управленческим мышлением. Если же этот аппарат превращается в сервис власти, вставшей над государством, то его существование и работа обеспечиваются коррупцией и воровством. Сервис недёшев, он должен «зарабатывать». Царский государственный аппарат времён Николая II был в этом отношении почти идеален. Больше государства – меньше коррупции и воровства.

А. С. Пушкин:

«1721

Достойна удивления: разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, – вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика.

NB. (Это внести в Историю Петра, обдумав.)»

Да, именно так – обдумав. Первые – проект. А вторые – неизбежное столкновение проекта с людьми своего времени, но не времени проекта, принадлежащего будущему. В эпоху Сталина это так же заметно.

А. С. Пушкин:

«По учреждении синода духовенство поднесло Петру просьбу о назначении патриарха. Тогда-то (по свидетельству современников графа Бестужева и барона Черкасова) Пётр, ударив себя в грудь и обнажив кортик, сказал: “Вот вам патриарх”».

Разрублен Петром гордиев узел противоречий между государством и церковью, узел мучительных заблуждений русской теократии на византийский манер. Система власти у нас своя, русская. Византия погибла, а мы нет. И не собираемся. Равноапостольный князь Владимир принимал византийскую веру, но никак не власть.

А. С. Пушкин:

«Сенат и синод подносят ему титул: Отца Отечества, Всероссийского Императора и Петра Великого. Пётр недолго церемонился и принял их».

Что потом признали и шведы. Пётр завершил создание империи, начал которую после монгольского нашествия и владычества Иван III, а другие государи продолжали строить.

А. С. Пушкин:

«1722

Пётр был гневен. Не смотря на все его указы, дворяне не явились на смотр в декабре. Он 11 янв.<аря> издал указ, превосходящий варварством все прежние, в нём подтверждал он своё повеление и изобретает новые штрафы. Нетчики поставлены вне закона».

Дворяне и далее будут последовательно уклоняться от службы. Добьются впоследствии вольностей не служить. Восстанут за «республику и конституцию» – из тех же мотивов. И простые клерки их переживут – госслужащие останутся и при советском строе. Те самые, созданные Петром. Работники управления. Уже из народа. Ведь из него их начинал брать и Пётр.

А. С. Пушкин:

«19-го янв.<аря> учреждена в Москве полиция; дан указ оберполицмейстеру (кому?)».

Все современные государства – полицейские. И не надо бояться человека с ружьём. Бояться надо человека с компьютером.

А. С. Пушкин:

«24 янв.<аря> издана табель о рангах (оную изучить)».

А уж как её будут изучать сами ранжируемые! Ранги стали абсолютной системой отсчёта социальных статусов. А аристократическая и церковная иерархии – относительными.

А. С. Пушкин:

«5 февраля Пётр издал манифест и указ о праве наследства, т. е. уничтожил всякую законность в порядке наследства и отдал престол на произволение самодержца.

По его воле напечатана была книга: “Правда воли монаршей в определении наследника державе своей”».

Этот принцип воспроизводства власти и государства завещан и нам. Пётр его выстрадал. И знал, что по-другому это не работает. Это главная обязанность русского государя – определить себе преемника. Сегодня его утверждает народ.

* * *

Достоевский не случайно называет Пушкина родившимся за сто лет петровской реформы самосознанием русского человека. Пётр – и в этом суть его программы – вовсе не подражать собирался европейцам, как его умаляют его гонители, и даже не учиться у них, как это определял он сам. Пётр стремился исчерпывающе понять европейцев, лишь частью себя перевоплотиться в них и таким способом и победить их в войне, и превзойти духовно. А превзойдя – примирить (таково было его отношение к Карлу XII – он оплакал Карла). Пётр предупредил возникновение всякого русского взгляда на цивилизацию Европы не только «снизу вверх», но также и «сверху вниз». В Пушкине как человеке, рождённом долгим государством Петра, Достоевский видит культурно уникальную в мировом масштабе способность и самого Пушкина, и каждого русского человека:

«…наш поэт представляет собою нечто почти даже чудесное, неслыханное и невиданное до него нигде и ни у кого. В самом деле, в европейских литературах были громадной величины художественные гении – Шекспиры, Сервантесы, Шиллеры. Но укажите хоть на одного из этих великих гениев, который бы обладал такою способностью всемирной отзывчивости, как наш Пушкин. И эту-то способность, главнейшую способность нашей национальности, он именно разделяет с народом нашим, и тем, главнейше, он и народный поэт. Самые величайшие из европейских поэтов никогда не могли воплотить в себе с такой силой гений чужого, соседнего, может быть, с ними народа, дух его, всю затаённую глубину этого духа и всю тоску его призвания, как мог это проявлять Пушкин. …нигде ни в каком поэте целого мира такого явления не повторилось. Это только у Пушкина, и в этом смысле, повторяю, он явление невиданное и неслыханное, а по-нашему, и пророческое, ибо… ибо тут-то и выразилась наиболее его национальная русская сила, выразилась именно народность его поэзии, народность в дальнейшем своём развитии, народность нашего будущего, таящегося уже в настоящем, и выразилась пророчески. Ибо что такое сила духа русской народности как не стремление её в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности? Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы. Тут он угадчик, тут он пророк.

В самом деле, что такое для нас петровская реформа, и не в будущем только, а даже и в том, что уже было, произошло, что уже явилось воочию? Что означала для нас эта реформа? Ведь не была же она только для нас усвоением европейских костюмов, обычаев, изобретений и европейской науки. Вникнем, как дело было, поглядим пристальнее. Да, очень может быть, что Пётр первоначально только в этом смысле и начал производить её, то есть в смысле ближайше утилитарном, но впоследствии, в дальнейшем развитии им своей идеи, Пётр несомненно повиновался некоторому затаенному чутью, которое влекло его, в его деле, к целям будущим, несомненно огромнейшим, чем один только ближайший утилитаризм. Так точно и русский народ не из одного только утилитаризма принял реформу, а несомненно уже ощутив своим предчувствием почти тотчас же некоторую дальнейшую, несравненно более высшую цель, чем ближайший утилитаризм, – ощутив эту цель, опять-таки, конечно, повторяю это, бессознательно, но, однако же, и непосредственно и вполне жизненно. Ведь мы разом устремились тогда к самому жизненному воссоединению, к единению всечеловеческому! Мы не враждебно (как, казалось, должно бы было случиться), а дружественно, с полною любовию приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, почти с самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия, и тем уже выказали готовность и наклонность нашу, нам самим только что объявившуюся и сказавшуюся, ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого арийского рода. Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. О, всё это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое. Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретённая, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей. Если захотите вникнуть в нашу историю после петровской реформы, вы найдёте уже следы и указания этой мысли, этого мечтания моего, если хотите, в характере общения нашего с европейскими племенами, даже в государственной политике нашей. Ибо, что делала Россия во все эти два века в своей политике, как не служила Европе, может быть, гораздо более, чем себе самой? Не думаю, чтоб от неумения лишь наших политиков это происходило. О, народы Европы и не знают, как они нам дороги! И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в неё с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»[26]

Пётр I ворвался в гущу европейской политики в момент, когда европейская цивилизация и культура приближались к наивысшей точке развития. Это и была классическая Европа. Вершина покоряет и сама должна быть покорена. Этой вершиной является весь европейский XVIII век, конец которому – а одновременно и началу европейской деградации и упадка – положил первый узурпатор Наполеон. Автор применения артиллерии против городской толпы, блицкрига и экспорта революции был уничтожен ещё этой живой классической Европой, но открыл дорогу так называемому прогрессу – последовательной ликвидации всего, что не служит развитию науки и техники, которые работают на капитал и одновременно являются его высшим выражением. То есть ликвидации культуры. Быть человеком стало неперспективно. Немодно. Непрогрессивно. Всё должно отныне стать машиной. Общество. Индивид. Государство.

От всего человеческого повеяло омерзительной для прогрессистов невыносимой древностью – тысячелетиями прошлого, тогда как внимание деятелей уже концентрировалось на актуальном, на сиюминутном – от курса акций до политического скандала. Христианская вера мешает? Значит, её нужно обессмыслить, превратить в ничего не значащий ритуал, в крайнем случае в частную этическую концепцию. Был, мол, такой человек, Христом звали (Гегель. «Жизнь Иисуса»). Девятнадцатый век готовил теоретическую базу для практического геноцида века двадцатого – при внешних признаках благополучия и гуманистического славословия. Ликвидация конкретных людей готовилась и осуществлялась под лозунгами величия, свободы и самодостаточности «человека абстрактного».

Пётр видел Европу ещё восходящей к зениту своей славы. Европу мы догнали, перегнали и завоевали, рассматривая её только как культурный образец, так же как рассматривал Византию св. Владимир. Социальной зависимости, власти над нами со стороны Европы Пётр (как и князь Владимир) не предполагал. После того как культурный приоритет Европы начал уходить в прошлое, советский проект изменил роли с точностью до наоборот. Европе пришлось догонять Советскую Россию с её цивилизационной инновацией, народным государством.

Пётр желал просвещённого правления – и оно наступило со всей определённостью уже в образе Екатерины Великой, немки, сделавшей из себя русскую царицу, обратившейся в русскую – как равноапостольный князь Владимир обращался из язычества в христианскую веру. Три Александра и два Николая достойным образом продолжили эту традицию, причём в том же направлении двигались – с разной степенью успеха – и правящий класс, и государственный аппарат, дополняя и подталкивая друг друга.

Непросвещённым остался народ, брошенный на произвол судьбы среди своих вероучительных неурядиц, разлагаемый продолжающимся расколом и как бы окормляемый церковью, отодвинутой (и самоустранившейся) от национальной интеллектуальной стратегии, бросившейся вдогонку лишь к концу XIX века. Попытки русской интеллигенции «идти в народ» с целью образовать его были программой целиком утопической – народ этой жертвы не принял, государство её не поддержало.

Чем более развитым становилось государство Петра, тем менее народным оно было, тем большая нагрузка по поддержанию единства социального целого ложилась на личность государя. Это перенапряжение не прошло даром. У всего есть предел. Зародилась и стала общественно допустимой (декабрь 1825-го) идея убийства царя, а потом была уже и реализована. Когда век сменился и очередная война оказалась мировой – невиданной доселе бессмысленной мясорубкой, способной поставить под сомнения любые человеческие установления и традиции, – нигилистический террор малых групп против царей соединился с критической массой народного недоверия престолу.

Пётр опирался на народную незыблемость самодержавия в несопоставимо большей степени, чем на веру и церковь. Этот ресурс народной веры царю в 1917 году был полностью исчерпан. Вопрос о вере был поставлен заново – и весь потенциал антихристианской человекобожеской ереси, копившийся на Западе в течение XVIII и XIX веков, хлынул в русское сознание и развернул народную веру в сторону войны с Богом (а не просто умаления веры) в считанные годы. Обновленческие потуги части русского клира привели к ещё большей трагедии, поскольку «союзников» и «попутчиков» революция уничтожает в первую очередь и с особой жестокостью. Смена веры и государственных устоев обрушились на нас на исходе государства Петра одномоментно. Поэтому Европа, а теперь уже и США, приготовились пожинать плоды распада и окончательной гибели русского мира и русского народа. Им представлялось, что подобный двойной кризис пережить невозможно.

Долгое государство Петра – политически, культурно, социально оформленная русская ойкумена, признанная внутри и вовне империя, – расширялось к своим стратегическим географическим пределам (и впервые поставило для русских вопрос о них), приобретая окраину – зону неустойчивого имперского освоения и относительной или вовсе условной ассимиляции территорий и народов.

Всякая империя имеет такие границы, осознанно отказываясь от завоевания всего мира, даже если подобные мотивы и двигают некоторыми из императоров. Римляне установили эту границу как Лимес и Адрианов вал (часть Лимеса на территории современной Великобритании). Китайский император приказал сжечь многочисленный китайский флот. Так выразилось решение китайской стратегии остановить непосредственное расширение. За границами империи – только её влияние. То же в своё время сделали и США, прекратив войну с Мексикой. Империи воспроизводятся – если воспроизводятся – в логике достаточности.

Государство Петра мыслило своей идеальной границей Проливы (Босфор и Дарданеллы), соединяющие Чёрное море со Средиземным, что предполагало бы окончательное решение турецкого вопроса и овладение Константинополем. Теперь уже не ради «Третьего Рима», а чтобы покончить с Турцией и запереть для европейцев черноморское пространство. На пороге достижения этой, конечной уже в теории цели территориального продвижения – на пороге Царьграда – мы стояли при окончании Русско-турецкой войны 1878 года при Александре III. Тогда нас остановила английская угроза. И до 2014 года с переменным успехом мы двигались назад, испытывая на себе «дыхание окраины».

Польша, Прибалтика, Финляндия, Грузия, Украина бежали от нас в 1917–1918 годах – при помощи и под прикрытием немецкого вторжения и внутреннего кризиса, спровоцированного военным напряжением. Были по-разному возвращены – кроме Финляндии (от неё вернули меньшую часть, зато надёжно) – после окончательного решения нами немецкого вопроса в 1945-м всей объединённой мощью коммунистической политической монополии и русского народа. Но так и остались проблемной окраиной, полем борьбы с внешним влиянием и внутренним национализмом. Эти страны остались естественным стратегическим пределом империи. В ядро континентальной имперской России они не входят. Нужны ли они ей и в каком качестве – вопрос открытый, но никак не судьбоносный для воспроизводства и развития Русского государства. Поляк З. Бжезинский выдумал, что Россия якобы не может быть империей без Украины. Почему не без Польши? Государство Петра решило вопрос о достаточной территории России и вывело нас к проблеме внутреннего развития, проблеме народности империи и государя, той самой «народности», которую так неосторожно постулировал Уваров, выдавая желаемое за действительное. Прежде чем мы рассмотрим новую идеологическую теорию, которая пришла в долгом государстве Петра Великого на смену формуле «Москва – Третий Рим», отметим результаты геополитического рывка, заложенного Петром в программу развития долгого Русского государства.

II.2.3. Россия становится геополитическим игроком

Очевидное сейчас и совершенно новое тогда качество государства Петра Великого по отношению к государству Ивана Великого – приобретённый (завоёванный и построенный) статус державы (одной из очень немногих), определяющей судьбы мира.

Разгром Швеции был только первым шагом. То, что русские смогли разбить лучшую, как до того считалось, армию мира, выглядело из Европы как удивительная случайность (повезло) и, соответственно, чрезвычайная русская наглость. Правда, тянувшаяся не один год, что для одной лишь наглости как-то многовато. Ладно. Очень нужен этой России выход к морям. Пусть подавится. Торговать-то как-то нужно. Но вот начиная с Екатерины Великой русское государство отвечает уже не только за себя, но и за то, каким будет мировой порядок. Потребуется сто лет развития долгого государства Петра, чтобы стало ясно, что ни одна проблема и ни один вопрос в Европе (а по тем временам это значило – и в мире) без России решаться не может и решён не будет. Зафиксировано это было в решениях Венского конгресса 1815 года и в формуле «Европейского концерта», который более 40 лет будет определять всю геополитику. И даже после того как Крымская война отказала России в роли дирижёра «Европейского концерта», слова канцлера Горчакова «Россия сосредотачивается» были во всех столицах восприняты как грозное предостережение.

Ведь «Европейский концерт» был первой за всю историю мира системой международных отношений, первым международным правом и порядком, созданным не просто при участии России, а в результате её победы над Наполеоном. Россия остановила реализацию проекта мирового господства Наполеона, а вместо него предложила «многополярный мир», как мы сказали бы на сегодняшнем языке. Победу пыталась присвоить Британия со «своим» Ватерлоо, но мы-то знаем, что конец узурпатору пришёл в горящей Москве и на ледяной Березине. И это русские оккупировали Париж в течение трёх лет. Александр I заложил русскую традицию гнать интервентов до их столицы и там фиксировать результаты войны.

Всего примерно за полвека до разгрома Наполеона глава тайной дипломатии и внешней разведки Людовика XV граф Шарль-Франсуа де Брольи писал королю Франции:

«Что касается России, то мы причисляем её к рангу европейских держав только затем, чтобы исключить её из этого разряда, отказывая ей даже в том, чтобы помыслить об участии в европейских делах… Нужно заставить её погрузиться в глубокий летаргический сон, и если иной раз и выводить её из этого состояния, то лишь путём конвульсий, например, внутренних волнений, заблаговременно подготовленных».

Это вполне оформленная и осознанная позиция и концепция европейского отношения к России[27]. Следует понимать и помнить, что не изменилась она и сегодня.

Именно с этой концепцией имела дело Екатерина Великая. Эта концепция была ей понятна, и у императрицы не было никогда никаких иллюзий относительно того, как в Европе («цивилизованном мире») относятся к России. И то, что государыней в России стала европейка (немка) по происхождению, публично объявившая своей главной мечтой – быть русской, сыграло свою роль в становлении России как европейской (мировой) державы. Европейка Екатерина прекрасно понимала и отношение европейцев к России, и их методы принятия решений, и способы действий. Она обладала необходимым знанием Европы и необходимой рефлексией по отношению к европейцам. Возможно, уже более мощной, чем у Петра Великого. Усвоив европейский способ мышления с детства, она могла смотреть на него со стороны, из внешней позиции, которую специально и целенаправленно осваивала, – позиции русской государыни.

Внешнеполитические успехи правления Екатерины невозможно переоценить. Присоединены Новороссия и Крым, границы России отодвинуты далеко на запад – как никогда до этого. То, как Екатерина работала с европейскими «вольнодумцами и диссидентами» начиная с Вольтера, – это продуманная и расчётливая политика «мягкой силы», как мы сказали бы сегодня. Не он её учил, а она его. При всём уважении. Но мягкая сила ничто без силы военной и экономической. Суворов и Ушаков решают проблемы там, где дипломатия Панина и Безбородко не справляется. Кутузов воспитывается и как дипломат, и как полководец, который победит Наполеона. Разгромлена Турция. Русские эскадры хозяйничают в Средиземном море. Австрия и Пруссия действуют только с учётом российских интересов. Разделы Польши – европейская инициатива. Екатерина отвечает на неё нехотя, понимая, что всю Польшу отдавать немцам нельзя, – вопрос же в том, где именно пройдёт граница с Европой. Окончательно этот раздел будет оформлен только на Венском конгрессе Александром I. Этот же вопрос о границах с ненавидящей нас, побеждённой нами Европой будет решать Сталин, предварительно таким же образом в 1939 году «Молотовым по Риббентропу», а потом окончательно в 1945-м на Ялтинской конференции с Рузвельтом и Черчиллем.

Уже при Екатерине II, несмотря на весь европейский снобизм и презрение «цивилизованной» Европы к «русским варварам», страны Европы не могут не учитывать интересов России и вынуждены с ними считаться заблаговременно. «Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела», – сказал канцлер Безбородко, принимая на службу молодых дипломатов. С таким положением дел Европа, конечно, мириться не хотела.

Нашествие объединённой узурпатором Европы было попыткой уничтожить Россию как единственную преграду на пути европейских проектов мирового господства. В первой половине XX века это попытаются сделать немцы, а во второй (с продолжением в новый век) – США. Не случайно одним из ключевых положений Венского конгресса было решение об отказе от войн, направленных на полное уничтожение, то есть расчленение и ликвидацию государств-противников. Это была русская рефлексия опрокинутых планов Наполеона.

Одного осознания нам не хватило при создании Венской системы международных отношений и международного права. Понимания роли колоний. Не было у России колоний, и не планировала она их иметь. Как и вообще не стремилась к власти над миром, будучи подлинной империей (а не колониальной), то есть такой, которая ищет и знает свои границы. Поэтому Венская система не регулировала колониальный вопрос. В котором по-прежнему царил произвол и исключительно самоприсвоенное право сильного, а не складывающееся международное право. И окончательно разрушит Венскую международную систему именно колониальный вопрос, он же в будущем – главная причина Первой мировой войны. Именно из колоний черпали «развитые» страны стартовый ресурс для опережающего – по отношению к России – экономического рывка, который на Западе принято объяснять исключительно той самой повышенной «цивилизованностью», едва ли не врождённым европейским «опережающим развитием».

Радикально демократическую (и по сегодняшним меркам) конституцию Швейцарской конфедерации пишет русский государь Александр I. Нейтральный статус Швейцарии утвержден на Венском конгрессе по нашей инициативе. Позитивному опыту Швейцарии, заданному русским подходом к её будущему и подтверждённому историей, после Второй мировой последуют Финляндия и Австрия. Их нейтралитет сыграет огромную позитивную роль и для них самих.

В XIX веке Россия de facto уже и сама становится федерацией. Царство Польское и княжество Финляндское – субъекты этой федерации со своими конституциями. Что и позволило сохранить и Польшу, и Финляндию как таковые. Интересно, что Польша, став независимой, объявила Россию врагом немедленно, а Финляндия – нет. Хотя последняя «персональная» война у Финляндии была с Россией в 1940-м, а у Польши – в 1920-м. Финны понимают, что это русские сделали из них государство после семи веков шведского владычества. Польша и сегодня видит только один смысл своего существования – вредить России. Там не забыли польскую оккупацию Москвы до 1612 года и собственные планы воевать с СССР на стороне Гитлера. Мечта быть империей «от моря до моря» и сегодня является польской геополитической манией. Польше пытаются подражать страны Прибалтики и сегодняшняя Украина. Может быть, потому что мы слишком по-дружески с ними обращались. Пока.

Начиная с правления Екатерины II Россия использует своё могущество не только в собственных интересах, но и часто в ущерб себе, в интересах человечества. Так было и по итогам войны 1812 года, и по итогам Второй мировой в 1945-м. И сейчас мы действуем так же, защищая почти полностью уничтоженное американцами международное право, которое мировому гегемону, каковым они себя считают, совсем не нужно. Это мы делаем не потому, что не понимаем, что происходит. Наоборот, очень хорошо понимаем. Можно ли было в XIX веке урегулировать все колониальные вопросы и споры путём развития венской системы «Европейского концерта»? Не исключено. Но мировая война (в двух актах) показалась более простым и быстрым способом решения этих проблем. Сегодня распределение ядерного оружия сдерживает такой подход, и это даёт маленький шанс на политическое развитие Ялтинско-Потсдамской системы, которого не было у системы Венской.

II.2.4. Формула «Православие. Самодержавие. Народность». Эксцесс русского славянофильства

Мы не можем пройти мимо формулы официальной имперской государственной идеологии «Православие. Самодержавие. Народность», введённой в правление государя Николая I. К середине XIX века эта идеология получила почти официальное название «официального народничества». Уваров, скорее всего, не был её автором (по крайней мере его очевидным предшественником был адмирал Шишков[28]). Но он был тем государственным деятелем, который придал ей завершенность и ввёл её в оборот, сначала в сфере образования и воспитания (возглавив Министерство просвещения), сделав её впоследствии обязательной для всего госаппарата и патриотических «партий», то есть чем-то почти само собой разумеющимся.

Формула сама по себе стала темой десятилетиями продолжавшегося верноподданнического словотворчества, «мыслей», которые издавались к государственным юбилеям и праздникам, включались в тексты разного рода заявлений, призывов, адресов.

Приведём примеры из типичного сочинения эпохи:

«Всмотритесь ближе в основной характер нашего народа при встрече Высочайших Особ: с каким восторгом обнаруживается эта радость, эта сыновняя, не имеющая границ почтительность»[29].

Далее автор, разумеется, излагает подвиг Ивана Сусанина, отвратившего польских убийц от местонахождения юного Михаила Романова. Опера Глинки «Жизнь за царя» действительно станет основой «правительственных концертов» на длительное время.

Автор прославляет благотворительность дворянства в отношении нищих, убогих, больных. Это проявление любви к народу автор почитает достаточным[30].

Умиляется любви народа к церкви, формулировка при этом специфическая: «Повсеместная любовь нашего народа к благолепию храмов Божиих известна… На дороге, среди городов, сёл – увидев храм, часовню или крест, – всякий обнажает голову и знаменуется крестом».

Вопрос об отношении к церкви в тексте обходится дальним кругом. Слово «церковь» просто не употребляется. Разумеется, ничего не говорится о расколе, как и о каких-либо проблемах веры вообще.

То есть «мысли, обращённые к юношеству» (как характеризует жанр своего сочинения сам автор), заключаются в умилении и благоговении перед незыблемыми основами государства. То есть в манифестации веры в веру народа в царя, в православную веру и сложившийся порядок общественных отношений. Что-то вроде веры «в кубе». Восприятие формулы «ПСН» на низовом уровне не содержит никакого понимания того, как укреплять «П», «С» и в особенности «Н».

Рецепция формулы ПСН в кругах интеллигенции продолжалась до самого конца долгого петровского государства. Сын одного из основоположников славянофильства Алексея Степановича Хомякова – Дмитрий Алексеевич Хомяков посвятил проблеме формулы ПСН и связанной с ней идеологии серьёзное исследование, показав, как минимум, что саму формулу можно и понимать, и использовать очень по-разному. Его обстоятельный труд с соответствующим, повторяющим саму формулу названием полностью увидел свет только в 1906–1908 годы в периодическом издании, то есть уже в ходе волнений 1905–1907 годов, явно подвергающих формулу ПСН как минимум эмпирическому сомнению.

Поразмыслить, как оказалось, очень даже есть о чём:

«Д. А. Хомяков исходит из того, что славянофилы, уяснив настоящий смысл “Православия, Самодержавия и Народности” и не имея времени заниматься популяризацией самих себя, не дали “обиходного изложения” этой формулы. Автор показывает, что именно она есть “краеуголие русского просвещения” и девиз России-русской, но понималась эта формула совершенно по-разному. Для правительства Николая I главная часть программы – “Самодержавие” – “есть теоретически и практически абсолютизм”. В этом случае мысль формулы приобретает такой вид: “абсолютизм, освященный верою и утверждённый на слепом повиновении народа, верующего в его божественность”.

Для славянофилов в этой триаде, по Д.А. Хомякову, главным звеном было “Православие”, но не с догматической стороны, а с точки зрения его проявления в бытовой и культурной областях. Автор считает, что “вся суть реформы Петра сводится к одному – к замене русского Самодержавия – абсолютизмом”, с которым оно не имело ничего общего. “Абсолютизм”, внешним выражением которого стали чиновники, встал выше “народности” и “веры”. Созданный “бесконечно сложный государственный механизм под именем царя” и лозунгом самодержавия, разрастаясь, отделял народ от царя. Рассматривая понятие “народность”, Хомяков говорил о почти полной “утрате народного понимания” к началу XIX века и естественной реакции на это славянофилов.

Определив смысл начал “Православия, Самодержавия и Народности”, Хомяков приходит к выводу, что именно “они составляют формулу, в которой выразилось сознание русской исторической народности. Первые две части составляют её отличительную черту. Третья же – “Народность”, вставлена в неё для того, чтобы показать, что таковая вообще, не только как русская… признаётся основой всякого строя и всякой деятельности человеческой”. Эти и подобные им заключения Хомякова позволяют утверждать, что ограничивать историческое значение деятельности А.С. Хомякова и его немногочисленных единомышленников лишь борьбой с “западниками” в узких рамках середины XIX века значит лишать себя ясного понимания того, что в это время решалась судьба тысячелетней русской истории»[31].

Очень любопытно. «Народность», по Хомякову (сыну Хомякова) – самый проблемный элемент формулы. То ли то, что есть сумма первых двух элементов, связь с которыми утрачена государством, то ли нечто всеобщее, подразумеваемое, само собой разумеющееся, естественно данное.

А откуда вообще взялась сама формула ПСН? Несомненно, ей предшествовал лозунг русских военных, идущих в атаку «За веру и царя!», который в 1812 году был введён на знак Государственного ополчения Императора Александра I, то есть народного военного формирования, созываемого в случае высокой военной опасности. Ко времени Николая II на тот же знак вошло и уже и «Отечество», и формула стала полной: «За веру, царя и отечество!», что как минимум логично после Отечественной войны с французами, Крымской с англичанами, французами и турками и других судьбоносных для страны военных кампаний. А народ – это все, кто под этим лозунгом идут в атаку и жертвуют своей жизнью. Они не в формуле, они с формулой.

Перевод формулы духоподъёмной в верноподданническую сопровождается «объективацией народа». Сам народ при этом не спросили. Ещё более важно, что пользуется формулой теперь уже не народ, а правящий класс. Кого и в чём он хочет при этом убедить?

Нельзя не обратить внимания на специфически русское происхождение славянофильства. Все славянские народы, кроме русских, то есть не ставшие единым народом империи, никакого славянофильства, как идеологического явления, не создали.

Методологической и теоретической основой славянофильства стало вовсе не обращение к каким-то русским или славянским культурным корням – всё это выступало только как материал и средство. Славянофильство стало искусственной реализацией на нашей почве философии и поэтики немецкого романтизма, поэтому его противостояние «западничеству» по-своему является недоразумением. Вот как описывает эту ситуацию покойный профессор А.В. Пыжиков:

«Суть романтизма как самостоятельного течения общественной мысли – в противостоянии классицизму, пропитанному аристократическим духом и долгое время оставшемуся законодателем европейской моды в политике. Именно этот идейный источник дал жизнь новым научным школам, которые приступили к серьёзному изучению национальных историй, народных языков, традиций и т. д.

…Ряд германских государств, и в первую очередь Пруссия, взяв на вооружение взгляды романтизма, поставили в центр идеологической архитектуры идею нации, которая с помощью религии и церкви сплачивается вокруг монархов. Мысль выглядеть не просто правителем, а “отцом” народа не могла оставить равнодушным Николая I.

…Страстный почитатель всего немецкого, император решил апробировать новые форматы на российской почве. Тем более что главный идеолог той поры – министр просвещения граф С.С. Уваров – был большим поклонником немецкой романтической школы.

…Для цельности замысла требовалось подтянуть до надлежащего уровня третье звено – народ… На практике это вылилось в общественное и литературное лицемерие, так называемый “квасной” патриотизм – изъявление взаимной любви власти и мужика через православие… Поразительно, но творчество великого русского писателя (Пушкина. – Примеч. авт.) было признано вредным, не отвечающим народному духу. Авторы “Маяка” предостерегали общественность от чрезмерного увлечения поэтом, утверждая, что если бы в России появилось больше таких Пушкиных, то она попросту погибла бы…

…немецкий романтизм вдохновлял в ту пору не только государственные власти России. Он послужил основой для такого общественного движения как славянофильство. Его идеологи, А.С. Хомяков, И.В. Киреевский, П.В. Киреевский, К.С. Аксаков и др. находились под влиянием романтической школы, усматривая в народе эстетический источник (не этику. – Примеч. авт.), а началом искусства считали веру и язык… Западных просветительских идей славянофилы не принимали, утверждая, что это не нужно российскому народу, который всегда был верен монархии. Тем не менее, Николай I, проводя политику официальной народности, не стал опираться на данную группу интеллектуалов, а предпочёл более управляемые бюрократические механизмы»[32].

Вот что получается: народность после Петра I реально была присуща только одному элементу русского государства – самому государю. Ни церковь, ни тем более государственный аппарат и дворянский правящий класс, вольный не служить, к народности никакого отношения не имели. Чиновники и помещики были скорее антинародны. И во всей государственной конструкции народность государя должна была компенсировать ненародность остальных государственных элементов. Это явная сверхэксплуатация роли государя, которая закончится падением престола. Термин «народность», поставленный в формуле ПСН в один ряд с «самодержавием» и «православием», обозначал не наличие, а отсутствие требуемого качества государства. Долгое государство Петра I его никогда не приобретёт. Государи будут опасаться даже и за отношение народа к самим себе. Им не хватит доверия к народу.

Николай I, скорее всего, понимал это обстоятельство. Вопрос впервые исследовался – чего не случалось ни до, ни после того. Исследователем, деятельность которого организовывал В. Даль, автор классического словаря народного русского языка и секретарь Министерства внутренних дел, был немец Август фон Гакстгаузен, выполнивший полевые социологические исследования[33] в 1843 году (в 1830–1838 годы он делал такую же работу для прусского законодателя). Результаты педантично изложены в его труде «Исследования народной жизни России»[34], увидевшем свет в 1847–1852 годы, и были доведены до сведения Николая I. Речь шла о проблеме куда более глубокой, нежели дворянский бунт 1825 года, с которого началось царствование. Вот некоторые заключения, к которым пришёл дотошный немецкий исследователь, объехавший русские земли:

«Доставши в Петербурге всё необходимое и приготовившись совсем к этому важному путешествию, автор выехал в путь из Москвы весною 1843 г. Прежде всего он отправился на север, осмотрел часть обширной лесной области; затем повернул к Волге, проехал на восток до Казани, потом на юг до Саратова, повернул в чернозёмную местность – в Пензенскую, Тамбовскую, Воронежскую, Харьковскую губернии; далее чрез Екатеринослав проехал в степныя пространства до Керчи в Крыму; из Керчи предпринял небольшое путешествие в южнокавказския земли, объехал Крым и берегом достиг Одессы. Из Одессы он отправился в Подолию и Волынию, доехал до Киева и через Чернигов, Орёл и Тулу вернулся в ноябре месяце в Москву…

…При этих изследованиях нужно иметь в виду тот принцип, что сельския учреждения, как в отношении к владению землёй, так и в отношении к правам лиц, зиждутся на основах, особенных у каждаго народа. Только совершенно ознакомившись с последними, можно верно понять первыя…

…Но как отличается старославянская или русская община от европейскаго понимания этого слова! Европейская община представляет искусственное собрание людей, предписанное сверху, – людей, случайно живущих вместе и совместная жизнь которых подчинена установленным правилам. В России община есть семейный организм; в первобытныя времена она составляла обширную патриархальную семью, да и теперь ещё, по крайней мере, отвлечённо она представляет одну семью, связанную общею собственностью, со старшиною во главе.

…В последние 140 лет в России сильно распространилась новейшая цивилизация. Высшие классы получают западноевропейское воспитание и образование; все государственныя учреждения заимствованы с Запада. Законодательство приняло не только характер, но и форму европейских законодательств; но всё это отразилось только на высших классах. Западная цивилизация не проникла в нижние слои русскаго народа, в его нравы и обычаи; его семейная и общинная жизнь, его земледелие и главным образом способ поземельнаго владения сохранились вне всякаго влияния иноземной культуры, законодательства и почти вне правительственного вмешательства[35].

…Автор этого сочинения пробыл в России с небольшим год и потому не хочет выдавать себя за человека, изучившего русский народный быт во всей его полноте. Но он может чистосердечно сознаться, что он приступил к своему труду без предубеждений, что он относился к нему с любовью, потому что он издавна привык относиться с глубочайшим благоговением и любовью ко всякой свежей, простой, неизвращённой жизни.

…Тогда как все страны Западной Европы должны быть по их историческому развитию причислены к феодальным государствам, Россия должна быть названа патриархальным государством.

Это обстоятельство вызывает неисчислимыя последствия и разъясняет существенныя стороны государственнаго и социальнаго состояния России.

Русская семья есть микрокосм русскаго государства. В русской семье господствует полное равенство прав; но, пока она не разделена, она подчинена отцу, а после его смерти – старшему брату, который один распоряжается неограниченно всем имуществом и даёт каждому члену семьи столько, сколько найдёт нужным. Та же семья, только в больших размерах, есть русская община. Вся земля принадлежит семье или общине. Отдельный член ея имеет только право пользования землёю и притом так, что каждый вновь родившийся член общины получает равныя права со всеми остальными членами.

Поэтому вся земля делится равномерно между всеми живыми членами общины для временнаго пользования ею, и дети не наследуют участка отца. Сыновья требуют себе участка земли (равнаго участкам других членов) не в силу права наследства, а в силу личных прав, как члены общины. Община также имеет своего отвлечённаго отца в старшине, которому она, безусловно, повинуется.

…По традиционному народному воззрению, Россия представляет одну большую семью с царём во главе, которому одному вручена власть надо всем и которому все, безусловно, повинуются. Ограничение царской власти совершенно немыслимо для русскаго народа. “Чем может быть ограничен отец, кроме божеских законов?” – говорит ещё до сих пор простой народ, так же как говорил при избрании Романовых 230 лет тому назад. Все тогдашния и позднейшия попытки ограничить царскую власть были безуспешны, потому что не согласовались с политической верой народа. Поэтому в отношении к простому народу русский царь занимает такое положение, какого не занимает ни один другой монарх, но положение его как императора русскаго государства ничем не разнится от положения других государей.

Так как каждый русский селянин принадлежит к какой-нибудь общине и как член общины имеет равномерный участок земли, то в России нет пролетариата.

Во всех государствах Западной Европы существуют предвестники социальной революции против богатства и собственности. Ея лозунг – уничтожение наследства и провозглашение прав каждаго на равный участок земли. В России такая революция невозможна, так как эти мечты европейских революционеров имеют уже своё реальное осуществление в русской народной жизни.

…заработная плата в России непомерно возросла; сравнительно со всеми остальными условиями она нигде так не высока, как в России. Цены на сырые земледельческия продукты стоят чрезвычайно низко внутри России в губерниях, отдалённых от европейских хлебных рынков и лишённых хороших путей сообщения.

Ясно, что при высоте заработной платы все земледельческия работы обходятся очень дорого, так что сельское хозяйство составляет промышленность наименее вознаграждающую. И в самом деле, если обрабатывать землю наймом, то выгоды никакой не будет. Вследствие этого, земледелие в России во всех своих отраслях идёт вяло и небрежно и не только не улучшается, но даже ухудшается. Оно ещё более ухудшилось бы, если бы не поддерживалось ещё барщинным хозяйством, крепостными людьми. Поэтому фабричная деятельность составляет одно из могущественнейших препятствий для освобождения крестьян, которое становится, однако, мало-помалу существенною необходимостью во всей России.

С первобытных времён во многих губерниях России существуют ремесленныя производства, которыя, опираясь на русскую общину, образуют нечто вроде фабричных артелей. Они, в действительности, представляют то, что сенсимонистския теории выставляли за образец для Европы. Правительство из пристрастия к новым фабрикам слишком мало обращало до сих пор внимания на эти народныя ремесленные артели.

…Обширная Россия, не уступающая в величине всей остальной Европе, лежащая между четырёх морей, заселена совершенно однородным, здоровым и сильным народом.

Русские разделяются на два племени – на великороссов и малороссов, но языки их менее отличаются друг от друга, чем нижнегерманский от верхнегерманскаго языка. Тридцать четыре миллиона великороссов образуют самую многочисленную и самую однородную народную массу в Европе. В русском народе нет никаких задатков к распадению, сепаратизму, напротив, в нём развито общее чувство единства народа и Церкви, как ни в каком другом. Только в малороссах, богаче одарённых умственными силами, заметно лёгкое стремление к отделению и некоторое нерасположение к великороссам, но и те крепко держатся единства русской державы. Верхние слои этого народа в течение столетия получили европейское образование, но не национальное, не вытекающее из развития своего народа. По отношению к образованию в России находятся как бы два различных народа. Но в настоящее время и низшие классы при непомерном развитии промышленности получили также большое стремление к интеллектуальному развитию, и величайшей задачей правительства будет дать правильное направление этому стремлению и потребности. Этим направлением может только руководить духовенство, но оно само нуждается предварительно в более практическом образовании».

Можно утверждать жёстко: царь в России всегда оставался народным – пока существовал. А вот государственный аппарат и правящий класс, которые вместе с царём составляли государство в целом, народными не были. И не могли быть в долгом государстве Петра. Тем самым закладывался конфликт между монархом и его собственным государственным аппаратом, а также и дворянством, а не только между государством и народом. Дворянство и аппарат, при направляющей и организующей роли купцов и промышленников (и за бюджетные деньги), в следующем веке добились отстранения Николая II от самодержавной власти.

Нельзя не сказать, конечно, и о принципиальном смысловом изъяне самоназвания славянофилов. Ничего хорошего ни славянство, ни особая любовь к нему для русского государства, для России, для русских не сулило и не сулит. Имперская идеология русского государства и русского народа оставила славянство в далёком историческом прошлом – одновременно с созданием первого русского государства Ивана III. Судьба большинства славян в течение длительного времени – быть под игом, от которого русские освободились навсегда. Русским может стать каждый – это доказал весь ход русской истории. Русскими становятся, принимая русскую идеологию и традицию. Это свойство цивилизаций, а не национальных государств. Гениальный социолог, политолог и идеолог, историк будущего Фёдор Михайлович Достоевский писал по славянскому вопросу следующее:

«…по внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому – не будет у России, и никогда ещё не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!

И пусть не возражают мне, не оспаривают, не кричат на меня, что я преувеличиваю и что я ненавистник славян! Я, напротив, очень люблю славян, но я и защищаться не буду, потому что знаю, что всё точно так именно сбудется, как я говорю, и не по низкому, неблагодарному, будто бы, характеру славян, совсем нет, – у них характер в этом смысле как у всех, – а именно потому, что такие вещи на свете иначе и происходить не могут.

Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают.

Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия проглотила бы их тотчас же, “имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени”.

Может быть, целое столетие, или ещё более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на неё и интриговать против неё.

О, я не говорю про отдельные лица: будут такие, которые поймут, что значила, значит и будет значить Россия для них всегда. Но люди эти, особенно вначале, явятся в таком жалком меньшинстве, что будут подвергаться насмешкам, ненависти и даже политическому гонению.

Особенно приятно будет для освобождённых славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия – страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации.

У них, конечно, явятся, с самого начала, конституционное управление, парламенты, ответственные министры, ораторы, речи. Их будет это чрезвычайно утешать и восхищать. Они будут в упоении, читая о себе в парижских и в лондонских газетах телеграммы, извещающие весь мир, что после долгой парламентской бури пало наконец министерство в (…страну по вкусу…) и составилось новое из либерального большинства и что какой-нибудь ихний (…фамилию по вкусу…) согласился наконец принять портфель президента совета министров.

России надо серьёзно приготовиться к тому, что все эти освобождённые славяне с упоением ринутся в Европу, до потери личности своей заразятся европейскими формами, политическими и социальными, и таким образом должны будут пережить целый и длинный период европеизма прежде, чем постигнуть хоть что-нибудь в своём славянском значении и в своём особом славянском призвании в среде человечества.

Между собой эти землицы будут вечно ссориться, вечно друг другу завидовать и друг против друга интриговать. Разумеется, в минуту какой-нибудь серьёзной беды они все непременно обратятся к России за помощью. Как ни будут они ненавистничать, сплетничать и клеветать на нас Европе, заигрывая с нею и уверяя её в любви, но чувствовать-то они всегда будут инстинктивно (конечно, в минуту беды, а не раньше), что Европа естественный враг их единству, была им и всегда останется, а что если они существуют на свете, то, конечно, потому, что стоит огромный магнит – Россия, которая, неодолимо притягивая их всех к себе, тем сдерживает их целость и единство»[36].

Уж не верный ли «путинец» Фёдор Михайлович? Уж не Украину ли (и Польшу) обсуждает он на федеральных телеканалах в 2019 году? Или это апокриф, подделка? Нет. Не подделка. Достоверность текста сомнений не вызывает.

II.2.5. Закрепощение-раскрепощение народа и аристократии в государстве Петра и идеология цареубийства

Экономической основой долгого государства Петра I оставалась обработка земли крестьянством или уплата ими оброка. Это был источник существования самого крестьянства, помещиков, налоговой базы. Такое положение сохранялось, несмотря на рост промышленного производства, вплоть до конца существования второго русского государства. Первая мировая война поставила вопрос индустриализации как вопрос жизни и смерти империи, то есть так, что он должен был быть решён любым правительством вне зависимости от его социальной политики и идеологии. Но государственная программа Петра, продолженная Гольштейн-Готторп-Романовыми на российском троне в XIX веке, предусматривала только модернизацию элит. Политически этот процесс превратился в замкнутый круг. Без вовлечения всего населения в модернизационные процессы уложиться в масштабы и темпы индустриализации, требуемые мировой войной, было невозможно. Но отчуждённое от народа государство вовлечь его в исторический процесс такой сложности и глубины не могло. Каким образом оно зашло в этот тупик?

Долгое государство Петра в XVIII столетии, то есть целый век после своего основания, усиливало и закрепляло имущественную и личную (как юридическую, так и фактическую) зависимость крестьянства – народа – от правящего класса. Курс удалось развернуть на обратный лишь в середине XIX века, но добиться политического эффекта освобождения, который привёл бы к росту народной поддержки государства, не удалось. Правильнее будет сказать, что такая политическая цель и не ставилась. Опирается ли петровское долгое государство по-прежнему на помещиков? Если да, то крестьянская реформа должна была бы стремиться к укреплению помещичьей власти через освобождение крестьян от помещичьего произвола и насилия. Такие политические мотивы двигали государями, которые были основной политической силой реформы, но эти мотивы не были концептуально оформлены. Тем более отсутствовала политическая концепция реформы, обязательная для помещиков. Они остались в большинстве своём пассивными противниками крестьянской свободы. Идеология реформы обошла её политический смысл – политические цели и не могли быть сформулированы.

Государи ощущали необходимость укрепить народную идеологию самодержавия (народного доверия непосредственно государю), но не смогли отказаться от утопии помещичьего класса, от «опоры» на него. Поэтому суть реформы свелась к снижению давления на личность крестьянина (что не могло не иметь политических последствий) и к изменению механизма эксплуатации его труда с использованием товарно-денежных отношений и юридической формы обязательств.

Политическая неопределённость, неосознанность крестьянской реформы привели к идеологическому перекосу в её проведении, к замещению политических установок морально-этическими и экономическими, которые, имея самостоятельное значение, политическую функцию выполнить не могли. В результате не только сам процесс преобразований шёл с постоянными задержками и отступлениями назад, но его общественная рефлексия и обсуждение оказались отданными на откуп диссидентам и революционерам. При всей поверхностности их представлений, основанной на формальном сравнении российских порядков с западноевропейскими, государственные деятели, включая и государей, не могли ответить им по существу, поскольку не выставили своей политической позиции. Ведь помещики – «это наше всё». А с такой утопией никакая цензура не поможет.

Государство Петра продолжило закрепощение (привязку к земле) крестьян, начатое ещё долгим государством Ивана III. Этот процесс шёл в рамках закрепощения самого дворянства – постановки его на службу. Пётр I резко усилил (никем, впрочем, не отменённую) практику постановки бояр и дворян на конкретные ответственные должности, провёл кампанию против «уклонистов», заставил осваивать исторически новые «компетенции». Вполне закономерно, что именно после смерти Петра I дворянство опомнилось, осознало своё политическое значение как социального единства (класса) и начало освобождаться. Что зафиксировано сначала в указах Петра III и Екатерины Великой «О вольности дворянской», а далее вылилось в вооружённое выступление знати на Сенатской площади в декабре 1825 года.

Начался период русской государственности, когда дворянство освобождалось от службы, а крестьяне продолжали закрепощаться. Эта крестьянская «крепость земле» перестала быть «крестьянской службой» и превратилась в личную зависимость. Последняя политически интерпретировалась как власть помещика, хотя властью не являлась.

Этот «противоход» естественных политических процессов и есть «золотой век» русских дворянских мечтаний о «полноценном», «как на Западе», феодализме, дворянской утопии.

Надо отдать должное настоящей русской власти – она понимала опасность подобного противоречия и порождаемых им политических напряжений. Об освобождении крестьянства пеклись последовательно Павел I, Александр I, Николай I и Александр II, которому удалось наконец-то достичь результата, пусть и с большими уступками в пользу дворянства (помещиков). Крестьяне, правда, освобождались не только от барина, но и от земли – основного хозяйственного ресурса, средства к существованию.

Проблема так называемого «крепостного права» в России и сегодня изучена недостаточно. Советский период налагал жёсткие рамки на любое историческое исследование вообще. Вся вторая половина XIX века прошла под знаком «политического идеализма» во взгляде на состоявшуюся крестьянскую реформу, как определяет доминанту исторической рефлексии в период самих преобразований юбилейный сборник «Великая реформа»[37]. Неолиберальная идеология 90-х стала самым жёстким фильтром, ограничивающим понимание нами собственной истории. Сквозь «призмы» и «линзы» этого фильтра возможно увидеть в «крепостном праве» лишь произвол «власти» (на деле – не власти, а элиты) над личностью. Такое уж совсем убогое представление не даст нам возможности понять роль крестьянского вопроса в судьбе русского государства.

Сегодня мы должны исследовать эту тему заново, а по многим пунктам вообще впервые. Она требует понимания. Не всё то, чем оно называется. Но вот что можно сказать с определённостью. В закрепощении крестьян ясно видны две компоненты – поземельная, то есть по преимуществу экономическая (земля должна приносить продукцию и доход), и личная, продолжающая и поглощающая институт холопства, то есть рабства как такового, юридически оформленного (крестьяне превращались в фактических холопов, а холопы сажались на землю за недостачей крестьянского населения). Личная линия закрепощения имела определяющие русскую историю в целом политические последствия, поскольку непосредственно формирует характер поведения как правящей элиты, так и крестьянской массы. При этом рост экономического закабаления, неотдаваемого крестьянского долга сам по себе вёл к личному закрепощению и без политической поддержки правительства. Последнее в известной мере вынуждено было юридически оформлять складывающееся положение вещей.

Пугачёвщина как наиболее яркий пример крестьянских волнений и бунта (масштаб которых был абсолютно беспрецедентен) ясно обозначила политический фокус напряжения в долгом государстве, основанном Петром Великим. Именно поэтому Пушкин, один из главных идеологов русской цивилизации, уделил первоочередное внимание истории Пугачёва.

Народ признавал государя. Царя. И ждал от него решения наболевших вопросов. Русский государь сохранял при любых народных волнениях тот свой идеологический статус, который приобретён ещё подвигом равноапостольного князя Владимира – быть предтечей государства и его гарантом, несущим элементом и той инстанцией, которая может изменить государство в нужную сторону в нужный момент. Дело не в «русской душе» и «вере в доброго царя», трактуемых как политическая незрелость русского народа. Всё обстоит прямо наоборот. Народ знал и помнил, на чём и на ком стоит Русь. Это народная идеология, а не утопия. Пугачёв представлялся царём – и только в этом качестве мог получить народную поддержку для грандиозной крестьянской войны за народного царя. Этим он был крайне неудобен большевистским интерпретаторам. Этим же напугал императрицу.

Но вот русскую политическую элиту – дворян и помещиков – русский народ закономерно и справедливо не любил. А позже и возненавидел. Элита всё больше удалялась от служения государству и народу. Государственное управление – при всех введённых Петром и далее усовершенствовавшихся механизмах «выслуги» – политически оставалось зависимым от дворянства, от помещиков. Пётр окончательно разгромил боярщину (чем закончил дело Ивана III и Ивана IV Грозного) – атавизм княжеской усобицы и сепаратизма. Но сделано это было ценой сословной политической консолидации элиты, появления у неё общих экономических и политических интересов. И эти интересы не были хоть в какой-то степени народны. Они были антинародны. Именно у государства зависимость от этой элиты была на порядок выше, чем от народа, имела критический характер. Зависел, конечно, от элиты и государь. Совокупность этих зависимостей ошибочно понималась как политическая «опора».

Вопрос об опоре государя на народ встал перед Николаем I, когда его вступление на трон (неожиданное в силу внезапной кончины Александра I Победителя) омрачилось бунтом и государственной изменой элиты – той самой, которая геройски проявила себя в Отечественной войне 1812 года. Понимали декабристы, что они делают, или нет, но они покусились на особую и ничем не заменимую роль государя в структуре и механизмах воспроизводства русского государства. Многие интерпретаторы потом десятилетиями утверждали, что Николай I испугался. Возможно. Но уж точно не за себя, а за государство, за Россию.

Правящий класс, созданный Петром Великим, – госаппарат, слитый в единое целое с земельной элитой, – дал в 1825 году фундаментальный политический сбой. Все последовательные послабления и освобождения от службы, пожалованные дворянству после Петра I, были объявлены декабрьским восстанием ничтожными и незначимыми, политически обессмыслены. Теперь в точном соответствии со сказкой Пушкина о разбитом корыте (сказкой для взрослых – в развитии крыловской басенной традиции) царь должен был быть у дворян на посылках, «обслуживать», как это формулируют сегодня, «прогресс» и все прочие пожелания «просвещённых». Солдат, то есть «представителей народа», вышедших на Сенатскую площадь, просто обманули. Они не знали, в чём участвуют. Но они там были. Декабрь 1825 года покончил с остатками либеральных увлечений Пушкина, поэт твёрдо занял сторону государства и государя, и высокое «общество» ему этого не простило.

Идея атаки непосредственно на государя – как на перегруженный, уязвимый элемент государства, единственную политическую связь государства с народом – введена в общественный оборот не самим народом, не Пугачёвым, а декабристами, дворянами, присягавшими служить царю и защищать Отечество.

Идея злая и подлая в самой своей основе. Направленная на уничтожение источника русской государственной власти. И государственной традиции, заложенной равноапостольным князем Владимиром и устанавливающей прямую связь народа и государя как государствообразующую.

Эту идею подхватят террористы нечаевского извода. Александр II Освободитель падёт от их рук. Александр III, чьё правление было в высшей степени «славянофильским», серьёзно пострадает, его здоровье будет непоправимо подорвано, а кончина – трагически приближена. Николая II сначала «убьют» методами «чёрного пиара», обратив против него фактор Распутина, в полной мере народного типажа, присутствия которого рядом с собой (по причине нездоровья наследника) царь менее всего опасался.

Террористическая технология «анти-Государь» будет работать и в рамках большевистской властной монополии – Сталина унизят развенчанием его «культа личности», представят как «кровавого маньяка и параноика», он удостоится посмертной идеологической судьбы Ивана IV Грозного. Будут, как могут, высмеивать Брежнева – победителя в гонке вооружений, добившегося политики разрядки от Запада, хозяйственного стратега, чьими достижениями мы кормимся и теперь, в период мирового экономического кризиса.

Сегодня мечта антигосударственной группировки и её клиентелы – убить Путина. Лучше физически. Или хотя бы морально и политически. Свергнуть царя. Такова единственная политическая цель так называемых протестов. Государя в России в этой политической логике быть не должно вообще – на вершине государственной власти должны мельтешить бесцветные своекорыстные личности, прикрывающие махинации элиты от народа.

Реализацию этой концепции демократии мы наблюдаем сегодня – в дни героической обороны Донбасса – на Украине.

Как мы уже отмечали выше, обращение государственной идеологии в правление Николая I к «самодержавию, православию, народности» было первым проявлением кризиса долгого государства Петра Великого. Номинировался дефицит, то, чего не хватает. Желаемое выдавалось за действительное. Святость самодержавия была осквернена декабристским предательством. Православие съёжилось до меньшинства, исповедовавшегося официальной церкви, большинство же явно или тайно ушло в Раскол. Народность государства обеспечивалась только государем (в большей степени – преданным государю народом) и всячески разрушалась правящим элитным единством (включающим помещиков, дворян, чиновников), принципиально ненародным элементом государства. Такая переэксплуатация роли государя не могла не кончиться однажды его свержением – в ходе невиданной ранее в мировой истории войны, когда народ «в полном составе» был вооружён и выведен на поля сражений. Элита февраля 1917 года завершила начатое на Сенатской площади в декабре 1825-го.

Уваровская формула ПСН напоминает о поговорке: сколько ни говори «халва», во рту сладко не станет. Никакой программы установления самостоятельной положительной политической связи государства и народа не возникло.

Программа возвращения элиты к служению – например, за счёт возможной роли в денежном хозяйстве, экономике – не была выдвинута. Насущной потребностью страны уже была индустриализация. По факту в предпринимательское сословие у нас пошли крестьяне и приказчики (из крестьян же), но отнюдь не помещики. Последние – в некоторой своей части – сели на земельную ренту, продавая зерно на внешнем рынке. Но это вовсе не означало, что производство зерна перешло на индустриальную основу. Экспортных рантье вполне устраивал традиционный крестьянский аграрный уклад. Непримиримый конфликт экспортных рантье (и солидарных финансистов, ввозивших иностранный капитал для эксплуатации природных богатств России) с потомками крестьян и приказчиков, выбившихся в капитаны внутренней промышленности, произошёл при начале правления Николая II из-за таможенного тарифа и соответствующего влияния на правительство. Он стал политической бомбой, заложенной под русский трон. Внутренний рынок – через эффективно нанятую внутренним русским бизнесом русскую интеллигенцию – заговорил «голосом народа» (хотя выражал прежде всего интересы самого внутреннего бизнеса).

Всё вышеперечисленное осознавалось властью как проблема, и её даже пытались решать. Первой такой попыткой были реформы Александра I при идеологическом участии М. Сперанского. А затем и Великие реформы Александра II Освободителя.

II.2.6. Русский идеолог Михаил Сперанский (1 января 1772 – 11 февраля 1839)

Михаил Сперанский был сыном сельского священника Михаила Васильева. Фамилию Сперанский, то есть «подающий надежды» (лат. sperantus), он получил во Владимирской духовной семинарии благодаря проявленным способностям. Был переведён в Славяно-греко-латинскую семинарию (преобразованную впоследствии в Санкт-Петербургскую духовную академию), окончил её с отличием и стал в ней преподавателем математики, физики, красноречия, философии, а затем и префектом[38].

По рекомендации земляка, протоиерея А.А. Самборского, гофмейстера двора цесаревича Павла Петровича, в 1795 году талантливый преподаватель был принят на службу в канцелярию генерал-прокурора Правительствующего Сената князя А.Б. Куракина и стал быстро продвигаться по службе. В 1797-м его уже знал наследник престола Александр Павлович. Его воцарение решительно изменило положение чиновника. Он сошёлся с ближним кругом молодого императора, составлявшим Негласный комитет, готовил для него предложения и проекты, в частности по министерской реформе.

При учреждении в 1802 году министерств в России Сперанский стал статс-секретарём Министерства внутренних дел – правой рукой министра князя В.П. Кочубея. Тот часто посылал его вместо себя с докладами государю, создав тем основу для их дальнейшего сближения.

Уже в 1807 году Александр настолько доверяет суждениям Сперанского, что берёт его с собой всюду, где может потребоваться независимое мнение о людях, включая поездку в Эрфурт на встречу с Наполеоном. Назначенный в следующем году товарищем министра юстиции и войдя в комиссию по составлению законов, Сперанский занял исключительное положение в окружении Александра. Став Государственным секретарём – высшим должностным лицом империи – Сперанский подготовил ряд записок, направленных на дальнейшее преобразование государственного устройства.

Полным успехом увенчались проведённые в этот период по его инициативе реформы Государственного совета и министерств. Они вылились в составление полного плана «нового образования государственного управления во всех его частях: от кабинета государева до волостного правления». Положения этого плана стали определяющими для организации исполнительной власти Российской Империи до конца её существования и принесли Сперанскому неофициальное звание «отца российской бюрократии».

«Пусть Пётр I составил табель о рангах, только Сперанскому удалось положить табель о рангах в основу политической структуры России. XVIII век не знал бюрократии: плодил ещё московских дьяков и подьячих, побирушек и “ябедников”… Порода и связи – помимо талантов – почти исключительно определяли служебную карьеру. Каждый вельможа поднимал за собой целый клан родственников, клиентов, прихлебателей…

Попович Сперанский положил конец этому дворянскому раздолью. Он действительно сумел всю Россию уловить, уложить в тончайшую сеть табели о рангах, дисциплинировал, заставил работать новый правящий класс. Служба уравнивала дворянина с разночинцем».

Так писал о нём видный русский философ и историк эмигрант Г.П. Федотов[39].

В записке «Введение к уложению государственных законов» Сперанский обсуждает возможные направления преобразования государственного строя Империи. В том числе создание выборных представительных органов: на местах[40] и высшего – Государственной Думы, которая должна была давать заключение на законопроекты и заслушивать отчёты министров. Фактически это был подготовительный шаг к установлению в России конституционной монархии (см. III.4.1). Впрочем, этот проект был составлен достаточно схематично, с явным расчётом на будущее обсуждение.

Напротив, проект судебной реформы был разработан Сперанским донельзя тщательно. Последовательный сторонник независимого суда, он постарался свести на нет возможности воздействия на Сенат – высшую судебную инстанцию не только министерств и иных органов исполнительной власти, но и государя, за которым оставалось лишь право помилования, не влиявшее на юридическую суть приговора. У этого проекта были сильные сторонники вроде министра внутренних дел князя В.П. Кочубея, занявшего даже более радикальную позицию, чем автор. Оказались и не менее серьёзные противники вроде обер-прокурора I и II отделений Сената князя А.Н. Голицына, врио министра иностранных дел графа А.Н. Салтыкова и др. При окончательном обсуждении государь согласился с автором проекта, хотя его поддержало меньшинство участников. Впрочем, в ходе практической реализации проект претерпел серьёзные изменения, затронувшие и некоторые принципиальные его положения, обеспечивавшие независимость суда. Сперанский и его оппоненты одинаково хорошо помнили историю: в Западной Европе парламенты были высшими судебными инстанциями; от придания им права толкования законов оставался лишь шаг к облечению их законодательными полномочиями, ergo независимый суд равен конституции.

Сперанский был убеждённым сторонником освобождения крестьян и составителем знаменитого указа «О вольных хлебопашцах». Это стало главным упрёком от его политических противников. Их претензии к нему были сведены в одной записке на высочайшее имя, составленной Карамзиным – тем самым, кто писал: «И будут ли земледельцы счастливы, освобождённые от власти господской, но преданные в жертву их собственным порокам? Нет сомнения, что <…> крестьяне счастливее <…> имея бдительного попечителя и сторонника».

За этой запиской последовали опала и ссылка, невзирая на сохранявшееся личное уважение императора. Сопротивление правящей верхушки побудило императора отказаться от планов дальнейших реформ.

Возвращённый в Санкт-Петербург Николаем I, Сперанский был назначен членом Государственного совета, возведён в графское достоинство. В 1826 году было образовано Второе отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии взамен малоэффективной Комиссии составления законов. Это отделение имело своей целью кодификацию действующих законов. Под руководством Сперанского оно подготовило Полное собрание законов Российской Империи и Свод законов Российской Империи.

Некоторые видят в либерализме Сперанского плоды влияния на него И. Бентама, считающегося отцом западного политического и экономического либерализма. Но ближайшее знакомство с трудами Сперанского показывает отсутствие для этого оснований. В противоположность утилитаристу Бентаму, Михаилу Михайловичу была присуща глубокая внутренняя религиозность, склонность к мистицизму. Почитатель Нила Сорского, переводчик христианских мистиков (св. Макария Великого, Фомы Кемпийского, Иоганна Таулера и др.), Сперанский развивал крестьянскую («христьянскую») этику труда и хозяйства и рассматривал «совесть» как правовую категорию. В его философии «впервые в русской (светской) религиозной мысли встаёт идея христианизации общественной жизни»[41]. Так что «либерализм» Сперанского был вполне самобытным, органически произросшим из глубинных основ русского ума.

II.2.7. Великая реформа

Крымская война, ставшая предпоследней русской войной с Турцией, дала, как считается, решающий толчок масштабным реформам русского государства, называемым Великими. Эта оценка окажется более справедливой, если понимать её прежде всего как оценку ситуации императором Александром II, которому пришлось эту войну заканчивать и анализировать её результаты. Именно позиция власти и государя, а вовсе не общественное мнение (существовавшее в весьма угнетённой форме, определяемой запретами Николая I на общественную дискуссию и желавшее России максимально возможного ущерба и поражения) определили системный характер реформ, как мы сказали бы современным языком.

Название реформ оправдывает себя также и потому, что они являлись практическим воплощением замыслов и усилий не только действующего императора Александра II Освободителя, но и всех русских императоров начиная с Павла I. Мучительно и настойчиво они искали решение – прежде всего на пути убеждения в необходимости принципиальных изменений всего дворянства и чиновничества. Крымская война, которая не привела к потере территорий (Крым и Камчатку англичане захватить не смогли, а Санкт-Петербург атаковать не решились), стратегическое значение которой для России в рамках её исторической борьбы с Турцией нельзя было переоценить, ярко высветила тактическое отставание от Европы в области организации вооружённых сил, вооружения, промышленности, науки. Наследнику Петра Великого (каким был каждый русский император) было ясно, что отставание в технологии войны смертельно опасно. И (это было введено в русскую государственную практику также Петром I) чтобы совершить рывок в военной сфере и реализовать его в военных победах, закрепляемых политически, нужно менять всю структуру общества и государства.

Дело, однако, не только в позитивных целях повышения конкурентоспособности страны. Реформа должна была предотвратить революцию снизу путём ослабления давления на крестьянство и разумного ограничения интересов помещиков, дворянства в целом и чиновничества, обращения их образа жизни в русло более интенсивного и эффективного служения интересам России. И этот политический мотив Великих реформ возник отнюдь не только при подведении итогов Крымской войны, он формировался на фоне исторически нарастающего недовольства крестьянской массы, периодически выплёскивающегося бунтами и волнениями.

За отсутствием достаточно развитой и многочисленной буржуазии вместо буржуазной революции в России второй половины XIX века самим престолом и правительством в форме Великих реформ была организована буржуазная эволюция – попытка искусственно создать предпосылки для экономики, основанной на капитале. Определённый эффект был достигнут – в последней четверти XIX столетия начался промышленный бум, продолжавшийся с переменным успехом вплоть до 1917 года. Но не только лидерская группа торговцев и промышленников, вышедших преимущественно из крестьянства, но и вся крестьянская масса хотела полной хозяйственной самостоятельности и самодеятельности, а значит достаточного количества земли. Всей земли. Именно это было требованием крестьянской совести, а вовсе не правовой справедливости, которая означала раздел земли, а значит политическую борьбу за раздел, который не мог не кончиться в пользу дворянства в условиях его политического господства и влияния на формулы справедливости. В отношении крестьян освобождение оказалось недостаточным для стабилизации их нового экономического и социально-политического состояния.

Политическим, экономическим и социальным стержнем всего комплекса реформ стала крестьянская реформа – сердце всей либерально-освободительной политики Александра II. Именно в ней сфокусировалось основное социальное противоречие русской эпохи – между уходящим за ненадобностью с исторической сцены помещичьим дворянством (потребность была в продвинутом, честном, образованном чиновничестве и эффективной буржуазии) и восходящим на эту сцену народом, то есть крестьянской массой (другого народа у нас не было). Именно ход крестьянской реформы во многом синхронизировал все прочие преобразования и задавал им темп.

Поэтому крестьянская реформа сама по себе заслужила имя великой. Её подъём определил успехи и восхождение России. Её баланс в пользу помещичьего класса и нацеленность на уход от земельного вопроса вместо его сущностного решения предопределили падение второго русского государства – государства Петра I, которое не смогло стать народным и в этом обрести силу и новое дыхание. Русский государь оказался к февралю 1917-го заложником правящего класса и погиб вместе с ним. Вопросы, поставленные крестьянской реформой, до сих пор имеют идеологическое значение, а очерченные ею проблемы отношения власти, народа и элиты до сих пор актуальны.

II.2.7.1. Этическое основание крестьянской реформы. Были ли русские крестьяне рабами?

Рабство. Именно так называют положение крестьян в царской России и сегодня самые нечестные демагоги с откровенно русофобскими установками. Однако так же его называли и наши государи. Сами помещики. Передовая общественность времён крепостного права, по крайней мере в XIX веке. Торговля людьми была узаконена (а когда запрещалась, запрет с лёгкостью обходился), жаловаться на помещиков «в собственные государевы руки» было высочайше запрещено, а подчинение помещику сложившимся порядком, подтверждённым в законе, предполагалось беспрекословным. Фактически помещик мог калечить, убивать, насиловать, разделять семьи, заставлять работать сколько сочтёт нужным. Если это не рабство, то что? И о чём спорить, если и «обвиняемые» согласны, сами «признают вину»?

Однако понять проблемы русского социума и вызов, стоящий перед долгим государством Петра I, будет трудно или даже невозможно, если в целях исторического анализа и реализации принципов исторической преемственности не подвергнуть сложившийся идеологический штамп проблематизации. В те же самые годы XIX века для отмены рабства в точном, нормативном смысле этого слова в США потребовалась гражданская война Севера и Юга. В России Гражданская война шла не за свободу, а за землю полвека после освобождения. Само освобождение произошло в России без войны. Рабство в США вводилось и устанавливалось именно как таковое, поэтому его прекращение сводилось к простой отмене, что не исключало в дальнейшем расовой дискриминации, которая осталась вечной ностальгией по рабовладению. Россия же пришла к состоянию крепостного права историческим путём. Как таковое его никто не вводил. И «отмена» его никак не могла быть одномоментным актом. Собственно не об отмене вообще шла речь. Потребовалось организационное и правовое воздействие на целый комплекс общественных отношений, значительная часть которых находилась за пределами реального правоприменения либо вообще не была формализована и охвачена законом, не говоря уже о праве.

Для людей совести и государей в первую очередь положение крестьян было неприемлемо. Но эти люди были в очевидном общественном меньшинстве. Так что немногочисленное и весьма наивное «общественное мнение» (которое правильнее называть литературным, поскольку к реальному обществу оно имело минимальное и отдалённое отношение) ничего не могло прибавить для тех, кто и так считал необходимым прекращение крепостного состояния. А тем, кто в страшном сне не допускал утраты своего помещичьего положения (то есть для подавляющего большинства сословия), это мнение было безразлично и потому большей частью неизвестно. Тем не менее именно сочинители – начиная с Радищева и его путешествия – дали этическую квалификацию крепостному праву, поскольку оно не было, как общественное отношение, собственно правом.

Помещик обладал (с определённого исторического момента) фактическим господством над крепостными, но это господство никогда не было признано и акцептовано в полной мере – и тем более формально – страдающей стороной, не было закреплено правом именно как «рабство». Без этих двух последних элементов конструкция рабства отсутствует. Как крепостной становился крепостным? Из-за своего рождения от крепостного. Это похоже на рабство, но вот как первый раб стал рабом? Каково первичное основание? В Древнем Риме рабом становится военнопленный или же продавший себя в рабство должник. Тут всё ясно. Классическая ситуация «раб – господин» (Гегель называл её «диалектикой») основана на отказе становящегося рабом от своей личности (в случае военного пленения этот отказ был ценой избежания смерти на поле боя). Этим ситуация господства отличается от ситуации власти, основанной на её признании и добровольном ей подчинении. Господин не имеет власти над рабом, он владеет им как вещью. Власть тут просто не нужна. У владения рабом по существу нет ограничений, между тем как у любой власти они есть, и власть принимается именно в их пределах. Лишение раба личности должно быть гарантировано и обеспечено всем общественным порядком и закреплено в правовой норме. Такое правовое положение на Руси действительно знала «Русская правда», где речь шла о холопе. Однако представлять себе миллионы русских крепостных крестьян именно как холопов было бы совершенно неверным – даже в отношении тех из них, кто был переведён на положение дворни, крепостных слуг без земли и крестьянской усадьбы.

Личность крестьянина никогда не была целиком изъята помещиком и никогда не была без остатка отдана самим крестьянином помещику.

Вопреки распространенному мнению[42], в Древнем Риме рабы не были расходным материалом. Это было ценное, к тому же самовоспроизводящееся (подобно домашнему скоту) имущество. Поэтому к рабам относились по-хозяйски, рачительно и достаточно бережно, с учетом их квалификации, то есть полезности для хозяев[43]. Кто-то из хозяев к кому-то из рабов мог относиться и по-человечески, признавая за ним личность, но это всегда было эпизодом индивидуальных отношений, выражающим одностороннее волеизъявление хозяина, а не обычаем. Обычай же, устойчивая практика личности в рабе не видела, хотя «лицом» в чисто юридическом смысле римское право его признавало, например, имуществом раба хозяин его распоряжаться не мог. Поэтому у рабов не могло быть семьи, хотя пары, в целях воспроизводства, конечно же, составлялись, причём чаще по выбору хозяина. А при отсутствии семьи не нужно было и семейное жилье. Хозяин всегда мог пользоваться любой рабыней (или рабом-мальчиком, если таковы были его склонности).

На рабов существовал постоянный спрос, поэтому существовал обширный рынок, имевший развитую инфраструктуру. Было много профессиональных участников этого рынка. Были даже «племенные заводы» – имения, хозяева которых занимались продуманным скрещиванием и производством рабов на продажу, тренируя их и обучая чему-то для поднятия цены.

В России крестьян никто и нигде не «захватывал», вырывая из свободного состояния, и на землю не сажал – они всегда там были. Торговлей крестьянами никто не занимался «в виде промысла», так как прибыли тут ожидать не приходилось, купля-продажа крестьян – это были обыденные частные сделки: один помещик продавал лишнее, а другой, такой же, покупал нужное. Сделки эти имели силу только внутри страны, да и то не везде. Никто новых крепостных не «производил» на продажу. Так что слово «рынок» можно было применить к такой торговле лишь чисто формально.

При продаже у крестьянина менялись место жительства и условия работы, перемена помещика могла пройти и незамеченной. Крестьяне создавали семьи, их право на это никто никогда не оспаривал. Супругов крестьяне, как правило, выбирали по собственной воле. Помещики, бывало, вмешивались, но обычно из собственного интереса. «Права первой ночи» в России никогда не было, а помещиков-сластолюбцев, вводивших его по своему произволу или создававших «гаремы» наложниц, само дворянское общество осуждало. Крестьяне доживали до естественно возможной старости. Их берегли. Помещик должен был заботиться о крестьянах в голодные годы, страховать от неурожая едой и семенами. Они обладали орудиями труда, сельскохозяйственными животными, имели семейное жильё. Хотя как раз его права в отношении этого имущества защищены не были. Хозяева не покушались на него за ненадобностью, но, например, при продаже крестьянина он большей его части лишался. Поэтому стяжательство в крестьянской среде распространено не было. Но всё равно крестьяне были не расходным материалом, а человеческим капиталом поместья, частью общего капитала помещика, наряду и совместно с землёй.

Само употребление слова «раб», коннотированное по смыслу с работой, имело следующие связанные употребления и акценты. «Раб божий» – то есть отдавший свою личность Богу – это и крестьянин, и помещик, члены одной церкви и посещающие один храм в одно время. Слово «раб» во французской версии присутствовало в терминологическом определении Петровской эпохи в отношении служащих создаваемого нового государственного аппарата, но этот его переносный смысл существовал и в Древнем Риме. Предполагалось, что служащий, serviteur – «раб государства» – отдаёт ему себя, свою личность. Но в государстве, как и в Боге, личность служащего не умирает, не потребляется господином, не «расходуется», а приобретает иное, более высокое существование. В Боге – существование бессмертное и небесное, в государстве – тоже не смертное, но земное: общезначимое, историческое. В этом отношении первый раб, служитель государства[44] – сам государь. Государство стоит на государе, а не государь на государстве. Самодержавие в том, что держава стоит на царе и царём жива, а не наоборот. Так всегда и было в русской практике. Без этого никакая русская империя, никакое русское царство не состоялись бы.

Крестьянин знал, где граница сохранённой за ним личности. Крестьянин не только работал, но и жил на земле. Крестьянин считал себя жизнью земли. И этой жизни – если говорить не об эксцессах, а о крестьянской массе в целом – его никто не имел права лишить и не лишал. Крестьянин так проводил границу признаваемой власти помещика, а значит, и сохранную границу своей личности: «мы – за землёю, а уж земля – за барином». Земля должна была охранять крестьянина от покушения помещика на его жизнь. И она охраняла. Заменить крестьянина никто не мог. Он был полезен лишь в силу своего образа жизни.

Помещик регулярно и повсеместно (но не тотально) покушался на личность крестьянина через попытки забрать у него время труда и отдыха, необходимое самому крестьянину. Покушался на его личность помещик, также удовлетворяя свои неэкономические прихоти – сексуальные, тягу к развлечению, жестокости, насилию и пр.

При всех встречавшихся злых делах помещики со-жительствовали со своими крестьянами, их взаимные отношения рассматривались и принимались обеими сторонами (каждой по-своему) как традиция патриархального уклада. Сам по себе этот уклад не ставился под сомнение. Требовали его правильного исполнения.

Когда отклонение от нормы – не правовой, а социальной – подходило к пределу терпения – возникали волнения и бунты. Которые, разумеется, подавлялись. Но они же служили власти основанием, чтобы: тактически – вмешаться и до известной степени урезонить помещика, а стратегически – задуматься о необходимости реформы отношений помещиков, крестьян и государства не только в отношении личности крестьянина, но и в отношении земли. Последнее немыслимо в отношении рабов – что римских, что американских. С них хватило бы и свободы. Но крестьянин без земли не мог существовать. Поскольку он всегда жил ею и на ней.

Восстание Спартака ни к чему, кроме необходимости его как можно более жестоко подавить, римские власти не подтолкнуло и подтолкнуть не могло. И никто больше не решился его повторить. В России всего лишь за сто лет произошли две крупнейшие «крестьянские войны» (Разина и Пугачева), главным мотивом которых было упразднение крепостного состояния крестьянства. А после жестокого подавления каждой из них не только казнили предводителей, но и меняли что-то к лучшему в условиях жизни крестьян. Пусть не всех (земли добавили только государственным крестьянам), пусть не радикально, но меняли. И произвол помещиков тоже старались ограничить. Но главное, рождались замыслы более решительных реформ.

Показательно, что слово «раб» тогда-то и стало нами, русскими, применяться в отношении крепостных. Это словоупотребление было фигуральным, смысловой центр его помещался в пространстве этики, а не права. Это было самообвинение, признание моральной ущербности существующего порядка вещей. Нельзя торговать людьми, нельзя их насиловать. Вот о чём шла речь. «Рабство» в русском обществе никогда не было предметом самодовольной гордости, а «рабы» не считались общественным богатством, как в древнеримской и американской цивилизациях.

Будь русские крестьяне доподлинно рабами, они не могли бы по собственной воле объединиться со своими «хозяевами». Рабы не стали бы воевать в народном ополчении, восстанавливать государство и власть, как это было в 1612-м, не были бы партизанами, как в 1812-м. Рабы бы просто сбежали. И русская элита, русское дворянство видели, чувствовали и ценили в крестьянине русского человека.

Родина

М. Ю. Лермонтов

Люблю отчизну я, но странною любовью!

Не победит её рассудок мой.

Ни слава, купленная кровью,

Ни полный гордого доверия покой,

Ни темной старины заветные преданья

Не шевелят во мне отрадного мечтанья.

Но я люблю – за что, не знаю сам —

Её степей холодное молчанье,

Её лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек её, подобные морям;

Проселочным путём люблю скакать в телеге

И, взором медленным пронзая ночи тень,

Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,

Дрожащие огни печальных деревень;

Люблю дымок спалённой жнивы,

В степи ночующий обоз

И на холме средь жёлтой нивы

Чету белеющих берёз.

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно;

И в праздник, вечером росистым,

Смотреть до полночи готов

На пляску с топаньем и свистом

Под говор пьяных мужичков.

II.2.7.2. Насколько и почему царь зависел от помещиков? Возможен ли был народный царь? На чём и на ком действительно стояло самодержавие?

«Крепость» крестьянина за землёй имеет естественные глубокие корни – и не просто исторического, а эволюционного масштаба, восходящего к истокам цивилизации. Осёдлость крестьянина определяется сельскохозяйственной технологией и культурой. Обработанная земля, освоенная селитьбой, становится основной ценностью. Тогда-то и возникает государство, защищающее её. И за это крестьянин не может не быть должен государству. Зачем крестьянину менять место жительства и пашни? Если плоха земля. Или невыносима местная власть. Право сделать это раз в году на Юрьев день (на самом деле это не один день, а короткий период) разумно и оправданно – сельскохозяйственный цикл должен быть завершён. Тут никакого «рабства» ещё нет. А произвол и злоупотребление властью имеют место во всех социальных системах во все времена.

Помещик закрепляется за землёю искусственно – ему её дают. Боярин когда-то мог сам стать князьком, завладев вотчиной силой оружия и/или политическими интригами. Тогда он претендовал на собственную автономную юрисдикцию, как феодалы Запада, хотя феодалом не становился: для этого нужно было бы в целом феодально организованное государство, чего в России не случилось. Помещик, напротив, самостоятельной политической роли не играл, будучи лишь частью политической силы в рамках сословной солидарности всех помещиков. В этом состояла и сила, и слабость самодержавия по сравнению с феодальной системой. Каждый помещик полностью зависел от решений государя, стоявшего неизмеримо выше помещика. Помещик должен был служить. Для службы ему давалось поместье, на доходы от которого он должен был содержать себя (со всеми и всем, что «прилагается»), вооружать и выставлять ополчение, обеспечивать подати. Внутренней политики, основанной на противостоянии «монарх – феодалы», тут быть не могло. Помещик-дворянин (то есть придворный, дворовой, слуга), в отличие от вотчинного боярина, был так же «крепок земле», как и крестьяне. И помещик, и крестьяне были крепостными царя. Управлять крепостными помещик должен был в государственном интересе. В этот период речь ещё шла о власти помещиков над крестьянами как о политической реальности. У крестьян должны были быть основания добровольного подчинения помещику, входящие в конструкцию государства.

Модернизация государства, его аппарата управления, армии, предпринятая Петром I, введение рекрутского набора, стратегические войны и масштабное строительство, развёрнутые им, имели определяющие последствия для отношений «помещик – крестьяне», вызванные изменением всего социума и места в нём упомянутых сословий. Дворяне не могли вполне удовлетворить царя одной лишь верностью (хотя на фоне боярских интриг в начале царствования Петра I личная преданность окружения была важна – как и во все времена). Им предстояло научиться новой военной и государственной службе на европейский манер. Внутри сословия была принудительно запущена конкуренция на незнакомых основаниях. С другой стороны, ополчение было более не нужно. Крестьяне стали простым трудовым ресурсом. Требовалось получить от них как можно больше – и этот ресурс использовался беспощадно, чем задавалось принципиально новое отношение к крестьянину. Власть над крестьянами начинала служить своего рода компенсацией помещику за необязательные усилия на службе, тем самым девальвируясь как власть. При этом пределы изъятия ренты были щедро повышены примером государства, которое в этом изъятии себя не ограничивало вообще. Патриархальное основание власти помещиков над крестьянами в рамках единой государственной службы исчезло. Но элита продолжала использовать его призрак.

После смерти Петра I во время начавшейся череды женских правлений и соответствующих «временщиков» (или теневых властных групп) у трона монолитное уже дворянство, недовольное временем Петра, вспоминало его с ужасом. Оно выступало единым фронтом, поддерживало сомнительный в своей легитимности трон, клянясь ему в верности в обмен на всё возрастающую компенсацию «за службу». Оно требовало компенсации уже и «за прошлую службу», за якобы (или действительно) понесённые при этом «тяготы и лишения».

В конце концов дворянство было освобождено от обязанности служить, одновременно получив самые широкие возможности фактического произвола в отношении крестьян. В 1762 году император Пётр III, на краткое время прервавший череду женских правлений, вынужден был подписать соответствующий манифест о дворянской вольности, а после его убийства Екатерина II была вынуждена подтвердить достигнутое дворянством свободное состояние. Оформлять произвол над личностью крестьянина юридически как рабство было политически невыгодно. Тогда бы исчезла политическая иллюзия власти над крестьянами (фактически утраченной), а вместе с ней и соответствующее политическое влияние дворянства в целом.

Критики крестьянской реформы, глядя на исторические даты указов «О вольности дворянской», отметили, что тем самым реформа запоздала ровно на сто лет. Раз освобождены дворяне, то нет оснований не освобождать крестьян из крепостной зависимости. Что верно. Но не тут-то было. Екатерина Великая, как и предыдущие «немецкие» российские монархи, не понимала устройства русского общества и исходила из утопической концепции, что опору государства должно составлять дворянство, а для этого власть помещика над крестьянами должна быть как можно более полной. В этом явно просматривается попытка перенести на русскую почву знакомое ей с детства «двухэтажное» властное устройство европейских феодальных государств, возникших на исторической почве завоевания одних народов другими. Утопичность такого воззрения состояла в том, что помещики, поглощённые собственными, отнюдь не государственными интересами, никакой опорой быть уже не могли (напротив, ожидали, что это государство обеспечит опору для них), а также уже не обладали властью над крестьянами.

В итоге у помещика появилась возможность выместить на крестьянах всю свою психопатологию, повысить, насколько возможно, изъятие продуктов крестьянского труда, ублажить себя лично. При этом помещик получил в одном лице официальные полномочия приказывать, судить и наказывать (гражданские и уголовные нормы при этом не различались), а также устанавливать «местные порядки». Жаловаться царю непосредственно – «в собственные руки», как подавали челобитные встарь – стало нельзя под страхом жёсткого наказания. Уйти в солдаты, как при Петре I, тоже. Теперь личность крестьянина оказалась полностью исключена из политической системы, а отсутствие законченной правовой системы (когда законы полны и непротиворечивы, а их соблюдение контролирует суд) неизбежно предавало эту личность произволу и злоупотреблению помещиков своими полномочиями. Немало сделал для прикрытия реальности произвола известный писатель, историк и идеолог Карамзин, соединявший в своих сочинениях представления об идиллии сельской жизни с трезвостью хозяйственного расчёта «крестьяновладельца» (должен заботиться об исправности крестьянина как источника хозяйственных благ) и теоретической «добротой» помещика. Карамзин много сделал для литературного обоснования «помещичьей утопии».

Принципиальные противоречия и пробелы закона, необязательность его исполнения создавали как высокую неопределённость личного положения крестьянина, расширявшую сферу его личной зависимости от помещика, так и неограниченные возможности его эксплуатации (ввиду отсутствия её нормативных пределов). Такое положение дел прикрывалось риторикой патернализма: «помещик – отец своим крестьянам», в то время как патриархальный уклад реально давно остался в прошлом. Если такое отношение на деле и реализовалось помещиком индивидуально и по доброй воле, то поступавшие так дворяне составляли незначительное меньшинство и никакой политической силы в совокупности собой не представляли. Они могли лишь поддерживать личным примером этический принцип, отвергаемый подавляющим большинством.

Между тем крестьяне вовсе не соглашались и не принимали такую всеобъемлющую власть помещика. Подчинение помещику силой обеспечивал не сам помещик, а государство. Что исключало лояльность к последнему. Во все времена крепостного положения был жив и общераспространён политический идеал крестьянина, его идеология (то есть такое представление, которого не может быть у раба). Согласно этому идеалу воля помещика должна быть ограничена властью царя. Власть помещика крестьянин если и готов был принять, то лишь в объёме реальной заботы помещика о земле, которой живёт и на которой трудится крестьянин, и о самом крестьянине.

Крестьяне в 1613 году царя выбирали. Перед этим восстановив русский трон. Так что дело не в «сказке о добром царе», а в исторически реальном правосознании. Оно в течение всего периода крепостного состояния (которое и заслужило клеймо «русского рабства» из-за личной зависимости) зримо подтверждалось значительно лучшим общим положением государственных крестьян, получивших и при реформе в среднем вдвое больше земли.

Политическое презрение элиты к народу и самой личности крестьянина стоило крепостному режиму череды крестьянских волнений, бунтов и войн, завершившихся массовыми погромами дворянских усадеб в 1905 году (когда уже вся земля, предназначенная реформой крестьянам, перешла к ним полностью, а неисполненные выкупные обязательства были аннулированы). А увенчалось в 1917-м крестьянской революцией, отдавшей в руки крестьян всю землю. С чего и началось политическое и социокультурное развитие и преобразование крестьянской массы. Правда, перед этим крестьян массово вооружили и провернули через мясорубку Первой мировой войны, полностью обесценившей человеческую жизнь.

А начиналось всё в бунтах против наиболее тяжких притеснений. Многие представляли собой чистый протест против действий помещиков, вспыхивая локально. Однако в XVII столетии крестьянские войны Болотникова (1606–1607) и Разина (1667–1671) охватывают большие пространства и обнаруживают явную демонстрацию стремления крестьян к установлению «правильной» царской власти, а помимо того выражают крестьянское представление о желаемой «воле» – казацком образе жизни. Казаки составляли значительную часть восставших. В рядах восставших непременно присутствовал «правильный» царь (очередной «Дмитрий Иванович» и чудом спасшийся «Алексей Алексеевич» соответственно). Крестьянская война Пугачёва (1773–1775), в войске которого движущей силой также были казаки, прямо поддерживалась самозванством лидера восставших, объявившего «правильным» царём уже себя самого.

Все крестьянские войны были монархическими. С точки зрения восставших царь должен был защитить крестьянина от произвола помещиков. Произвол помещика был прежде всего общественным, а не государственно-правовым явлением (так, примером чисто общественной структуры, не связанной с государственно-правовым оформлением, являются индийские касты). Общество (элита) в России в этой фазе государственного развития определяло отношение государства к народу без всякого демократического представительства, за счёт политического консенсуса, умеренно противодействовали которому только государи.

Политический идеал крестьянства был сформулирован крестьянским писателем петровского времени Иваном Тихоновичем Посошковым (1652/1653 – 01.02.1726) родом из дворцового села Покровского (на территории современной Москвы), крестьяне которого, приписанные к Оружейной палате, работали в различных мастерских царского двора. Посошков – автор проекта комплексного переустройства государственного порядка и общественной жизни ради блага страны «как в духовности, так и в гражданстве». Посошков писал, что «крестьянам помещики – невековые владельцы», «они владеют (крестьянами) временно», «а прямой их владетель всероссийский самодержец». В силу этого «царю, паче помещиков, надлежит крестьян беречи» и «царским указом хранить, чтоб крестьяне крестьянами были прямыми, а не нищими, понеже крестьянское богатство – богатство царское». Посошков считал необходимым нормировать отношения крестьян и помещиков, желательно по инициативе последних, причём важнейшими нормами должны были, по его мысли, стать реально применяемые ограничения барщины и оброка. Исчерпывающе ясная постановка вопроса.

Помимо несоответствия коренному самоощущению народа крепостное положение было неэффективно как политически – в силу переэксплуатации власти (государя и остаточной власти помещиков) и государственного принуждения, расходуемых на извлечение ренты, так и экономически – в силу неэффективности труда, лишённого внутренней мотивации. И даже если применение власти и государственного принуждения для извлечения ренты могло как-то повысить последнюю, оно не могло привести к развитию самого труда, к переходу на более эффективные схемы землепользования, не говоря уже об индустриальных технологиях в позднейший период существования помещичьего землевладения.

Те же крестьяне, которые в промышленно развитых регионах России уже не работали на земле, платили оброк на отхожих промыслах, который фактически вытекал уже только из одной лишь личной зависимости. Если в европейском социальном порядке крестьянин, поселившийся в городе и занявшийся ремеслом и торговлей, автоматически становился свободным (в силу исторической борьбы автохтонного города и захватившего его государства пришельцев), то в русском городе этого не происходило, поскольку в отношении проникновения государственной власти он ничем от деревни не отличался.

Возвращение императоров на российский престол, по сути, началось с Павла I. Правда, реально это были уже не Романовы, которых, начиная с Петра III, сменили Гольштейн-Готторпы, лишь формально, по династическому договору признававшиеся Романовыми. С Павла I линия династического наследования идёт строго по мужской линии без каких-либо ухищрений. Именно государи этой линии прилагали все усилия к освобождению крестьян. Двигали ими в этом, как кажется, следующие мотивы: 1) понимание экономической необходимости; 2) желание соответствовать политическому идеалу крестьянства и тем самым фактическое признание этого идеала в качестве идеологии, а не утопии; 3) пример Пруссии и Австрии – восходящих наций немецкой культуры, по-родственному понятных и близких; 4) упрёки совести.

Как в послепетровское время основы власти монарха понималась в России самими монархами? В манифестах о вступлении на престол Елизаветы, Петра III и Екатерины II крестьяне прямо исключались из числа «верных подданных». Их политический статус приравнивался к нулю или даже отрицательной величине, учитывая крестьянские бунты и войны. Именно Павел I в своём манифесте о вступлении на престол призвал к принесению присяги все сословия без различия, в том числе и крепостных крестьян. Это могло показаться формальностью кому угодно, но только не самим российским императорам.

Таким образом, само наличие крестьянского вопроса было признано прежде всего на политическом уровне. Павел I дал старт поискам его решения. В этом государи принципиально отличались от подавляющего большинства помещичьего сословия, старавшегося в течение столетия просто не признавать само существование проблемы, и препятствовавшего любым попыткам её решения.

Либерал-монарх Александр I, искавший, но не нашедший (за неготовностью элиты) возможность дать России демократическую конституцию, полной мерой дал эти публичные гражданские блага Швейцарии, крестьянской стране. В Альпах об этом хорошо помнят. Но крестьянскую политику на родине он всё-таки сдвинул с места, причём в начале царствования, задолго до русской истории с Наполеоном, хотя и на фоне Великой Французской революции и первых успехов узурпатора. Указ Александра I от 1803 года «О вольных хлебопашцах» принципиально открыл путь крестьянской реформе, ввёл её первые политические и административные механизмы. Если помещик действительно добр, то он может освободить крестьянина, но только с его согласия и с землёй, за последнюю при этом полагается выкуп. Все три элемента – согласие крестьянина, запрет безземельного освобождения и выкуп – стали модельными и вошли качестве ключевых элементов в реформу Александра II.

Разумеется, реализация указа была совсем не массовой. Но вольные хлебопашцы появились на свет, стали примером самой возможности перехода зависимых крестьян в свободное состояние (свободные крестьяне – на Севере, в Поморье – имелись в России и до этого ввиду полной хозяйственной незначимости земли в этом регионе).

Декабристская попытка убить Николая I при восшествии на престол (в чём помимо ненависти лично к государю, диктаторской мании Пестеля, дворянского желания получить «французские» и «английские» свободы и стать ещё менее должными государству просматривается и польский след[45]) привела к тому, что любая общественная дискуссия была категорически запрещена. Цензура запрещала употребление не только слов «общество» и «гражданин», но и слов «отчизна» и «врач». Запрет – при трёх десятилетиях правления – во многом определил ублюдочность сформировавшейся интеллигенции, её ориентацию на искажённые литературные идеалы, оторванность от реальности социальных и политических проблем. Но это вовсе не означало прекращения самой реформационной политики. Последняя, напротив, интенсифицировалась чередой создаваемых с целью выработки решения бюрократических секретных комитетов. Итогом противоречивого, непростого процесса под давлением идеологов помещичьего дворянства стало отступление от идеи полного освобождения, провозглашённой Александром I. Победила концепция «исправления» крепостной зависимости, устранения злоупотреблений и произвола, прекращения неэкономической личной зависимости, нормировки барщины и оброка (к чему призывал ещё Посошков, правда, более сотни лет назад). Крестьяне, по консенсусу комитетов, должны были выйти из состояния фактического владения ими в состояние «обязанное».

Вместо фактических полномочий владельца людей у помещика должны были появиться юридически фиксированные права требования, установленные против крестьянских хозяйственных обязанностей. Устанавливал это, правда, не договор (как у Александра I), а императивное требование государства (Посошков это и предлагал). Но нельзя не заметить перевода отношений «помещик – крестьянин» в гражданско-правовой план, ущербный без свободы договора, но с изъятием уголовно-правовых элементов регулирования этих отношений из рук помещика и передачей их исключительно в ведение государства. Указ об обязанных крестьянах и подготовка инвентарей (по сути – балансов помещичьих владений) были практическим результатом правления Николая I в отношении изменения крепостного положения крестьян. Не таким уж малым, как может показаться.

И вот почему. С одной стороны – явный оппортунизм перед лицом помещичьего класса. Который по-прежнему рассматривается как основа государственной власти. А последняя, по сути, сводится к признанию государя помещиками, якобы «властными» над крестьянами. Признание государя крестьянством постулируется, благо политический идеал последнего стоит незыблемо, что и позволяет провозгласить «народность» как один из столпов государственного порядка в целом. Но вот с другой стороны – и кабинету, и государю ясно, что на помещиков и бюрократию эта «народность» вовсе не распространяется. Государство в целом признаётся крестьянством лишь условно, как то, что нужно государю, но не само по себе.

В Россию приглашается Август Гакстгаузен, который исследовал положение крестьян в Пруссии (там полное освобождение крестьян от обязанного положения к середине XIX века полностью завершилось). И вот что он фиксирует: обычное право русского крестьянина, имеющее общинную основу (как и весь уклад жизни), категорически не соответствует романо-германскому гражданскому праву, построенному на балансе индивидуальных прав и ответственности.

Иными словами, реформа должна была преодолеть правовую неопределённость положения крестьянина в России. Но для этого нужно было определить не только его собственное исключительное положение, но и правовой порядок гражданского оборота в целом, положение всех его участников. Отделить его от уголовного правоприменения. Снабдить независимой и эффективной (справедливой, быстрой, исполняемой) судебной защитой вместо затяжного административно однородного пересмотра дел начальством в «судебной обёртке». Крестьянина нужно было освобождать от фактических притеснений, но то пространство гражданского права, куда освобождать, отсутствовало. При этом сама идея того, что отношения крестьян и помещиков вообще будут нормированы, сведутся к обязательствам и их мере, была глубоко противна мироощущению большинства дворянства, хотя и отражала бы их действительные интересы, если бы таковые помещиками осознавались.

II.2.7.3. Было ли потеряно время? Что сдерживало реформу? Что двигало её?

К моменту начала Великой крестьянской реформы Александром II Пруссия и Австрия свои программы гражданского освобождения крестьян и наделения их землёй за экономически оправданный, посильный, реалистичный выкуп давно завершили. Основная предпосылка этих программ – обязанное состояние, которого ещё только желал достичь Николай I, – уже имелась в наличии. Поскольку они готовились немцами в то самое время (вторая половина XVIII века), когда Екатерина II, всячески потворствуя дворянству, делала всё возможное для максимального практического закрепощения крестьян не только «за землёй», но и «за помещиком». В том числе путём невозможности освободиться через добровольное поступление в рекруты, что предусматривал Пётр I. Неудивительно, что именно Екатерине Великой пришлось иметь дело с пугачёвщиной, крестьянской войной беспрецедентного масштаба.

Александр II вынужден был столкнуться с массовыми волнениями крестьян. Они не были военными действиями, не выдвигали «правильного» царя. Но эти волнения были убедительнее крестьянских войн прошлых двух столетий. Начались они ещё при его отце в 1847 году, когда чуть ли не вся Витебская губерния, доведённая до отчаяния трехлетними неурожаями, не получила помощи от помещиков (из которых многие сами были разорены).

Крестьяне, обнадёженные начавшейся инвентаризацией поместий и слухами о воле (якобы даваемой за участие в строительстве Николаевской железной дороги), а также истолковавшие переселение казённых крестьян из пострадавшей губернии как распространяющееся в том числе на помещичьих, распродали за бесценок скот, имущество и массово двинулись в путь. Перед походом покупали ружья, порох, лили пули, лемехи перековывали на пики. Двигались толпами по 100–300–500 человек.

Другое движение весны и лета 1854 года превратило ограниченный организованный государственный набор в морское ополчение (началась Крымская война) в неограниченный и неорганизованный. Толпы крестьян двинулись в Петербург и даже Москву без всякого согласия помещиков (которое требовалось с подтверждениями каждые пять месяцев) и с обширных территорий, призыв с которых не предусматривался.

Всё повторилось в 1855-м – уже по поводу призыва населения в государственное ополчение. В 1856 году «поход за волей» повторился в направлении Таврии (сразу после того, как Крым отстояли от англичан и французов).

Все эти движения приходилось подавлять военной силой, воюя и с внешним врагом, и с собственным народом, лояльность которого была остро необходима. Причём именно лояльность государству, а не только государю.

Волнения 1854, 1855 и 1856 годов, непосредственно связанные со слухами о воле (подготовительная деятельность в этом направлении ни Николая I, ни тем более Александра II не осталась тайной), резко отличались от волнений 1826 года (при воцарении Николая I), также воодушевлённых повсеместно ожидаемым от нового государя освобождения крестьян.

Тридцать лет назад волнения были изолированы друг от друга и возбуждались прежде всего местными причинами, а иллюзия возможной воли лишь разжигала их. В 1854, 1855 и 1856 годах крестьяне уходили со своих мест независимо от их отношений с помещиками, в дом числе с «добрыми», которым крестьяне были даже благодарны. Не было ни сговора, ни агитации. Мы бы назвали такое движение системным. Ожидание воли стало всеобщим, стало организующим началом общественного сознания крестьян, русского народа. Он готов был присягнуть и государству, а не только царю, если бы получил волю, в которую входила и земля. Как входила она и в название известной революционной организации («Земля и воля»), вдохновлённой идеями Герцена и Чернышевского и ставившей целью крестьянскую революцию. Но не достигшей этой цели, поскольку для крестьян формула была иной: земля = воля. Совершила же эту революцию позднее совсем другая революционная организация, которая оперировала народом и включила его в состав народного государства, а не агитировала за анархизм и коллективизм в ложном предположении, что народ организует себя сам.

Ближе всего к разумной постановке политических целей подошёл Чернышевский: земля должна быть государственной, а обработка её – коллективной. Такими и стали в немыслимые будущие времена колхозы. Конечно, постановка вопроса Чернышевским была сугубо теоретической. Но комиссии, учреждённые Александром II и действовавшие на базе предложений территориальных комитетов (вся эта система исключала какое-либо крестьянское представительство), выражавшие «добровольное», в соответствии с прямым высочайшим указанием, стремление дворянства к реформе и близко не подошли к подобной теории. Земля устроителями реформы без каких-либо сомнений мыслилась в дворянской собственности, хотя в действительности не являлась таковой.

Во-первых, в силу того, что изначально давалась государством для службы, от которой помещики отказались. А во-вторых, помещики пребывали в осуществлении своих фактических полномочий в той же правовой неопределённости положения, что и крестьяне. Ведь и помещики первоначально были «крепки за землёю», а не земля «за ними». При неисполнении службы земля могла быть изъята государем. Но по мере обретения «вольности дворянской» к земле попривыкли.

В совокупности своей дворянство (не привлечённое к чиновничьей должности или воинскому делу), почитавшее «за службу» как раз произвол в отношении крестьян, «держание их в узде», не представляло уже собой политическую основу государства. Единственный их общий интерес оказался глубоко частным – приватизация земли, юридическое оформление и закрепление собственности, прежде всего там, где земля была плодородна и высоко ценилась. Чем и стала в земельном отношении крестьянская реформа. Там же, где основу дохода помещика составлял оброк с отхожего промысла, помещик желал получить выкупной платёж как раз за личность крестьянина, поскольку фактически получаемый размер дохода никак не мог бы быть обеспечен с имеющейся земли.

Русская элита исторически за время существования русского государства, начиная с Ивана III, эволюционировала по схеме: «бояре → служивые дворяне → военные, чиновники, помещики». Соответственно эволюционировал статус поместья: «средство службы → награда за службу → плата за лояльность → собственность как привилегия». Последний статус мог быть как-то оправдан при экономически и юридически обоснованных размерах собственности, посильном выкупе, а также при стимулах для дворянства вести ответственную деловую активность. Эти начала не нашли себе места в практике реформы. Помещики в большинстве своём рассматривали землю как источник ренты, а не капитал предпринимательской деятельности.

В Пруссии и Австрии предметом выкупа была не земля, а крестьянская обязанность. И вытекающая только из работы на земле. Личные обязанности не выкупались, а упразднялись. В российской реформе формально выкуп личности был запрещён. Но фактически осуществлялся через обязательный выкуп неплодородной земли, не нужной крестьянину, через завышенную цену выкупа крестьянской усадьбы, через завышенную цену земли. Цена выкупа земли была смещена далеко в пользу помещиков, утратив связь с экономической основой будущей хозяйственной деятельности. Справедливая мера выкупа так и не была сформирована. Выкуп два десятилетия не был обязателен для помещика (Александр II Освободитель решил этот вопрос перед самой своей гибелью от рук террористов), а, не выкупив землю, крестьянин не мог освободиться, ему приходилось оставаться в обязанном состоянии.

Отношение к вестям о близком освобождении у крестьян и у помещиков было диаметрально противоположным. Большинство помещиков твёрдо верили, что день освобождения крестьян не настанет в каком-либо обозримом будущем, что без дворян крестьяне взбунтуются и не захотят работать. И что тогда будет делать царь?

Сразу после доведения до сведения населению Манифеста 19 февраля 1861 года помещики погрузились в мрачное уныние и тревогу о будущем. А в крестьянском «море» начались новые волнения – крестьяне не верили тексту манифеста и в особенности положениям по его реализации, совершенно обманувшим их ожидания. Взаимное непонимание и невозможность разговора населения с элитой и государственной властью выявились с вопиющей очевидностью.

С таким раздраем в сословных настроениях страна и перешла к реформе. Будущее показало, что реформа, шедшая сорок лет, не удовлетворила никого. Лояльность дворянства собственностью куплена не была, что показало вынужденное отречение Николая II. Народ нужной ему земли не получил. Собственное сословие не услышало Герцена, предлагавшего отдать землю крестьянам добровольно. Крестьянское представительство в первой Думе поставило земельный вопрос со всей ясностью. И не было услышано элитой, сторону которой занял и император. Зато крестьяне были услышаны Лениным.

Полномочия помещиков были отняты у них, нормированы и распределены, но по инстанциям государственной бюрократии. В том числе за счёт разделения крестьянских учреждений на бюрократическую часть – волость и сельское общество, занимающееся хозяйством. Соответственно, привлекать крестьян к участию в государственной деятельности соразмерно их огромной экономической роли государи не решились. Напротив, все усилия были направлены на то, чтобы эта роль как можно медленнее осознавалась крестьянством. Чему способствовал культурный разрыв между бюрократией и дворянством, с одной стороны, и народом – с другой. Усилия интеллигенции тут мало чему могли помочь. К делу она отношения не имела. Понимания проблемы тоже не было – оно замещалось чисто литературным «опытом». Взгляд со стороны ошибочно выдавался ею за моральную оценку, хотя последняя невозможна для того, кто не участвует в процессе. Такое действительное и значимое участие могло быть основано только на знании – и именно эту позицию для вмешательства в ход истории, в отличие от всей читающей «прослойки», заняла боевая организация большевиков, совершившая переход от терроризма к социальному действию.

II.2.7.4. Чем закончилась Великая крестьянская реформа? Что стало её результатами?

Лояльность крестьян государству не была достигнута. Политическая связь элиты и народа построена не была.

Собственный процесс развития долгого государства Петра Великого – модернизация дворянства (созданного из бояр и других сословий государством Ивана III) – остановился. Дворянство удалось преобразовать в бюрократию и военную иерархию, но заставить помещиков конкурировать с бюрократией и военными не получилось. Развить дворянство, не вошедшее в чиновничество и военный истеблишмент, до буржуазии не удалось. Да и задача такая не ставилась. Остановившееся в своём подъёме государство Петра не выдержало нелояльности народа и разрыва с ним.

Вопрос о земле, о возможности реализовать искони присутствующее в крестьянском сознании право на всю землю остался нерешённым.

Реформа превратила крестьянство в революционную силу, пригодную не только для бунта. Появилась возможность опереться на неё в реальной претензии на власть.

Александром II были осуществлены и другие Великие реформы – беспрецедентные по масштабу реформы Российской Империи, проведённые в его царствование в 1860-е и 1870-е годы – помимо крестьянской и в связи с ней:

Финансовая реформа (1863, начиная с 1860-го) – создан Государственный банк, введены гласность бюджета, контроль расходов, казначейство (объединение и учёт государственных доходов в одной кассе).

Реформа высшего образования (1863, подготовка с 1856-го) – университеты получили академическую свободу.

Земская реформа (1864, проект с 1859-го) – учреждены бессословные выборные органы местного и регионального самоуправления, получившие полномочия в делах просвещения, здравоохранения, содействия торговле, устроения дорог.

Судебная реформа (1864, разработка с 1861-го) – полностью изменено судоустройство, введены независимый от администрации суд и система защиты права в её современном виде.

Цензурная реформа (1865, начиная с 1860-го) – цензура была централизована и передана из Министерства народного просвещения в Министерство внутренних дел.

Реформа городского самоуправления (1870, начиная с 1862-го) – городские дела и хозяйство стали самостоятельными, введено бессословное демократическое управление ими.

Реформа среднего образования (1871) – резко усилено преподавание математики, латыни и греческого, усилена подготовка к университету, установлена цель «основательного мышления» против поверхностной пропаганды революции.

Военная реформа (1874, перевооружение с 1856-го, реорганизация с 1862-го) – осуществлён переход от рекрутской ко всеобщей воинской повинности, произведена смена технологий.

Однако и после этих реформ встал вопрос о причинах народнического терроризма. По заданию Александра II «диктатором сердца» графом М. Лорис-Меликовым был составлен доклад, впоследствии названный историками «Конституцией Лорис-Меликова», направленный, по его замыслу, на укрепление связи государя с народом. В нём предлагалась реформа законодательных процедур. Она предполагала создание временных коллегиальных органов, образуемых ad hoc для обсуждения законопроектов по конкретным направлениям, имеющим особое общественное значение, таким как:

• завершение реформ, не доведённых до конца (были и такие);

• экономические реформы, позволяющие либерализовать внутреннюю политику;

• организация доступных для всех образования и здравоохранения;

• расширение свобод для научных сообществ и университетов и т. п.

При этом верховная власть и все законодательные инициативы в стране по-прежнему должны исходить исключительно от императора, однако в обсуждении законодательных инициатив должны принимать участие представители всех слоёв общества (значит, и крестьянства).

Этот проект, конечно, не был «конституцией», но способен был в случае принятия придать конституционный характер всему комплексу Великих реформ (см. III.4.1).

Государь должен был вынести его на рассмотрение Совета министров, если бы не погиб трагически всего за три дня до этого. Возможно, именно подготовка к принятию проекта послужила спусковым крючком в политическом механизме теракта. Очень уж «своевременно» был убит главный друг народа, государь, отца которого пытались убить декабристы, в чём и был главный политический смысл и единственная практическая цель восстания 1825 года, не достигнув которой оно бесславно угасло в течение дня.

С началом контрреформ Александра III конституция, разумеется, введена не была. Началась «патриотическая» реакция. Впрочем, контрреформы также никого не устроили.

Покушение на сына Освободителя, Александра III, фатально сократило дни его жизни.

Убиты были Николай II, Пётр III, Павел I. Смерть Александра I – либерала, поощрявшего реформаторские замыслы Сперанского, – как минимум загадочна. Столыпина убил агент полиции. На жизнь Петра I Великого покушалась Софья.

Элита, войну которой объявил Пётр Великий, боролась с государями в течение всего срока существования долгого государства Петра. Их не подкупила «вольность дворянская», тем более не смогла подкупить замена полноты фактического личного произвола на меньшее и худшее, с их точки зрения — частную собственность.

Императрицы – даже Екатерина II – шли дворянству навстречу. Что опять-таки неудивительно – теневые группы власти при них эффективно отстаивали интересы своего класса. Государи – начиная с Павла I – последовательно искали механизм если не возвращения дворянства к полноценному служению, то по крайней мере снижения его давления на население. Дворянство считалось опорой трона, но глухая внутренняя война продолжалась. Дворянство нужно было уговаривать и вознаграждать. С народом можно было не разговаривать вовсе – вплоть до 1905 года. Когда же этот разговор начался в первой Думе – он очень не понравился элите.

Великие реформы – и прежде всего крестьянская – были (вместе с их замыслом и подготовкой) политикой, последовательно проводимой с желанием добиться от дворянства и бюрократии возвращения к работе на интересы государства в целом. Однако реформу ослабляла зависимость государя от солидарности правящего класса.

К этике служения в полной мере обратилась только власть следующего русского государства – Ленина – Сталина.

Великие реформы ослабили давление правящего класса на народ и дали частичный выход экономическому и гражданскому активизму, создали предпосылки для формирования частных капиталов в России, положили начало появлению института гражданства вместо подданства, впервые создали реальность права наряду с реальностью закона, однако были сдержаны правящим классом – дворянством и бюрократией.

Уже к концу царствования Александра II под влиянием консерваторов самые новаторские реформы – судебная и земская – были существенно ограничены. Контрреформы, развёрнутые его преемником Александром III, тормозили и свертывали самые социально и экономически значимые реформы: крестьянскую и городскую. Однако даже если бы все Великие реформы были реализованы в максимальной идеальной полноте, они не привели бы ни к признанию за крестьянством прав самодеятельности, соответствующих его экономической роли, ни к его соразмерному гражданскому участию в государственном управлении.

Эволюция сверху оказалась недостаточной, но она подготовила революцию снизу, направленную не столько на государя, сколько на правящий класс, от которого государи так и не смогли дистанцироваться. Николай II отказался превращаться в политика. Помещики и чиновники из дворянства не хотели и не могли договориться с народом. Но и государь не смог «перейти на сторону» народа. Следующая государственная форма сохранит только бюрократию как систему, введённую Петром Великим, но полностью откажется от дворянства как сословия, отказавшегося служить, пусть даже государственная бюрократия первоначально и создавалась из этого материала.

Теперь её материалом станет сам народ. Признание государства народом возможно только для народного государства. Этой цели крестьянская реформа в рамках самодержавия достичь не могла.

Крестьянская реформа нашла своё прямое продолжение в революции 1917 года.

II.2.8. Разделение антигосударственной интеллигенции на утопистов и революционеров

О роли интеллигенции в разрушении государства Петра Великого нужно сказать особо. Наше образование – так уж сложилось – во многом носило догоняющий характер и начинало каждый раз с проблемы грамотности. Вопрос о народной грамотности царское правительство поставило лишь незадолго перед революцией, самостоятельные плоды этой работы петровского государства просто не успели созреть – работу «продолжили» большевики. О грамотности военных и чиновников вопрос ставил собственно Пётр Великий. О грамотности клира – более-менее все государи, начиная с равноапостольного князя Владимира и заканчивая Алексеем Михайловичем Тишайшим. Речь идёт, разумеется, не только об умении читать-писать-считать, но о грамотности функциональной, о том качестве человека, когда о нём принято говорить «грамотный специалист».

К началу XIX века образовательный процесс набрал обороты. В Царском Селе открылся знаменитый лицей. Открывались университеты, число студентов стремительно росло. Система образования стала ретранслятором западных социальных утопий. Русские приват-доценты как губка впитывали западные тексты, приложимость которых к русской исторической материи никем из них не проверялась.

Дискуссия западников и славянофилов не ухватывала этой проблемы. Французские методы неприменимы к германским делам. Итальянские – к шведским. И так далее. Но энтузиазм неофитов не различал подобных «деталей». Русская мысль, работающая над русской же историей, не смогла составить программной базы для русского образования. Русская интеллигенция озаботилась народными нуждами, как она их понимала, поскольку народом не занималось государство. Но народа интеллигенция не знала. Утопизм народников никуда их не привёл. Идеализируя народ, наши интеллигенты не разделяли ни его этики, ни его онтики – непосредственного созерцания сути явлений. Славянофильство – идеологическая иллюзия элиты – было не ближе к народу, чем западничество, точно такая же идеологическая иллюзия. Выращенные интеллигенцией из идеализации народа этические миражи самим народом были неприязненно отвергнуты – у него была собственная настоящая общинная старообрядческая мораль. Дух интеллигенции изящно отомстит за это народу. Новая народная интеллигенция уже советского извода, полуграмотная и политизированная, обслуживающая власть и обиженная на неё за недостаточный, с точки зрения интеллигента, социальный статус, уже не будет идти за совестью (усвоить которую не может) в народ. Она просто объявит себя совестью народа. И не случайно, ведь ей придётся выступать конструктором и педагогом уже советской трудовой, а вовсе не христианской морали.

Но была и другая, значительно меньшая часть интеллигенции, которая увидела в нарастающем отчуждении государства от народа ресурс и ситуацию для переворота всей социальной системы. Для тотального физического, морального и политического уничтожения элит, перед которыми нужно стоять по стойке «смирно», не имея ни земли, ни денег, ни власти, каковы бы ни были «знания», вычитанные из книг или привезённые из-за границы.

Эти интеллигенты русскую элиту ненавидели. Они ей завидовали. Считали недостойной занимать то место, которое она занимала, и пользоваться теми благами, которыми она пользовалась. Их идея заключалась в разжигании непримиримой социальной ненависти народа к элите, в управлении этой ненавистью и в приходе к невиданной ранее власти – на плечах народных масс, голосом и вождями которых эти господа намеревались стать. Церковь и государь – непримиримые враги таких интеллигентов, препятствие, которое должно быть уничтожено, поскольку только государь и церковь ещё связывали – пусть уже и недостаточно – народ с государством, ещё защищали элиту от народа. Эта связь должна была быть решительно и без остатка перерублена. Нужны были лишь подходящие условия. А пока их нет, следовало тренироваться.

Критиком и предсказателем кризиса, приближающегося конца петровского долгого государства был Фёдор Михайлович Достоевский, сам революционер в прошлом (зашедший в этом деле много дальше Пушкина), но резко изменившийся в своей собственной рефлексии и так ясно понимавший суть петровской государственной программы. Настолько толковым критиком, что был даже запрещён негласно советской властью. Ощущавшей, что и она вовсе не разрешила полностью тех проблем русского государства, за которые бралось и перед которыми склонило голову государство Петра Великого.

Вот о чём предупреждал нас Фёдор Михайлович (и предупреждает до сих пор), социологически точно, без конфессиональной окраски передавая мысли, чувства яркого представителя вышеупомянутого интеллигентского меньшинства с говорящей фамилией Верховенский (персонаж списан с террориста Нечаева):

«Вы призваны обновить дряхлое и завонявшее от застоя дело… Весь ваш шаг пока в том, чтобы всё рушилось: и государство, и его нравственность. Останемся только мы, заранее предназначившие себя для приёма власти; умных приобщим к себе, а на глупых поедем верхом. Этого вы не должны конфузиться».

И ещё:

«Слушайте, мы сначала пустим смуту… мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный… Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмём? Я поехал – свирепствовал тезис Littré, что преступление есть помешательство; приезжаю – и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. “Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!” Но это лишь ягодки. Русский бог уже спасовал пред “дешовкой”. Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: “двести розог, или тащи ведро”. О, дайте взрасти поколению! Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они ещё попьянее стали! Ах, как жаль, что нет пролетариев! Но будут, будут, к этому идет»[46].

Впрочем, террористы, разрушители и провокаторы были естественным, органическим продуктом всей интеллигентской среды. Вот как характеризовал русскую интеллигенцию русский мыслитель С.Л. Франк в 1909 году:

«Мы можем определить классического русского интеллигента как воинствующего монаха нигилистической религии земного благополучия. Если в таком сочетании признаков содержатся противоречия, то это живые противоречия интеллигентской души. Прежде всего интеллигент и по настроению, и по складу жизни – монах. Он сторонится реальности, бежит от мира, живёт вне подлинной исторической бытовой жизни, в мире призраков, мечтаний и благочестивой веры.

Интеллигенция есть как бы самостоятельное государство, особый мирок со своими строжайшими и крепчайшими традициями, с своим этикетом, с своими нравами, обычаями, почти со своей собственной культурой; и можно сказать, что нигде в России нет столь незыблемо-устойчивых традиций, такой определённости и строгости в регулировании жизни, такой категоричности в расценке людей и состояний, такой верности корпоративному духу, как в том всероссийском духовном монастыре, который образует русская интеллигенция.

Но, уединившись в своём монастыре, интеллигент не равнодушен к миру; наметив, из своего монастыря он хочет править миром и насадить в нём свою веру; он – воинствующий монах, монах-революционер. Все отношения интеллигенции к политике, её фанатизм и нетерпимость, её непрактичность и неумелость в политической деятельности, её невыносимая склонность к фракционным раздорам, отсутствие у неё государственного смысла, – всё это вытекает из монашески-религиозного её духа, из того, что для неё политическая деятельность имеет целью не столько провести в жизнь какую-либо объективно полезную, в мирском смысле, реформу, сколько истребить врагов веры и насильственно обратить мир в свою веру. И наконец, содержание этой веры есть основанное на религиозном безверии обоготворение земного, материального благополучия.

…Кучка чуждых миру и презирающих мир монахов объявляет миру войну, чтобы насильственно облагодетельствовать его и удовлетворить его земные, материальные нужды»[47].

II.2.9. Конец долгого государства Петра в предсказании его позднего идеолога

Нельзя сказать, что понимание смертельного риска, исходящего для государства Петра от интеллигентской среды, равно чуждой и элите, и народу, разделённой на благодушествующее антигосударственное утопическое большинство и озлобленное террористическое меньшинство, полностью отсутствовало во власти. Но сделать она уже ничего не могла. Не оставалось времени. Документ, известный как «Записка Дурново»[48], предсказал механику падения державы настолько точно, что у некоторых интерпретаторов возник соблазн считать «Записку» апокрифом, подделкой. Трудно, однако, представить себе, зачем это могло бы понадобиться. В отличие, скажем, от «Протоколов сионских мудрецов». Но даже и с этой весьма неадекватной точки зрения документ точно и ёмко описывает механизм состоявшегося разрушения государства:

«Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедуют принципы бессознательного социализма. Несмотря на оппозиционность русского общества, столь же бессознательную, как и социализм широких слоёв населения, политическая революция в России невозможна, и всякое революционное движение неизбежно выродится в социалистическое. За нашей оппозицией нет никого, у неё нет поддержки в народе, не видящем никакой разницы между правительственным чиновником и интеллигентом. Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищет политических прав, ему и ненужных, и непонятных.

Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землёю, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении, – Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятный период смуты 1905–1906 годов. Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации. Как уже было отмечено, война эта чревата для нас огромными трудностями и не может оказаться триумфальным шествием в Берлин. Неизбежны и военные неудачи – будем надеяться, частичные, – неизбежными окажутся и те или другие недочёты в нашем снабжении. При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение, а при оппозиционности этого общества всё будет поставлено в вину правительству.

Хорошо, если это последнее не сдастся и стойко заявит, что во время войны никакая критика государственной власти недопустима, и решительно пресечёт всякие оппозиционные выступления. При отсутствии у оппозиции серьёзных корней в населении этим дело и кончится. Не пошёл в своё время и народ за составителями Выборгского воззвания, точно так же не пойдёт он за ними и теперь.

Но может случиться и худшее: правительственная власть пойдёт на уступки, попробует войти в соглашение с оппозицией и этим ослабит себя к моменту выступления социалистических элементов. Хотя и звучит парадоксом, но соглашение с оппозицией в России безусловно ослабляет правительство. Дело в том, что наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет. Русская оппозиция сплошь интеллигентна, и в этом её слабость, так как между интеллигенцией и народом у нас глубокая пропасть взаимного непонимания и недоверия. Необходим искусственный выборный закон, мало того, нужно ещё и прямое воздействие правительственной власти, чтобы обеспечить избрание в Гос. Думу даже наиболее горячих защитников прав народных. Откажи им правительство в поддержке, предоставь выборы их естественному течению – и законодательные учреждения не увидели бы в самых стенах ни одного интеллигента, помимо нескольких агитаторов-демагогов. Как бы ни распинались о народном доверии к ним члены наших законодательных учреждений, крестьянин скорее поверит безземельному казённому чиновнику, чем помещику-октябристу, заседающему в Думе; рабочий с большим доверием отнесётся к живущему на жалование фабричному инспектору, чем к фабриканту-законодателю, хотя бы тот исповедывал все принципы кадетской партии.

Более, чем странно при таких условиях требовать от правительственной власти, чтобы она серьёзно считалась с оппозицией, ради неё отказалась от роли беспристрастного регулятора социальных отношений и выступила перед широкими народными массами в качестве послушного органа классовых стремлений интеллигентно-имущего меньшинства населения. Требуя от правительственной власти ответственности перед классовым представительством и повиновения ею же искусственно созданному парламенту (вспомним знаменитое изречение В. Набокова: “Власть исполнительная да подчинится власти законодательной!”), наша оппозиция, в сущности, требует от правительства психологию дикаря, собственными руками мастерящего идола и затем с трепетом ему поклоняющегося.

РОССИЯ БУДЕТ ВВЕРГНУТА В БЕСПРОСВЕТНУЮ АНАРХИЮ, ИСХОД КОТОРОЙ ТРУДНО ПРЕДВИДЕТЬ.

Если война окончится победоносно, усмирение социалистического движения в конце концов не представит непреодолимых затруднений. Будут аграрные волнения на почве агитации за необходимость вознаграждения солдат дополнительной нарезкой земли, будут рабочие беспорядки при переходе от вероятно повышенных заработков военного времени к нормальным расценкам – и, надо надеяться, только этим и ограничится, пока не докатится до нас волна германской социальной революции. Но в случае неудачи, возможность которой, при борьбе с таким противником, как Германия, нельзя не предвидеть, – социальная революция, в самых крайних её проявлениях, у нас неизбежна.

Как уже было указано, начнётся с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнётся яростная кампания против него, как результат которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала чёрный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побеждённая армия, лишившаяся, к тому же, за время войны наиболее надёжного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишённые действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению».

Меморандум был подан Николаю II в феврале 1914-го.

Исчерпывающе. Так всё и случилось.

27 февраля (12 марта по новому стилю) 1917 года образуется Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов.

Председателем исполкома Совета был избран лидер меньшевистской фракции Государственной Думы Н.С. Чхеидзе, товарищами (заместителями) председателя – эсер А.Ф. Керенский и меньшевик М.И. Скобелев. В исполком, состоявший из 15 человек, вошли от большевиков А.Г. Шляпников и П.А. Залуцкий. 1(14) марта в исполком были избраны 10 представителей от солдат и матросов, в том числе два большевика – А.Н. Падерин и А.Д. Садовский. И в этот же день появляется

«ПРИКАЗ № 1

По гарнизону Петроградского Округа всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения и рабочим Петрограда для сведения. Совет Рабочих и Солдатских Депутатов постановил:

1) Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей. (Эти комитеты и подменят собой командование армией.)[49]

2) Во всех воинских частях, которые ещё не выбрали своих представителей в Совет Рабочих Депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной Думы к 10 часам утра 2-го сего марта. (Временное правительство, “не причастное” к этому документу, находится в соседнем помещении с Петроградским советом. Керенский вообще ходит из комнаты в комнату.)

3) Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету Рабочих и Солдатских Депутатов и своим комитетам.

4) Приказы военной комиссии Государственной Думы следует исполнять только в тех случаях, когда они не противоречат приказам и постановлениям Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. (Два пункта с одним подтекстом: правительство не распоряжается собственной армией. Командование, согласно п. 1, тоже.)

5) Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулемёты, бронированные автомобили и прочее должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованиям. (Вы себе это только представьте: оружие офицерам не выдавать! Это во время войны!)

6) В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, вовне службы и строя, в своей политической, общегражданской и частной жизни, солдаты ни в чём не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется. (В политической жизни солдат ущемлять нельзя, в частной жизни тоже. У солдата теперь одни права, а обязанностей почти нет. Так бардак и начинается: сначала не надо отдавать честь и стоять смирно, потом не надо и воевать. Не хочется, и всё.)

7) Равным образом, отменяется титулование офицеров “ваше превосходительство, благородие” и т. п. и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.

8) Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов, и в частности обращение к ним на “ты”, воспрещается, и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов.

Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах. Петроградский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов».

Приказ № 1 был отпечатан и «разогнан» в девяти миллионах экземпляров.

Русский генерал Карл Густав Маннергейм (впоследствии президент Финляндии) так отозвался о последствиях Приказа № 1:

«Сразу же по прибытии на фронт я понял, что за несколько недель моего отсутствия произошли значительные изменения. Революция распространилась, как лесной пожар. Первый известный приказ Советов, который касался поначалу только столичного гарнизона, начал действовать и здесь, поэтому дисциплина резко упала. Усилились анархические настроения, особенно после того, как Временное правительство объявило о свободе слова, печати и собраний, а также о праве на забастовки, которые отныне можно было проводить даже в воинских частях. Военный трибунал и смертная казнь были отменены. Это привело к тому, что извечный воинский порядок, при котором солдаты должны подчиняться приказам, практически не соблюдался, а командиры, стремившиеся сохранить свои части, вынуждены были всерьёз опасаться за собственные жизни. По новым правилам солдат мог в любой момент взять отпуск или, попросту говоря, сбежать. К концу февраля дезертиров было уже более миллиона человек. А военное руководство ничего не предпринимало для борьбы с революционной стихией».

Приказ № 1 был сигналом к социальному апокалипсису. Временное правительство, состоящее из тех же социалистических-демократических-интеллигентских элементов, что и Петросовет (а эсер А.Ф. Керенский и вовсе вскоре возглавил первое), должно было бы остановить войну и заключить мир. Он был бы несравненно более выгодным и приемлемым, чем состоявшийся, в конце концов, Брестский, лишавший империю её окраины, раз уж армия сознательно деморализуется, демобилизуется и разваливается теми же самыми политиками. Однако война была решительно продолжена – «до победного конца». Конец не заставил себя ждать.

Принято говорить о двоевластии Временного правительства и Петросовета в период между февралём и октябрём 1917-го. Но по сути это была одна политическая элита, которая дорвалась до власти, избавившись наконец-то от государя. Политика её была самоубийственной, поскольку ни о власти, ни о государстве действительных знаний у неё не было – только книжные мечты, изрядно сдобренные близоруким своекорыстием слабенькой русской буржуазии. Элита дорвалась до власти в условиях идеологического банкротства культуры. И официальная идеология «Православие. Самодержавие. Народность», и идеологические споры западников и славянофилов, и становящаяся на основе литературы русская философия к концу реализации государственной программы Петра Великого не давали ответа на вопросы «Кто мы? Откуда? Куда идём?». Ни одна публичная идеологическая концепция не была соразмерна русской цивилизационной проблеме.

Но не только публичная идеология, но и та, которая практически всё время государства Петра претендовала на то, чтобы быть тайной. До сегодняшнего дня бытует концепция масонского (в радикальном изводе «жидомасонского») заговора, якобы разрушившего государство Петра Великого. Мало кто знает, кто такие масоны. Их идеологическая роль в русской истории недооценивается так же, как и идеологическая роль РПЦ. Сами масоны обозначали себя тайным обществом, но покров тайны является весьма привлекательным способом объяснить «всё и сразу» через нечто «страшное, неизвестное и зловещее».

Попробуем приподнять завесы тайны. Не было заговора. Масоны были. Строили, а вовсе не разрушали долгое Петрово государство, когда идеология православия перестала довлеть над властью. То есть первоначально заполнили идеологические пустоты. И осуществили своё значительное воздействие на русскую государственность задолго до финальных аккордов в октябре 1917-го.

II.2.10. О масонстве в долгом государстве Петра Великого

Истоки франкмасонства (братства или ордена вольных каменщиков, то есть масонства, часто – просто «братства») теряются в глубине веков, но даже его приверженцы, похоже, мало что знают о его происхождении и отдалённом прошлом. Но пройти мимо этого явления нельзя, так как оно наложило неизгладимый отпечаток на всю западную цивилизацию, оставив глубокий след также и в истории России.

Мы рассмотрим события лишь последних 250–300 лет, соразмерных исторической ретроспективе российского государства, когда масонство пришло в Россию.

Можно выделить четыре крупных «социальных изобретения», родившихся в недрах масонства, но овладевших умами во всём мире и направивших действия множества людей.

1) Принцип веротерпимости, как воплощение масонского признания равенства и «равноценности» монотеистических религий. Важно, что он родился как раз в эпоху Английской революции и гражданской войны, когда накал религиозных распрей в обществе достиг апогея. «Закрытость» масонского сообщества и высокая степень взаимного доверия его членов позволяли им «оставлять религиозные разногласия за порогом ложи[50]». Этот принцип и вытекающий из него запрет на споры о религии по-прежнему остаются важнейшей частью масонских правил. После реставрации монархии его постепенное проникновение как в светское общество, так и в «деловую среду» было лишь делом времени.

2) Современная экспериментальная наука, родившаяся в середине XVII – начале XVIII века из масонских размышлений над средневековой «натуральной магией». Сейчас общепризнано, что сам экспериментальный метод стал итогом развития теологической метафизики. Исаак Ньютон в своих богословских сочинениях, тесно связанных тематически с его научным творчеством, рассматривал экспериментальный метод не только традиционно, как «чтение письмен Бога, начертанных в Книге Природы», но и как практическую реализацию принципа богоподобия человека: «Человек сотворён как властитель сил природы, следовательно, он должен ими овладеть и применять по своей воле». Подобные взгляды рождались в русле католической мысли, тогда как протестантское богословие поначалу концентрировалось на догматической и моральной проблематике. В неспокойную революционную эпоху в протестантском обществе открыто обмениваться даже отвлечёнными мыслями, опирающимися на труды католиков, было невозможно. Поэтому такой обмен первоначально происходил в той же самой закрытой масонской среде. Ещё при Кромвеле группа масонов (в том числе Р. Бойль, К. Рен, Р. Гук) учредила «Незримую коллегию» (Invisible College) для обсуждения подобных тем. После восстановления монархии она стала открытой и была преобразована в Лондонское Королевское общество по развитию знаний о природе – первую в мире организацию по развитию естественных наук, прообраз всех позднейших академий наук. Соединение экспериментального метода с математическим описанием природных явлений привело к радикальному изменению взаимоотношений человека и природы, породило промышленную революцию и менее чем через 100 лет поставило западную цивилизацию надо всеми современными ей цивилизациями в военном и экономическом отношении.

3) Общество, не знающее сословных, национальных и расовых различий, как практическое воплощение масонского принципа равенства людей. Масонский мыслитель Дж. Толанд говорил об искусственности сословных различий патетическими словами У. Лэнгленда: «Когда Адам пахал, а Ева пряла – где тогда был дворянин?» Мир, в котором нет различий между народами и расами и все единодушно славят Единого Бога, также уподоблялся Эдемскому саду, где, в непосредственном общении с Творцом, различия верований также были неуместны. Не случайно именно масоны сыграли важнейшую роль не только в самых первых попытках воплотить эту идею в обществе (Французская и Американская революции), но и в большинстве последующих (от Латинской Америки до Турции). Масонами были почти все «отцы-основатели» САСШ, С. Боливар, Х. де Сан-Мартин и другие лидеры войны за независимость испанских колоний, Дж. Гарибальди, И. Каподистрия и младотурки. В результате реализации этой идеи даже в тех цивилизованных странах, где сохраняется монархическое правление, принципы организации общества и государства совершенно изменились, ввиду вовлеченности в сферу власти и управления значительной части населения.

4) Принцип неприменения силы для разрешения международных противоречий. Он утвердился не сразу. Долгое время в масонстве господствовало стремление придать войнам гуманный, «цивилизованный» характер. Только после наполеоновских войн стало складываться понимание того, что главная причина войн – это неспособность государств переступить узкие рамки своих национальных интересов. Первой попыткой практической реализации такого подхода стал Священный союз. В Новейшее время масоны были инициаторами создания Лиги Наций (В. Вильсон), ООН (Ф. Рузвельт, У. Черчилль), Европейского Союза (А. Кожев). Не все эти попытки можно признать удавшимися.

Первые три из этих концепций вполне сформировались к концу XVII века и благодаря усилиям мыслителей-масонов, от Монтескьё до Гердера, широко распространились в Европе. Именно они породили дух свободомыслия и сформировали комплекс идей, называемый «Веком Просвещения».

Особо следует рассмотреть отношение масонства к идее социальной революции. Этот вопрос чрезвычайно запутан именно ввиду заметного участия масонов в революционных событиях. Нужно подчеркнуть, во-первых, что в XVII веке масонство было открыто контрреволюционным. Одни масоны поддерживали притязания свергнутой династии Стюартов, другие, шире, отстаивали необходимость восстановления монархии как таковой, чего и добились, поспособствовав возведению на английский престол своего собрата Вильгельма Оранского, штатгальтера Нидерландов.

После этого им стало ясно, что участие в политической борьбе несёт в себе угрозу самому существованию братства. Уже в самом раннем из известных масонских уставов – Конституции Андерсона – сказано: «Каменщик… не должен быть замешан в крамолы и заговоры… и никогда не должен преступать обязанностей относительно высших властей». Иными словами, это требование лояльности, повиновения властям предержащим, каковы бы они ни были. В них незарубцевавшаяся память о гражданских войнах, сопровождавшихся многократной сменой власти. Это как бы правила жизни «простого человека», избегающего политических превратностей этого мира.

Но уже в начале XVIII века среди масонов были во множестве представлены не только буржуа и простые дворяне, но и военачальники, представители знати, князья и венценосные особы. То есть личности, способные в силу своего общественного положения оказывать влияние на судьбы множества людей и целых государств, сами входящие в состав «высших властей» и делающие политику.

Каким должен быть долг масона – подданного и гражданина государства, противостоящего внешним угрозам? Особенно если он принадлежит или претендует принадлежать к его элите, правящему классу, влиятельному сословию?

Устав вольных каменщиков, принятый Вильгельмсбадским конвентом (1782), даёт на это принципиальный ответ: «Храбрейшим воином, правосуднейшим судьею, кротчайшим господином, вернейшим слугою, нежнейшим отцом, постояннейшим мужем, преданнейшим сыном должен быть каменщик». Претензия на превосходство должна быть основана на его неоспоримости, признании всеми не ввиду знатности, влияния или власти, а в силу внутреннего благородства, безупречной нравственности, величия духа. Всё следует доказать делами. В отношениях масона с властью это означает не пассивное подчинение или пресмыкательство, но добровольное разделение с нею её достойных, праведных целей и задач. И одновременно – готовность устранить или смягчить зло там, где она почему-либо его причиняет. При ясном осознании того, что власть исходит от Бога, а значит, должна нести толику высшей справедливости.

Эти правила и ныне соблюдаются последователями старейшего и наиболее распространённого направления масонства, иначе называемого «регулярным».

Отсюда становится понятной та роль, которую масоны на самом деле играли в революционных событиях. Когда напряжение в обществе достигало высокого накала, масоны пытались его ослабить и найти наиболее безболезненный способ решения проблем. Но если взрыв уже произошёл, масоны стремились сделать всё для установления порядка и спокойствия. Добиться этого, уклоняясь от непосредственного участия в событиях, невозможно. Так поступали и те великие деятели, что упомянуты выше, и те бесчисленные участники революций, что остались неизвестными. Эта роль масонов ярко проявилась во время гражданской войны в САСШ: в рядах обеих противоборствующих сторон они предотвращали стихийное насилие, спасали пленных и раненых солдат противника.

Несмотря на это, мнение о масонах как зачинщиках революций, получило широкое распространение, особенно после Великой Французской революции. Поводом для этого послужили действия совершенно других людей. К концу XVIII века масоны оказали глубокое и разностороннее влияние на европейское общество, как за счёт распространения их идей, так и благодаря делам вышедших из их среды крупных государственных деятелей. Это не могло пройти мимо внимания самых разных по своим устремлениям персонажей. Кое-кому казалось, что достаточно вступить в братство, чтобы приобрести влияние и даже власть. Вступившие в ряды каменщиков по карьерным мотивам были неприятно удивлены тем, что масонство в целом, как сообщество, аполитично, не имеет политических целей и не стремится к власти. Какой бы ни была масонская тайна, она не может быть тайной заговорщиков.

Разочаровавшись в масонстве, карьеристы покидали его ряды и пытались создать, по его образу и подобию, свои собственные организации. Они строились на подражании масонству, имитации его организационных форм и обрядов «до степени смешения» (как говорят юристы о «торговых знаках»), но были прямо нацелены на приобретение и расширение политического влияния. Можно даже сказать, что они маскировались под масонов, чтобы воспользоваться их популярностью в своих целях. Среди таких псевдо- или, как принято говорить, парамасонских организаций баварские иллюминаты, французские якобинцы и российские декабристы приобрели наиболее печальную известность именно своей разрушительной политической активностью.

В результате вопрос о действительной роли масонов в революциях оказался запутан – и родился миф о «всемирном масонском заговоре». Этому способствовало также представление о масонстве как о «тайной организации».

Действительно, каждый вольный каменщик приносит при вступлении клятву хранить в тайне всё, что будет открыто и доверено ему в братстве. Между тем уставы, ритуалы и множество других масонских документов давно преданы гласности самими масонами. Так в чём же она состоит, та «масонская тайна», которая не оставляет покоя стольким нашим современникам? Замечательный современный философ А.М. Пятигорский[51], не будучи масоном, со свойственной ему проницательностью раскрыл её: это тайна, которую ревностно хранит любой, кто ценит оказанное ему доверие. Эта тайна того же порядка, что и тайна частной жизни любого человека, любой семьи, дружеского кружка, коммерческая тайна фирмы.

При вступлении масоны принимают на себя братские узы, становятся одной семьёй. Тот, кто выставляет напоказ происходящее в своей семье, – «предатель доверившихся», таких великий Данте, по вдохновению свыше, поместил в самом средоточии ада. Их нет и не может быть среди вольных каменщиков.

Существует легенда, что основателем братства вольных каменщиков в России был Пётр I. Он якобы ещё в конце XVII века создал ложу, которую возглавил его ближайший сподвижник Франц Лефорт, сам же царь всея Руси довольствовался меньшей должностью. В «Перечне запросов Екатерины о деятельности Н.И. Новикова», хранящемся ныне в отделе рукописей Санкт-Петербургской публичной библиотеки, упоминается, что при приёме в одну из высших масонских степеней Пётр «дал обязательство, что сей орден восстановит в России…; обязательство существовало в прошлом [XVII] веке в той же ложе, где он был принят, и многие оное читали».

Независимо от того, насколько эта легенда соответствует действительности, не подлежит сомнению, что первое знакомство русских с масонством произошло во время Великого посольства (1697–1698). Доподлинно известно, что многие люди, с которыми Пётр I тесно общался, принадлежали к вольным каменщикам – от сэра Энтони Дина, наставника Петра в кораблестроительном искусстве, сэра Исаака Ньютона, смотрителя британского Монетного двора, впоследствии главы английского масонства и президента Королевского общества, до самого «доброго короля Вилли» (Вильгельма III Оранского). В архиве одной из голландских лож сохранилось свидетельство её посещения Петром, относящееся к тому времени.

Интерес Петра I ко всему новому – неоспоримый факт, подтверждённый многими историческими документами. Желание Петра самостоятельно вникнуть в любое новое дело – от «потешных полков» и кораблестроения до плотницкого ремесла и практической стоматологии – отмечают все современники. Поэтому легко предположить, что масонская практика заинтересовала его, тем более, что её называли «королевским искусством». И она, конечно, воспринималась им как неотъемлемая часть той жизни «на аглицкий манер», что он принялся насаждать.

Была ли ложа Петра I «потешной» или подлинной мастерской вольных каменщиков, можно лишь гадать, но масонство проникает в Россию через прорубленное им «окно в Европу». Многие приглашенные в Россию при Петре и после него «иностранные военные специалисты» были масонами: ирландец генерал-фельдмаршал Пётр Петрович Ласси, шотландец Джеймс Кейт, ставший генерал-аншефом и гетманом Малороссии, американский капер Джон Пол Джонс, официально признаваемый основателем ВМФ США и создавший Черноморский флот России при Екатерине II.

Масонами возвращались из-за границы и многие из дворянских недорослей и лиц иных сословий, посылавшихся туда для обучения наукам и ремеслам. Однако сначала в России отсутствовали масонские мастерские, в которые они могли бы вступить по возвращении. Первые из них были созданы лишь в 30-е годы XVIII века вышеупомянутым Дж. Кейтом.

Влияние масонства на российское общество проявилось достаточно быстро. Напомним, что в допетровской России «служилое сословие» (дворянство) сосуществовало с боярством и конкурировало с ним в стремлении к привилегиям и власти. Внутренние раздоры в этой среде были обычным явлением. Пётр I стремился превратить дворянство в надёжную опору трона и основной инструмент государственной власти. Для этого он не только обязал служить всех бояр и дворян, но и открыл возможность приобретения дворянства в результате служебного роста. А введение им титулов, даровавшихся за заслуги перед государем и Отечеством, позволяло и «худородным» представителям дворянства стать вровень с родовитой знатью. На деле это означало растворение боярства в дворянском сословии и должно было, по замыслу Петра, превратить дворянство в единую элиту общества. Но для этого недостаточно было формального правового равенства – необходимо было сформировать у дворянства дух сословной солидарности.

В европейском дворянстве эта солидарность веками взращивалась на основе идеалов служения сюзерену и рыцарской чести. Петровское «молодое дворянство» этих идеалов было напрочь лишено и вдохновлялось преимущественно карьерными и корыстными побуждениями. А родовитая «старая знать» имела, конечно, представление о чести, но она была густо замешана на спеси, презрении к «худородным выскочкам».

Исправить положение можно было, только внушив им всем общие понятия о дворянской чести путём совместного воспитания подрастающих поколений дворянской молодёжи в духе товарищества. Для этого были учреждены Сухопутный и Морской шляхетские кадетские корпуса, неизменно возглавлявшиеся (как и созданный впоследствии Пажеский корпус) масонами.

Труды по воспитанию подлинной элиты из российского дворянства, начатые при Петре Великом и Елизавете И.И. Шуваловым, Т.-Г. Чуди и А.П. Мельгуновым, были при Екатерине II продолжены плеядой выдающихся деятелей-масонов. Бессменным директором Морского шляхетского кадетского корпуса, «отцом всех русских моряков» адмиралом И.Л. Голенищевым-Кутузовым. Создателем Артиллерийского и инженерного шляхетского кадетского корпуса генералом от артиллерии П.И. Мелиссино. Его сподвижником и преемником И.В. Бебером.

Именно к педагогическому наследию Мелиссино восходят «негласные правила», которых неукоснительно придерживались кадеты и гардемарины всех кадетских корпусов Российской Империи. Вот свод этих юношеских устоев, масонское происхождение которого очевидно:

«Заповеди товарищества:

I. Товариществом называются добрые взаимные отношения вместе живущих или работающих, основанные на доверии и самопожертвовании.

II. Военное товарищество доверяет душу, жертвует жизнью.

III. На службе дружба желательна, товарищество обязательно.

IV. Долг дружбы преклоняется перед долгом товарищества.

V. Долг товарищества преклоняется перед долгом службы.

VI. Честь непреклонна, бесчестное во имя товарищества остаётся бесчестным.

VII. Подчинённость не исключает взаимного товарищества.

VIII. Подвод товарища под ответственность за свои поступки – измена товариществу.

IX. Товарищество прав собственности не уменьшает.

X. Отношение товарищей должно выражать их взаимное уважение.

XI. Честь товарищей нераздельна.

XII. Оскорбление своего товарища – оскорбление товарищества».

При Елизавете Петровне приверженность к масонству начинает становиться традицией во многих аристократических семьях России, рождаются масонские династии Воронцовых, Гагариных, Голицыных, Пушкиных, Разумовских, Трубецких.

Но своего расцвета российское масонство достигает вместе с империей – при Екатерине II, Павле I и Александре I.

Среди девяти главнейших деятелей эпохи, изваянных на памятнике Екатерине II в Санкт-Петербурге, мы видим масонов: генералиссимуса графа А.В. Суворова-Рымникского, князя Италийского, отца русской поэзии Г.Р. Державина, генерал-аншефа графа А.Г. Орлова-Чесменского и победителя шведов адмирала В.Я. Чичагова. Были вольными каменщиками её многолетний фаворит и деятельный сподвижник граф Г.Г. Орлов, другой её любимец, создатель Генерального штаба, фельдмаршал граф З.Г. Чернышёв и его младший брат И.Г. Чернышёв, фактический глава Адмиралтейств-коллегии, много сделавший для развития российского флота. Были масонами глава российской дипломатии и автор первого проекта конституции для России граф Н.И. Панин. Основатель Одессы О.М. де Рибас, победитель при Кагуле генерал-фельдмаршал князь Н.В. Репнин, генерал-аншеф князь Ю.В. Долгоруков, адмиралы: С.К. Грейг, победитель при Гогланде, выдающийся морской новатор, А.Г. Спиридов и, наконец, величайший флотоводец эпохи Ф.Ф. Ушаков.

Зримый образ эпохи остаётся перед нашими глазами в творениях масонов, великих зодчих В.И. Баженова, А.Н. Воронихина и К.К. Камерона, художников Ф.С. Рокотова, Ф.И. Шубина, Д.Г. Левицкого и В.Л. Боровиковского.

В том же ряду выдающихся деятелей культуры мы находим создателя русской комедии Д.И. Фонвизина, писателя и философа А.Н. Радищева, видного историка князя М.М. Щербатова, крупнейшего представителя классицизма в русской поэзии М.М. Хераскова, крупнейшего драматурга-классициста, певца русского патриотизма Я.Б. Княжнина, поэта И.Ф. Богдановича, поэта и драматурга В.В. Капниста и знаменитого поэта Г.Р. Державина.

Екатерина II открыто покровительствовала масонству, пока не была введена в заблуждение слухами о причастности масонов к революции во Франции (см. выше). Были вольными каменщиками Павел I и Александр I.

В самом начале своего царствования Александр создал при себе для обсуждения планировавшихся реформ «безобразного здания государственной администрации» Негласный комитет, состоявший из друзей его юности – масонов: князя В.П. Кочубея, князя А.Е. Чарторыйского, графа Н.Н. Новосильцова и графа П.А. Строганова. А затем Александр поручил «отцу российской бюрократии» масону М.М. Сперанскому разработку плана государственной реформы, приведшей к созданию высшего законосовещательного органа – Государственного совета – и министерств, осуществлявших исполнительную власть.

Реформа народного просвещения была всецело основана на масонских идеях: бессословности учебных заведений, общедоступности и бесплатности начального образования, автономии и самоуправления университетов. Восстанавливаются ранее закрытые университеты в Вильно (Вильнюсе), Дерпте (Тарту), Санкт-Петербурге; учреждаются новые – Казанский и Харьковский. Продолжилось создание дворянских воспитательных учреждений, развивающих принципы Т.-Г. Чуди и П.И. Мелиссино, это были Царскосельский, Демидовский (в Ярославле), Ришельевский (в Одессе) и Нежинский лицеи. Первыми ректорами Московского университета, избранными по новому уставу, стали масоны Х.А. Чеботарев и П.И. Страхов, неоднократно возглавлял его И.А. Гейм. Нужно ли удивляться, что все министры народного просвещения в царствование Александра были масонами: граф П.В. Завадовский, граф А.К. Разумовский, князь А.П. Голицын и адмирал А.С. Шишков.

И, разумеется, проекты освобождения крестьян император поручает готовить тоже масонам: графу Д.А. Гурьеву и адмиралу Н.С. Мордвинову.

Огромное возвышающее влияние на русское общество оказала «гроза двенадцатого года». И масонов мы видим среди лучших его представителей. Достоверно известны около 400 масонов – участников Отечественной войны 1812 года и заграничных походов русской армии. Это почти 1/5 часть её офицерского корпуса.

Ставший с 8 августа 1812 года главнокомандующим русской армией М.И. Голенищев-Кутузов был масоном высших степеней посвящения, как и его сверстник и постоянный оппонент, начальник штаба русской армии в августе-октябре 1812-го Л.Л. Беннигсен.

Среди российских полководцев Отечественной войны и зарубежных походов масонами были: великий князь Константин Павлович, генералы от кавалерии: принц Александр Вюртембергский, князь Д.В. Голицын, командующий 3-й Западной армией А.П. Тормасов; генералы от инфантерии: граф А.И. Остерман-Толстой, барон Г.М. фон Берг, И.Н. Инзов; генерал-лейтенанты: князья Б.А. и Б.В. Голицыны, Е.Х. Ферстер, М.М. Бороздин, Е.И. Чаплиц; генерал-майоры Ю.И. Поливанов, барон Г.Г. Энгельгардт, Н.Н. Муравьев, граф К.К. де Местр.

Генерал-лейтенант граф П.А. Шувалов, препровождавший в 1814 году Наполеона на о. Эльбу, был одним из руководителей российского масонства.

Наполеоновские войны не без основания рассматривались как «экспорт революции». Поэтому победа над Францией расценивалась не просто как победа над агрессором. Это было свержение «узурпатора» и удушение «гидры революции». Проявленная при этом солидарность «добропорядочных» монархических режимов увенчалась созданием Священного союза и дала надежду на мирное будущее.

Священный союз, созданный по инициативе Александра I, тоже был масонской идеей:

«Предмет настоящего акта есть открыть перед лицом вселенной их [монархов, подписавших хартию] непоколебимую решимость как в управлении вверенными им государствами, так и в политических отношениях ко всем другим правительствам руководствоваться не иными какими-либо правилами, как заповедями сей святой веры, заповедями любви, правды и мира, которые, отнюдь не ограничиваясь приложением их единственно к частной жизни, долженствуют, напротив того, непосредственно управлять волею царей и водительствовать всеми их деяниями».

И далее:

«Соответственно словам Священных Писаний, повелевающих всем людям быть братьями, три договаривающиеся монарха пребудут соединены узами действительного и неразрывного братства и… в отношении же к подданным и войскам своим они, как отцы семейств, будут управлять ими в том же духе братства, которым они одушевлены».

Некоторые историки дипломатии, отмечая отсутствие в этом акте юридически обязывающих положений, считают его простой декларацией. Но они не знают, что для вольного каменщика следование декларации нравственных принципов – это непреложный долг.

Поскольку к союзу быстро присоединились все государства континентальной Европы, а мировой порядок, основанный на нём, сохранялся более тридцати лет, следует серьёзно отнестись к этому явлению. По сути, Священный союз на признанных всеми основаниях выполнял функции современных ООН и НАТО одновременно.

Вольные каменщики Александровской эпохи оставили глубокий след не только в политической и военной истории России. Им мы обязаны многими достижениями отечественной культуры.

Важнейшим стал вклад в становление российской словесности и русского литературного языка масонов: поэта и драматурга А.С. Грибоедова; великого писателя, историка и реформатора русского языка, создавшего многие кажущиеся обыденными современные слова, Н.М. Карамзина; первого русского поэта-романтика В.А. Жуковского; автора первых русских «фэнтези» А.А. Перовского (псевдоним Антоний Погорельский); А.А. Дельвига, романсы на стихи которого поют до сих пор; переводчика «Илиады» Н.И. Гнедича; ревнителя старорусской словесности, подлинного создателя концепции «народности» адмирала А.С. Шишкова; филолога – создателя нормативной русской грамматики, влиятельного издателя и публициста Н.И. Греча; создателя жанра русских духовных стихов, поэта-спиритуалиста Ф.Н. Глинку и, конечно же, А.С. Пушкина.

Особняком в российском масонстве стояла группа «московских розенкрейцеров» во главе с издателем Н.И. Новиковым. Их влияние на остальное российское масонство было слабым, а вот на общество – весьма значительным. Издательская деятельность Н.И. Новикова была направлена на пропаганду научных знаний, философии Просвещения, масонских идей, но также и национальных начал русской культуры и государственности. Он впервые стал систематически издавать памятники российской истории. Из-за популярности своих изданий Новиков подвергся опале ещё при Екатерине II. От прочих течений российского масонства розенкрейцеров отличал глубокий мистицизм, питавшийся как сочинениями Я. Бёме, Э. Сведенборга, других мистиков Нового времени, так и сугубо православными источниками: творениями отцов церкви, а также практикой подвижников-исихастов. В начале царствования Александра I это привело их к сближению с той частью клира, которая воодушевлялась этими же образцами. Среди них следует отметить митрополитов Михаила (Десницкого) и святителя Филарета (Дроздова) – автора и вдохновителя перевода Священного Писания на живой русский язык, сооснователя Библейского общества, а также архимандрита Гермогена (Сперанского), ректора Московской духовной академии, при котором там была создана масонская ложа. Именно благодаря этим братьям вся Россия, за пределами узкой монашеской среды, узнала о подвижничестве Оптинских старцев.

Между тем подозрения о причастности масонства к революции продолжали циркулировать, а восстание декабристов, казалось бы, их подтвердило, Подавляющее большинство русских вольных каменщиков осудило восстание декабристов.

В следственный комитет по делу о восстании вошли масоны А.Х. Бенкендорф, А.Д. Боровков и В.Ф. Адлерберг.

В Верховный уголовный суд, разбиравший дело участников заговора, входили известные масоны А.Б. Куракин, Н.С. Мордвинов, А.Д. Балашов, М.М. Сперанский, А.Ф. Ланжерон. Участвовали в работе суда также масоны – член Государственного совета по департаменту законов В.С. Ланской, адмирал А.С. Шишков, генерал Н.М. Бороздин.

Итоги следствия и суда не подтвердили подозрений в адрес масонства, однако оно, в конце концов, было в России запрещено. Но и после этого вольные каменщики сумели вписать ещё одну блестящую страницу в историю Российского государства.

В начале XIX века в состав Российской Империи вошло Картли-Кахетинское царство (часть Грузии). В 1804–1809 годы за ним последовали Гянджинское, Карабахское, Шекинское, Ширванское, Бакинское, Кубинско-Дербентское и, наконец, Талышское ханства, составлявшие значительную часть Восточного Закавказья.

Непрекращающийся конфликт с Персией, также претендовавшей на все эти территории, наличие на этих и прилегающих пространствах горских племён и отдельных кланов, поддерживавших притязания Персии, подрывная деятельность Великобритании, стремившейся не допустить расширения России на юго-восток, – всё это сделало Кавказ зоной постоянной напряжённости, требовавшей российского военного присутствия.

Ему-то и было суждено надолго стать удобным для правительства местом для водворения туда самых подозрительных остатков российского масонства: от столиц далеко, своих масонов тут нет, и надо быть всегда начеку. Тут им будет не до «королевского искусства», а убьют, так что ж: «нет человека – нет и проблемы».

Советский человек уже в школе узнавал, что за участие в восстании декабристов и за «другие провинности» многих военных отправляли на Кавказ. Но мало кто знает, что долгие годы почти все командные посты в закавказских войсках занимали те, чьей единственной «провинностью» была принадлежность к масонству.

Вольным каменщиком был уже первый главнокомандующий в только что присоединённой Грузии князь Павел Дмитриевич Цицианов. За неполные три с половиной года управления (1802–1806) он присоединил к России Мегрельское княжество и Имеретинское царство (в Грузии), Илисуйский султанат и Гянджинское ханство (в Дагестане), Шекинское, Ширванское и Карабахское ханства, Шурагельский султанат (в Азербайджане и Армении) – больше, чем все его предшественники. И сделал это преимущественно дипломатическими, а не военными средствами. Управляя Грузией, он развивал ремёсла и торговлю, открыл первую гимназию и ряд других училищ, добился для грузин права учиться в российских университетах.

Были масонами его преемники: граф И.В. Гудович (1806–1809), будущий герой Отечественной войны А.П. Тормасов (1809–1811), генерал Н.Ф. Ртищев (1812–1816).

Последнего сменил легендарный генерал Алексей Петрович Ермолов, возглавлявший войска на Кавказе дольше всех (1816–1827), в памяти потомков навсегда оставшийся «покорителем Кавказа». О его принадлежности к вольным каменщикам не осталось документов, однако дела его были красноречивее бумаг. Правой рукой его был масон князь В.Г. Мадатов-Карабахский. Прибывая на Кавказ, опальные масоны встречали истинно братскую поддержку со стороны Ермолова. Если в Отечественную войну масоном был каждый пятый офицер, то при Ермолове на Кавказе они составили почти половину всех командиров.

Преемником Алексея Ермолова стал (1827–1831) близкий к императору генерал И.Ф. Паскевич, единственный главнокомандующий на Кавказе не из вольных каменщиков. Но и к нему начальником штаба был приставлен масон – генерал В.И. Гурко.

Паскевича сменил (1831–1838) вновь масон – барон Г.В. Розен, за которым последовали реформаторы российского Генерального штаба, генералы Е.А. Головин (1838–1842) и А.И. Нейдгардт (1842–1844). Оба они были уже пожилыми людьми – время активной жизни масонов Александровской эпохи подходило к концу. Но все они успели сослужить своему неблагодарному Отечеству последнюю службу – завоевали и сохранили для него Кавказ.

После запрета масонства только московские розенкрейцеры, освоившие при Екатерине II искусство ухода «в катакомбы», ещё долго продолжали собираться. Они сохранили заметное влияние на общественную жизнь. Так, М.Ю. Виельгорский управлял Санкт-Петербургским и Гатчинским воспитательными домами, Мариинской больницей для бедных, участвовал в деятельности Общества посещения бедных. С.Д. Нечаев был членом Совета Императорского человеколюбивого общества, попечителем Странноприимного дома, Совета заведений общественного призрения и детских приютов в Москве. Братья строили больницы для бедных, учреждали стипендии для нуждающихся студентов и занимали ведущее место среди петербургских и особенно московских благотворителей.

Продолжалась и их деятельность на церковном поприще. Среди них было традиционно много церковных деятелей и священнослужителей, достаточно назвать обер-прокурора Святейшего Синода С.Д. Нечаева, известного философа, протоиерея Ф.А. Голубинского, московских архимандритов Мелхиседека (настоятеля Симонова монастыря) и Гермогена (настоятеля Спасо-Андроникова монастыря). В некрополе Спасо-Андроникова монастыря можно в изобилии видеть украшенные масонскими эмблемами могилы, даты на которых доходят до конца XIX века. Московские розенкрейцеры существенно влияли на позицию духовной цензуры, различных обществ христианского просвещения, популяризировали деятельность Оптинских старцев. Бывший руководитель ложи в Троице-Сергиевой лавре Ф.М. Рахманов вёл обширную переписку с иеросхимонахом Львом, схиархимандритом Моисеем (которого, в частности, братья снабжали средствами на благотворительность) и другими старцами.

Масонство в России стало альтернативной вере (не отрицающей её) сферой духовных исканий, попыткой формирования идеологии, но так и не смогло ею стать. Её место заняла публичная народная утопия коммунизма, выигравшая и у утопическо-идеологической формулы «Православие. Самодержавие. Народность», и у подражательного утопизма «западников», и у идеологического эстетизма «славянофилов», и у литературно-интеллигентских народников, и у идеологии масонства. И если в революции февральской проследить масонскую линию ещё как-то возможно, хотя она и не была определяющей (а старообрядчество – было), то большевики уж точно масонами не были, как не был им и К. Маркс, хотя коммунистический интернационал и был его детищем. Ленину – жёсткому, гениальному философу власти – всё стало ясно. Большевики стали готовится к взятию власти, которую кроме них не смог удержать никто, но никто к ней и не стремился.

Но вот что любопытно. Заняв место Временного правительства, коммунистическая власть сама унаследовала статус временной, поскольку встала над разрушенным государством, вынуждена была создавать его заново (хотя марксизм учил, что можно и нужно обойтись без семьи, частной собственности и государства, по факту же обошлись только без частной собственности). То, что временный период продлился не восемь месяцев, а семьдесят лет, не меняет сути дела. Временное правительство даже и в воображении не могло бы представить себе народное государство, построенное коммунистами. Но после его построения коммунисты стали не нужны. Не сумев понять этого фундаментального исторического обстоятельства, они обрекут себя на бесславный и кризисный, даже катастрофический уход со сцены, на самоустранение, а построенное народное государство – на муки стремительной эмансипации и суверенизации во враждебной среде. Так уж мы, русские, устроены: долго запрягаем, да быстро едем.

II.3. Государство Ленина – Сталина: Советский Союз

Споры о том, чем был Советский Союз, не прекращаются в нашей стране с тех самых пор, как к этому имени приросло прошедшее время. Участвуют в них и другие обитатели постсоветского пространства, не говоря уже об активно примазывающихся представителях «прогрессивного человечества».

Диапазон определений чрезвычайно широк, он включает и совершенно несовместимые, от прообраза светлого будущего всего мира до «империи зла». Уже сама широта этого диапазона указывает на то, что о самом явлении мы знаем явно недостаточно.

Есть, конечно, и то, что кажется вполне и даже общеизвестным. Вот пример хрестоматийной формулировки: Советский Союз – итоговый результат происшедших в Российской Империи в 1917 году буржуазной, а затем – пролетарской (социалистической) революций. Так писали и продолжают писать в советских, антисоветских и постсоветских учебниках.

Отличие постсоветских лишь в том, что их авторы теперь спорят, какая из этих революций была на благо России, а какая – во вред. Впрочем, отечественные академические круги утверждают, что близки к компромиссу и даже к консенсусу (вплоть до введения в школьную программу) относительно концепта Великой русской революции. Она-де включает три основных этапа: 1) февраль 1917-го, отречение Николая II; 2) октябрь 1917-го, свержение Временного правительства; 3) Гражданскую войну, окончившуюся созданием СССР. Проводится прямая параллель с Великой Французской революцией. Такая аналогия якобы должна прекратить споры между сторонниками «февраля» и «октября» на предмет того, какой «месяц» был «хорошим», а какой – «плохим». Потому что и «февраль», и «октябрь» составляли единый непрерывный (как и во Франции) революционный процесс.

Непонятно лишь, что кроме надуманной последовательности этапов сближает Российскую революцию с Французской?

II.3.1. Призрак революции: от Великих реформ к революции 1905 года

II.3.1.1. Какой была русская революция

Сама попытка понять русскую революцию через параллели с французской выдаёт в рассуждении подход, который мы называем «научной историей», то есть взгляд на историю как на результат действия неких универсальных и безличных закономерностей. Однако с последовательно исторической точки зрения он не выдерживает критики.

Во-первых, такой взгляд антиисторичен в принципе. Ведь презумпция универсальности «исторических закономерностей» позволяет считать, что как бы ни возникла «революционная ситуация» 1917 года, дальнейший ход событий как бы предрешён. Поэтому предшествующий их ход можно отсечь, ограничившись рассмотрением самих «революционных процессов» как состояния системы в определённый момент времени. Иначе говоря, можно считать, что результат революции – в данном случае советское государство – не является также и результатом всей предшествующей истории России. Именно так смотрят на вещи те, кому кажется, что в 1917 году (или в 1922-м, с окончанием Гражданской войны) вся прежняя история России была «сброшена с парохода современности» и необратимо закончилась. А равным образом и те, кто считает, что нечто похожее произошло снова в 1991 году и мы опять «пишем историю с чистого листа». Можно было бы сказать, что они все – просто идейные последователи большевиков и им отмерится той же мерой, какой они меряют сами. Это было бы, однако, ошибкой, поскольку большевики как раз с историческим контекстом своей деятельности очень даже считались и искусно его использовали, что мы постараемся показать ниже. Да и марксизм не был наукой об обществе, повторяющей методологию естественных наук о природе. Он включал в себя утопические построения об обществе французского происхождения, наследовал классической немецкой философии, политически интерпретировал экономические трудовые теории стоимости из самой развитой экономической страны – Англии.

Во-вторых, непонятно, почему из рассмотрения исключается Первая русская революция 1905 года. Не потому ли, что это нарушило бы надуманную схему этапов революционного процесса, подсмотренную во Франции? А ведь даже советская историография не отказывала 1905 году в историческом значении. Да, Первую русскую революцию рассматривали как отдельный эпизод, поскольку считали её неудачной попыткой то ли буржуазной, то ли пролетарской революции. Но она была удачной! Во всяком случае те, кто её задумал, срежиссировал и разыграл по нотам, были в этом убеждены. Поскольку получили от государя фундаментальные уступки, первую Государственную Думу. А неудачей она казалась только тем, кто хотел подвести её под готовую теоретическую схему «буржуазной» или «пролетарской» революции.

И в-третьих, в Российской Империи никакой «буржуазной» революции произойти не могло за отсутствием буржуазии. Западноевропейская буржуазия, подарившая миру революцию как инструмент политического действия, сформировалась в результате имплантации в феодальное (ксенократическое) государство существовавших до него городов – чужеродного пережитка Римской империи. Подобно фантастическим существам из фильма «Чужой» они выедали это государство изнутри до полного его разрушения. В противоположность этому русские города были плотью от плоти нашего же русского (метрократического[52]) государства. Они возникали и росли вместе с ним[53], живя с ним – и со всем народом – по одним и тем же обычаям и законам. Торгово-промышленный элемент русского общества сформировался на той же крестьянской основе, что и основная часть русского народа. «В России нет замкнутого буржуазного сословия с выработанным самостоятельным воспитанием, общественным положением, с муниципальным и корпоративным духом самодовольного и гордого сословия, имевшего такое влияние у германских и романских народов на развитие культуры в Средние века», – так ещё в середине XIX века писал автор единственного научного исследования российского общества того времени, «тот самый» барон А. фон Гакстгаузен[54].

Напомним, даже самые первые российские промышленники, приобретшие вес в обществе, – Строгановы – были тёмного, но точно не знатного происхождения. Для обозначения их социального статуса был придуман даже специальный термин – именитые люди, чтобы не давать повода относить их к боярам, боярским детям или дворянам. Демидовы, Шустовы (поднявшиеся, подобно Строгановым, на соляных промыслах) и многие другие крупнейшие промышленники России происходили из крестьян. И сама организация промышленного дела в России была тесно связана с крестьянским жизненным укладом. Строгановские и демидовские предприятия создавались при деревнях, крестьяне которых работали на предприятиях вне сезонов полевых работ. Лишь очень постепенно заводской труд становился основным, а деревни перерастали в посады[55].

Такой уклад сохранялся и в XIX веке. Крупнейшая промышленная империя России – Мальцовские заводы – была размазана по десяткам деревень глубокой провинции – в сопредельных уездах Калужской, Орловской и Смоленской губерний. В неё входили стекольные (в том числе знаменитые Гусевский и Дятьковский хрустальные заводы), кирпичные, деревообрабатывающие и машиностроительные предприятия. Чтобы всё это нормально работало, хозяевам мальцовской империи пришлось стать основоположниками промышленного железнодорожного транспорта в России, связав все заводы железными дорогами и создав первое производство узкоколейных паровозов и вагонов. Местные крестьяне трудились на этих предприятиях «без отрыва от земли». Да и сами хозяева успели побывать монастырскими и кабинетскими крестьянами, утратив права состояния ввиду принадлежности к расколу. Понятно, что ходатайствуя при Екатерине II о восстановлении в дворянстве, эту пикантную деталь они замели под ковёр.

На Мальцовских заводах существовал особый стиль отношений хозяев и рабочих, известный как «русский патернализм». Он предусматривал не только создание для работников школ и больниц, но и внимание к графику полевых работ, для участия в которых рабочим предоставлялись продолжительные отпуска. Тот же стиль господствовал на текстильных мануфактурах Иваново-Вознесенска, Коломенском паровозостроительном заводе, разнообразных фабриках Москвы, принадлежавших купцам-старообрядцам. А при фабриках, расположенных в городах, строили вполне благоустроенное жилье для рабочих, получившее в советской историографии уничижительное название «рабочих казарм» просто потому, что это были общежития, так как семьи большей части рабочих оставались в деревнях.

Неразрывная «связка города и деревни» была свойственна не только патриархальным Мальцовским заводам и иже с ними. Казённые Адмиралтейский и Обуховский заводы приостанавливали работы на время посева и уборки хлебов. Особенно это затрагивало кораблестроительные верфи, нуждавшиеся в многочисленных рабочих невысокой квалификации. Именно поэтому для постройки одинаковых броненосцев в Санкт-Петербурге требовалось вдвое больше времени, чем в Гавре.

Так что в России не было не только буржуазии, но и пролетариата. Это не было тайной ни для большевиков, ни для кого бы то ни было из современников, как не является тайной и для сегодняшних историков. Поскольку нашло отражение в многочисленных тогдашних исследованиях по «рабочему вопросу», опиравшихся на вполне надёжную эмпирическую базу.

Итак, в России не могло быть ни «буржуазной», ни «пролетарской» революции за отсутствием соответствующих социальных слоёв.

Однако все деятели, стремившиеся к переменам в российском обществе – от умеренных либералов до крайних революционеров, – вынужденно пользовались понятийным аппаратом социально-политических теорий, созданных на Западе и опирающихся на западный же исторический и эмпирический материал. В результате представления о сословной и классовой структуре общества, характерные для указанных теорий, стали в России общепринятыми и формально накладывались на структуру российского общества. Российское общество сословно? Да. В нём присутствует торгово-промышленное сословие? Присутствует. Значит, это буржуазия. И так далее.

Впрочем, Российская Империя была сложно устроенным, фактически федеративным государством. Включавшим в себя территории с различными составом населения, экономическими укладами, культурными традициями и даже политическим устройством[56]. Соответственно, в «Российской Федеративной империи» были не только исконные великорусские области, Урал и Сибирь с их старообрядческим и крипто-староверческим торгово-промышленным сословием. Были Остзейский и Привислянский края с их вполне по-европейски устроенной буржуазией, немецким практицизмом и польской пронырливостью, Новороссия с немецкими колонистами и бурно растущей горно-металлургической и машиностроительной промышленностью[57]. Но эта подлинная буржуазия как раз участия в революции и не принимала.

Что же случилось на деле?

Революция точно имела место. И действительно, только одна. Эта революция была крестьянской. Для понимания этого следует разобраться с её движущими силами.

II.3.1.2. Потаённый народ

Для понимания специфики российской революции необходимо понимать общественное устройство подавляющего большинства населения Российской Империи, то есть уклад деревенской жизни. В его основе лежал міръ – русская поземельная община. Тот самый міръ, которым «судили и рядили» и «на котором и смерть красна». Русская поземельная община присутствовала при рождении российской государственности и составляла её фундамент. Она до такой степени воспринималась как нечто само собой разумеющееся, что веками оставалась непонятой и как бы невидимой для той части общества, которая формировала эту государственность и отождествляла себя с ней.

Ее изучение или, скорее, ознакомление с ней началось лишь в 40-е годы XIX века, стало наиболее глубоким при подготовке крестьянской реформы Александра II и постепенно сошло на нет к началу XX века под влиянием возобладавшего «модернизаторского» мнения, что община является якобы консервативным пережитком, мешающим общественному прогрессу. В результате её роль в истории России до сих пор остаётся недопонятой и недооценённой.

Поэтому здесь нам придётся дать несколько важных констатаций.

Прежде всего следует помнить, что сельская община – это неотъемлемый атрибут метрократических государств. Она, собственно, является их строительным материалом. Поэтому инструменты её самоорганизации органично вплетены в систему властных отношений. Эти отношения в метрократическом государстве не иерархичны. Поэтому община если и является посредником в отношениях властителей и народа, то лишь в том смысле, что она соединяет их, а не разобщает. В такой общине (назовем её «первичной») возделываемая земля является не просто объединяющим началом, а главным основанием её самоидентификации, её «телом». И в этом качестве она неотчуждаема и неделима.

Ксенократическое государство, сохраняя общину как главным образом экономический институт, вначале обрубает её связь с верховной властью, а затем постепенно демонтирует. И главным орудием демонтажа является разрыв её органической связи с землёй. «Феодализация», собственно, и состоит в том, что распоряжаться землёй начинают верховная власть (по праву завоевателя) и местные владетели (по делегированию от неё, через омаж).

В противоположность этому русское государство и возникло как метрократическое, и воссоздавалось в этом исконном качестве[58].

Поэтому в допетровской России феодализма не было: и крестьянин, и помещик были равно прикреплены к земле, хотя и разными способами. Крестьянин – как член общины, чьим телом она была, а помещик – как временно назначенный (испомҍщенный) получатель части производимых ею благ в воздаяние за осуществляемые им государственные функции. Дворянская реформа Петра I должна была придать логическую цельность и завершённость именно этой модели. Попытка не удалась из-за того, что в стремлении уравнять вотчинное и помещичье землевладение им обоим (указом от 18 марта 1714 года) был придан постоянный (бессрочный) характер. Из этого логически вытекала обязанность дворянской службы во всех нисходящих поколениях, что дворянство столь же логично приравнивало к тяглу. Дарование вольности дворянству нарушило симметрию земельных отношений. Крестьянин стал воспринимать помещика, как «міроҍда», то есть живущего задарма за счёт общины. Этот взгляд сохранился до самого конца старого режима. Как известно, ответом на это был массовый уход крестьян с помещичьих земель. Лишение крестьян их «вольности», то есть закрепощение во всё ужесточавшихся формах, стало экономически неизбежным дополнением к «вольности дворянства». Введение такого «двойного стандарта», идущего вразрез с традиционным крестьянским мировоззрением, стало следующим, после церковного раскола, клином, вбитым властью между собой и народом.

В ходе исследований[59], предшествовавших реформе, был, в частности, выяснен ряд важных черт жизненного уклада русской поземельной общины этого времени.

Важно понимать, что, по крестьянским представлениям, владеть можно лишь тем, что создано собственным трудом. Что касается земли, лесов, вод, то, по народному убеждению, на них вообще не может распространяться право собственности: они не созданы людьми, а значит, не являются продуктами труда. Это отношение к земле унаследовано от первичной общины: «земля – Божья, и ни у кого в собственности находиться не может». В связи с этим несанкционированное использование («потраву») крестьянами помещичьих угодий обычай признает нормальным, какие бы санкции за это ни предусматривались государством.

Крестьянский труд был всегда коллективным – общины в целом, крестьянской семьи или артели – части общины, обособившейся для ведения ремесленного промысла вне периодов сельских работ. Поэтому предоставление крестьянским семьям индивидуальных наделов нужно было именно для того, чтобы семья могла распоряжаться плодами своего труда.

Размер наделов менялся с учётом изменений в составе семьи – по количеству как работников, так и едоков. Состав наделов периодически пересматривался с учётом качества входящих земельных участков таким образом, чтобы ни одна семья не считала себя поставленной в худшие условия работы, чем другие. При этом определённые виды работ выполняются совместно не только на общинных, но и на надельных землях. Всё это указывает, что надел – это не что иное, как инструмент организации коллективного труда, обеспечивающий семьям его сопоставимые условия.

Сообразно этому несение повинностей, уплата податей и другие обязанности, как бы их ни формулировало государство, исполнялись общиной также коллективно, для чего в ней имелись различные формы проявления солидарности. Такими были, в частности, общинные «резервные фонды», которые, насколько можно судить, первоначально предназначались для компенсации последствий неблагоприятных обстоятельств (неурожаи, стихийные бедствия и т. п.). С появлением податей, вносимых деньгами, такие фонды стали формироваться не только в натуральной, но и в денежной форме. Средства этих фондов помимо прямого назначения нередко предоставлялись семьям, артелям или даже отдельным членам общины для организации промыслов, торговых или промышленных предприятий под обязательство использовать часть получаемой прибыли для пополнения фондов или обеспечения каких-либо общинных нужд.

Такое финансирование ошибочно трактовалось обнаружившими его исследователями середины XIX века как «народный кредит». Однако по своей природе оно ближе всего к такой конструкции англосаксонского общего права, как «траст» (trust) – «доверительная собственность». Она состоит в том, что какое-то имущество передаётся (на ограниченный или неограниченный срок) определённому лицу (trustee) для организации, по его собственному усмотрению, какой-то доходной деятельности. При этом определённая часть полученного дохода должна направляться на удовлетворение нужд другого лица или лиц (beneficiaries — «выгодоприобретателей»). В нашем случае, когда выгодоприобретателями становятся все члены общины, уместно назвать это явление «народным трастом». Именно он, как выяснилось, обеспечил возникновение в России торгово-промышленного сословия непосредственно из крестьянской среды.

Для государства, да и вообще для европеизированной части российского общества, обнаружение всего этого стало подлинным открытием. Оказалось, что крестьянский обиход был совершенно обособлен от социальной среды высших классов и разночинного населения, то есть от всего общества, обязанного своим существованием империи. Крестьянство хранило эту обособленность, отгораживаясь от этой части общества во всём, отсутствовало даже такое явление, как подражание представителями низших классов поведению высших[60], присущее всей Западной Европе.

Крестьянство сохраняло в своей среде также глубоко традиционное обычное право, несовместимое с развиваемой в империи правовой системой, основанной на римском праве. Каковое было воспринято как от западноевропейского гражданского права, так и от канонического права официальной церкви, пришедшего вместе с ней из Византии.

В основе крестьянского «народного правосознания» и вырастающего из него обычного права лежала концепция «совести». Европейски мыслящими людьми она часто – ошибочно – трактуется как «справедливость». В основе европейского понимания справедливости лежит требование, чтобы никто не был ущемлён ради получения преимущества другим. Такое понимание формулируется на основе соотнесения индивидуальных потерь и приобретений, поэтому оно универсально, то есть может быть применено к любым людям (безотносительно к сообществу, к которому они принадлежат). В противоположность этому совесть предполагает требование, чтобы никто не мог получить преимущество за счёт ущемления сообщества. Иными словами, «справедливость» оберегает индивида, а «совесть» – міръ.

Наблюдение за практикой крестьянских по составу волостных судов, созданных в результате реформы 1861 года, показало, что подавляющее большинство решений принималось ими не по закону, а в соответствии с народным правосознанием – «по совести». Совесть же, будучи основанием суждения присяжных, послужила и причиной народного доверия их суду.

Как видим, суть дела вполне ясна[61], ясна она была и архитекторам крестьянской реформы 1861 года во главе с великим князем Константином Николаевичем, решительно воспротивившимся намерению некоторых западнически ориентированных реформаторов немедленно приступить к демонтажу общины. В результате община не только сохранилась, но и приобрела определённую легитимность, как институт народного самоуправления и как фискальный объект. В обоих этих качествах её сохранение позволяло упростить административные процедуры, то есть снижало нагрузку на государственный аппарат, но при этом община продолжала оставаться непрозрачной для государства и обособленной от других пластов российского общества, кроме торгово-промышленной среды, бывшей, как мы отмечали выше, надстройкой именно над крестьянством. Это обстоятельство имело, как мы увидим далее, большое значение для исторической судьбы торгово-промышленного сословия в Российской Империи.

Раскол, вбивший первый клин между Русским государством и народом, усугубил «невидимость» общинных отношений. Дискриминация приверженцев старой веры, их притеснение, временами переходящее в гонения, заставило заметную часть старообрядцев устремиться в места, где административный контроль был слабее: на Север, Урал, в Сибирь. Уходили семьями, подчас целыми общинами, к моменту воцарения Елизаветы Петровны дворянство, не будучи в силах этому помешать, жаловалось на обезлюдение целых уездов. Одиночки бежали в казачьи области: в Кубанском и Терском войсках старую веру можно было исповедовать открыто, да и в Донском на это смотрели сквозь пальцы. Но большинство всё же оставалось в родных местах. При этом значительная часть крестьянства фактически придерживалась старой веры, декларируя свою принадлежность к официальной церкви лишь формально и по необходимости[62]. Такое крипто-староверие было повсеместно распространено в губерниях Центральной России, где проживало подавляющее большинство земледельческого населения страны[63]. Сохранение в тайне этого обстоятельства обеспечивалось, с одной стороны, подкупом священнослужителей и чиновников, а с другой – замкнутостью общинного обихода, недопущением в свою среду «чужаков». Поэтому в основу крестьянской стратегии выживания легло мастерство лицемерия и коррупции, в котором оно достигло высокой степени совершенства. Таким образом, весьма значительная часть населения великорусских областей и восточной окраины Российской Империи составила особый, неуловимый, потаённый народ.

II.3.1.3. Анатомия купеческого бунта

Социальная практика старообрядчества состояла в том, чтобы, скрывая свою подлинную внутреннюю жизнь, накапливать ресурсы, позволяющие ослаблять или преодолевать бремя притеснения.

Это выражалось в активной хозяйственной экспансии – как экстенсивной (освоение новых территорий по окраинам империи), так и интенсивной (освоение новых занятий, промыслов, производств, приёмов торговли и торговых путей). Результатом стало возникновение торгово-промышленного сословия (будем для краткости называть его «купечеством»). Солидарность же старообрядчества приводила к тому, что и при смене экономических отношений в его среде продолжал поддерживаться исконный общинный уклад. Поэтому купечество оставалось (до определённого момента) неотъемлемой частью потаённого народа. Оно составило, если воспользоваться ленинским словцом, авангард крестьянства, на деле доказывающий его способность успешно захватывать новые сферы деятельности и жизненные поприща, сохраняя верность прежним обычаям и нравственным регулятивам.

Особое место в исследовании этого вопроса занимает работа профессора А.В. Пыжикова, которая позволяет по-новому взглянуть на эту важнейшую страницу истории[64].

Успешно воспользовавшись в своих целях меритократическим настроем петровского государственного строительства, купечество стало заметным фактором экономического развития России и тем самым привлекло нежелательное для себя внимание властей. Николай I не пожелал мириться с его непрозрачностью и непредсказуемостью. Он усилил дискриминационные меры против старообрядцев и вывел-таки торгово-промышленное сословие из «тени»[65] в имперское правовое пространство. Одновременно произошла фактическая экспроприация значительной части старообрядческих общинных фондов: эти средства были юридически признаны собственностью управлявших ими лиц. Что осложнило отношения между сословиями внутри старообрядческих общин, но не привело к их решительному разрыву. Идя навстречу намерениям властей, купечество мимикрировало, продолжило набирать силы, но сохранило привычный уклад своей жизни. Крестьянство же усилило сопротивление существующим порядкам, заставив власти перенести на него центр своего внимания и приблизив реформу. Тем самым завеса тайны, скрывавшая потаённый народ, приподнялась лишь «с одного края», породив сохранявшееся до начала XX века пристальное внимание к «крестьянскому вопросу», оставив купечество на периферии интересов правительства и большинства политиков.

Между тем его роль в российской экономике и влияние продолжали возрастать, достигнув кульминации в царствование Александра III. Этот государь прославился выбором непревзойдённых министров финансов, а именно они в ту эпоху отвечали за состояние национальной экономики. Н.Х. Бунге, И.А. Вышнеградский, С.Ю. Витте поддерживали убеждённость Александра в необходимости государственного протекционизма для развития национальных производительных сил. Протекционистские таможенные тарифы, разработанные Д.И. Менделеевым, обеспечивали конкурентное преимущество российским производителям промышленной продукции (а это как раз и было купечество Москвы и Центральной России).

Дело в том, что цены на их продукцию номинально были выше, чем на импортную, поскольку эти производители несли заметные социальные обязательства в отношении своих общин (включая принадлежавших к ним работников их предприятий), несмотря на то, что связывавшую их финансовую пуповину перерезал ещё Николай I. Некоторые историки утверждают, что московские купцы после отмены протекционистских тарифов стремились отказаться от уже принятых ими социальных обязательств, выступая против «зубатовщины»[66]. Но это вовсе не так – они сопротивлялись навязываемым им социальным обязательствам европейского образца по отношению ко всем рабочим как таковым. Их они закономерно воспринимали как дополнительные, ведь от обязательств по отношению к собственной общине никто их освободить не мог, а власти с их наличием считаться не собирались.

Неудивительно, что они продемонстрировали полнейшую солидарность с царём и правительством. Содействовали этому и сдвиги в сторону веротерпимости во внутренней политике государства.

Но длительное сохранение протекционистской политики было невозможно[67] – и не только из-за тарифных контрмер европейских стран, импортировавших российское зерно и иные виды сырья. Великорусское купечество, конечно, это «соль земли русской». Но и всяческая «немчура» – это тоже титульные нации империи[68], чьи нужды монарх не вправе игнорировать. Переход Витте к более гибкой тарифной политике был вызван главным образом пониманием необходимости сбалансированного развития всех краёв империи.

Переиздавая свою брошюру о теории Ф. Листа, Витте стремился объяснить публике, что протекционизм оправдан в период начального роста национальной экономики или каких-то её секторов и отраслей, но не может служить для увековечения чьего-либо монопольного положения. В стране, где вся экономика построена на частнопредпринимательской основе, его призыв мог быть услышан. Но купечество увидело в политике правительства угрозу не только и не столько своему личному преуспеянию, сколько вековому укладу жизни, всему потаённому народу, который по-прежнему ощущало за своей спиной. Стоял ли он за ним и в самом деле, стало ясно много позже. Но купечество вступило в борьбу за его выживание, а потому не могло позволить себе отступить. Вскоре стало ясно, что традиционные для него коррупционные методы не действуют, поскольку на этот раз им пришлось преодолевать не обычную инерцию незаинтересованных чиновников, а по существу равносильное сопротивление носителей иных экономических интересов. По той же причине не могли дать эффекта и попытки убеждения – тут надо было бы договариваться, но этим умением купечество не славилось. И оно стало готовиться к сопротивлению: ему нужно было другое устройство государства, которое гарантировало бы защиту купечества и міра и удовлетворение их нужд (как они их понимали).

В существующих условиях купечество стремилось оказать на персону власти (императора) такое давление, при котором государь был бы поставлен перед собственным выбором между утратой власти и восстановлением доверия со стороны народа. И купечество стало действовать так, как привыкло: оставаясь невидимым и дёргая за ниточки. А для этого нужны были такие союзники, кто готов был действовать явно или тайно.

Стратегическим партнёром купечества стал еврейский капитал.

В исторических судьбах старообрядчества и российского еврейства много общего. Только к концу XX века, после появления современных методов лингвистического анализа и особенно расшифровки генома, стало ясно, что области компактного проживания евреев-ашкенази на Востоке бывшей Речи Посполитой – это не конечный пункт стези изгнания, из Испании через Германию (как до сих пор ещё пишут в еврейских энциклопедиях). Большинство проживавших там ашкенази – это просто русские крестьяне, некогда избравшие необычный путь избавления от закабаления польской шляхтой. Гиюр показался им не слишком высокой платой за это. Но оказавшись после разделов Польши в Российской Империи, они стали «пасынками жизни»[69] и познали другие формы притеснения. Черта оседлости и другие поражения в правах, конечно же, были формой дискриминации. И хотя эта дискриминация была не этнической (переход из иудаизма в православие снимал все ограничения), она была мощным мотивом для участия в революции.

В итоге их положение оказалось похожим на староверческое: отличие веры, обособленность от социального окружения, общинная солидарность, государственная дискриминация, торгово-промышленная деятельность как основной путь из угнетённого состояния. Мистические и эсхатологические мотивы, формы молитвенной практики, начётничество, свойственные характерной для них версии иудаизма – хасидизму, также сближают их с практикой староверов-беспоповцев. Неудивительно, что во многих регионах за пределами черты оседлости староверы и евреи шли рука об руку, часто образуя коммерческие партнёрства. Так что и в стремлении радикально изменить условия жизни и покончить с дискриминацией со стороны государства они оказались естественными союзниками.

От роли еврейского капитала в крестьянской революции в России следует отличать революционный национальный вопрос, в том числе роль еврейства без капитала. Ущемлёнными себя чувствовали самые разные инородцы. Чего стоила только одна история латышских стрелков. Массовой кузницей революционных кадров была Грузия. Поляки и финны не могли дождаться падения империи. Большевики смогли снять националистическое напряжение путём юридического оформления фактического федеративного устройства, приняв на себя обязанность формирования национальных государств, связанных на деле не общим государством, а лишь властью коммунистической партии.

II.3.1.4. Всходы либерализма

Главным явным союзником купечества стала либеральная интеллигенция, в рядах которой немало было и выходцев из самого старообрядческого купечества. Освоив западные социально-политические теории, эта интеллигенция восприняла с ними и характерный для буржуазии Западной Европы взгляд на революцию как на способ расширения своего политического влияния, а не приобретения власти. Поэтому за революциями Запада обычно следовал более или менее продолжительный период существенного ослабления государственной власти, завершавшийся приходом к власти наиболее успешного из конкурировавших за неё претендентов. Поэтому вопросы приобретения власти и послереволюционного государственного устройства в этих теориях не находили должного отражения. Центр тяжести революционной борьбы они усматривали в сфере политической: убеждения различных слоёв общества в необходимости (до переворота) и справедливости (после него) революционных перемен.

Активисты «прогрессивного направления» усвоили эту точку зрения теоретически, «по прописям», оставалось приобрести практический опыт. Что и произошло, когда в результате судебной реформы 1864 года был введён суд присяжных. Он быстро занял доминирующее положение в системе судопроизводства. По оценке А.Ф. Кони в 80-е годы XIX века, «суду присяжных в России подсудно втрое больше дел, чем во Франции, и вчетверо больше, чем в Австрии». В суде присяжных успех дела определяется не столько юридической обоснованностью позиции, сколько умением убедить присяжных в своей правоте. Суд присяжных с его культом судебного красноречия стал подлинной школой политических активистов, а в определённых случаях – при рассмотрении дел, имевших общественно-политический резонанс (как дела Бейлиса или Засулич), – непосредственно предоставлял политическую трибуну. В результате любой юноша, стремящийся к политической карьере, первым делом направлял стопы на юридический факультет. Воспитанные на этой почве профессора и присяжные поверенные (адвокаты) активно участвовали в формировании политики купечества, часто публично представляли его интересы, в том числе в качестве гласных (депутатов) органов местного самоуправления.

Семена, посеянные в суде присяжных, дали всходы уже в первой Государственной Думе, где присяжными поверенными было более половины депутатов. А плоды эти всходы принесли в феврале 1917 года – неслучайно эту фазу революции в России часто назвали «революцией присяжных поверенных». Да, убеждать эти люди умели. Вспомним, как депутаты Петросовета носили на руках А.Ф. Керенского. А толку-то? Надо ли удивляться, что созданное ими Временное правительство оказалось столь кратковременным. В строгом соответствии с прописями буржуазных революций (а наша таковой не была) прежнюю власть они разрушили, а судьбу новой власти предоставили решать свободной игре политических сил. Они, правда, пытались эту свободу ограничить: дезавуировали Л.Г. Корнилова, которого сами же и призывали на помощь, ославили В.И. Ленина немецким шпионом. Но простое отрицание не может вести к цели. Не предложив позитивной альтернативы, Временное правительство предопределило как собственную судьбу (ничто), так и судьбу России (большевиков). А отвергнутые ими силы всё равно остались в игре: Ленин возглавил советскую власть, а Корнилов – «белое» движение.

II.3.1.5. Поэт в России – больше, чем поэт

Особо важную роль играли литераторы и артисты. Драматурги, прозаики и поэты – «инженеры человеческих душ» – обрушили на все пласты читающей публики поток первоклассных произведений, живописующих «свинцовые мерзости российской жизни», чтобы засеять её умы семенами несогласия, недовольства, а затем и сопротивления. Сытины, Солдатенковы и Сабашниковы щедро платили Горьким, Чеховым и Куприным, печатали их огромными тиражами и продавали – в лавках, в разнос и по почте. Они же печатали учёные труды – отечественных и иностранных авторов, либералов, позитивистов и марксистов – по социологии и политэкономии, из которых должно было становиться ясно, отчего нам в России не живётся так хорошо, как в «передовых странах», и как это изменить. Всё это – по мизерным ценам, доступным и бедному студенту. А простой, малограмотной публике предназначались комиксы – лубочные истории с картинками, изъясняющие всё то же совсем простыми словами и расходящиеся по городам и весям в коробах офеней.

И конечно, из всех искусств для них важнейшим был театр (пока кинематограф оставался лишь аттракционом). Даже тем, кто помнит театральный апофеоз 60-х годов XX века, трудно представить место театра в общественной жизни того времени. И это не только Станиславский[70] с «На дне» в МХТ, это и сам Мамонтов с «Хованщиной», воспевающей раскол и народный бунт, и Зимин с «Борисом Годуновым» без цензурных купюр: «Нельзя молиться за царя Ирода!» Это и великолепные провинциальные театры, от Ярославля до сибирского Бийска, и бесчисленные любительские театры, театральные студии и кружки, по нескольку в каждом вузе и народном доме, в гимназиях, реальных училищах и бог знает, где ещё. Подобно тому, как до распространения звукозаписи музицировали в каждой семье, так и когда умами владели немногим доступные знаменитые театры, множество людей играли для себя и своих близких. И, пропустив драму через себя, проникались её содержанием.

Вот уж мозги-то всем промыли, куда до них нашему «зомбоящику»!

II.3.1.6. Начало конца. 1905 год

Ополчившись против существующего государства, купечество сразу же обратило внимание на революционные организации. Руками их членов можно было совершать рискованные, но необходимые действия, не рискуя собственным положением и репутацией. Поэтому вскоре на эсеров (социалистов-революционеров) и эсдеков (социал-демократов) излился золотой дождь. На средства, пожертвованные купцами, печаталась литература, оборудовались подпольные типографии, закупалось оружие, даже проводились партийные съезды. Масштабы сотрудничества росли по мере того, как обострялась внутриполитическая обстановка. Или скорее наоборот. Департамент полиции был осведомлён о ряде эпизодов такого сотрудничества, но свидетельств противодействия ему у нас нет. Может быть, в департаменте считали, что купцы так пытаются обеспечить собственные деловые интересы, по аналогии с собственными действиями (вспомним Дегаева и Азефа, работавших на охранку), но, скорее всего, ему просто были непонятны истинные масштабы бедствия. К наступлению XX века все эти эшелоны союзников, антигосударственная интеллигенция и революционеры-террористы были полностью отмобилизованы, а общественное мнение сформировано в нужном направлении.

Тем временем положение крестьян продолжало ухудшаться: неуклонное уменьшение размеров крестьянских наделов с ростом населения вызывало снижение продуктивности хозяйств и общее обнищание крестьян, в первую очередь – Центра России и Поволжья. С началом Русско-японской войны ситуацию осложнила невозможность участия в сельских работах многих молодых мужчин, мобилизованных в армию.

С крестьянской точки зрения присоединение помещичьих земель к общинным и их вовлечение в общий хозяйственный цикл было не просто предпочтительным (по сравнению с предложенным ему правительством переселением), а единственным мыслимым вариантом. К тому же энергия старообрядческой пассионарности, увлёкшей их на окраины России, была полностью исчерпана к середине XIX века. Так что переселяться куда-либо ни семьями, ни тем более «всемъ міромъ» никто не собирался. Тем более что регулярно расходились поветрия слухов о том, что землю вот-вот отдадут, царь-батюшка обо всём-де уже распорядился, но баре с чиновниками саботируют. Когда слухи в очередной раз оказывались ложными, начиналась новая волна бунтов, что и произошло в 1904 году. Повторялась история с отменой крепостного права.

Поэтому основные революционные партии сочли сложившуюся обстановку благоприятной для открытого выступления. Для революционеров война открывала окно возможностей. Именно они видимым образом сыграли главную роль в последующих событиях, известных в отечественной историографии как Первая русская революция. Однако и купечество не удовольствовалось ролью «невидимых кукловодов». Так, ряд видных фабрикантов инициировали забастовки и стимулировали рабочих к активному участию в них, выплачивая им пособия за время простоя. А во время Московского вооружённого восстания они не только раздавали рабочим оружие, но и формировали отряды боевиков, нанимая для этого городских маргиналов (так называемых «босяков») и криминальные элементы[71]. Так что рабочие волнения 1905–1907 годов (в отличие от крестьянских) были постановочным, политтехнологическим явлением, организованным самими владельцами предприятий и поддержанным революционными партиями, также финансируемыми купечеством. Зато резонанс рабочих выступлений происходил в гораздо более идеологически влиятельной интеллигентской, культурной и околокультурной среде.

А главное – все эти труды были вознаграждены. Высочайший манифест от 17 октября 1905 года даровал России конституцию и Государственную Думу. Их появление купечество и главный его союзник – либеральная интеллигенция – восприняли с энтузиазмом, как результат оказанного ими давления на верховную власть и приглашение к строительству нового государства. Они обоснованно считали, что одержали полную победу.

Нельзя сказать, что они знали, каким новое государство должно быть. Но анализ программ[72] тех мгновенно созданных политических партий, где купечество задавало тон, обнаруживает несколько безусловных требований:

• прекращение духовной монополии официальной церкви вплоть до свободы совести и вероисповеданий;

• сохранение общинного землепользования (или землевладения);

• пополнение общинных земель за счёт помещичьих и государственных;

• сохранение общинных институтов самоуправления;

• сохранение патерналистских отношений (то есть продолжения общинного уклада) в промышленности;

• последовательное проведение протекционистской экономической политики в защиту российских производителей[73].

В политическом смысле это требовало крестьянско-купеческой (при подразумеваемой ведущей роли купечества) монополии на управление государством. Верховная власть должна была эту монополию защищать. В сумме это всё означало прекращение «потаённого» состояния народа и восстановление гармонии между ним и верховной властью.

Справедливость такой оценки подтвердили результаты выборов в первую Государственную Думу. В ней было 102 «трудовика» – члены так называемого «Трудового союза», включая 80 депутатов-крестьян. Вместе со 176 депутатами от купеческого «крестьянского авангарда» – Партии народной свободы («кадетов») – они составили твёрдое парламентское большинство: 278 из 448 (62 %). С учётом охотно присоединявшихся по многим вопросам 45 прочих купеческих либералов, 41 эсера и эсдека такое большинство можно было считать подавляющим.

Вскоре при начавшемся обсуждении вариантов аграрной реформы «трудовики» обнародовали чисто крестьянскую программу, предусматривавшую безвозмездную передачу крестьянам всех помещичьих и кабинетских (государственных) сельскохозяйственных земель. Впервые потаённый народ заявил о себе открыто. Но вот «восстановления гармонии» не произошло: широкая думская поддержка крестьянской программы предопределила последовавший роспуск Думы. Разработку и проведение реформы поручили Столыпину. Избирательный закон изменили, чтобы не допустить вновь широкого крестьянского представительства. Купечеству стало ясно, что крестьянская революция в России ещё не победила. Прокрестьянские силы во главе с купеческими либеральными партиями ответили на это «Выборгским воззванием», вновь сосредоточились и стали готовиться к продолжению борьбы. Ленину же осмыслить происходящее ещё только предстояло.

II.3.2. Ленинизм

II.3.2.1. Крестьянская революция по-ленински

И купечество, и революционеры извлекли определённые уроки из Первой революции.

Купечество повторило тактику организации рабочих волнений в 1917 году. Оно также успешно организовало брожения в обывательской среде крупных городов, прежде всего Петрограда, заморозив подвоз продовольствия. Но всё это не дало бы эффекта, не проведи буржуазия прямую кампанию «чёрного PR» против царской семьи и государя лично. Её авторы, накопившие огромный опыт манипулирования общественным мнением, додумались перенести политическое убийство с персоны царя на Григория Распутина, а государя «политически убить» в переносном смысле. И это оказалось сверхэффективно с точки зрения разрушения существующего государства. Но купечество решительно не знало, что ему делать дальше. Индульгенции от ответственности за уже содеянное были выписаны на бланках будущих избирательных бюллетеней: вот соберётся Учредительное собрание – оно и решит.

Эсеры уже во время Первой революции открыто заявили: это – революция крестьянская, что было правдой и обеспечило впоследствии, в 1917 году, возможность сотрудничества части из них с большевиками. Но они не заметили важного обстоятельства: стоило крестьянам заполучить желаемое (землю), как их бунт угасал сам собой. И когда представители власти прибывали раздавать столыпинские галстуки, многие искренне недоумевали: отчего бы это? Свои действия они объясняли не иначе как помощью царю в отборе земель у помещиков. В революции крестьянство преследовало ограниченные цели и не могло быть её стабильным двигателем. Солидарность в этом с крестьянством привела эсеров к разрыву с большевиками, противостоянию им и окончательному краху во время Гражданской войны. Крестьяне в крестьянской революции были движущей силой, но не её субъектом. Поэтому её плоды присваивались и использовались посторонней для них силой.

Движение социал-демократов в России было неоднородным. Марксизм в Россию принёс не Ленин. Не Ленин был и лидером русского марксистского движения – скорее уж им был Г.В. Плеханов. Вся идеология социал-демократического движения – рождённого на Западе и осмысливавшего итоги происшедших там буржуазных революций – была насквозь политической, а не властной. Это идеология борьбы (что предполагает сохранение противника ради продолжения процесса), а не победы. В дальнейшем таких взглядов придерживались меньшевики. Их с ними разделяли даже самые террористические партии – эсеры и анархисты, не говоря уже о кадетах, октябристах и пр. Они не ставили перед собой цели прихода к власти, в их планах было лишь политическое влияние.

Дело было в том, что Маркс считал государство техническим инструментом подавления одних классов другими (а не универсальной формой организации власти и тем самым «социальной материи»), в качестве базовой он рассматривал экономическую действительность, по отношению к которой политические явления вторичны. Власть как самостоятельный феномен (и тем более как базовое общественное отношение) Марксом вообще не рассматривается.

Если бы марксистский подход мог быть напрямую реализован в России, то действие в отношении социума со стороны субъекта, то есть «пролетариата», не должно было быть действием власти. Оно должно было бы проводиться из позиции учёного-экспериментатора, социального инженера, особой «демиургической» (творческой), управляющей историческим процессом позиции. Это действие на языке того времени и называлось обобщённо собственно революционным: «…разрушим до основанья, а затем… построим». Из революционного самоопределения вытекало, что, разрушив старый мир, освобождённый негативный класс (ничего не имеющий и ни над кем не властвующий) не заберёт себе то, чем владели до этого «господа», а будет строить (для чего надо продолжать революцию) принципиально иной мир. Для этого он будет организован не на основе власти, а иным, сознательным образом, где вожди будут не властвовать, а «увлекать за собой» трудящиеся массы. «Увлекать» готов был широкий спектр революционных сил. Но, как мы теперь можем сказать с определённостью, вместо позиции власти или политической позиции большевиками выдвигалась как основная и специфическая, выделяющая их из всего фронта революции позиция социального управления – социотехника. Это и была их основная историческая претензия.

II.3.2.1.1. Вопрос о власти, сверх-власти и социальном управлении

Откуда же взялась установка на взятие власти у русских большевиков?

Ленин понял, что «увлечение за собой» останется утопией, если не будет и власти. Ведь нечто с социумом придётся делать. Так, как делает это инженер.

Фигура Ленина не имеет аналога в истории европейских революций. Его историческая роль не была понята, не понята она и сегодня – и ещё какое-то время понадобится, чтобы поставить сам вопрос об этой роли. Историческим фактом является прижизненная и посмертная народная любовь к Ленину и преклонение перед ним как перед богом. С народным отношением к Ленину никак не может сравниться ни популярность Льва Троцкого, выигравшего Гражданскую войну, ни даже более поздний культ Сталина, включавший в себя и страх. Ленин и был тем человеком, особой личностью, которая и стратегически, и тактически вела и привела большевиков к власти. Они, собственно, по этому критерию и выделились как из социал-демократии, так и из марксистского движения.

Ленин не был марксистом. Он был постмарксистом, тем, кто так или иначе должен был понимать ограниченность марксизма, особенно в отношении России (которую сам Маркс, как и подобает отъявленному русофобу, считал «Азией», целью европейской экспансии, подлежащей оцивилизовыванию). Однако Ленин ясно понял всю ценность марксизма для борьбы как инструмента, как научного знания – лучше, чем сами марксисты.

Ленин отделил то, что в марксизме следует использовать, то есть собственно знание (хотя оно всегда неполно и частично), от общей установки на действие, слом «старого порядка», каким бы он ни был. Он понял, что действие не может быть частичным. Это всегда ставка на будущее, то есть на судьбу. А будущее мало просто помыслить и «спроектировать», нужно этот проект воплотить в жизнь, мобилизовав на это все силы общества. Чтобы эти силы, «народные массы», отдали себя этой задаче, они должны добровольно подчиниться организующей силе создателей проекта, то есть их власти.

К этим выводам Ленин приблизился при анализе опыта Первой русской революции. В своей работе[74] он противопоставляет традиционной социал-демократической тактике меньшевиков, подчиняющей борьбу трудящихся интересам буржуазии, собственную тактику (поддержанную большевиками), предусматривающую перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую, приводящую к диктатуре (= политической власти) рабочего класса под руководством собственной политической партии и в союзе с крестьянством.

Завершённую форму позиция Ленина приобрела уже в работах 1917 года, где вопрос о власти занял центральное положение, а возможность её обретения трактовалась как вопрос жизни и смерти.

Уместно задуматься, как оказалось возможным дерзновение Ленина, переступившего через хрестоматийные формулы марксизма. Революционное течение в среде российской интеллигенции, всё более влияющей на высшие классы российского общества, не сводилось ни к либерализму, ни к марксизму или социал-демократии любого толка. Российская интеллигенция с середины XIX века исповедовала нигилизм как общую базу для любой политической ориентации. В этом отношении русский нигилизм был частью и проекцией нигилизма общеевропейского, замешанного на кризисе христианского религиозного сознания. То, что было начато Реформацией и Просвещением при непосредственном участии научной идеологии (натурализма, материализма и позитивизма), вылилось в отрицание всего. Что неудивительно – философия не может, в отличие от религии, ответить на вопрос о бытии, хотя и берётся рассуждать о нём, наука же отвергает сам этот вопрос, занимаясь спорными частностями, разрозненными объектами, которые лишь механически можно сложить в картину мира – суррогат и карикатуру метафизики.

Решение вопроса о власти Лениным является позитивным (брать власть) и инновационным. Поскольку власть должна быть взята не ради неё самой (как это делается традиционно), не на традиционных основаниях (их у большевиков не было никаких), а для изменения общества на основании научного знания о нём. То есть власть употреблялась как экспериментальная техника оперирования материалом. Что подразумевало особую концентрацию самой власти и контроль над ней, её особую устойчивость. Такую власть можно было взять только как сверх-власть, власть для социального управления.

II.3.2.1.2. От нигилизма к революции

К началу XX века европейский нигилизм приобрёл свою теоретическую, философскую рефлексию – учение Ф. Ницше. Ради решения этой задачи Ницше порвал с филологической и логической традицией немецкой классической философии, а также отказался от попыток построить (как Маркс) философию на научных основаниях и с научным приложением. Но после Маркса философия может быть только практической. Произведения Ницше написаны в литературной и даже поэтической форме, что сближает его с русской философской мыслью, разворачивавшейся в литературной форме (Достоевский, Тютчев, Розанов) до него и не строившей философских «систем». Ницше часто самого неоправданно рассматривают как разрушителя, однако он не разрушал, а размышлял над разрушением. «Руины» Европы, её мышления и морали на языке культурно-исторического анализа («морфологии истории») будут после описаны Шпенглером[75].

Вывод Ницше таков: будет разрушено всё, что составляло суть европейской традиции и культуры, включая христианство («Бог умер»), а спасётся только то, что прильнёт к власти, будет ей полезно, само станет властью. Сам Ницше, разумеется, ни к какой власти не стремился. Он был тихим и больным человеком. Но он теоретически вышел за пределы гегелевской диалектики «раба и господина», которую, несмотря на экономизм, научность и социологический подход, не смог преодолеть Маркс. Маркс лишь обосновал бунт рабов. Ницше же поставил проблему освобождения господина. В терминах ницшеанской рефлексии «сверхчеловек» – это господин, которому не нужен раб. Ему и так будут служить. И будет стоять очередь желающих стать его слугой. Сверхчеловек свободен от обычая, культурной нормы, теоретической догмы, а потому якобы способен к их творческому переосмыслению и использованию. Да, это разрушит всё, но великое разрушение станет почвой, питающей восхождение великих систем власти, станет возвращением великого прошлого, времени богов.

Русская интеллигенция читала Ницше. Социал-демократы (Ф. Меринг, Г.В. Плеханов) его читали. Читал ли его Ленин? Печатное и рукописное наследие Ленина несёт следы всего, что он считал важным для движения своей мысли. Ницше тут следов не оставил, так что если и читал, то не счёл важным. Оказал ли Ницше прямое влияние на русскую революцию? Скорее всего, нет. Читавшие – и почитавшие – его интеллигенты были в основном индивидуалистами или эстетами, сторонившимися революции. Другие испытывали себя на «сверхчеловечность», но нашли только два ответа – Раскольникова и Ставрогина. Ставрогины (=Нечаевы), как мы знаем, революции не совершили, хотя и очень хотели. Может быть, русские с их органическим коллективизмом вообще не были готовы к чтению этого автора? Нет, дело не в этом.

У русских был «свой Ницше», практический деятель всемирного тотального разрушения, свой постмарксистский мыслитель, вставший над Марксом, а потому способный использовать его идеи политически, в том числе применительно к непригодной для этого, с точки зрения самого Маркса, стране – России. Ленин понял о власти – о которой у Маркса нет ничего – то главное, что понял Ницше. В отличие от Ницше, видевшего власть «со стороны», Ленин сразу же воплотил её понимание в практическом социальном действии и руководстве боевой революционной организацией. Можно сказать, что именно Ленин был первым подлинным «сверхчеловеком», ставшим творцом истории.

II.3.2.1.3. От сверхчеловека к сверх-власти

Ленину удалось стать «бого-человеком» (как называла сверхчеловека русская религиозная философия, описывающая подымающуюся религию человекобожия; см. работы С. Булгакова) благодаря унаследованному от марксизма осмыслению роли науки как изменяющего мир начала. Наука стала основанием для абсолютной претензии большевиков на власть, поскольку обеспечивала нечто значительно большее, чем власть как таковая, – социальное творчество субъекта, его способность к преобразованию социального «объекта», действию из внешней по отношению к нему позиции, а потому не связанному культурой, моралью и законом. Власть в этом случае признаётся за субъектом исторического творчества «автоматически», всюду, где она ему нужна как средство, как нечто меньшее, чем уже признанная мощь.

Разрешив ничем не ограниченную социальную вивисекцию, рассечение всего живого, как мёртвого, сообщив человеку практически божественное могущество, наука открыла путь Гражданской войне на уничтожение всего, не желающего быть объектом, «как класса»[76], без любого компромисса и перемирия, а также к любым «репрессиям» как социальной норме, рутине и обычаю. «Обычная» политическая государственная власть по отношению к такому могуществу была лишь техническим, надстроечным элементом. Власть, включённая в применение к социуму научного метода, стоит над государством, а само государство становится лишь частью преобразуемого (или создаваемого) ею «объекта». Такая власть принимает форму бога, «демиурга», что даёт нам право называть её сверх-властью. Созданный большевиками субъект такой сверх-власти – «партия нового типа» – рассматривает государство как предмет конструирования и строительства, что ведёт к его превращению в совершенное орудие (см. ниже).

Исходя из сегодняшнего понимания границ применимости научного метода, мы можем уверенно утверждать, что большевики не различали позицию социального управления, творчества нового социального мира и собственно позицию власти, ни в момент революции, ни когда-либо позже. Для них это была одна сила, одна мощь, сверх-власть. Из-за этого позже им пришлось столкнуться с фундаментальной проблемой. Как только социальный объект начинает соответствовать требованиям теории, он должен дальше жить самостоятельно, той жизнью, которая описана соответствующим социальным «естественным законом», безо всяких дополнительных корректировок и вмешательств со стороны его «создателей». В нём самом должна (если должна) образоваться какая-то новая власть, органически присущая новому социальному целому. Творческий акт создания этого целого на том завершается, а создатель может спокойно отдыхать от трудов. Точнее, сосредоточиться только на социальном управлении, удалившись от власти. Но любая теория, как часть научного знания, неполна, противоречива, содержит парадоксы и уязвима для опровержений. Поэтому при строго научном подходе теория должна меняться параллельно и под влиянием изменения самого её объекта. Так что вместо совпадения реальности с теорией приходится довольствоваться постепенным к ней приближением, акт творения не завершается – и бразды правления выпустить из рук невозможно! Однако и в этом случае соотношение между властью-средством и социальным управлением должно меняться в сторону последнего.

По этим причинам большевики оказались заложниками возложенной ими на себя миссии «построения нового мира», были захвачены тем самым социумом, который собирались преобразовывать в роли социального творца, и прикованы к колеснице власти. Это означало, что «вернуть» власть на её законное место, то есть передать государству, обновлённому, но по-прежнему предназначенному для воспроизводства власти, большевики не могли. Так и получилось, что создаваемое ими народное государство было власти лишено (будучи исключительно средством администрирования хозяйством, системами народного жизнеобеспечения), а сами они в качестве персоны власти остались опекунами вновь созданного государства.

Поддерживать вышеописанный цикл взаимно определяющих изменений общества и общественной теории большевики не смогли и вынуждены были заменить теорию догмой, отказавшись тем самым от научных оснований своей деятельности, и удерживать власть, опираясь на светскую религию.

II.3.2.2. Гражданская война, диктатура и террор

Купечество, тщательно уничтожая, как мы писали выше, все основания доверия народа к царской власти, подготовило почву для сознательного отказа от неё действующего государя, а затем и великого князя Михаила Александровича, назначенного его преемником. Но, уничтожив прежнее государство, оно не удовольствовалось этим. Издание пресловутого «Приказа № 1», подорвавшего идеологические и организационные основы вооружённых сил, уничтожило и важнейшее из оснований государственности вообще. До этого армию разлагали, чтобы выбить из-под трона одну из главных опор. Выбили, можно было бы и остановиться. Тем более что большинство генералитета уже одобрило отречение царя, а офицерство, состоявшее к тому времени преимущественно из народно-интеллигентских элементов, с энтузиазмом приветствовало революцию. Но теперь армия уже не могла стать опорой новой власти. Поскольку власти больше не было. Лозунг «разрушения до основания» прочно овладел умами. А когда исчезает власть – начинается насилие. Оно не заставило себя долго ждать.

Старая графиня Игнатьева, провозгласившая, что подлинная революция начнётся, когда по улицам Петрограда «мужики с топориками пойдут», была более чем права. По улицам пошли «мужики с винтовочками». Крестьянин в серой шинели, «человек с ружьём», получив carte blanche от Временного правительства, занялся тем, о чём мечтал веками: захватом помещичьих земель, а заодно и грабежом прочей собственности.

Что могли сделать большевики в этих условиях для приобретения власти, то есть добровольного подчинения большинства народа? В глазах народа Ленин прекратил войну с Германией, вернув домой миллионы вооружённых крестьян («Декрет о мире»), объявил о принципиальном, без выкупов и долговой кабалы, решении земельного вопроса («Декрет о земле»). Он сделал это сам, без каких-либо усложнений и оговорок, без Думы и помещиков, и крестьяне узнали в нём желанного народного царя. Но простого признания (узаконения) того, что de facto уже произошло, было недостаточно. Необходимо было заявить об удовлетворении всех чаяний міра.

Для этого понадобилось:

• провозгласить земли, леса, воды, недра и всю собственность бывших эксплуататорских классов всенародным достоянием;

• учредить народное государство, проводящее народную политику и основанное на народном контроле и народном правосудии;

• доказать на практике, что всё это не пустой звук.

Это доказательство мы теперь называем Гражданской войной.

Нет, вероятно, такой страницы в истории России советского периода, которая была бы более деформирована под влиянием политических пристрастий – как современников событий, так и наших современников. Особенно это касается «террора» и «репрессий», между которыми некоторые историки не видят никакой разницы, а заодно присоединяют к ним и стихийное насилие, постоянно вспыхивавшее в тот период.

Но для действительного понимания событий необходимо чётко различать проявления насилия, вызываемые различными причинами и решающие разные задачи.

II.3.2.2.1. Стихийное насилие

Хаос, расползавшийся по России после февраля 1917 года, проявлялся не только в крестьянских погромах помещичьих усадеб. Вакуумом власти первыми воспользовались преступные элементы. «Старая» организованная преступность активно рекрутировала в свои ряды всех, кто лишился средств к существованию – от безработных с остановившихся заводов до скрывающихся офицеров и «раскулаченных». Не насытившиеся погромами крестьяне, включая дезертиров, сколачивали новые банды и держали в страхе целые города и уезды. Одни грабили из нужды, другие – ради наживы.

Во время Гражданской войны вакуум власти возникал неоднократно и в районах, вообще не контролируемых противоборствующими сторонами, и на тех территориях, формально им подконтрольных, куда просто «не доходили руки».

Очень многие убитые офицеры и «буржуи», крестьяне и городские обыватели пали в основном жертвами как раз стихийного насилия. Среди таких жертв преобладали, конечно, те, у кого было чем поживиться, то есть люди сравнительно зажиточные. К ним надо добавить и тех, в ком простонародье и без того видело врагов, расправиться с которыми раньше мешала прежняя власть. Отсюда неизбежный перекос в числе таких жертв в сторону высших сословий.

И колчаковские следователи, и современные «историки», склонные вслед за ними квалифицировать акты насилия по признаку классовой или сословной принадлежности жертв, рассматривают все это как проявления «красного террора».

Однако начало «красного террора» и само создание ВЧК было направлено именно на обуздание стихийного насилия, в чём со временем и преуспели.

II.3.2.2.2. Экономическое принуждение

Как мы уже отмечали, принуждение и организованное насилие (как его крайняя форма) в любом государстве являются преимущественно способом установления экономических отношений, а также изъятия части произведённого продукта у тех, кто устанавливаемым отношениям не подчинился.

В этом отношении и продразвёрстка с её продотрядами (у «красных»), и продовольственные и фуражные реквизиции (у «белых», «зелёных» и прочих) ничем не отличались друг от друга, кроме уровня организованности. Продразвёрстка должна была обеспечивать перераспределение в масштабах всего населения, а реквизиции обеспечивали лишь нужды вооружённых сил (а чаще – только отдельных частей, дислоцированных на данной территории), игнорируя потребности большей части городского населения. Поэтому по масштабам и регулярности первая неизбежно превосходила вторые. Однако доля населения, получавшая в итоге прожиточный минимум питания, в первом случае была значительно выше. При этом сравнительно более «богатая» часть городского населения в обоих случаях была обречена на самообеспечение, в результате «чёрный рынок» и «мешочничество» равно процветали и на «красных», и на «белых» территориях.

Можно спорить по поводу допустимости и недопустимости тех или иных форм принуждения, но факт состоит в том, что способность «красных» обеспечить выживание населения на контролируемых территориях (а значит, и собственное выживание) оказалась выше.

II.3.2.2.3. Жестокости войны

Известно, что общий уровень жестокости в ходе любой гражданской войны значительно выше, чем при «обычных» войнах. Это связано с тем, что «обычные» войны продолжают иными средствами конкуренцию наций за так или иначе понимаемые «блага», поэтому даже завоевательная война обычно предусматривает выживание и дальнейшее продуктивное использование населения захваченных территорий. Гражданские же войны, безотносительно к их причинам, возникают из-за невозможности дальнейшего сосуществования противоборствующих частей населения. Поэтому «обычная» война, как правило, заканчивается миром, а гражданская может завершиться лишь окончательной победой. Так что за такую победу стороны готовы заплатить любую цену.

К тому же в гражданских войнах большую роль играют личные мотивы участников, включая месть за перенесённые притеснение, насилие или унижение. Поэтому вооружённое противоборство на поле боя часто перерастает в неконтролируемое насилие (см. выше).

Так что рассуждающим об ужасах Гражданской войны в России наряду с чтением Бабеля, А. Толстого и Пастернака полезно уделить внимание и Вальтеру Скотту, Амброзу Бирсу и Маргарет Митчелл, живописавшим ужасы гражданских войн в Англии и САСШ, а также сравнить воспоминания и архивные документы, оставленные участниками всех этих войн.

Особенно поучительно чтение воспоминаний: мы постоянно сталкиваемся с воспоминаниями разных людей об одних и тех же событиях (в тех же местах, в те же дни и часы), дающих совершенно разные, подчас несовместимые их описания. Как тут не вспомнить честертоновского отца Брауна, наглядно показавшего всему читающему миру, как нужно понимать свидетельские показания[77].

II.3.2.2.4. Устранение политических противников

Устранение политических противников – обычное средство политической борьбы. Масштабы его применения прямо зависят от численности противоборствующих сторон и ожесточённости их противостояния. Именно это и называется «репрессиями». Репрессии не сводятся к физическому уничтожению; заключение в тюрьму (лагерь), ссылка и высылка также ведут к нужному результату – прекращению участия в политической жизни.

Если политика какой-то из соперничающих сторон получает продолжение «иными средствами» – путём ведения открытой или тайной вооружённой борьбы, это даёт основание иным затронутым этим сторонам для перехода к такой борьбе. Если затронутая сторона обладает политической властью в государстве, одной из адекватных форм ответной вооружённой борьбы являются репрессии. В частности, на фоне открытого вооружённого противостояния (гражданской войны) задачей репрессий может быть противодействие тайным пособникам противной стороны. В том числе и таким пособникам, чьи попытки вредить не возымели действия, остались незамеченными в своё время и были обнаружены лишь впоследствии.

Полезно рассмотреть эту тему на материале «репрессий против православной церкви», постоянно поднимаемой на щит разнообразными критиками советской власти. Эти репрессии называют «беспрецедентными в истории христианской церкви». Чаще всего можно услышать[78] о якобы 200 тысячах православных священнослужителей, уничтоженных (именно так, не «пострадавших», не «репрессированных») за годы советской власти, а точнее – в довоенный её период, когда это вообще было возможно. При этом мы знаем, что столько священнослужителей вообще не могло быть: в 1917 году их было всего около 66 тысяч, новые рукоположения в 1917–1943 годах были немногочисленны и едва компенсировали убыль штатных священнослужителей[79], притом что штат сокращался ввиду закрытия храмов. Это значит, что суммарная убыль числа священнослужителей по всем причинам не превосходила 20 тысяч человек. И невероятно, что все они были именно «уничтожены» при репрессиях. Так что даже если списать на репрессии половину этого числа, это составит не более 15 % от общего числа. Из них во время Гражданской войны погибло, в том числе от боевых действий, стихийного насилия и при ограблениях, 1270 священнослужителей (одна из немногих достаточно точно известных цифр), то есть менее 2 %. Для сравнения напомним, что во время гражданской войны в Англии было убито, в основном без суда и следствия, более 70 % католических священнослужителей. Так какой из этих случаев считать беспрецедентным?

После Гражданской войны и до 1936 года священнослужители были по закону лишены гражданских прав, что тоже трактуется как репрессии. В Англии после гражданской войны в правах были ограничены все католики (не только священнослужители), многие из этих ограничений безо всяких законных оснований сохранялись до XIX века.

В СССР до войны определённое число священников и архиереев сажали в лагеря. При Бисмарке, в период его противостояния с католической церковью (Kulturkampf), католических священников и епископов сажали в тюрьмы и высылали из страны. В обоих случаях это делалось по политическим мотивам и на основании законов, причём церковь считала эти законы выражением государственного произвола.

Так что вопрос о допустимости тех или иных методов проведения репрессий находится в юридической плоскости, сообразно устройству существующего государства. Попытки дать на него ответ на политической или моральной основе (чаще всего маскирующей политические цели) означают солидарность с одной из противоборствующих сторон, а значит не могут служить основанием для исторического анализа.

«Моральная революция необходима, потому что процветает безнравственность. Реакционные газеты сеют обман, поэтому заставим их замолчать. Растёт коррупция, поэтому пора взяться за богачей… Францию со всех сторон опутали предатели, эти ядовитые насекомые, распространяющие бесстыдство, фальшь, подлость. Из-за них рассыпалась в прах мечта о государстве и обществе, основанных на общей системе ценностей, о законах, позволяющих сохранить достоинство и братство и опирающихся… на потребность творить добро. Моральная революция нужна нам сегодня, когда есть шанс выйти из кризиса беспамятства, преодолеть проклятие пренебрежения опытом прошлого… Нам необходимо Очищение, то есть обретение способности служить делу Революции, осознание собственных ошибок, в частности пагубности терпимости к “снисходительным”»[80].

Как всё это безумно знакомо! Подставляйте «пролетарскую мораль» или «общечеловеческие ценности», по своему вкусу, и получайте текст из 1937 или из 1997 года.

Нельзя пройти мимо такой формы репрессий, как высылка нежелательных элементов за пределы России. Самый муссируемый сюжет об этом – «философский пароход». Вот что нам предлагают думать об этой акции: «Высылаемым разрешалось взять с собой лишь по двое кальсон, две пары носков, пиджак, брюки, пальто, шляпу и две пары обуви на человека; все деньги и остальное имущество высылаемых подвергались конфискации» (взято из «Википедии»). Однако непосредственный участник, известный эмигрантский писатель М. Осоргин, пишет совсем иное:

«Самый допрос был образцом канцелярской простоты и логики. Собственно допрашивать нас было не о чем – ни в чём мы не обвинялись.

– Вы как хотите уехать? Добровольно и на свой счёт?

– Я вообще никак не хочу. – Он изумился.

– Ну как же это не хотеть за границу!

…Одним словом, – ехать, так ехать, раз требуется немедленно сделать это добровольно. В общем, с нами поступили относительно вежливо, могло быть хуже.

…Но легко сказать – ехать. А виза? А паспорт? А транспорт? А иностранная валюта?

Это тянулось больше месяца. Всесильное ГПУ оказалось бессильным помочь нашему “добровольному” выезду за пределы Родины. Германия отказала в вынужденных визах, но обещала немедленно предоставить их по нашей личной просьбе. И вот нам, высылаемым, было предложено сорганизовать деловую группу с председателем, канцелярией, делегатами. Собирались, заседали, обсуждали, действовали. С предупредительностью (иначе – как вышлешь?) был предоставлен автомобиль нашему представителю, по его заявлению выдавали бумаги и документы, меняли в банке рубли на иностранную валюту, заготовляли красные паспорта для высылаемых и сопровождающих их родных. Среди нас были люди со старыми связями в деловом мире, только они могли добиться отдельного вагона в Петербург, причём ГПУ просило прихватить его наблюдателя, для которого не оказалось проездного билета; наблюдателя устроили в соседнем вагоне. В Петербурге сняли отель, кое-как успели заарендовать все классные места на уходящем в Штетин немецком пароходе»[81].

Среди высланных постоянно указывают людей, эмигрировавших по собственной инициативе (как профессор Б.П. Бабкин) или плывших на том же пароходе в командировку (как профессор Ф.Ю. Левинсон-Лессинг) и благополучно вернувшихся, чтобы мирно и в почёте скончаться в СССР.

Так что эта тема, действительно болезненная, по-прежнему ждёт своих исследователей, а не эксплуататоров, использующих её в пропагандистских целях.

II.3.2.2.5. Устрашение политических противников

То же относится и к тому насилию, которое только и заслуживает называться «террором» – направленному на устрашение политических противников и предотвращение враждебных действий с их стороны.

Казалось бы, опыт революционного террора в России доказал его неэффективность. Никого он не устрашил, ни к какому прогрессу не подтолкнул. До революции Ленин неоднократно заявлял, что этот путь никуда не ведёт. Даже на Таммерфорсской конференции 1905 года, когда большевики совсем уже готовы были присоединиться к эсерам и усилить накал террора, он этого не допустил.

Означали ли настойчивые призывы Ленина к террору после 1917 года, что он изменил свою точку зрения? Конечно, нет. Поскольку он предлагал совершенно иной террор, как по назначению, так и по организации. Напомним: он требовал использовать как главный его механизм взятие заложников под конкретные требования. То есть он, во-первых, предлагал несогласным конкретную модель отношений, во многом напоминающую «божественную педагогику» Ветхого Завета. Мойша (Моисей) сказал фараону: «Let my people go! А не то хуже будет!» Фараон, как известно, не согласился, и наступили казни египетские. И пророк Элияху (Илия) поступил похоже в своём противостоянии со жрецами Ваала (3 Цар. 18.20–40), только потом глотки им перерезал самолично. Так и здесь всё ясно и прозрачно: «Не любите нас – и не надо. Сдайте столько-то пудов зерна и спите спокойно. А нет – хуже будет»[82]. Никаких экивоков, всё и дураку понятно. Во-вторых, он предлагал несогласным коллективную ответственность. Народу такой подход понятен, крестьянство испокон века такую ответственность несло, что такое «круговая порука» прекрасно знало. Вот и станьте с народом на одну доску, учитесь жить «по совести». Вы – образованные люди, Писание знать должны, а не нравятся вам ветхозаветные порядки, вы Рим предпочитаете – тогда вспомните про децимацию.

Интеллигенты, в том числе среди самих большевиков, немного повозмущались, но народ такое «народное правосудие» сразу принял и одобрил. Лучшего доказательства, что большевики – это серьёзно, большинству и не понадобилось. А тем, кто продолжил не соглашаться с оружием в руках, в качестве доказательства был предъявлен «товарищ маузер».

Так что «красный террор», вообще-то, никого не устрашил, да и был рассчитан не на это, а на предупреждение о том, что с новым порядком вещей нужно считаться. А вот современные разглагольствования о нём, со свойственными им гомерическими преувеличениями, сами явно имеют террористическую направленность, то есть должны запугать людей подразумеваемыми (хотя и невозможными) последствиями якобы возможного (хотя и невероятного) восстановления советской власти. Преувеличения на то и направлены, чтобы гипотетическую угрозу могли распространить на себя все люди, а не потенциальные противники таких перемен. Заведомо малочисленные, поскольку народ в своей массе советскую власть оплакивает.

Да, население страны в результате революции раскололось. Одни большевиков возненавидели, другие им поверили и доверились. И пока шла Гражданская война, первых становилось всё меньше, а вторых – всё больше.

Показательна в этом отношении судьба русского офицерства. По этому поводу тоже сломано немало копий: одни на основании серьёзных подсчётов доказывают, что большинство офицеров шло к «белым», другие с не менее серьёзными выкладками – что к «красным». Выкладки эти, однако, мало чего стоят: офицеров (бывших, так как императорская армия была распущена и прежняя присяга утратила силу) мобилизовали и «красные», и «белые». Одни из мобилизованных соглашались служить, другие перебегали к противнику, третьи – по знакомству – укладывались в больницу или уклонялись иными способами. Иные перебегали неоднократно, по самым разным мотивам, послужные списки составлялись со слов и беспощадно редактировались. Так что объективную картину из архивных формуляров не сложить.

Понимая, что большинство офицеров-фронтовиков – выходцы из народа[83], которым, может быть, и в самом деле было по пути с «красными», кое-кто, защищая «белую» ориентацию офицерства, берет в расчёт только офицеров Генерального штаба, как армейскую «элиту», или казачьих офицеров, как наиболее «верноподданных». Эти приёмы тоже не срабатывают, потому что Академия Генштаба до войны была единственным способом вырваться из гарнизонной рутины и сделать карьеру как раз для офицеров незнатного происхождения, а казачья верхушка сторонилась «белых» как раз из-за того, что они свергли царя.

Что противопоставить белогвардейской исторической пропаганде? Можно выбрать другой пример – он даёт более ясную картину. Флотские офицеры были самой образованной частью русского офицерства, почти все – потомственными дворянами, не разбавленными скороспелыми «офицерами военного времени». После февраля они оказались «козлами отпущения», на которых выплеснулось всё недовольство нижних чинов. Корабли Балтийского флота после революции остались практически без команд и на приколе. Корабли Черноморского флота, кроме уничтоженных в Новороссийске по приказу Ленина, ушли в Крым и там переходили от одних интервентов к другим, пока не оказались у Врангеля. С кем, по логике сторонников «белой» ориентации, должны были пойти флотские офицеры? По их логике – к «белым». Ан нет, 80 % из них осознанно примкнули к «красным», перетаскивали на Азовское и Чёрное моря балтийские миноносцы, строили импровизированные «канонерки» из буксиров и землеотвозных шаланд. А Врангель, эвакуируясь из Крыма, треть кораблей увёл на буксире, потому что ими некому было командовать. Почему, спросите вы? Ответ сформулировал незаслуженно забытый писатель-маринист С. Колбасьев, досрочно выпущенный из Морского корпуса в 1917 году и направленный служить в Архангельск, где тон уже задавали англичане. Нашим опротивело, что «на русских кораблях, под занзибарским флагом, на английские деньги играют французский гимн»[84], русские морские офицеры пошли к большевикам, «потому что они – самые налаженные»!

Этот ответ, по нашему мнению, довольно точно отражает основания сознательного выбора, сделанного тогда большинством российского «образованного класса». Успешное строительство Красной Армии делало её все более привлекательной для офицерства, особенно для тех, кто уже побывал в «белой» с её всепроникающими интригами, несогласованностью командования и отсутствием всяких карьерных перспектив[85]. Постепенное восстановление промышленности (на первых порах – военной), налаживание массового, пусть и элементарного, образования не могли не встретить отклика у интеллигенции. Но убедительнее всего стали победы на фронтах и подавление преступности.

Так что в целом Гражданская война стала кузницей народного доверия советской власти.

II.3.2.2.6. Внешние силы революции

Много пишут о «внешних вдохновителях русской революции»: японцах (и англичанах) во время Первой русской революции, немцах (и англичанах) в 1917 году. Не следует, однако, думать, что революционные партии были марионетками японского или германского Генштаба, американских банкиров и т. п. Преследуя собственные цели, они охотно шли на сотрудничество с любыми политическими силами, пока оно было обоюдовыгодным. Но собственные цели революционеров всё равно были на первом месте.

Установка на взятие власти большевиками не только не входила в планы германского генерального штаба, но и вообще не была им предусмотрена. Немцы использовали российскую социал-демократию, густо замешанную по национальному составу на польском, еврейском, кавказском и других инородческих элементах, которые должны были ненавидеть (и ещё как ненавидели) царские порядки в целом и правящую династию в особенности, для разрушения российского государства в условиях войны. Революция должна была, по немецкому замыслу, развалить Россию изнутри, но ни в коем случае не вести к созданию новой русской целостности.

По аналогичным причинам англичане поддерживали «буржуазные» партии: они понимали разрушительный характер их деятельности, а сильная Россия в числе победителей в Великой войне им была не нужна.

Логично, что международная интервенция встала на сторону «белых» именно потому и для того, что в случае их победы Россия неминуемо должна была развалиться на десяток-полтора стран поменьше. «Белые» не только не имели своей целью власть (они и не понимали, что это такое), но и вообще не строили сколько-нибудь внятных политических, партийных планов. Только и именно «красные» взялись решать насущные вопросы суверенного существования политической нации «здесь и сейчас». И, разумеется, решили их по-своему.

Исход Гражданской войны был предрешён именно тем обстоятельством, что большевики поставили целью взятие власти, взяли власть и собирались её удерживать неограниченно долго. «Белые», предав государя и самодержавие, выдвинули лозунг так называемой «исторической России» (что он значил – возвращение к эволюции? Но ведь революция уже произошла, и устроили её именно они), перекладывая на будущее Учредительное собрание все ключевые вопросы существования России. Но настоящей исторической Россией уже стали большевики.

Впрочем, серьёзность намерений большевиков далеко не сразу была понята, так что попытки введения «внешнего управления» продолжались и после революции.

В этой связи нельзя не упомянуть о самой далеко зашедшей из попыток организовать внешнее управление Россией изнутри ВКП(б). Ключевой фигурой при этом был председатель ВЦИК Я.М. Свердлов. Есть серьёзные основания считать его проводником влияния американского банкира Якова Шиффа[86]. Последний в течение нескольких десятилетий вёл «личную войну» с Россией и декларировал своё стремление добиться свержения дома Романовых. Видимым мотивом для этого служило желание положить конец дискриминации евреев в Российской Империи. Впрочем, то обстоятельство, что Шиффу удалось надолго воспрепятствовать доступу России к мировым финансовым рынкам, организовать финансирование Японии в Русско-японскую войну и т. п., заставляет считать, что налицо были и иные политические мотивы, разделявшиеся им с другими влиятельными деятелями САСШ того времени. Обычно считают, что его орудием был Л.Д. Троцкий, однако недавние исследования[87] показывают, что за ним стоял именно Свердлов. Сконцентрировав в своих руках значительное административное и неформальное влияние в партии и ВЦИК, Свердлов готовил почву для того, чтобы занять место Ленина после его ранения. Используя при этом Троцкого, Свердлов фактически спровоцировал обострение антагонизма между Сталиным и Троцким, приведшее в конце концов к падению последнего. Свердлову принадлежит концепция федеративного устройства России с широкой автономией субъектов федерации и правом их на самоопределение. Можно считать, что он тем самым подготовил возможность распада страны, реализованную в 1991 году. Но тогда его усилия ещё не принесли вдохновителям желательного результата.

II.3.2.3. Народное государство как продукт применения научного знания. Модернизация народа как программа развития государства Ленина – Сталина

Всё, что мы сказали выше о выходе Ленина и вместе с ним – большевиков за пределы современных им марксистских воззрений, даёт основания некоторым критикам эмигрантского, белогвардейского толка и их домашним эпигонам утверждать, что марксизм вообще был для большевиков лишь декорацией, формальным прикрытием их истинных взглядов и намерений. «Фиговым листком» большевизма считает марксизм и такой далёкий от политико-идеологической полемики современный русский мыслитель, философ русской истории Д.Е. Галковский[88], последователь В.В. Розанова. И совершенно напрасно.

Марксизм существенным образом обеспечивал большевистскую «волю к власти». Он выступил как идеальное (мыслительное) основание власти нового типа – научное знание об обществе и историческом процессе, которое вовсе не является заблуждением. С точки зрения знания марксизм утверждал, что политически конкурентоспособной станет именно социальная система без частной собственности,что и было сделано (концепции ликвидации государства и семьи «в работу» не пошли). На этой основе и было впервые построено народное государство.

Но главным ресурсом марксизма в русской революции и большевистском правлении был методологический принцип введения в политическую практику «научного субъекта» – того самого, который существует постольку, поскольку мыслит. Ведь кроме него – с научной точки зрения – не существует более ничего. Всё остальное – всего лишь «то, что есть», бренные вещи, кажимость, иллюзия, но никак не Бытие. Любую вещь наука стремится разобрать, раскурочить, как ребёнок игрушку, и тем самым превратить в нечто иное: «А на самом деле там атомы» etc. Постулат Декарта (Cogito ergo sum) определяет тот «метафизический остаток», который имеется в науке как специфическом способе мышления и работы со знаниями, а значит, и основу научной идеологии. Субъект научного мышления, построивший идеальный объект «народ», не нуждается в мандате представительства, чтобы действовать от его, народа, имени. Да и нет у народа никакого другого имени, кроме данного ему этим субъектом. Народ ведь сам себя не знает. «Воля народа» выводится субъектом научного мышления из объективного знания, а вовсе не из того, что народ «хочет» или «говорит». Непониманием этого объясняется драма народников последней трети XIX века: они пошли «в народ», чтобы «познакомиться с ним», «просветить» его, «рассказать» ему то, что ему, народу, нужно. Но народом они поняты не были и вернулись ни с чем. Представительствовал от лица народа и общался с ним в русском государстве всегда только государь – напрямую, без посредников. Прильнуть к народу российской интеллигенции не удалось. Поэтому государь превратился для неё во врага.

В России народом были крестьяне, а не мастеровые. Выше мы уже писали, какое место труд занимал в мировоззрении крестьянства. Труд был самим существом его жизни, трудиться было – как дышать. Так что народ есть воплощённый труд, трудящиеся. Построив идеальный объект «труд» (что и сделал Маркс), можно построить и объективное знание о народе.

Крестьянство было в точном смысле слова самодеятельным. Никто не приказывал крестьянину, когда ему сеять, когда жать, никто не организовывал его работу (за исключением вмешательства помещиков, связанного с барщиной). Всему он учился в семье. Община («міръ») страховала его от жизненных рисков, да и помещик зачастую ей в этом помогал (и был обязан). Но личной свободы крестьянин не имел до отмены крепостного положения. Сама же эта отмена освободила его лишь для того, чтобы подвергнуть превратностям незнакомого ему экономического (денежного) хозяйства. Землю надо было выкупать. Барин больше не покровительствовал крестьянину, не помогал в критической ситуации. Крестьянин окончательно стал «сам по себе».

Так труд приобрел всю полноту власти над трудящимися. Ведь их состояние производно только от труда, они захвачены трудом, труд составляет их сущность. Власть труда над трудящимися и есть их естественное, добровольное состояние, возвращение им их сущности, снятие отчуждения (ключевое марксистское понятие). При условии, что своим трудом будут управлять они сами. Что труд не искажён ничьим вмешательством. Что труд свободен. То есть, с точки зрения науки, объективирован, освобождён от всего, что искажает его природу. «Свободный труд» есть отношение человека к природе, не искажённое отношением к другому человеку, то есть борьбой. Коллективные отношения в процессе свободного труда суть нечто противоположное борьбе, это – солидарность. Борьбу с внешним теперь уже (после освобождения) миром, использующим (=эксплуатирующим) труд, берёт на себя власть труда, для этого нужно, чтобы она обособилась, обрела собственное лицо (в чём политически и состоит освобождение труда). Этим лицом стала партия, особая организация, способная осуществлять власть труда в чистом виде и встать над любыми другими социальными организациями. Трудящиеся же получают возможность вместе работать на общий результат, не отвлекаясь на распределение продукта, которое осуществляется властью труда на основе знания того, кто, сколько и как трудился. В крестьянской общине власть труда осуществлялась без всякой партии. Но это делалось локально. Глобальная реализация того же принципа оказалась возможной только с помощью партийной политической монополии.

Но, как мы знаем, отношения власти-подчинения не операциональны, а экзистенциальны. Поэтому для того, чтобы технически узнавать и распределять в масштабах континента, а не деревни, власти необходим специальный механизм – народное государство. В соответствии с марксистской моделью социума государство рассматривается как «базис», основной или даже единственный экономический организм (организация), основная функция которого – жизнеобеспечение народа, его трудоустройство (в такой схеме хозяйствования – это одно и то же). Коммунистическая же партия (= «партия трудящихся»), олицетворяющая и осуществляющая власть труда (не представительство!) и концентрирующая в себе все политические процессы, становится «надстройкой», но при этом – и политической монополией. Таково устройство народовластия, созданное в СССР.

Так складывается красный проект: «советское государство + коммунистическая власть», сокращённо «советская власть». Государство в этой схеме является не продолжением власти, обеспечивающим её применение к народу, а продолжением народа, как область применения власти труда. Благодаря этому государство отождествляется с народом, государственным человеком становится каждый. Труд же становится государственной службой. Такого не было в государстве Петра Великого на всём протяжении его существования; там крестьяне, мещане, купцы оставались вне государственной организации, хотя и под её воздействием. Они в государстве не участвовали.

Народ в советском государстве буквально стал материалом, из которого заново отстраивалось русское государство после его разрушения в ходе революции. Резко увеличившее объём государство втянуло русский народ без остатка. Пытавшиеся уклониться в основном эмигрировали. Те из них, кто остался, подлежали «исправлению». Советское государство обучило, воспитало и перевоспитало народную массу. Поставило её к станку. Отправило на фронт и превратило в народ-победитель. Вооружило её достижениями русской и мировой культуры. Сделало людей народа учёными и военными, учителями и врачами, чиновниками и политиками. Благодаря последнему состав участников политической монополии также стал массовым, что превратило политику до известной степени в народную. Это выразилось прежде всего в существовавшей до конца 20-х годов практике общепартийных дискуссий по ключевым вопросам текущей политики. Эти дискуссии указывали также на сохранение научного подхода к политической практике партии, то есть на готовность корректировать её политический курс на основе анализа последствий принимаемых решений. Их прекращение отмечает момент, когда в марксизме-ленинизме догма победила дух науки, превратив это учение в светскую религию (см. II.3.2.6).

Другим проявлением «народной политики» стало использование людьми политических приёмов в повседневной «бытовой» конкуренции друг с другом: при движении на «социальных лифтах», при распределении благ. Это выразилось в том, что резко расширился круг человеческих поступков, заслуживавших не объяснения простыми житейскими мотивами, а политической квалификации.

В сочетании с другим явлением – народным контролем, о котором речь пойдёт ниже, это породило также массовые доносы друг на друга в органы безопасности, благо уровень всеобщей грамотности был достигнут сравнительно быстро. С доносами кто-то должен был разбираться, как-то оценивать их обоснованность, решать, нужно ли что-то делать (и если да – что именно). Иными словами, государство нуждается в правосудии, и раз уж государство – народное, то правосудие тоже должно быть народным.

Напомним, народ (то есть крестьянство) веками жил по правилам, решительно отличавшимся от романо-германского официального права империи. И получив право судить (в волостных судах) самостоятельно, по этим своим собственным правилам и судил. А в государственном правосудии симпатией народа пользовался суд присяжных, так как присяжные выносили своё суждение тоже на основании внутреннего убеждения, «по совести». Поэтому советская власть придала всем судебным и квазисудебным органам (которых поначалу было много) коллегиальный характер. Но не стала сразу же создавать какую-либо писаную единую правовую систему для их деятельности, предоставив им самостоятельно решать, какими соображениями руководствоваться – «совестью», целесообразностью или «понятиями» (то есть неписаными правилами, обычаем). И обоснованно назвала все это «революционным правосознанием».

Его замещение законами и формализованным правом происходило постепенно, по мере изменения самого образа жизни народа, освоения всё большим числом людей логики своих новых ролей в народном государстве. Следы этой зависимости принимаемого решения (выносимого приговора) от контекста рассуживаемой ситуации, а не от нормы права сохранялись ещё долго. Вот два ярких примера.

Лев Троцкий в интервью иностранному корреспонденту так выразился о пассажирах «философского парохода»: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно». Десятилетием позже, когда были созданы пресловутые «шарашки», они обосновывались диаметрально противоположной, но столь же «неправовой» мыслью: «Мы этих людей посадили потому, что расстрелять их повод был, но терпеть было необходимо». Сходными были и основания для использования ГУЛАГа не как «места изоляции от общества», а как резервуара трудовых ресурсов, мобилизуемых (то есть перемещаемых) по мере необходимости.

Иными словами, любое судебное решение воспринималось в первую очередь как организационно-техническое мероприятие, ведущее к достижению определённой цели. А значит, в качестве ещё одного инструмента строительства народного государства.

Переработка народа государством, превращение труда в государственное дело стало модернизацией народа – в отличие от модернизации элиты (знати) Петром I, которую продолжало основанное им государство до самого конца своего существования. В человеческой истории такое мероприятие проводилось впервые. Процесс модернизации народа стал основным механизмом развития народного государства, программой его строительства, содержанием подлинной советской идеологии. Получившееся государство стало народным – организацией, состоящей из народа и работающей с целью его жизнеобеспечения (включая безопасность). Гитлеровскую Германию победили советский русский народ и советское русское народное государство – вопреки ожиданиям нацистских идеологов, что русские встретят Гитлера как освободителя. Немцы всерьёз считали, что русские «рабы» обрадуются смене «господина» на более великого, цивилизованного, достойного. Однако русские никогда рабами не были – даже в своём крепостном состоянии, о чём говорит размах крестьянской партизанской активности при наполеоновском нашествии, к которому европейский гений Бонапарта оказался совершенно не готов. Европейцы всегда считали «русским рабством» верность народа государю и Отечеству, готовность послужить, государственные и военные качества русской личности. Теперь называют теми же словами верность народа собственному народному государству. Что ж, пусть заблуждаются и дальше.

Модернизация народа была, возможно, самым важным мероприятием по подготовке к продолжению войны с Германией. Всё остальное – рывок в науке, технике, промышленности (неразвитые народы развитых не побеждают) – было бы невозможно без модернизированного населения. Вести «войну моторов» могут только люди, помимо их мотивации, технически грамотные в своей массе. Вопреки ходячему мнению коммунизм добавил русским не героизма, которого было хоть отбавляй и в Первую мировую (чего стоит одна «атака мертвецов» под Осовцом, когда русские шли на немцев в штыки без противогазов через облака хлора), а системной организации, организационного мышления. Совершенно иначе по сравнению с Первой мировой работал тыл – не сидели на военных подрядах паразиты-коммерсанты, которые от военных сверхприбылей финансировали революцию. Русские сражались теперь и за своё государство, которое они – вопреки власовской пропаганде (представленной и философом-эмигрантом Ф. Степуном, и ныне здравствующим писателем Д. Быковым) – не отделяли от своей страны, Родины, никак не противопоставляя её Отечеству.

Советское государство было построено усилиями всего народа и под руководством коммунистической властной монополии как политически амбивалентное. Неотъемлемое от народа, оно обеспечивало его связь с властью, но воспроизводить власть и ставить цели само не могло. Политика была исключительной прерогативой партии. Таким это государство впоследствии осталось и после самоликвидации КПСС. Сначала, при Б. Ельцине, его пытался захватить контур внешнего политического управления, но оно упорно сопротивлялось такому использованию, чем сформировало предпосылки для восстановления суверенитета. Повторилась история 1612 года, только без народного ополчения. В дальнейшем народное государство было адаптировано к рыночным экономическим механизмам при сохранении командных позиций государства в экономике, политически эмансипировано В. Путиным, освоило процедуры воспроизводства власти в собственном контуре.

II.3.2.4. Народное достояние и народное хозяйство

В конечном счёте советское народное государство строилось как централизованное управление народным достоянием, в состав которого не только вошли земли, леса и воды, и без того воспринимавшиеся народом в этом качестве, но и поступила вся национализированная[89] и обобществлённая частная собственность.

Но промышленные активы нельзя раздать рабочим в пользование, как землю единоличникам. Их невозможно и постоянно перераспределять в зависимости от изменения в составе семей рабочих, как в общине перераспределяют землю. Поэтому советский хозяйственный механизм распределял только совокупный общественный продукт. Часть его распределялась через общественные фонды потребления: сначала между территориями или отраслями, но в конечном итоге доводилась до конкретных предприятий. К предприятиям был привязан «социальный пакет», включающий социальное обеспечение, организацию досуга, распределение дефицитных благ, в том числе жилья, зачастую – здравоохранение и образование. Тут потребление должно было дойти до отдельного человека, сохранив свой коллективный характер. Делать это понятным и приемлемым для всех способом, «по совести», стали трудовые коллективы, во многом унаследовавшие общественную роль и ряд характерных черт дореволюционной общины. Что опиралось на глубокую традицию – ведь именно так стремилось организовать жизнь своих рабочих старообрядческое купечество. Трудовые коллективы стали также питательной средой для внедрения советской трудовой морали (см. ниже). Сформировавшийся в этой среде социокультурный паттерн – советский образ жизни – стал настолько органичным, что пережил крушение советской власти, во многом сохраняясь и поныне. Именно он заслужил презрительную кличку «совок» со стороны маргинальных групп, для которых западная пропаганда индивидуалистического потребления как смысла жизни стала иконой.

Для управления промышленностью и вышеописанным «комплексом жизнеобеспечения», связанным с ней, была постепенно создана централизованная администрация. Впоследствии она приняла «в своё ведение» и обобществлённое сельское хозяйство, когда оно было перестроено на этот уже советский индустриальный манер.

Следует сказать несколько слов о юридической природе понятия «народное достояние».

Первым инструментом государственного управления народным достоянием стали государственные тресты.

В русских учебниках и энциклопедиях при разъяснении смысла слова «трест» упор делается обычно на то, что это «монополистические объединения». Но и в этом случае нужно помнить, что трест (англ. trust – доверительная собственность) – это организация, управляющая разными предприятиями, принадлежащими разным собственникам, но как единым целым, по общему плану, таким способом, как если бы они все были её собственностью. Это и называют доверительной собственностью: собственники передают тресту свои активы, а сами остаются «бенефициариями» (выгодоприобретателями), то есть получают свою долю дохода от общей хозяйственной деятельности.

Первые такие тресты были созданы в России ещё во время мировой войны как способ управления германскими, австрийскими и т. п. предприятиями, подвергнутыми секвестру, как собственность противника в войне. При секвестре (в отличие от национализации) имущество не изымается у собственников, они лишь ограничиваются (обычно временно) в правах распоряжаться этой собственностью. Если, в частности, речь идёт о предприятии, то управляют им в период действия секвестра специально назначенные государством лица.

Тресты были сохранены советской властью как способ управлять имуществом уже политических противников («эксплуататорских классов»), обращённым в народное достояние или общенародную собственность. Оба эти термина взяты нами из разных по времени советских конституций. То есть в качестве титульного собственника тут рассматривается весь народ, являющийся, однако, лишь выгодоприобретателем, получателем благ, созданных в результате использования этой собственности по назначению. А управление всем этим, как единым целым и по общему плану, становится одной из основных функций народного государства.

Следует признать, что понять этот способ организации советского хозяйства в рамках института собственности невозможно. А институт собственности лежит в основе романо-германской правовой системы, исторически принятой Российской Империей и унаследованной от неё РСФСР, СССР и Российской Федерацией. «Народный траст» так и остался непонятым самими советским хозяйственниками и учёными. Соответственно, это помешало созданию адекватной теории советского народного хозяйства («политэкономии социализма»).

Централизованный характер управления хозяйством стал в позднем СССР предметом разносторонней критики. Наиболее распространённым стало утверждение, что государственное плановое хозяйство экономически-де менее эффективно, чем частное и конкурентное. Однако по первоначальному замыслу такая централизация была направлена именно на повышение его экономической эффективности за счёт использования как раз преимуществ монополии. В том числе устранения неизбежной в конкурентных условиях избыточности производимой товарной массы (перепроизводства). А это означает, в частности, наиболее экономное использование имеющихся ресурсов. Что в условиях разрушенного войной и революцией хозяйства было совсем неглупо.

Впрочем, эти соображения стали учитываться много позже. Первые шаги большевиков ознаменовались провалом попытки обойтись без денег при «военном коммунизме» и тактическим отступлением к рыночной саморегуляции при НЭПе. Это показало отсутствие у них работоспособной экономической концепции. В чём не было ничего удивительного.

Экономическая мысль Маркса была направлена на лучшее понимание функционирования капиталистической экономики. Она не задавалась вопросом, каким станет хозяйство, когда изъяны капитализма будут устранены. Да она и не могла бы ответить на этот вопрос за отсутствием соответствующей практики. Тем более не задавались этим вопросом экономисты немарксистского толка. При таких обстоятельствах восстановление рыночной организации хозяйства с последующим – поэтапным, путём проб и ошибок – поиском подходящих решений казалось единственно возможным образом действий.

В какой сфере следовало искать эти «подходящие решения»? Ещё накануне мировой войны обозначились две противоборствующие концепции развития хозяйства – «технократическая» и «бюрократическая». Вопрос был в том, чья предпринимательская воля будет направлять развитие производственных структур: инженера, стремящегося добиться наиболее рационального применения всех факторов производства, или менеджера, добивающегося наибольшего финансового эффекта. Каждая из позиций имеет свои преимущества, и выбор между ними далеко не очевиден. Это не было «соревнованием между плановой и рыночной экономикой», но поначалу казалось, что плановой экономике технократический подход[90] ближе.

Он и был на первых порах использован для планирования в РСФСР/СССР. Мало кто, кроме узких специалистов, знает, что план ГОЭЛРО содержал детальную проработку требований ко всем отраслям российского национального хозяйства: сколько и какой продукции они должны произвести, причём не только непосредственно для выполнения программы электрификации, но и друг для друга, чтобы обеспечить собственную способность всё это произвести. Это могло быть сделано только на основе сведения межотраслевого баланса, теорию которого создал русский учёный В.К. Дмитриев ещё в конце XIX века. И это было выражением технократического, инженерного подхода к организации хозяйства. Возможно, именно поэтому к составлению плана ГОЭЛРО, в его ленинской версии, были привлечены только инженеры, но не экономисты.

Попытки положить в основу планирования экономические подходы также предпринимались. Но без обращения к межотраслевому балансу они оказывались слабо согласованными для взаимосвязанных производств. Такие задания порождали хаос, потери и производили впечатление не управления, а как раз анархии, хотя сводить баланс тогда уже умели[91]. Не случайно многие советские экономисты – пионеры планового подхода были осуждены за вредительство, тем более что почти все они были выходцами из меньшевистской среды[92]. Впрочем, политическую критику большевистского руководства вызывали и вполне здравые, но тоже последовательно «экономические» подходы к планированию, развивавшиеся в стенах КЕПС[93] и Конъюнктурного института Наркомфина. Особенно это касается основателя последнего Н.Д. Кондратьева, выявившего несбалансированность плана первой пятилетки и предсказавшего вызванный ею продуктовый дефицит. Глубокий знаток сельского хозяйства, он был ославлен, а затем и осуждён как «глашатай кулацкой партии» за то, что предлагал считаться со сложившимся укладом крестьянского хозяйства и учитывать при планировании «естественные» циклы мирового хозяйства.

Менее понятно, почему при создании методологии планирования не была использована созданная А. Богдановым (Малиновским) тектология («всеобщая организационная наука»), являвшаяся последовательным воплощением именно инженерного, «технократического» подхода и предвосхитившая многие концепции возникшей через полвека кибернетики. Некоторые исследователи считают[94], что это произошло из-за претензий этой теории на универсализм. Она была воспринята современниками как «философствование» и попала под каток критики Ленина, не забывшего своих прежних разногласий с её автором. Но, возможно, причина была в том, что эта теория объясняла, как могут существовать саморегулирующиеся системы, действующие самостоятельно и не нуждающиеся в непосредственном контроле и управлении. А вышеупомянутые «экономические» подходы к планированию были подвергнуты критике как раз за то, что они рассматривали хозяйство как экономику, то есть именно такую самостоятельно функционирующую систему, которую следует регулировать, а не командовать ею.

Большевики же успели убедиться на примере аграрного сектора, что экономика, предоставленная самой себе, власти не подчиняется, отказывается добровольно обеспечивать требуемый уровень производства, сопротивляется. Раз сопротивляется, значит контрреволюционна. Значит, саморегулирование – питательная среда контрреволюции и должно быть изгнано, а всё хозяйство страны должно быть перестроено так, чтобы делать «что велено». И в пределе не только хозяйство. «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у неё – наша задача» (Мичурин). «Течёт вода Кубань-реки куда велят большевики» (знаменитый лозунг). Сверх-власти должно подчиниться всё.

Занятие такой позиции возымело далеко идущие последствия в виде «сталинского плана преобразования природы», запрещённых наук (генетики и кибернетики), провала всех попыток внедрения хозрасчёта (см. II.3.4.3) и т. д.

В результате первые эпизоды успешного применения планового подхода имели, как и план ГОЭЛРО, характер скорее государственных программ. Программное начало преобладало над балансовым и при составлении планов довоенных пятилеток – в этом проявилась общая установка на подготовку страны к неизбежной грядущей войне (см. II.3.3.3). Именно в этом отношении плановая система в целом смогла продемонстрировать все преимущества сверхкрупной экономической монополии, прежде всего в мирохозяйственном аспекте, эффективно воспользовавшись плодами Великой депрессии в США и выиграв в экономической конкуренции с Германией.

Да, большие нарекания вызывало состояние сельского хозяйства, производство продуктов питания, лёгкая промышленность, производство товаров народного потребления в целом. Может быть, частный предприниматель лучше, разумнее распорядился бы на многих локальных участках. Но все частные предприниматели, вместе взятые, не могли бы обеспечить требуемую согласованность действий. О чём и сказал В.И. Сталин в 1933 году:

«Предметов широкого потребления действительно произведено меньше, чем нужно, и это создаёт известные затруднения. Но тогда надо знать и надо отдать себе отчёт, к чему привела бы нас подобная политика отодвигания на задний план задач индустриализации. Конечно, мы могли бы из полутора миллиардов рублей валюты, истраченных за этот период на оборудование нашей тяжёлой промышленности, отложить половину на импорт хлопка, кожи, шерсти, каучука и т. д. У нас было бы тогда больше ситца, обуви, одежды. Но у нас не было бы тогда ни тракторной, ни автомобильной промышленности, не было бы сколько-нибудь серьёзной чёрной металлургии, не было бы металла для производства машин, – и мы были бы безоружны перед лицом вооружённого новой техникой капиталистического окружения.

Мы лишили бы себя тогда возможности снабжать сельское хозяйство тракторами и сельхозмашинами, – стало быть, мы сидели бы без хлеба…

Мы не имели бы тогда всех тех современных средств обороны, без которых невозможна государственная независимость страны, без которых страна превращается в объект военных операций внешних врагов»[95].

Нельзя обойти вниманием и ещё одно важное следствие превращения хозяйственного управления в важнейшую функцию государства. После революции формирование организационной структуры государственного управления шло по двум разнонаправленным путям. Органы, аналогичные по функциям органам, ранее существовавшим при империи и Временном правительстве, часто приходилось воссоздавать заново на новой кадровой базе ввиду отказа прежних чиновников сотрудничать с советской властью. Органы управления хозяйственными структурами – от дирекций отдельных предприятий до трестов – большей частью продолжали действовать не только при прежнем персонале, но нередко и при участии бывших владельцев. Это особенно заметно при изучении архивной документации: в первом случае мы почти всегда видим разрыв в её ведении, во втором – её непрерывность вплоть до сохранения формуляров и нумерации. Это верно даже в отношении таких экзотических случаев, как Викжель/Викжедор – центральный орган профсоюза железнодорожников, фактически управлявший всем железнодорожным транспортом во время революции (до создания НКПС в 1918 году).

Необходимость постоянно работать вместе с «бывшими» при крайнем дефиците квалифицированных специалистов и в условиях, когда и случайная ошибка, и намеренный саботаж могли иметь тяжёлые последствия, породила явление, которое мы называем «народным контролем». Речь идёт о выявлении и критике чьих бы то ни было упущений в работе, объявленных не только правом, но и обязанностью всех работников.

Часто критика была публичной (на профсоюзных и партийных собраниях) или прямо в лицо на рабочем месте, но нередко выливалась и в доносы. Последнее может выглядеть разрывом с вековой крестьянской мудростью, выраженной максимой «доносчику – первый кнут». Но в действительности донос был зримым доказательством народности советского государства, отсутствия сословного, кастового разрыва между управляющими и управляемыми. Сообщали не чужим, а своим. И поэтому народный контроль был с готовностью принят народом, то есть теми, кто сам себя к нему причислял, не претендуя на какое бы то ни было особое положение или превосходство. Так что нас не должны по-интеллигентски удивлять самообличительные и покаянные эпизоды приснопамятных политических процессов 30-х годов: народ и партия не могут ошибаться. Если они тебя осуждают, значит ты не прав!

II.3.2.5. Народное государство: культура и образование

Красный террор исключил из русского социума (уничтожив или отправив в эмиграцию) определённую часть тех, кто составлял становой хребет его прежней сословной структуры. Государство Петра Великого было принципиально сословным. Но суть этого принципа за время его существования радикально изменилась. Меритократический дух, господствовавший при его начале, делал сословия динамичными. Служить не возбранялось никому, а заслуги приносили дворянство не только «именитым людям», но и простолюдинам. Но, приобретя дворянство, служить они были обязаны, и не сами только, а «со всем нисходящим мужским потомством»[96]. Долг приобретали они, а не преимущества. А уже исполнение долга вознаграждалось по достоинству.

То есть социальные функции и связанные с ними занятия были закреплены за сословиями, но не давали сословиям монополии на них. Дарование «вольности дворянству» перевернуло петровскую сословную систему с ног на голову. Оно не отказывало выходцам из низших слоёв общества в праве служить – отсюда всё возраставшее число «разночинцев». Оно лишь ограничивало их право передать по наследству плоды своих заслуг. В этом смысле показательно непрерывное повышение классных чинов, дававших право на личное и потомственное дворянство. Что и означает, что «плоды заслуг» ценились уже не в координатах чести и достоинства, а в координатах благ и преимуществ. В результате то, что при Петре I понималось народом и ценилось, при Николае II стало им презираемо. Потомки творцов величия России дожились «до мышей».

Русское купечество не смогло и, как мы уже писали, не захотело стать сословием, пришедшим к власти, и слиться с аристократией, как буржуазия Англии и Франции. Так что и дворянство, и купечество были обречены и сметены крестьянской революцией с исторической сцены.

Народное государство Ленина-Сталина (последний и оформил его как преемника Российской Империи) отвергло любую – формальную или фактическую[97] – сословную структуру. В отличие от западноевропейской буржуазной демократии, чьи институты представительства блокируют влияние народной массы на общественные процессы, народное государство делало эту массу реальным их участником.

Отмечая это принципиальное различие, некоторые историки готовы утверждать, что послереволюционная (а значит, и современная) Россия не имеет ничего общего с Российской Империей. По существу, это проекция ещё эмигрантской, белогвардейской идеологии. Если следовать её логике, то выходит, что ушедшие сословия, от которых остался на сегодняшний день только «хруст французской булки», были единственными носителями как русской государственности, так и русской культуры. Утверждается, что без них и то и другое исчезает, поскольку якобы политически пассивное (это не так) и малограмотное (что верно) население ничего из этого не усвоило и в сегодняшний день не принесло.

А вот это уже неверно. Populus Romanus (который sPqR[98]), создавший Римскую империю, давно канул в Лету. Латынь же и римское право существуют и используются во всём мире. Культура существует в самостоятельном пространстве трансляции, параллельном миру социальных ситуаций. Так что уничтожить её не так-то просто. Китайские товарищи потому и прибегли к «культурной революции», что социальная революция не смогла выкорчевать корни китайской культуры, прежде всего конфуцианства, главной китайской государственной морали. Но советская Россия не пошла по пути КНР. Перевоспитывать русскую интеллигенцию никто не стал. От неё требовалась только политическая лояльность. А социальная революция ничего с русской культурой сделать не могла в силу сущности самой культуры. Напротив, эта культура стала достоянием народа, что дало толчок её собственному развитию.

Неверно и то, что якобы все носители культуры (в широком смысле этого слова) погибли или покинули страну. Все мы понимаем, что в определённый период нашей советской истории скрывать своё происхождение из «бывших эксплуататорских классов» было необходимо. Среди скрывших[99] своё подлинное происхождение за обтекаемой советской формулой «из служащих» мы найдём и почитаемого писателя Д. Гранина, и Маленкова – соратника Сталина, и директора Эрмитажа Пиотровского, и генсека Андропова. Кое-кого из наших предков тоже. Большой личный опыт говорит нам: очень многие представители высших сословий присоединились и к строительству народного государства, и (в несколько меньшей степени) к участию в политической монополии. Воссоздание российского государства как народного, а не сословного стало общим делом бывших крестьян, поднимавшихся по лестницам карьеры и образования, и представителей бывших элит, их по этим лестницам ведших.

Крестьян было значительно больше, но не потому, что от элиты осталась только часть, а в принципе. К началу XX века всех читателей великой русской литературы в статусе «лиц с высшим образованием» насчитывалось всего несколько сот тысяч. Новый контекст освоения культуры отличался от старого не столько потерей части старой элиты, сколько культурным и социальным восхождением масс – десятков миллионов людей, ранее вообще не существовавших для культуры и государственного управления в качестве носителей. За народом признавалась только одна такая роль: считалось (прежде всего в среде интеллигенции), что «народ-богоносец» якобы хранит православную веру и мораль.

Как раз это история России подвергла серьёзному сомнению. К православию официальной церкви народ, склоняющийся к староверию, был в лучшем случае равнодушен. Именно поэтому «воинствующий атеизм» советской власти не встретил массового сопротивления населения – его воспринимали как справедливую кару имперской церкви за её никонианство. Образцом морали народ тоже не являлся – это показали и вакханалия стихийного насилия в начальный период революции, и та относительная лёгкость, с которой позже народ принял массовое участие в репрессиях. Для вовлечения граждан в государственную деятельность пришлось создавать советскую трудовую мораль (о динамике её развития и деградации см. ниже).

Мы знаем[100], что культура существует благодаря специальным институтам её воспроизводства: образованию и воспитанию. Доступ народа к ранее не существовавшим для него пластам культуры – то есть воспитание в духе цивилизации – это доступ к систематическому образованию. А это уже не первую тысячу лет означает прежде всего овладение главным инструментом воспроизводства культуры – письменностью.

Мы уже упоминали о том, что в Российской Империи основная масса народа была безграмотна. По переписи населения 1897 года грамотным был всего 21,1 % населения, со значительными диспропорциями между высшими и низшими сословиями, городскими и сельскими жителями, мужчинами и женщинами, а также между различными территориями. Детальные данные многократно опубликованы и были проанализированы ещё до революции, так что обсуждать их здесь нет смысла. Отметим только, что выводы из этого были сделаны уже тогда: принятые меры по развитию образования привели к довольно быстрому росту грамотности. Вполне репрезентативные данные об этом по империи в целом отсутствуют, но об этом росте можно судить по тому, насколько увеличилось число грамотных среди призываемых в армию новобранцев. В 1913 году оно составило 67 % от их общего числа, против 42,3 % в 1897-м, то есть выросло более чем в 1,5 раза. Хотя эти цифры касаются лишь мужского населения младших возрастов, но они ясно говорят о том, что в предшествующие годы уже 2/3 детей в стране получали какое-то образование. Впрочем, это действительно были в основном мальчики; девочек, даже при наличии материальных возможностей, отдавали учиться много реже. Однако подавляющее большинство населения старше 50 лет оставалось неграмотным.

Советская власть сделала ликвидацию неграмотности важнейшей задачей социального развития уже в 1919 году, создав параллельно школам (и часто при них) курсы ликвидации неграмотности для взрослых (ликбез). В итоге, согласно переписи населения 1939 года, процент неграмотных, сохранявшихся за счёт старших возрастов, опустился в СССР ниже 10 %. При этом большинство остальных диспропорций, упомянутых выше, были устранены.

Но на этом фоне советской власти пришлось столкнуться с другой важной проблемой, решение которой имело далеко идущие последствия.

Население Российской Империи было одним из самых молодых среди цивилизованных стран: по переписи 1897 года дети в возрасте до 15 лет составляли более половины всего населения. Россия последней из этих стран перешла к так называемой вестернизированной модели воспроизводства населения на основе малодетной семьи, которая стала возможной благодаря снижению детской смертности. Такой семье важно вырастить и воспитать каждого ребенка, который ценен для семьи как залог продолжения рода с самого рождения.

В условиях же высокой детской смертности[101] отдельный ребенок для семьи становился ценностью лишь по прошествии раннего периода высокого риска смерти – обычно к 10–12 годам, когда шансы дожить до детородного и социально активного возраста становились достаточно велики. Каждому, кто знает своих предков хотя бы до второй половины XIX века, известно, что тогда в семьях в среднем рождалось по 5–8 детей (часто и больше, независимо от сословного и имущественного положения), из которых продолжали род не более половины. И по отношению к детям, не достигшим сознательного возраста, господствовало отношение «Бог дал – Бог взял». Современному человеку невдомёк, что сравнить ребёнка с ангелочком значит не умилиться его прелести, а констатировать, что он не жилец[102]. Существовала и практика если не убийства явно нежизнеспособных детей[103], то предоставления их своей судьбе, оставления без ухода в безлюдном месте[104]. Убыль населения компенсировалась высокой рождаемостью. Церковь и государство поддерживали этот режим, осуждая прерывание беременности. Но в отношении сирот и детей, оставшихся без попечения родителей по иным причинам (незаконнорожденных, подкидышей и т. п.), Церковь последовательно стремилась сохранять их жизни.

Сиропитание (греч. ὀρφανοτροφή) считалось в христианском мире – и в этом его важнейшее отличие от других цивилизаций – одной из высоко ценимых добродетелей. Но формы её реализации в разных частях христианского мира были различны. В Византии, с момента приобретения христианством государственного статуса, сиропитание стало одной из обязанностей государства. Титул орфанотрофа носили многие высшие должностные лица империи, епископы, патриархи, а впоследствии – как почетное именование – и некоторые императоры.

Но в Западной Европе оно оставалось делом частной благотворительности, поддерживаемой Церковью (что отчасти объясняется её плачевным материальным положением в раннем Средневековье, см. V.5.2)[105]. Лишь в эпоху Просвещения и под влиянием масонской идеологии призрение сирот стало находить поддержку государства.

На Руси крестьянская община несла основное бремя призрения сирот, появлявшихся в её составе. Она обеспечивала их пропитанием, сохраняла для них семейное имущество и земельный надел. Знать заботилась о сиротах из своей родни, если считала это нужным (что было далеко не всегда, соблазн поживиться выморочными вотчинами был велик).

Русское государство в период его формирования и начального укрепления влияло на процессы воспроизводства населения избирательно, регулируя уровень жизни отдельных его групп сообразно текущим политическим нуждам. А также старалось предотвратить массовые бедствия или смягчить их последствия, например, выдавая зерно из резервов в неурожайные годы.

Петр I попытался создать в России систему призрения детей, оставшихся без родительского попечения. Но она не пережила своего создателя, и лишь Екатерине II удалось создать подобную систему на основе синтеза византийской традиции, русского обычая и идей Просвещения. Созданные по инициативе её доверенного секретаря и соратника И.И. Бецкого[106]Императорские воспитательные дома были призваны не только воспитывать сирот, незаконнорождённых детей и подкидышей всякого сословия, но и помогать им появиться на свет, для чего при них были созданы родильные отделения для женщин, не собиравшихся сохранять ребёнка при себе. По замыслу Бецкого воспитательные дома должны были формировать в России «третье сословие»: по указу императрицы все их воспитанники становились лично свободными, а полученное воспитание обеспечивало им вполне благоприятные условия для «жизненного старта», как мы бы теперь сказали. Созданные первоначально в Москве и Санкт-Петербурге, они впоследствии влились во всероссийскую систему Учреждений императрицы Марии Федоровны[107]. Замысел Бецкого был во многом утопическим, поэтому осуществить его смогли только большевики, рождённые, чтоб сказку сделать былью. И, как это обычно бывает, сбывшаяся сказка оказалась весьма далёкой от своего прообраза, но об этом ниже.

Принцип комплектования приютов в Российской Империи был явочным, в них попадали дети, переданные кем-то: матерями-отказницами, обывателями и церковнослужителями, обнаружившими подкидышей, полицейскими чинами и служащими МПС, выявившими безнадзорных сирот, городскими староверческими обществами[108], родственниками и т. п. Крестьянские сироты в орбиту деятельности этих приютов практически не попадали (кроме тех, кто странствовал вместе с родителями или родственниками, а потом их потерял). Вне неё оставались также дети и подростки, инкорпорированные криминалитетом (кроме попавших в облавы или оставшихся не при делах после разгрома своих шаек полицией или конкурентами). Таким образом, в приютах оказывались те дети, которых действительно некому было опекать или хотя бы кормить.

В 1911 году в приютах Российской Империи содержались 14 439 воспитанников, а в 1917-м – 29 650[109]. Учитывая, что большая часть этого прироста была следствием мировой войны, можно уверенно считать, что на 1913 год их число не превышало 20 тысяч, что составляло 0,03 % – крайне малую часть детей соответствующей возрастной когорты населения[110].

Это означает, что воспроизводство народа в Российской Империи как в биологическом, так и в культурном отношении протекало «стихийно», вне контроля государства, поскольку никакие особенности воспитания столь незначительной группы на него повлиять не могли.

Для последующих сравнений нужно оценить и масштабы криминализованного контингента. К сожалению, в нашем распоряжении нет вполне сопоставимой статистики, поэтому ограничимся косвенными оценками. За период 1898–1907 годов за уголовные преступления были осуждены 12,5 тысячи детей и подростков в возрасте 10–17 лет. По оценкам криминалистов того времени, детская преступность удваивалась за 10 лет. Поэтому число осужденных в 1913 году детей и подростков можно оценить в 3700. Поскольку с 10 лет тогда наступала уголовная ответственность, а фактически вовлечение в криминальную среду наступало раньше (с 7–8 лет), число выявленных правонарушителей можно приблизительно оценить в 5 тысяч. Так как выявленные правонарушения – это надводная часть айсберга, общее число детей и подростков в криминальной среде на 1913 год можно оценить в 50 тысяч. Этих детей больше, чем приютских, по все равно это 0,08 % и даже меньше с учетом неравенства когорт (7÷17 вместо 0÷15). К тому же мы знаем из тех же криминологических работ, что определённая часть детей-правонарушителей происходила из приютов или имела семьи, но для наших целей этим обстоятельством можно пренебречь. Их наличие – серьёзный симптом состояния общественной морали, но не социальная угроза.

Зная это, мы можем обратиться к первым годам советской власти. К концу Гражданской войны страна была наводнена толпами (или лучше сказать – полчищами) беспризорных детей и подростков, потерявших своих близких на полях сражений и в хаосе беспредела и оказавшихся самыми нищими в обнищавшей стране. Большая их часть была криминализована, образуя подростковые шайки или примыкая к группировкам взрослых преступников. К 1921 году их было 6 миллионов[111] – это 11 % той же возрастной когорты 0÷15 лет. Это в 140 раз превосходило масштабы детской преступности и в 370 раз – ёмкость всех приютов царской России перед мировой войной!

Огромное количество подрастающих людей выпало из организованной социальной жизни и из циклов культурного воспроизводства. Кем станут они? Так и пополнят ряды организованной преступности? Нужно помнить, что перед войной численность когорты 0÷15 превосходила численность трудоспособного населения и составляла почти половину населения страны. После Гражданской войны ситуация оставалась похожей, хотя удельный вес когорты 0÷15 снизился с 48,1 % до 37,8 %[112]. Но все равно почти 5 % асоциального взрослого населения стали бы для страны катастрофой.

Поэтому партия решительно взяла курс на социальную реабилитацию всей этой массы детей. Хотя и поручила работу, сообразно фактическому положению вещей, органу, созданному для борьбы с преступностью, – ВЧК. Постановлением президиума ВЦИК от 27 января 1921 года была организована Комиссия по улучшению жизни детей – для помощи в отношении продовольствия, жилищ, топлива и т. д. учреждениям, которым вверяется забота о детях (в первую очередь беспризорных) в целях обеспечения детей всем необходимым, охраны их жизни и здоровья. Так впервые воспитание детей стало государственным приоритетом.

Решать эту задачу традиционными методами – создав 18 тысяч приютов дореволюционного образца – было немыслимо. Требовались новаторские решения, которые и были найдены в результате многочисленных экспериментов.

Прежде всего следовало отделить беспризорников от разлагающей их криминальной среды. Помимо традиционных приёмов вроде развёрстки их по трудовым коллективам и крестьянским дворам[113], определённую их часть приходилось вывозить в другие места (за пределы зон влияния банд, из которых они изымались) и концентрировать в специально созданных колониях (поселениях).

Но решение главной задачи – социальной реабилитации беспризорников – с этого только и начиналось. Оно состояло в постепенном вытеснении стихийно складывающихся соперничающих группировок[114] прозрачной системой публичного самоуправления с трансформацией колоний в коммуны. Смысл этого в том, чтобы в системе детских мотиваций в необходимой мере заместить конкуренцию солидарностью, сотрудничеством, которые лежат в основе общественной жизни. Комплекс разработанных для этого педагогических и социотехнических приемов известен как система Макаренко.

В результате этих мер численность беспризорников к концу 1920-х снизилась в 40 раз. Параллельно создавались стационарные воспитательные учреждения (детские дома), перехватывавшие новые генерации сирот, не позволяя им влиться в число беспризорников. К середине 1930-х детская беспризорность перестала быть массовым явлением.

Однако выработанные в процессе борьбы с беспризорностью педагогические приёмы нашли более широкое применение.

В полном соответствии с научным подходом большевиков к преобразованию общества за революцией последовали 15 лет активных поисков модели общего образования на основе изучения мирового опыта, осмысления собственного опыта, накопленного в ходе ликвидации неграмотности, педагогических экспериментов и серьёзных оригинальных исследований. В этот период испытанию практикой подверглись практически все известные педагогические доктрины.

В сфере построения учебного процесса и содержания обучения эксперименты достаточно быстро прекратились, подтвердив достоинства германской образовательной модели, принятой в дореволюционной России. Очистив её от рудиментов социального неравенства и отделив её от церкви (что в Германии сделал ещё Бисмарк), советское общество получило лучшую общедоступную школу в мире. Иначе обстояло дело в сфере воспитания.

История методов воспитания свидетельствует, что приюты всегда были главным местом для педагогических экспериментов. Тут не было риска внезапного появления разгневанных родителей и опекунов, заявляющих, что воспитатель что-то делает «не так». А попечители приютов – такие же интеллигентные люди, как и сами экспериментаторы – охотно внемлют разумным аргументам. Да и проверяют они больше кормёжку, чтобы убедиться, что персонал не слишком много своровал (все отчеты Императорского человеколюбивого общества в основном про это). Все Песталоцци и Ушинские совершили свои лучшие открытия именно в приютах, тогда как из «регулярных» школ их быстро изгоняли.

Но открытые ими педагогические приёмы ввиду их действенности достаточно быстро овладевали сначала другими интернатами, а затем и остальными школами. Из приюта в массовую школу – таков магистральный путь развития педагогической теории и практики.

Проблема устранения стихийных группировок существует в любых детских сообществах – учебных, соседских, досуговых и т. п. Это одна из важнейших проблем воспитания.

В дореволюционной школе она решалась за счёт надзора за поведением детей[115] и дисциплинарных мер – до телесных наказаний включительно. В советской массовой школе это было невозможно. Всеобщее образование потребовало больше педагогов, чем их было в стране.

Поэтому система Макаренко быстро нашла применение в общеобразовательных школах, профессиональных училищах, оздоровительных лагерях, учреждениях внешкольного дополнительного образования и самодеятельного творчества. Согласно закону педагогики «из приюта – в школу».

Советскую школу сейчас критикуют за «обобществление воспитания». Но это было абсолютно необходимо из-за недостаточной воспитанности родителей учеников во многих семьях (а скорее в их большинстве). Только так можно было добиться, чтобы следующие поколения превосходили предыдущие по культурному уровню. Поиски выхода породили крупнейшую педагогическую инновацию XX века: внедрение в школу уже существовавшей к тому времени детской общественной организации[116]. Создававшаяся первоначально как чисто политическая, она быстро трансформировалась в организационно-педагогическую – в организационную инфраструктуру ученического самоуправления, воспитательной работы и внеклассной активности учащихся[117]. Она великолепно укладывалась в принципы системы Макаренко и быстро стала важным её инструментом. А за внешкольными учреждениями прочно закрепилось название домов пионеров.

Нужно отдавать себе отчёт в том, что это – порождённая конкретными историческими обстоятельствами солидаристская педагогика. Именно поэтому она смогла вернуть человеческий облик и человеческое достоинство миллионам людей, а затем стала главным инструментом модернизации народа. И в конечном счёте наделила советский народ теми гражданскими качествами, которые вскоре помогли ему преодолеть тяжелейшие испытания. А вот способна ли воспитать гражданина столь популярная ныне индивидуалистическая педагогика в стиле Дистервега[118], мы очень сомневаемся.

Быстро умолкли призывы «сбросить Пушкина (читай – всю прежнюю русскую культуру) с парохода современности». Да, состав корпуса произведений литературы и искусства, обеспечивающего воспроизводство культуры школой, подвергся некоторой модификации по сравнению с дореволюционным временем. Но беспрецедентные масштабы книгоиздания в послереволюционные годы, выраставшие как грибы общедоступные библиотеки – всё это позволило не потерять ничего. А ведь литература – ядро русской культуры, её ум и сердце.

Если бы не культурная программа советской власти, то великие достижения и русской, и мировой литературы, музыки, живописи так и остались бы предметом интереса узкого круга избранных. А. Блок, например, до самой смерти оставался поэтом для поэтов – как и многие другие авторы Серебряного века. Да и знакомство с творчеством Пушкина, Гоголя, Достоевского могло бы остаться узкоэлитарным. Хотя могло и не остаться: утверждённая государем в 1912 году реформа народного образования обещала стопроцентную грамотность к 1930 году, а мечта о том, что «простой народ… Белинского и Гоголя с базара понесёт», никогда не покидала образованного класса России. Впрочем, реформа обещала достичь этого за 15 лет без войны. А большевикам хватило семи в условиях войны.

И конечно, не были бы созданы – начиная с самых первых послереволюционных лет – великолепные произведения литературы и искусства, воспринимаемые сегодня как неотъемлемая часть мирового культурного наследия.

Дело, однако, не только в литературе и искусстве. Народная масса получила широкий доступ к культуре профессиональной деятельности, включая государственное управление. Можно сказать, что развитие русского социума, восхождение народа к народовластию пошло не по греческому пути, где основным умением культурного человека была способность к политике, убеждению других, а по римскому – через способность самостоятельно принять решение и осуществить собственное действие. Этот вектор совпал с имперским направлением всей русской истории. Греческая цивилизация не пошла дальше междоусобицы полисов и закончила надеждой и идеей, вручённой Аристотелем Александру Македонскому: создать ойкумену, единое пространство для существования человека. А римская – увенчалась созданием империи, наложившей свой отпечаток на всю дальнейшую историю человечества.

Критики советского строя налегают на то, что два знатока Пушкина – дореволюционный приват-доцент и лучащийся здоровьем спортсмен-комсомолец – это два совсем разных знатока. Ну да! Но, думается, этот парень, радующийся жизни, был бы дороже и ближе Пушкину, чем профессор-декадент, нечувствительный к реальности и истории собственной страны.

II.3.2.6. От социальной науки к светской вере. Государственная трудовая мораль

Выше мы уже писали о фундаментальных причинах кризиса научного подхода большевиков к преобразованию общества. Партия достаточно долго кризису сопротивлялась. Видимым выражением сопротивления были внутрипартийные дискуссии по важнейшим вопросам политики и идеологии, проходившие в 1920–1927 годы.

В советской и постсоветской исторической литературе их обычно трактуют как проявления внутрипартийной борьбы. Это отчасти верно, поскольку различные точки зрения на обсуждавшиеся вопросы принадлежали лидерам и группам, таким образом желавшим увеличить своё влияние в партии. Но в основе их, безусловно, лежало стремление к лучшему пониманию происходивших в обществе процессов. Однако в период болезни и особенно после смерти Ленина на содержание дискуссий всё большее влияние стала оказывать конкуренция за место лидера партии. В связи с этим среди аргументов в споре стали преобладать не имеющие отношения к содержанию апелляции к авторитету и широте поддержки того или иного деятеля. Отрыв дискуссий от научных оснований стал очевиден к XV съезду РКП(б) (1927), после чего дискуссии были прекращены. Отныне «правильность» ответов на те или иные вопросы стала окончательно решаться голосованием, то есть не столько их научной и практической обоснованностью, сколько их доступностью для понимания голосующих делегатов съезда.

Важно понимать, что за годы, прошедшие после революции, партия из замкнутой группы интеллектуалов, вполне сведущих в марксистской теории, превратилась в массовую организацию, в которой большинство составили практики, «сознательные борцы», то есть выходцы из рабоче-крестьянской среды, проявившие себя на фронтах Гражданской войны и в ходе создания и укрепления советской власти. Для них научные аргументы значили значительно меньше, чем доказательства практической целесообразности тех или иных действий известного им масштаба.

В этих обстоятельствах важно было скрыть отказ от научного подхода, чтобы не вбивать клин между «старыми» и «новыми» партийцами. Но в любом случае на смену ему должен был прийти непререкаемый авторитет принятого большинством мнения. Его нельзя было уже подвергать сомнению или требовать его пересмотра, «ревизии» – отсюда пошло употребление слова «ревизионизм» как самого страшного коммунистического ругательства. «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно!» – это стало декларацией нового порядка, при котором тезисы учения, ранее бывшие рабочими гипотезами науки об обществе, становились догмами, основополагающими утверждениями новой «коммунистической веры», светской религии. Этот порядок сложился не сразу, но в итоге место науки и идеологии в основаниях коммунистической власти заняла вера в «светлое коммунистическое будущее», которой должен был присягнуть каждый не только коммунист, но и беспартийный гражданин. Достижение единомыслия граждан стало политическим идеалом власти, поэтому ей понадобился контроль над публичным (и приватным желательно тоже) обращением мыслей, чтобы исключить любую возможность доступа народа к каким бы то ни было альтернативным воззрениям. Попробовали также ввести, по аналогии с христианством, что-то вроде института покаяния («самокритику»), но он успеха не имел[119] из-за попытки придать ему обязательный, а не добровольный характер.

Было бы, однако, неверно считать, что перерождение идеологии в светскую религию началось в 1927 году. Этот рубеж – веха такого поворота во внутренней жизни партии. В отношениях же партии и народа всё началось много раньше. Дело в том, что власть должна быть понята подвластными. В русской истории уже были массовые отказы от повиновения, вызванные потерей понимания (это прежде всего Раскол). Но и введение крепостного права основано на непонимании государями народа. Научные представления об историческом будущем могли обосновывать структуру власти внутри политической монополии и для неё самой, хотя мы только что показали, что и с этим они переставали справляться. Но в значительно меньшей степени (или даже вообще ни в какой) они могли обеспечить повиновение крестьянской массы, поскольку были ей недоступны и непонятны. В противоположность идеологии народного государства, реализованной в полном объёме. Коммунизм же всё более становился тем, чем он и был изначально. Утопией. Но утопия, сделанная основанием сверхвласти, политической монополии, становится светской верой без Бога.

Ценность идеологии (то есть прикладного социального знания) для политики в том, что она даёт массе людей способность самостоятельно и сознательно действовать в ситуации риска и неопределённости. Политические силы, в том числе носители власти, давая идеологию массам, могут опереться на эту самодеятельность при решении своих задач. Но те, кто не способен (по любым причинам) это знание усвоить, остаются беспомощными (для себя) и бесполезными (для власти).

Если часть рабочих усваивала «азы марксизма» в кружках, дающих хотя бы иллюзию понимания, то крестьяне воспринимали всё через призму вековых представлений, на язык которых научные истины не могли быть переложены. Да и были в массе своей просто неграмотны. Крестьянская самодеятельность была укоренена в обычае; там же, где обычай неприменим, обращались к вере. При этом Священное Писание им было недоступно, и истины Христовой веры они воспринимали через практические наставления грамотеев-начётчиков. Вот и теперь, когда всё вокруг стремительно теряло связь с обычаем, они нуждались в практическом наставлении применительно к конкретным переживаемым житейским ситуациям. Чтобы такое наставление было воспринято, нужно было завоевать признание крестьянской массы.

Основания для этого были, похоже, серьёзными. Доверившись Ленину и вслед за ним большевикам, они не могли заподозрить, что новая власть будет действовать так прямолинейно, не ограничивая себя правом и тем более сугубо крестьянской совестью. Красную Армию, городское население, работающее на заводах и фабриках, обеспечивающих армию, нужно было кормить. Сделать это можно было за счёт диспаритета цен на промышленную и сельскохозяйственную продукцию, а когда он перестал работать, то за счёт прямых изъятий. Крестьянство готово было разочароваться в большевиках и отказать им в повиновении. У. Буллит[120] свидетельствует, что Ленин в разговоре с ним как представителем президента САСШ был готов согласиться на сокращение России до пределов Московского царства в обмен на мир с международной интервенцией и создание на остальной территории империи региональных «демократий» – настолько «красный царь» был не уверен в народной поддержке новой власти. Буллит был «левым» и сочувствовал большевикам, так что у нас нет оснований сомневаться в этом свидетельстве.

Восстановить народное доверие можно было только используя народную нравственность. Государственная народная мораль была реализована коммунистами в масштабе всего общества и применена к народу его же именем в качестве закона. Поскольку, как мы писали выше, «зачистка» прежнего официозного православия прошла сравнительно безболезненно (народной войны «за православную веру» не случилось), народная нравственность проложила дорогу светской религии, занявшей освободившееся место. В итоге советский народ принял собственное народовластие безоговорочно, как то, о чём мечтал.

Но и народная вера, давно ушедшая в раскол, массовая и вместе с тем потаённая, никуда не делась. Она сохранила своё «катакомбное» состояние, а с ним и место в сердцах множества русских людей и коммунистов. На фронтах Гражданской войны, Халхин-Гола, «зимней» и Отечественной войн мало было бойцов и командиров, не носивших нательный крест или ладанку, подчас рядом с партбилетом. И не добавлявших про себя к кличу «За Родину, за Сталина!» слова «и за веру Христову». Личное исповедание Сталина остаётся тайной. Наркомвоенмор Климент Ворошилов спас от разрушения храм Святого Климента в Замоскворечье. Но в атеизме младших поколений партийной верхушки уже не было сомнений. Такого радикального безбожия, применённого к власти и социальной организации, история до них не знала, хотя современный западный истеблишмент их и в этом уже превзошёл. Трудно не увидеть за радикальным безбожием их ревность к Богу, притязание занять его место. В нём выражалась демиургическая, а не властная позиция политического коммунизма.

Свою борьбу за народное доверие советская власть начала с того, что поддержала народное представление об отказе от института собственности. Она даже распространила этот отказ на хозяйство в целом, придав ему религиозное значение в рамках светской и безбожной коммунистической веры. Что не помешало большевикам лишить крестьянское хозяйство органически присущей ему самодеятельности. Хотя именно она и наполняла смыслом труд как ядро крестьянской нравственности, как источник совести. «Советизм», новый способ организации жизни, созданный для поддержания общественного хозяйства, вырвал крестьянскую трудовую нравственность из её привычной сферы применения, абстрагировал её и превратил из нравственности в мораль. Он распространил её на промышленность, где ранее она была неуместна, так как промышленный труд не самодеятелен, а организован административно. А затем вернул её в деревню уже в новой промышленной редакции и сделал обоснованием превращения аграрного сектора в индустриальный – в колхозы и совхозы. Но труд, не будучи самодеятельным, уже не мог быть источником и основанием нравственности. Так труд превратился в абстрактную, навязываемую извне моральную норму.

Советская трудовая мораль, абстрактная норма, извлечённая из исторической народной жизни (но и оторванная от неё), разрушенной в ходе преобразования общества, была применена к наёмному, эксплуатируемому труду, описанному и понятому Марксом как результат «отчуждения». С резко возросшей, по сравнению с царской Россией, нормой эксплуатации. Моральный долг трудящегося состоял в том, чтобы отдать все свои силы по приказу коммунистической партии и по найму у советского государства безо всякой иллюзии договора (который и так, по Марксу, есть фикция в трудовых отношениях) на благо всего народа, прежде всего его будущих поколений. Ради построения коммунизма, ибо именно так понималось это будущее благо.

Нельзя не заметить, что такой «наём» следовало бы назвать «мобилизацией». И действительно, в условиях, когда необходимость мобилизации очевидна, советская мораль обеспечивала должный уровень трудовой мотивации. Впрочем, её для этого и создавали. Не выдержала она испытания спокойным, мирным временем, когда нужда в мобилизации отпала или по меньшей мере перестала быть очевидной для всех.

Нужно отметить ещё один важный результат введения советской трудовой морали. Если для крестьянина «народ», «міръ» был его конкретной общиной и дан был ему непосредственно, то советскому человеку его собственный советский народ был дан первоначально лишь теоретически. Чувственно-конкретную форму, реальность он обрёл много позже на основе переживания исторического опыта мобилизации и сплочения в ходе Великой Отечественной войны, великих строек, освоения целины и даже ГУЛАГа. Советская трудовая мораль освятила включение в единообразные трудовые отношения всего населения, сделала политически тождественными опору власти на трудовые элементы и на народ в целом. Тем не менее государственная трудовая мораль несла в себе две проблемы: связь с коммунистической утопией и абстрактность, несамодеятельность труда (из которой вырастала формальная равноценность труда всех трудящихся, «уравниловка»). Эти проблемы привели государственную трудовую мораль к кризису и распаду.

II.3.3. Сталинизм. Победа над Германией и немецким народом

II.3.3.1. От интернационала к империи

Сталин ликвидировал Троцкого в 1940 году. Почему это было важно для Сталина? Глуповатая «бытовая» точка зрения, навязываемая антисталинской пропагандой, проста и незамысловата: опасался конкурента, мстил, получал удовольствие от убийства. Между тем Троцкий писал две статьи в день, которые становились известны всему миру (по крайней мере той его части, где «увлекались» социал-демократией и коммунизмом). А ими «увлекались» везде. Если Сталин олицетворял «римский» культурный вектор в русском коммунизме – сделай всё сам(это и есть ленинское наследие – большевики должны взять власть, а поскольку они суть никто, то сделать это можно только взяв сверх-власть), то Троцкий[121] сфокусировал в себе «греческую» позицию: нужно убедить других. А последнее при современных ему средствах коммуникации и массовой информации можно было делать, находясь далеко от места действия.

Троцкий убеждал продолжать революцию. Он утверждал, что достичь коммунистического общества в одной пусть и очень большой стране стратегически невозможно. Приняв решение работать с одной страной, Сталин мог лишь продолжать её историю. А это история империи. Троцкий остался вождём, тогда как Сталин стал императором. В отличие от Наполеона, ему для этого не пришлось никого завоёвывать. Место было вакантно. Взявшись за власть (а значит и за строительство государства, пусть и находящегося в подчинённом положении), Сталин предопределил русский, исторический путь своей деятельности.

Сталин был ленинистом, он твёрдо следовал завету Ленина: взять, держать и укреплять власть. Коммунизм у него из цели превратился в метод, в средство удержания власти, из расплывчатого ориентира в неопределённом будущем — в процесс изменения людей в настоящем. Пределы этого изменения были достигнуты с окончанием Великой Отечественной войны – Сталин продолжил дело Петра Великого, модернизировав уже не элиту, а всё население страны, которое испытало куда бо́льшие перегрузки, чем элита двумя столетиями ранее. Гитлера победил реальный русский коммунист, русский человек, поднявшийся до отождествления себя с народным государством, которое он строит, и ставший личностью, а значит, действующий в истории.

Из-за такого переосмысления коммунизма Троцкий считал Сталина отступником от идеалов революции и обличал его в этом. Коммунизм, по Троцкому, должен двигать революцию. Коммунизм для революционера должен быть идеалом. Его нельзя строить.

Троцкому нужен был хаос – он был идейным противником и оппонентом Ленина. Пусть и эта страна сгорит в пламени всеобщего отрицания, и все остальные. Троцкий действительно собирался разрушить весь мир. До основания (какое оно, интересно?). А затем… Вот тогда и посмотрим, чья вера сильнее. И какая. В этом выражался подлинный космополитизм Троцкого.

Революционер троцкистского толка, стремящийся к мировой революции и только через неё и после неё к коммунизму, призывал бы немецкий пролетариат перейти на «общую сторону» борьбы с капиталом. Родину он защищал бы постольку поскольку – как стартовый плацдарм «мирового пожара». Но немецкий пролетарий уже послал русского пролетария куда подальше ещё в Первую мировую. А польский, финский, английский и французский сделали то же сразу после революции.

Третий (Коммунистический) интернационал, сокращенно Коминтерн, был создан в 1919 году по инициативе Ленина именно для восстановления «пролетарской солидарности». Он объединял коммунистические и рабочие партии разных стран, видевшие образцы для подражания в партии большевиков и её революционной тактике. Тогда перспектива мировой пролетарской революции ещё представлялась реалистичной, именно в этом была первоначально главная цель Коминтерна. Партии, входившие в Коминтерн, должны были поддерживать все вновь образующиеся социалистические республики. После завершения Гражданской войны в России и поражения революционных выступлений в странах Европы (Венгрии, Германии, Болгарии) стало ясно, что единственный объект такой поддержки – это СССР. Начиная с пятого конгресса (1924) деятельность Коминтерна стала постепенно фокусироваться на продвижении интересов СССР. Что встретило сопротивление со стороны Троцкого и его сторонников. Хотя они пользовались влиянием в ряде коммунистических партий, преодолеть указанную «сталинистскую» тенденцию им долго не удавалось. Поэтому в 1930 году они взяли курс на раскол Коминтерна, создав «Международную левую оппозицию». Пропаганда Троцкого о Сталине как изменнике делу революции нашла путь к сердцам европейских «революционных масс». Раскол Коминтерна обесценивал его в качестве инструмента внешней политики СССР. Преодолеть раскол путём репрессий против деятелей оппозиции не удалось. Поэтому Сталин дистанцировался от Коминтерна, свернул работу с ним и при первом удобном случае[122] распустил.

Тут проявились масштабы и природа опасности, которую представлял Троцкий. Он был опасен не как конкурент. О, если бы он только претендовал на власть! Тогда всё было бы значительно проще. Он был бы своим. Но власть Троцкому была не нужна. Ему нужно было влияние. И влияние это было деструктивным, оно ослабляло имперское ядро сталинской политики, нацеливалось на разрушение патриотического содержания сталинизма.

Покончить с Троцким и троцкизмом до нападения Германии на СССР было очень правильно. Предусмотрительно. Та часть репрессий, которая (в отличие от борьбы с иностранной агентурой, саботажем и вредительством) имела собственно политическую направленность, в основном и была борьбой с троцкизмом. Ни в коем случае нельзя преуменьшать значение реальной опасности троцкистских настроений и организационных усилий. Троцкистское движение даже после войны продолжало разрушать коммунистический авторитет СССР – победителя нацизма. Маоизм европейских левых (переориентация их на Мао Цзэ-дуна) в условиях конфликта Китая с СССР был во многом делом рук троцкистов. Так что, конечно, никакой паранойей Сталин не страдал. Попробуйте вести деятельность с подобными рисками – и увидите, как дорога́ возможность любого предупредительного действия.

II.3.3.2. С кем и с чем мы воевали

Немецкое влияние на Россию можно отсчитывать с Немецкой слободы и Анны Монс, которых посещал юный Пётр, будущий император. Можно – с возвращения его потомков на русский трон через Курляндию. А можно – с присоединения самой Курляндии, а также Лифляндии и Эстляндии, вследствие чего остзейские немцы стали русскими. С прихода на русский трон Гольштейн-Готторпов. Немецкое влияние было многоканальным.

Русские учились в немецких университетах:

В свою деревню в ту же пору

Помещик новый прискакал

И столь же строгому разбору

В соседстве повод подавал:

По имени Владимир Ленской,

С душою прямо геттингенской,

Красавец, в полном цвете лет,

Поклонник Канта и поэт.

Он из Германии туманной

Привёз учёности плоды:

Вольнолюбивые мечты,

Дух пылкий и довольно странный,

Всегда восторженную речь

И кудри чёрные до плеч[123].

Ломоносов веком ранее учился в Германии у Вольфа (которого Пётр I звал в Россию). Именно германская правовая система стала образцом для подражания и источником рецепции правовых норм и понятий для государства, основанного Петром Великим. По превосходному немецкому образцу в России создавали среднее и высшее образование. Русская философская мысль начинала с освоения Гегеля и Канта, а не с Платона и Аристотеля, так что русское восприятие немецкого марксистского синтеза английских идей (социал-демократии и политэкономии) с гегельянством было вполне подготовлено.

Основной торговый оборот России перед мировой войной шёл именно с Германией. Возрастающее отрицательное сальдо его баланса вносило существенный вклад в ухудшение общего внешнеторгового баланса России. Это, в частности, вынудило Николая II снизить таможенные тарифы для немецких товаров, ранее защищавшие от них внутренний рынок, из-за введения немцами встречных заградительных пошлин на ввоз русской пшеницы. Именно это побудило русское купечество отбросить верноподданнические настроения и взять курс на свержение самодержавия (см. II.3.1.3).

И наконец, встаёт в полный рост вопрос о войне с Германией. До сих пор существует точка зрения, что будь Николай II «умнее», прояви он «волю» противостоять проискам английской дипломатии и агентуры, воевать с Германией он бы не стал. Возможно. А Германия с нами?

Немецкие земли конца XVIII – начала XIX века представляли собой сухопутный «архипелаг» королевств, княжеств, герцогств, мелких курфюршеств и карликовых квазигосударств. Весь этот конгломерат из трёх с половиной сотен разномастных оргструктур объединялся рамками Священной Римской империи германской нации (СРИГН[124]). Она была основана в 962 году германским королём Оттоном I как преемница империй Древнего Рима и франков Карла Великого. 31 октября 1517 года Мартин Лютер прибил к вратам храма в Виттенберге свои тезисы против папства и католицизма. Реформация и последовавшая Тридцатилетняя война лишили СРИГН центральной власти (власть императоров стала номинальной) и раскололи её на протестантский север и католический юг. Их лидерами стали, соответственно, такие сильные, но недоразвившиеся локальные государства, как Пруссия и Австрия.

Наполеон перекроил германское пространство по своему усмотрению и de facto уничтожил СРИГН. В ходе последующих войн из более чем 200 государственных образований, существовавших на территории СРИГН, сохранилось лишь 40, сильно изменивших свои территорию и статус. Окончательным устройством германских дел занялись на Венском конгрессе победители Наполеона, среди которых Пруссия и Австрия, конечно, присутствовали, но доминировала Россия.

Всё это стало для немцев великим национальным унижением. Вызрело широкое понимание неизбежности германского объединения «собственными силами», Пруссия и Австрия возглавили этот процесс, конкурируя друг с другом.

В отличие от католической Австрии, действовавшей традиционными, чисто политическими методами, Пруссия дала германскому объединению основание, глубоко укоренённое в немецкой мысли. Путь к нему начался с интеллектуального изобретения средневекового мыслителя Экхарта Хохгайма, прозванного Мейстером Экхартом (1260–1328). В поисках рационального понимания главных тайн христианского учения – триипостасности Бога и двуприродности Христа – он ввёл понятие «Божественной природы» или «Божественности» (Gottheit). Она должна была пониматься как безличное универсальное начало, выражениями которого являются личностно окрашенные ипостаси Бога и природа Христа. Из чего вытекали, в частности, такие следствия:

«23. Бог един всяческим образом и во всех отношениях, так что в Нём нельзя узреть никакой множественности, ни мыслимой, ни действительной…»

«24. Богу чуждо всякое различие, как в природе, так и в Лицах…»

«13. Всё, что свойственно Божественной природе, также свойственно праведному и божественному человеку…»[125]

Это учение было отвергнуто церковью и по итогам инквизиционного процесса осуждено папой Иоанном XXII. Однако впоследствии оно если и не было всецело воспринято немецкой Реформацией, то на взгляды Лютера оказало серьёзное влияние. Позже именно оно в философии Гегеля стало источником концепции «Абсолютного духа» (самим явлением которого в истории Гегель покончил с Богом), а затем развилось до атеизма и человекобожия.

Проникновенная гегелевская «Жизнь Иисуса» с большой любовью к герою всем своим содержанием передаёт основную мысль: Иисус Христос – одухотворённый человек. Фауст Гёте стал универсальным героем германского духа. Его стремление к бесконечному Шпенглер с естественным немецким чувством превосходства приписал европейской культуре в целом под именем «фаустовского начала». Новалис и Гёльдерлин измыслили романтическую немецкую душу (на уровне мещанского воспитания превратившуюся в немецкую сентиментальность, доходящую до невыносимой пошлости или жестокости – смотря по обстоятельствам). Немецкая музыка от Баха до Брамса как никакая другая намечала переход от веры в Бога к духовности – безбожному устремлению к идеальному.

Гегель же объяснил вполне ясно, что наличная прусская государственность есть не более и не менее, чем воплощение Абсолютного духа. В практическом приложении это означало, что именно немцы достигли вершины возможного человеческого развития. Немецкая культура указывала на абсолютное цивилизационное превосходство немцев. Оставалось лишь политически реализовать его.

В 1864 году победоносная война Германии и Австрии против Дании за Шлезвиг и Гольштейн позволила Отто фон Бисмарку сделать Пруссию доминирующей силой в Германии. В 1866-м Германский союз, созданный 8 июня 1815 года на Венском конгрессе победителей Наполеона, прекратил своё существование с победой Пруссии (и Италии) уже над Австрией в Семинедельной войне. Так Пруссия стала единственным лидером объединения германского пространства. Окончательно решил «австрийский вопрос» Гитлер (сам австриец) путём аншлюса (поглощения) Австрии Третьим рейхом 12–13 марта 1938 года. Чудовищный разгром Франции во Франко-прусской войне 1870–1871 годов (спровоцированной Бисмарком, но начатой Наполеоном III) поставил точку в вопросе о том, кто главный не только в Германии, но и в континентальной Европе. Не считая России, о роли которой речь пойдёт чуть ниже.

Окончательно сложилась идеология германского превосходства. Немецкий народ с его высшей культурой и мощным вооружённым государством заслуживает большого имперского пространства. В этом Германия должна опираться на небо. Не в смысле авиации, хотя и в этом смысле тоже. Англичанам досталось море, русским – земля. У Германии же есть только небо – небо её мыслителей, её ума, её культуры. Таков немецкий подход к борьбе, немецкий способ самоопределения и мышления. Это и её способ добиться превосходства на деле. Поэтому уже в 80-е годы XIX века Германия превзошла Англию в статусе ведущей технической страны мира[126]. Ведь создать империю необходимо военной силой, а возможно – лишь с использованием всех возможностей немецкой науки и техники. И вот уже не только немецкие пушки, но даже немецкие дредноуты стали лучшими в мире. На это раньше всегда претендовали англичане, но Ютландское сражение Великой войны потом доказало это на практике. Прусский учитель создал немецкого солдата и выиграл для Пруссии – и Германии – её войны.

С Россией всё было непросто: её Остзейский край (Курляндия, Лифляндия и Эстляндия) многими в Германии считался частью естественного жизненного пространства немецкой нации. Это превращало Россию в ближайший следующий объект её имперских притязаний. Поэтому Россия не могла не столкнуться с немецкой гегемонией. Настолько не могла, что вступила в противоестественный союз с Англией и Францией. Никакие родственные связи с Гогенцоллернами или выгоды от экономического сотрудничества с немцами не могли перевесить того факта, что за полвека в Европе из германского студня выродился чудовищный монстр, приравнявший органные трубы к пушечным стволам.

Да и остзейские «немцы» больше не принадлежали Германии и немецкому народу. Они давно стали русскими, что и доказали с началом войны воинским искусством и мужеством, проявленным на фронте, и даже сменой фамилий, что было актом самоидентификации[127], а не проявлением страха перед возможными преследованиями.

Весь ход событий на русско-немецком фронте, начиная с Брусиловского прорыва (май-сентябрь 1916 года) и до января 1917-го, показывает, что Германия (Большая Пруссия) была обречена на военное поражение от России. Снарядный голод, сдерживавший русскую армию в начале войны, был преодолён. Предотвратить неизбежное могла только русская революция, и немецкий Генеральный штаб сделал всё, чтобы ей помочь, располагая разветвлённой агентурной сетью в России (мы ничего подобного в Германии не имели). О силе русского оружия говорит тот факт, что и после отречения царя (потери Главнокомандующего) при полной неразберихе в столице, распропагандированной армии фронт не рухнул за несколько дней или недель (на что рассчитывали немцы). В конечном счёте революция подкосила – и очень быстро – и саму Германию, приведя её не только к поражению от союзников России, но и к национальному позору либеральной Веймарской республики.

Монстр восстал из мёртвых после всего-то 15 лет небытия. Разумеется, ему помогли. Англосаксы прежде всего. Дело было только за тем, чтобы направить его в нужную сторону – против русских. Для этого Гитлеру отдали Чехословакию, сразу удвоившую базу военной промышленности Третьего рейха. Разумеется, предварительно гарантировав Чехословакии безопасность, чтобы она не дёргалась и немцы имели преимущество внезапности. Британская политика умиротворения Гитлера заключалась в умиротворении его относительно Британии. Но когда СССР, последним из европейских стран, всё-таки заключил с Германией договор о ненападении («пакт Молотова – Риббентропа»), оказалось, что война немцев с русскими откладывается по крайней мере тактически. Тогда, после двадцатилетнего антракта, сменившееся в Лондоне правительство (Черчилль: «А я ведь говорил!») открыло второе отделение мировой войны в Европе, объявив её Германии. Это вовсе не означало начала решительных боевых действий. Гитлер милостиво и дальновидно позволил англичанам эвакуироваться из Дюнкерка, сконцентрировавшись на подчинении Франции и других континентальных стран. Это было именно подчинение, а не завоевание. Особенно полезные страны были сохранены в нейтральном статусе – Швейцария (деньги, переговоры), Швеция (сталь), Испания (международный трафик). Однако даже коварный Черчилль понимал: немецкий монстр должен быть уничтожен. Либо до его победы над русскими, либо после. Поскольку Европа признала цивилизационное превосходство немцев, она стала нацистской.

«Немецко-фашистские захватчики» – термин советского политического лексикона. Немцы себя фашистами не считали и не называли. В качестве самоназвания термин «фашизм» использовался в Италии. В немецкой идеологии фашизму соответствует немецкий (прусский[128]) социализм, понимаемый как абсолютная солидарность нации (включающей и народ, и элиту) по формуле «все за всех», которая достижима (и это уже Гитлер) только при условии расового очищения, прежде всего при устранения еврейского элемента. Такой социализм – это национал-социализм (сокращённо – нацизм), основа программы NSDAP (Национал-социалистической немецкой рабочей партии). Все немцы должны быть объединены в рамках одного государства. Немцам нужно жизненное пространство. Эти цели должны быть достигнуты военным путём. Германия должна восстановить свою мощь. Капитализм и коммунизм равно неприемлемы. Нацизм понравился немцам, и они проголосовали за него. А потом поддержали абсолютизацию власти Гитлера и его партии. И дело не только в унижении прежнего поражения и вызванных им экономических бедствиях. Гитлеровская программа преемственно и без каких-либо противоречий продолжает программу Бисмарка. А та в свою очередь вырастала из германского стремления политически реализовать культурное превосходство.

Новым во всей преемственной линии претензий Германии на гегемонию в европейской части континента было применение расовой теории. Очень любопытно, что немцы не смогли без неё обойтись, хотя американцам никакая теория не была нужна для того, чтобы практически истреблять «краснокожих» индейцев и заковывать в кандалы рабства «чернокожих» негров. Японцам не нужна была расовая теория, чтобы истребить за тот же военный период больше «жёлтых» (как и сами японцы) китайцев и корейцев, чем смогли ликвидировать немцы из числа всех народов, до которых удалось дотянуться. Имела место только расовая практика. Причём не менее, а более жестокая, чем немецкая. Азиатская. Реализованная народом, в принципе не знавшим христианства. В этом и была загвоздка: расовое чувство немцев (выросших в христианской цивилизации) пришлось специально культивировать в чисто политических и военных целях. А без теории – задействования ума – у немцев это никак не выходило.

Интерпретация немецкого превосходства в расовых терминах, сконцентрированная на евреях (и цыганах) – это технический приём, который сегодня мы называем политтехнологией. Она необходима, чтобы добиться политической цели быстро, путём известного введения в заблуждение. Блиц-кригу предшествовал блиц-кампф – быстрая борьба. Что можно сделать быстро, чтобы добиться необходимых электоральных результатов? Изолировать и перебить евреев. Забрать их имущество. Отработать на них технологию уничтожения больших масс людей в принципе. Немецкий народ должен был научиться быть расово беспощадным. Вот чего ему не хватает.

Именно расовая теория, представленная как «личная борьба вождя» (Mein Kampf), привела Гитлера к власти – это был его личный политтехнологический трюк. Но как политическая сила нацистская партия продолжала традицию Оттона I, Мартина Лютера и Отто фон Бисмарка, кайзеровскую (имперскую) традицию. Третий рейх – не метафора, а действительная идеология немецкого государства и народа. Она являлась выражением воли, исходящей из немецкой культуры и истории. Расовая теория же была лишь вульгарно-материалистической формой, в которую был облечён возвышенный немецкий культурный идеализм. Данью эпохе и политической ситуации.

Даже без всякого фашизма и нацизма немецкая военно-политическая машина должна была перемолоть и уничтожить Россию, перебить и поработить миллионы русских. Избранная для этого стратегия блицкрига отрабатывалась на старых проверенных европейских соседях, битых уже в войнах предыдущего века. Которые принимали немецкую власть (сдавались), поскольку считали немцев культурными и цивилизованными. Точнее, тоже культурными и тоже цивилизованными, то есть как они сами. А объявленная во всеуслышание расовая теория внушала, что им-то ничего не грозит, удар направлен против носителей другой культуры и другой цивилизации, а точнее – их отсутствия. В этом суть блицкрига как стратегии.

Мы тоже считали немцев развитой нацией, но для нас это не было основанием принимать их власть над собой. Мы-то понимали (может быть, ощущали безотчетно), что тоже представляем другую культуру и другую цивилизацию. Поэтому к русским, в отличие от европейцев, расовая теория как политтехнология оказалась неприменима.

В СССР вторглись миллионы немцев. Это не какая-то особая общественная страта, профессиональная или политическая организация (последняя лишь руководила вторжением). Это был немецкий народ, это была Германия, собранная из германского рассеяния всего-то за полвека (с 1815-го по 1866 год). Прошедшая опыт революции (внутреннего саморазрушения) и поражения от внешних врагов (после всех удач второй половины XIX века), но поднявшаяся вновь. Фашизм/нацизм был лишь одним из инструментов этого подъёма, своего рода допингом. Немцы решили сравняться с англосаксами (американцами в САСШ и британцами в Индии) в расовой практике. Но, создав для этого расовую теорию, они выдали себя с головой, объявив всем, чем именно они будут заниматься. А ускоренная реализация теории дала нежелательную для «имиджа» нации чрезмерную концентрацию «негативных эффектов» – массовых убийств, зверств, геноцида, концлагерей и проч. Всего того, что англосаксы делали в бо́льших масштабах, но гораздо медленнее, дольше, не привлекая особого внимания.

Вот с кем и с чем мы воевали. Политкорректность, навязанная коммунистическим интернационализмом (который обанкротился ещё в Первую мировую – немецкий пролетарий ещё как воевал с «русским пролетарием», а точнее – с крестьянином), не позволяла зафиксировать точно и недвусмысленно, кто именно наш враг. Ведь народ в религии человекобожия и есть бог. А значит, он этически неподсуден. Немецкий народ, давший миру Шиллера и Мюллера[129], не может быть плохим. И на Нюрнбергском трибунале не было культурной и цивилизационной возможности судить немцев. Судили фашистов и нацистов. В результате основная масса преступников ушла от суда и наказания. Все, кто был фашистами и нацистами, с великой радостью в одночасье перестали ими быть, растворившись в неподсудном немецком народе. Но суду истории он подсуден. Историческая вина перед русским народом лежит именно на немецком народе. На объединённой этим народом Германии. И на Европе, признавшей и принявшей власть немцев и пришедшей к нам вместе с ними. И пока эта вина не искуплена. Никакие репарации и труд военнопленных содеянного не компенсируют. Русские не только не стали наказывать немецкий народ (а вот англосаксы стали: немцев – бомбардировкой Дрездена, японцев – Хиросимы и Нагасаки), русские немцев простили. Как христиане. Как православные. Но если появится хоть малейший намёк на то, что повторение случившегося возможно, мы по праву победителей вольны сделать с ними всё, что посчитаем нужным. Vae victis[130]! Только этой решимостью мы можем воздать долг памяти своим павшим. И срока давности он не имеет.

Неизбежная сосредоточенность на фашистско-нацистской оболочке, форме, политтехнологии немецкого феномена уводит нас от его содержания и не позволяет понять подлинную роль немцев в нашей истории XX столетия – от революции до Победы, от победы до падения КПСС и СССР. Но кончилось всё в традициях русской стратегической обороны: немецкий вопрос решали – и решили – и царская Российская Империя, и коммунистический Советский Союз. Одним и тем же методом. Преемственно. Так же был решён и японский вопрос, на что понадобилось на десять лет больше. Мы отказались от завоевания о. Хоккайдо – там слишком много местного населения, в отличие от Курил. Но освобождение Калининградской области (Восточной Пруссии) от немцев наглядно показывает японцам, что в принципе это не проблема. Нам ещё только предстоит разобраться в глубинном историческом смысле нашей Победы, создать полноценную историческую память, знание, а не только запись впечатлений и переживаний участников и очевидцев. Выстроить идеологию Победы. Поэтому Победа занимает всё большее место в фокусе сознания современников (и вовсе не потому, что у СССР «нет другого наследия» или «путинизму больше не на что опереться»). Не знающий своего врага политически бессилен и обречён.

Война с Гитлером была войной с немцами, немецким государством. Поэтому разделение нацизма и Германии в годы войны и подготовки к ней глубоко аисторично.

Фашизм разного толка в межвоенный период существовал повсеместно в западном мире, не исключая Великобританию и США. Но только в Германии он показал всю свою силу и опасность, всю притягательность для немцев, поскольку выбор Германией нацизма/фашизма как способа самореализации немецкого народа был результатом и выражением немецкого духа (со всеми его великими поэзией, философией, музыкой, наукой и промышленностью), доведённого до социально-политической реализации. Немецкого духа как абсолютного!

Но русская власть и народное государство оказались сильнее и мудрее самого сильного и умного европейского государства. Русский ум оказался сильнее немецкого благодаря своему этическому содержанию. Русские всё-таки не перешли той черты нигилизма, которую пересекли немцы, когда можно всё. То, что не было доделано нами в Первую мировую, было сделано в Великую Отечественную.

II.3.3.3. Предпосылки победы. Индустриализация. Обретение союзников. Советский народ

Когда Сталин в своём докладе об итогах Первой пятилетки (см. II.3.2.4) подчеркивал, что цель нашей индустриализации – не оказаться безоружными «перед лицом вооружённого новой техникой капиталистического окружения», не стать объектом «военных операций внешних врагов», он отнюдь ещё не подразумевал Германию под этими «врагами» и «капиталистическим окружением».

Напротив, до определённого момента Германию рассматривали как своего рода «товарища по несчастью» – страну, пострадавшую от мировой войны и ограниченную в своих возможностях происками внешних врагов. Не были осуждены ни пораженческая позиция большевиков в мировой войне, ни Брестский мир. Германия первой из стран Запада установила дипломатические отношения с РСФСР/СССР, обе страны совместно преодолевали международную политическую изоляцию. В 1926–1933 годы происходило активное военно-техническое сотрудничество СССР и Германии, направленное на преодоление запрета Германии (по Версальскому мирному договору) иметь военную авиацию и подводный флот.

Главными врагами тогда были Великобритания, Франция и Польша. Что было исторически преемственно. Традиционно. Великобритания стала главным антагонистом СССР в мире, активно действуя против него явно и тайно. Во Франции царило широкое недовольство отказом РСФСР/СССР от обязательств по займам российского правительства, размещённым в стране перед мировой войной. Она также активно помогала Польше. Польша же переживала эйфорию от обретённой независимости и победы (как они это трактовали) в войне 1920–1921 годов над Россией – «традиционным врагом и угнетателем». Под влиянием Ю. Пилсудского происходила милитаризация страны, формировались великодержавные притязания на распространение Польши «od morza do morza»[131].

К 1929 году большинство ключевых горных, металлургических и машиностроительных предприятий страны возобновили свою работу, достигнув и в ряде случаев превзойдя уровень производства 1913-го. Однако дальнейшему ходу индустриализации препятствовал прежде всего низкий технический уровень производства, обусловленный износом и устареванием оборудования. Большие трудности сопровождали строительство новых предприятий, предусмотренных планом ГОЭЛРО. Было очевидно, что без широкого импорта оборудования, а также некоторых стратегических материалов ситуацию изменить не удастся.

Существовал также значительный дефицит инженерно-технических кадров, для ликвидации которого прилагались большие усилия. К 1925 году возобновили работу все существовавшие в стране технические и сельскохозяйственные вузы. Технические вузы сохранили воспринятую Россией ещё в первой половине XIX века немецкую образовательную модель Гумбольдта/Шлейермахера и обеспечивали уровень подготовки, не уступавший аналогичным учебным заведениям Европы (в США тогда таких вузов не было вовсе)[132].

Следует подчеркнуть, что убыль их профессорско-преподавательского состава за время Гражданской войны и разрухи была вопреки бытующим мифам минимальной. Советская власть признавала важность сохранения этого контингента и не только обеспечивала профессоров пайками, но и в первую очередь привлекала их для решения постоянно возникавших практических задач, требовавших высокой квалификации. Справедливости ради следует сказать, что как раз среди научно-технической интеллигенции многие и до революции разделяли «левые» убеждения, происходя из среды революционного студенчества или солидаризируясь с ним.

Но дело было не просто в том, чтобы восстановить систему высшего образования. Мы уже писали, что рывок в науке, технике, промышленности был бы невозможен без модернизированного населения. Поэтому систему высшего образования необходимо было сделать средством модернизации народа. Её надо было такой спроектировать впервые.

Для обеспечения «входного потока» вузов ещё в 1919 году были созданы так называемые рабочие факультеты («рабфаки») – образовательные учреждения, за 3–4 года готовившие к поступлению в вузы рабоче-крестьянскую молодёжь, не имевшую не только стандартного среднего, но и почти совсем никакого образования. Рабфаки создавались преимущественно при средних школах и вузах, то есть там, где имелся необходимый педагогический состав. Краткие сроки подготовки достигались как за счёт высокой интенсивности обучения (8 часов классных занятий и более), так и за счёт отказа от большинства непрофильных общеобразовательных дисциплин. В 1925 году была также создана Всесоюзная промышленная академия («Промакадемия») – вуз, специально ориентированный на выпускников рабфаков, учебный процесс в котором был адаптирован на специфику этого контингента. Он предназначался не просто для подготовки инженерных кадров. Он по образцу военных академий должен был готовить технически сведущих организаторов промышленности, будущих руководителей предприятий, трестов, главков.

Выпускники рабфаков составили 40 % суммарного приёма всех вузов в 1925 году. В дальнейшем по мере укрепления советской школы этот процент постепенно снижался, и в середине 30-х рабфаки были закрыты.

В наше время циркулирует несколько мифов, связанных со становлением советского высшего образования.

Первый – отсутствие возможности получить высшее образование для выходцев из «бывших эксплуататорских классов». Он основывается главным образом на свидетельствах ряда известных личностей и касается тех, кто по разным причинам не мог или не хотел такое происхождение скрывать. В то же время анализ биографических интервью (проведённых при участии одного из авторов) нескольких сот известных учёных, инженеров и организаторов промышленности, окончивших советские вузы с 1923-го по 1940 год[133], показывает, что неподобающее социальное происхождение имели 2/3 опрошенных. Скрыть его не составляло труда, так как дореволюционные метрические выписки, в которых фиксировалась сословная принадлежность родителей, часто утрачивались в период революции, Гражданской войны и разрухи. При их восстановлении «неудобную» запись легко опускали. Никаких других подтверждающих документов обычно не требовалось.

Второй – низкая квалификация выпускников советских вузов – целиком и полностью является вымыслом. Об этом свидетельствует не только многочисленность выдающихся учёных, инженеров и организаторов промышленности, окончивших эти вузы. Об этом говорит и превосходный технический уровень созданных ими машин, приборов, систем вооружения и т. п. Но не в меньшей степени об этом говорят сами современники.

В 20-е годы – период особенно острого кадрового голода – в страну активно приглашались инженеры из-за рубежа. Нам не удалось обнаружить каких-либо официальных данных об их численности, в том числе потому, что большая их часть нанималась на период реализации какой-либо программы или стройки. Учитывая эту «ротацию», можно на основе суммирования известных данных по отдельным отраслям и объектам считать, что за период с 1925-го (до того иностранные специалисты работали преимущественно на иностранных же концессиях) по 1936 год (когда практика их приглашения существенно сократилась) в СССР проработало не менее 12 тысяч иностранных инженеров. Причём преимущественно из Германии и США. После 1929 года, с началом Великой депрессии, стали преобладать американские инженеры. Это связано не только с наступившей в США массовой безработицей, но и с важным событием, о котором речь пойдет несколько ниже.

Пока же попытаемся оценить сравнительную квалификацию советских и американских инженеров. Многочисленные документы (от личных воспоминаний до материалов судебных процессов по делам «о вредительстве») уверенно свидетельствуют о постоянных и массовых разногласиях между советскими и американскими специалистами. Они концентрировались вокруг двух важнейших тем: сроков выполнения работ и применения нестандартных, «не апробированных» технических решений. И конечно, сопровождались взаимными обвинениями в некомпетентности и непрофессионализме. Обычно это толкуется в пользу иностранцев, ведь они «рабфаков не кончали».

Для понимания истинной подоплёки нужно знать некоторые факты.

Советские инженеры после рабфака проходили в техническом вузе полный курс обучения, дающий серьёзную теоретическую подготовку и воспитывающий дисциплинированное мышление. Это позволяло им одинаково свободно оперировать с любым содержанием, освоенным наукой. В соответствии с требованиями вышеупомянутой немецкой модели считалось, что инженер, независимо от избранной им специализации, должен быть способен решать технические задачи в любой области техники, будь то строительство, металлургия или электротехника, включая и такие области техники, которых ещё не существовало в период его обучения. При этом он должен был уметь придумать, спроектировать и при необходимости построить любое техническое устройство. Изобретательство (теперь говорят – «инновативность») считалось неотъемлемым признаком инженерной профессии.

В противоположность этому в США до мировой войны было всего два технических вуза (MIT и Caltech), последний из них находился ещё на этапе становления. Подавляющее большинство инженеров в США были самоучками, освоившими профессию на собственном опыте или в качестве «подмастерья» старшего коллеги. Существовали технические общества («саморегулируемые организации» – как мы бы теперь сказали), подтверждавшие квалификацию таких инженеров-практиков. При такой «подготовке» технический кругозор этих инженеров ограничивался знакомыми им из опыта техническими решениями. Их способность творчески отступить от рутинной, обкатанной схемы, а тем более создать новую, была крайне ограниченной. Неудивительно, что они поражались количеству изобретений и рацпредложений, поступавших от советских коллег.

Можно сказать, что между русскими и американскими инженерами существовал устойчивый когнитивный диссонанс, временами доходивший до полного взаимного непонимания. Это, впрочем, наблюдалось до и во время мировой войны: хорошо известны очаги подобных конфликтов, возникавшие, например, при постройке крейсера «Варяг» на верфи Крампа в Филадельфии или же при попытке запустить производство российской «трёхлинейки» на заводах Ремингтона.

Трактовкой этого явления, якобы свидетельствующего о низкой квалификации именно русских инженеров, мы обязаны пресловутому Э. Саттону, автору нашумевшей пропагандистской книги[134], которая должна была ослабить шок, вызванный на Западе в 60-е годы обнаружившимся техническим превосходством СССР.

Упорное сопротивление американских специалистов новшествам имело ещё одну причину: они понимали, что в случае неуспеха их могут обвинить в саботаже. Однако парадоксальным образом именно их сопротивление так порой и было истолковано.

Иную подоплёку мы обнаруживаем в случае споров о сроках выполнения намеченных работ. Американские инженеры привыкли работать по чётким графикам, основывающимся на нормативах затрат труда и времени. Иначе работать в условиях, когда труд работников оплачивается в соответствии с этими нормативами, невозможно. Поэтому освоиться с непостижимой гибкостью производственных графиков, перевыполнением норм, соцсоревнованием они не могли. Советский же инженер, бывший в первую очередь советским гражданином, знал, что перед лицом нависших угроз «промедление смерти подобно», и был готов на всё, чтобы сроки, елико возможно, сократить (что американцы иронически называли “90-day wonder”). Это было ярким проявлением качеств советского человека и его неразрывности с народным государством.

Похожей была и природа разногласий в отношении технической документации: ради сокращения сроков советский персонал был готов при возможности работать по недостаточно детальному, даже эскизному проекту, а при большой нужде – вообще без такового. Выработанная способность советского инженера так работать оказалась бесценной во время Великой Отечественной войны: при запуске «с колёс» эвакуированных заводов, при создании и постановке на конвейер новых моделей вооружения и т. п. Правда, привычка к этому сохранилась и потом, в мирное время, что оказалось уже не так полезно.

Но вряд ли индустриализацию удалось бы успешно осуществить одной лишь ценой чрезвычайных усилий. Некоторые объекты, предусмотренные планом ГОЭЛРО, оставались недостроенными, хотя намеченные сроки истекли. Стало ясно, что даже на основе широкого импорта оборудования и материалов задача индустриализации не может быть решена.

СССР, все ещё испытывавший крайний дефицит инженерно-технических кадров, не мог спроектировать нужные ему заводы самостоятельно – просто не успевал. Германская инженерная среда, в то время самая передовая в мире, славилась своей обстоятельностью, и советские темпы были для неё непосильны. Англия и Франция были враждебными государствами. Оставались США, к тому времени уже впавшие в Великую депрессию. Здесь советский спрос быстро родил предложение.

Найденный выход имел эпохальное значение. Речь идёт о возникновении инжиниринга в его современном значении. Напомним, что в Великобритании, странах Британского Содружества и США «engineering company» – это просто подрядная строительная организация, как это было и в XIX веке. Появление нового качества было связано с деятельностью тех из них, которые брались возводить объекты «под ключ» и имели для этого собственные проектные бюро. Скачок состоял в распространении сферы их деятельности с гражданского строительства на строительство промышленных предприятий.

Это произошло в США, но под влиянием советской индустриализации. Сигнал о возникновении в СССР такой потребности был доведён до деловых кругов США через «Амторг»[135]. Первой ласточкой, прилетевшей из-за океана в 1930 году, стала инжиниринговая компания Albert Kahn, Inc. Инициатива была вознаграждена: компания стала главным консультантом советского правительства по промышленному строительству и получила заказов на 2 млрд долларов. Но, невзирая на отсутствие дипломатических отношений, за ней потянулись и другие инжиниринговые компании, в основном более узкого профиля (так как оригинальными подходами Кана пока никто, кроме него, не владел).

Компания Кана впервые применила «блочную» технологию проектирования, при которой новое предприятие создавалось путём компоновки технологических блоков, основанных на известных технических решениях или прототипах, использованных на действующих предприятиях. В некоторых случаях предприятие даже строилось в США, а затем демонтировалось и вновь возводилось в СССР. Так, например, был построен Сталинградский тракторный завод. По ходу дела решались и нешаблонные задачи. Например, переход к метрическим мерам вместо принятых в США дюймовых не являлся, как может показаться, чисто формальной процедурой: подчас требовалась серьёзная модификация и конструкции изделий, и технологических процессов, вплоть до изменения рецептур сталей. Известен также ряд случаев[136], когда в проекты заводов для СССР закладывались более прогрессивные технические решения, не востребованные в США из-за депрессии.

В результате был накоплен ценный опыт комбинирования традиционных и новых технических решений в рамках отлаженной процедуры проектирования, которую можно назвать индустриальной не только по назначению, но и по способу организации. Инжиниринговые компании оказались способными поставить проектирование предприятий «на поток».

Такой подход оказался настолько продуктивным, что впоследствии стал широко применяться во всем мире. Но первым его тиражировал Советский Союз. По образцу компании Кана была создана советская модель отраслевого проектного института, а первыми руководителями и ведущими сотрудниками возникших вскоре разнообразных ГипроНИИ стали две тысячи советских инженеров, поработавших у Кана и освоивших его прогрессивную технологию проектирования предприятий.

Развившаяся на этой основе советская технология комплексного проектирования и строительства промышленных предприятий оказалась настолько эффективной, что услуги советских проектных организаций оставались широко востребованы в мире до 70-х годов: по их проектам строились заводы не только в Восточной Европе и Китае, но и в Австрии, Франции, Индии.

Следует отметить, что, несмотря на отсутствие дипломатических отношений, уже администрация президента США Г. Гувера способствовала развитию экономических связей с СССР. При нём же для этого появились дополнительные стимулы.

В октябре 1929 года в США разразилась Великая депрессия – лопнул финансовый пузырь денежной эмиссии, в которую вошли и эмитируемые частным порядком акции и ценные бумаги деловых обществ. Биржа рухнула, похоронив состояния и людей, многие из которых прыгали из окон знаменитых американских небоскрёбов. Развитие американского капитала завершилось. Внутренние ресурсы страны были использованы до конца.

Гувер с возникшей ситуацией не справился и уступил свой пост решительному Ф. Рузвельту. В октябре 1933 года в один день принимаются два закона: об изъятии у населения под страхом уголовного наказания металлических денег и о внесении поправки в «Закон о торговле с врагом», которым всё население страны в отношении торговых сделок приравнивается к врагу и тем самым вводится режим внутренней оккупации. Эта поправка обязала всех принимать в оплату долговые расписки – ноты Федеральной резервной системы. В злосчастном 1932/33 сельскохозяйственном году в США произошёл собственный американский голодомор, жертвами которого стали более семи миллионов человек. Цифра надёжно определяется, если реформировать очевидно подделанную демографическую статистику за всё следующее десятилетие, где скачкообразную убыль населения «размазали» по внезапно рухнувшим вдвое темпам прироста, которые потом столь же внезапно и сразу «восстановились».

С учётом этих обстоятельств понятной будет подноготная аналитических рассуждений того человека, который собственно и организовал наше партнёрство-союзничество со США в 1936–1938 годах. Благодаря этому человеку американцы вошли в ситуацию Второй мировой войны стратегически подготовленными.

Джозеф Эдвард Дэвис (Joseph Edward Davies; 29 ноября 1876, Уотертаун, Висконсин – 9 мая 1958, Вашингтон) – американский государственный деятель и дипломат. Был видным членом администрации президента В. Вильсона, близким другом Ф. Рузвельта.

В августе 1936 года Дэвис был назначен первым послом США в СССР. Отправляясь в Москву, он, видимо, разделял с большинством американцев расхожие предрассудки относительно России и был несказанно удивлен, столкнувшись с цивилизацией:

«(19 января 1937 г.) Москва оказалась для меня полной неожиданностью. Разумеется – это красивый старый город, деятельность которого видишь на улицах, количество зданий, которые повсюду строятся, а также удобная одежда, вполне обычная для местных жителей, меня очень удивили.

Москва очень похожа на другие европейские города со своими светофорами, большими троллейбусами[137] на улицах, трамваями, автомобилями, грузовиками и т. п. Толпы повсюду. Город наполняется людьми из деревни, которые приезжают сюда работать на автомобильных заводах. За короткое время население выросло с 1,8 до 4 млн человек, поэтому жилища крайне переполнены, однако на улице нельзя обнаружить каких-либо признаков нужды. Все выглядят прекрасно»[138].

Мы думаем, что это заставило Дэвиса отбросить предвзятость и в остальном, что обнаружил он в СССР.

Вот подборка его высказываний по вопросам, имеющим прямое отношение к нашей теме.

РУССКАЯ ЭКОНОМИКА

«(12 марта 1937 г.) Я получил разрешение властей на посещение основных промышленных районов… С группой американских журналистов я посетил 5 городов, где осмотрел крупнейшие предприятия: тракторный завод (12 тыс. работающих), завод электродвигателей (38 тыс. рабочих), Днепрогэс, алюминиевый завод (3 тыс. рабочих), который считается крупнейшим в мире, Запорожсталь (35 тыс. рабочих), больницу (18 врачей и 120 медсестёр), ясли и детские сады, завод Ростсельмаш (16 тыс. работающих).

В советской практике планирования больше всех поражает смелость в принятии решений и упорство в их осуществлении. Пять лет назад в районе Запорожья была голая степь, а сегодня можно видеть огромные заводы и город с населением 125 тыс. человек, с современными кирпичными жилыми домами, широкими улицами и площадями. Все сооружения возводились руками неквалифицированных рабочих, которые по вечерам занимались в технических школах, чтобы по окончании строительства занять места у станков. Здания и оборудование в большинстве своём самые современные. К их проектированию привлекались на конкурсной основе лучшие фирмы, преимущественно из США, но также из Германии, Франции и Англии[139]. Большинство рабочих не старше 30 лет. Обращает на себя внимание многочисленность женщин – около 25 %. Средний возраст руководителей – порядка 35 лет. Средняя зарплата составляет от 200 до 250 руб. (10–12 долл. по курсу чёрного рынка). В заводской столовой можно хорошо пообедать за 2 рубля (10 центов). Квартплата не превышает 15 % от заработка. Стахановцы получают до 2000 руб., столько же зарабатывает и директор…

Имеются сомнения относительно способности промышленности длительное время поддерживать нужды фронта в случае большой европейской войны, однако, по моему мнению, эти способности могут оказаться значительно выше, чем ожидается.

В целом новые промышленные районы производят потрясающее впечатление: русским удалось сделать за 7 лет столько же, сколько Америке за 40 – начиная с 80-х годов прошлого века.

(6 июня 1938 г.) В 1935 г. Советский Союз произвёл примерно треть мирового урожая пшеницы, или в 2,5 раза больше, чем в США. В том же году здесь выращена половина мирового урожая овса и 80 % ржи. В 1926–1930 гг. среднее количество скота составляло 65 млн голов по сравнению с 59 млн в США. В результате “забастовки” крестьян в годы коллективизации это число уменьшилось до 49 млн в 1935, что, тем не менее, вдвое больше, чем в Германии. Количество тракторов достигло 483 тыс. штук, а комбайнов – 153 тыс. В 1936 г. до 91 % земель обрабатывалось механическим способом. Советский Союз располагает 75 % мировых запасов леса…

В 1936 г. Советский Союз вышел на первое место в мире по производству комбайнов и сбору сахарной свёклы, на второе место – по общему объёму производства, на третье – по выплавке стали и производству суперфосфатов и на четвёртое – по добыче угля. Количество почтовых отделений выросло с 1928 г. в 18 раз.

Золото Советского Союза (15 марта 1937 г.)

Сведения, которыми я располагаю, дают основание сделать следующие выводы:

добыча золота в Южной Африке достигает 350 т. в год;

Советский Союз производит примерно 175 т.;

Соединённые Штаты – 100 т.;

Канада – 100 т.

Мне показали кладовые Госбанка, где собраны различные драгоценности. Меня, в частности, поразили самородки весом от 40 до 50 фунтов (16–20 кг). Судя по внешнему виду они состоят почти целиком из чистого золота».

ПРЕДДВЕРИЕ ВОЙНЫ

«ОБОРОННЫЙ БЮДЖЕТ (2 февраля 1937 г.) Парламент Франции одобрил расходы на оборонные нужды в размере 700 млн. долл. в течение ближайших трёх лет.

Для сравнения: Советский Союз намерен потратить на оборону только за один 1938 г. в 10 раз больше (в золотом исчислении), чем французы за 3 года.

(9 марта 1937 г.) Балтийский блок – Эстония, Латвия и Литва – находится в отчаянном положении. Эти искусственные государства, созданные Лигой Нации из частей Российской империи, будут, вероятно, уничтожены в случае войны.

ПРОЦЕСС ПЯТАКОВА И РАДЕКА (17 февраля 1937 г.) Подсудимые выглядят физически здоровыми и вполне нормальными… Учитывая, что природа людей одинакова повсюду, и опираясь на собственный адвокатский опыт, можно сделать вывод, что обвиняемые говорят правду, признавая свою вину в совершении тяжких преступлений.

(18 февраля 1937 г.) Беседа с литовским послом: он считает, что все разговоры о пытках и наркотических препаратах, якобы применяемых в отношении к подсудимым, лишены всяких оснований. Он высокого мнения о советском руководстве во многих отношениях.

Беседа с послом, проведшим в России 6 лет. Его мнение: заговор существовал и подсудимые виновны».

Тогда Дэвис воспринимал подобные процессы только как эпизоды политической борьбы в СССР, но после нападения Германии на СССР у него возникли и другие ассоциации.

«ПЯТАЯ КОЛОННА В РОССИИ (Лето 1941 г.) Сегодня мы знаем, благодаря усилиям ФБР, что гитлеровские агенты действовали повсюду, даже в Соединённых Штатах и Южной Америке. Немецкое вступление в Прагу сопровождалось активной поддержкой военных организаций Гелена[140]. То же самое происходило в Норвегии (Квислинг), Словакии (Тисо), Бельгии (де Грелль)… Однако ничего подобного в России мы не видим. “Где же русские пособники Гитлера?” – спрашивают меня часто. “Их расстреляли”, – отвечаю я.

Только сейчас начинаешь сознавать, насколько дальновидно поступило советское правительство в годы чисток. Тогда меня шокировала та бесцеремонность и даже грубость, с какой советские власти закрывали по всей стране консульства Италии и Германии, невзирая ни на какие дипломатические осложнения. Трудно было поверить в официальные объяснения, что сотрудники миссий участвовали в подрывной деятельности. Мы в то время много спорили в своём кругу о борьбе за власть в кремлёвском руководстве, но как показала жизнь, мы сидели “не в той лодке”».

Миллионер, адвокат, личный представитель президента США Ф. Рузвельта был послан в СССР, чтобы разобраться, можно ли иметь с русскими дело. То есть заключать с ними выгодные американцам сделки. А то, что доктрина Монро себя изжила и США придётся выйти за пределы своей добровольной изоляции, было ясно. Нужен был новый источник дохода и ресурсов. Капиталистический способ производства в замкнутом пространстве себя исчерпал. Предстоящая война выглядела многообещающе.

Можно пытаться сделать из Дэвиса «сталиниста», почему бы и нет? Так поступают демагоги и у нас, и в США, чтобы обесценить его точные, глубокие, правильные оценки. Да что там, ведь и Рузвельта политические оппоненты обвиняли в «коммунизме» за известные черты его экономической политики.

Но ведь ни Рузвельт, ни Дэвис вовсе не были коммунистами. В отличие от своего предшественника У. Буллита, Дэвис не был даже «левым» в западном понимании. Значит, и Сталин – не коммунист? Это Дэвис и сообщает Рузвельту. Он понял, что в России (СССР) взят курс на русскую империю, а коммунизм – только способ осуществления власти. Русские платёжеспособны. У них есть золото. Они суверенны и деятельны – ликвидировали не только немецкую резидентуру, но и «пятую колонну» (в прошлую войну это не удалось). Они устойчивы – внутренний враг (троцкизм, стремление продолжать революцию) подавлен. Политические репрессии? Ну да. То же самое и мы бы сделали, дорогой Франклин. Не только на месте русских, но и у себя. Да разве мы уже не сделали нечто подобное? Русские способны и готовы воевать, пусть ещё и не всё необходимое ими сделано, но это лишь вопрос непродолжительного времени. Вероятнее всего, они победят.

Оценки Дэвиса получили одобрение, что способствовало успешному завершению им переговоров о торговом соглашении между СССР и США. За этим последовал решительный позитивный поворот в отношениях между странами.

Кое-кто удивляется, как это Рузвельту – потом, на излёте войны – удавалось удерживать в рамках, а порой и ставить на место такого искушённого политика, как Черчилль. Мы думаем, что ответ лежит на поверхности: Рузвельт во внутренней политике придерживался мнения, что хорошая игра – это честная игра. Может быть, при помощи таких людей, как Дэвис, ему удалось понять единственную важную вещь: это бывает верно и во внешней политике. Во всяком случае в глазах Сталина и русских. Которые всегда так считали и почувствовали в Рузвельте[141] партнёра – в подлинном, а не нынешнем метафорическом смысле. Быть может, это был последний момент, когда обе наши страны, обе власти и оба народа были настолько близки к взаимопониманию. Куда уж постичь это Черчиллю, для которого политика всегда была построением планов внутри планов внутри планов…

Как бы то ни было, результат состоявшегося выбора курса оказался судьбоносным и для российской индустриализации, и для исхода будущей войны. С привлечением иностранных подрядчиков и на основе западных технологий были построены в первую очередь стратегически важные предприятия чёрной и цветной металлургии, тяжёлого и транспортного машиностроения, электротехники, станкостроения и химической промышленности.

Упоминавшийся Э. Саттон и его сегодняшние эпигоны на Западе, да что греха таить, и в России утверждают, что результаты индустриализации СССР на 100 % сводятся к приобретению западных технологий и достигнуты усилиями иностранных компаний. Сказанное выше вполне доказывает, что это не так.

Но это не так и строго фактически. Многие предприятия были спроектированы и построены СССР самостоятельно. В основном это были предприятия, необходимые для которых иностранные технологии оказывались недоступными из-за их военного значения (например, предприятия оптики и точной механики). В дореволюционной России было единственное такое предприятие (будущее ЛОМО), спешно созданное в Санкт-Петербурге в самый канун мировой войны для производства прицелов, дальномеров, биноклей и другой продукции военного назначения. Тогда изделия производились по лицензиям известной английской фирмы «Барр и Струд». После революции доступ к этим технологиям прервался, поэтому усилия советских инженеров были сосредоточены на изучении наиболее важных изделий и поиске способов воспроизвести их необходимые свойства опытным путём. Преимущества русской инженерной школы позволили удержать это производство на мировом уровне за счёт разработки оригинальных рецептур оптического стекла и технологий его обработки. Для этого ещё в 1919 году был создан Государственный оптический институт. До начала войны были построены два новых оптико-механических завода.

Были и отрасли, где российская наука и техника уже занимали лидирующее положение. В первую очередь радиотехника. В этой области большие успехи были достигнуты ещё до революции. Безотносительно к вопросу о приоритете в создании радиосвязи вообще – в лабораториях Морского ведомства России были созданы лучшие в мире образцы радиотехнического оборудования. К началу мировой войны удалось приступить к оснащению ими вновь строящихся кораблей, а полная замена импортной техники не состоялась лишь из-за недостаточных масштабов производства. Россия была единственной из воюющих стран, где была создана эффективная система радиотехнической разведки. Она с высокой достоверностью отслеживала перемещения соединений германского флота, было организовано информирование об этом Британского адмиралтейства. На основании этих данных был, к примеру, спланирован перехват Грэнд Флитом Флота открытого моря[142], приведший к Ютландскому сражению.

Известно, какое значение Ленин придавал радиовещанию как способу распространения коммунистических идей. Ясно, что для широкого их распространения и дальней связи (что было важно в масштабах России) требовалась высокая мощность передатчиков. Для их создания по инициативе В.Д. Бонч-Бруевича в 1918 году была создана Нижегородская радиолаборатория, в стенах которой были разработаны оригинальные образцы радиоламп и технологии их производства.

В 1922 году заработала радиостанция имени Коминтерна с разработанными в Нижнем передатчиками. Она была тогда одной из самых мощных в мире.

А в 1923-м ведущие немецкие специалисты отметили достигнутый Нижегородской лабораторией явный прогресс по изготовлению мощных электронных ламп по сравнению со США, Англией и Францией (про себя они стыдливо промолчали). Вскоре было создано массовое производство радиоламп и других компонентов радиотехнической аппаратуры.

В 1925 году в СССР были созданы первые промышленные образцы магнетрона[143] – мощного генератора микроволн, ставшего в дальнейшем сердцем радиолокаторов. К началу 1934-го СССР опережал США и Англию в создании радиолокационной техники.

Были и другие отрасли промышленности, создававшиеся СССР самостоятельно по иным причинам.

Низкий уровень товарного производства зерна требовал перехода к промышленным способам ведения сельского хозяйства. Для этого следовало наладить производство необходимой техники. Производство многих вполне современных её образцов было унаследовано ещё от царской России. С производством тракторов вопрос вполне решался путём постройки заводов по западным образцам.

Сложнее обстояло дело с зерноуборочными комбайнами, без которых промышленное зерновое хозяйство было немыслимо. Конструкция комбайна тесно связана с органическими факторами хозяйства: климатом, почвами, сортами возделываемых культур. Большинство производителей комбайнов ориентируются на конкретные комбинации этих факторов, преобладающие в регионах, где ведут хозяйство их потребители. Главные производители зерна за пределами России ведут хозяйство в существенно более благоприятных условиях и на основе совершенно других сортов, для России непригодных. Поэтому выбор моделей комбайнов для России требовал специальных исследований.

Для этого в 1927 году одновременно с закладкой завода, получившего потом название «Ростсельмаш», были закуплены образцы комбайнов главных мировых марок: John Deere, International Harvester, Holt, Case, Gleaner, Massey-Ferguson. Они подвергались испытаниям на специально подобранных делянках, характерных для зернопроизводящих регионов России. На этом основании были выбраны наиболее подходящие модели. Они затем были разобраны, изучены с технической точки зрения, адаптированы к технологии их будущего производства. На этой основе были разработаны промышленные образцы, которые следует считать оригинальными, так как в них комбинировались технические решения, взятые от разных прототипов. Первый из них сошёл с конвейера «Ростсельмаша» в 1929 году. Этот завод, спроектированный и построенный без обращения к иностранным образцам, производил большое впечатление на иностранных посетителей, включая Дж. Дэвиса.

Нельзя говорить об индустриализации без обращения к теме коллективизации. Сейчас чаще упоминают её негативные аспекты, «перегибы». Общепризнанно, что коллективизация была призвана обеспечить сверхэксплуатацию сельского труда для резкого повышения товарного производства. Но нельзя отрицать и того, что коллективизация по своему замыслу должна была опереться на традиционное, общинное сознание крестьянства. Настраивая «обчество», міръ против индивидуалистического элемента, «кулака», коллективизация продолжала инерцию крестьянского протеста против Столыпинской реформы и должна была «выкорчевать» её результаты.

Нельзя сказать, что окончательно состоявшийся выбор был очевиден. Ему предшествовали длительные дискуссии. Все их участники, в принципе, были согласны, что подъём товарного производства необходим и что путь к этому лежит через кооперацию крестьянства. Последний вывод опирался, в частности, на беспрецедентные масштабы кооперативного движения в старой России. Перед мировой войной в России было 33 тысячи кооперативов. За время войны Россия заняла первое место в мире по числу сельских кооперативов (около 50 тысяч) и их членов. В этот период заметно выросло число кооперативов, создававшихся для совместной покупки и использования сельскохозяйственных машин, что исследователи связывают с желанием компенсировать убыль числа работников из-за призыва в армию.

После НЭПа наиболее авторитетные экономисты-аграрии – А.В. Чаянов[144] и Н.Д. Кондратьев[145] – отстаивали «естественный» путь к обобществлению сельского хозяйства через поощрение добровольной кооперации. При этом именно Чаянов в своё время доказал, что единоличное трудовое хозяйство имеет предел своей производительности. А Кондратьев продемонстрировал, что «естественный» ход экономических процессов прерывается в периоды войн[146]. Так что они понимали, что предложенный ими путь потребует значительного времени, а война может положить ему конец.

В противоположность этому Сталин оказался достойным преемником Столыпина, сказавшего:

«Главная наша задача – укрепить низы. В них вся сила страны. Их более 100 миллионов! Будут здоровые и крепкие корни у государства, поверьте, и слова русского правительства совсем иначе зазвучат перед Европой и перед целым миром. Дайте Государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России».

Эти слова были обращены не к политикам, а к народу[147], от которого он ожидал солидарности с властью, а не противостояния ей. И Сталин приложил все силы, чтобы выкроить для России эти 20 лет, почти преуспев в этом (1921–1941), и пакт Молотова – Риббентропа служил этой цели.

Столыпину нужно было время, чтобы ему позволили поднять Россию. Сталину, знавшему, что времени нет, нужен был не постепенный рост производительности самостоятельных крестьянских хозяйств в ходе «ползучей» кооперации, а стремительный переход к индустриальному сельскому хозяйству.

«Защитники крестьянства» этого призыва не услышали. Поэтому переход к коллективизации был предрешён, и на конференции аграрников-марксистов (20–29 декабря 1929 года) Сталин обрушился на «антинаучные теории “советских” экономистов типа Чаянова», хотя мог бы повторить другие слова Столыпина: «Бывают роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества»[148].

Эти слова вообще заслуживают быть эпиграфом и лозунгом всего того, что мы называем сталинской модернизацией.

Была ли сталинская модернизация догоняющей? Она решала проблему отставания. Но не только за счёт переноса образцов продуктов, технологий и знаний. Применялись новые методы проектирования. А главное, ставилась цель подъёма мощи всего народа. Эта цель была заведомо опережающей. В этом сталинская модернизация стала достойным продолжением петровской модернизации. Догоняющий не мог бы победить в войне объединённые силы лидера всей Западной Европы. Индустриализация позволила советской промышленности стать вровень с наиболее развитыми экономиками тогдашнего мира в военном отношении. Советский народ поднялся на цивилизационную высоту, недоступную агрессору.

Сталинская модернизация создала в СССР наивысшую возможную концентрацию всех экономических сил – всеобъемлющую монополию. Только благодаря ей стало возможно, в частности, многократное превышение уровня производства таких сложных видов вооружения, как танки и самолёты, и над противником (Германией с подчинённой ей Европой), и над союзниками. Что обеспечило СССР решительную победу в войне. Эта монополия стала и главным конкурентным преимуществом в послевоенном соревновании СССР с Западом. Она позволила восстановить разрушенное хозяйство страны без «экономической помощи» США. В итоге эта помощь стала способом подчинения Европы (и Японии) интересам США, а мы сохранили свой суверенитет. Эта монополия позволила нам победить в гонке вооружений и тем принудить Запад к заключению ряда соглашений об их ограничении. Из-за неё Западу пришлось воздвигнуть «железный занавес», защищавший его не столько от политических и военных угроз, сколько от экономической экспансии СССР.

За этим сталинским способом модернизации стояли научные представления марксизма-ленинизма. Согласно его теории на высшей и последней стадии своего развития капитализм характеризуется высочайшим уровнем монополизации производства и эксплуатации труда. Такова теория экономики капитализма. Теории экономики социализма не было, но Сталин реализовал сверх-монопольный подход к производству и сверх-эксплуатацию труда, организованную сверх-властью партии. Эти три сверх-сущности были реализованы в том числе через механизм репрессий, который должен был заменить экономическую конкуренцию, отсутствующую в такой хозяйственной системе, в качестве метода стимулирования. Этот сталинский способ организации экономики троцкисты (Тони Клифф) называли «государственным капитализмом», а не «социализмом» и обвиняли Сталина в предательстве марксизма, несмотря на то, что кроме сверх-монопольного способа организации производства и сверх-эксплуатации труда был реализован чуждый капитализму принцип общественного (общенародного) распределения прибавочной стоимости вместо частно-капиталистического её присвоения. В какой-то момент в СССР такую систему стали называть социально-производственной. Теории для неё марксизм не создал – и не мог создать. Именно поэтому Сталин требовал от советской науки создания «политэкономии социализма», утверждая, что «без такой теории нам смерть». Однако официальная советская гуманитарно-экономическая мысль была уже скована догматикой вульгарного марксизма и решить поставленную задачу не могла.

Модернизация народа не просто сплотила его, обеспечила его солидарность с партией и государством, позволила выстоять в трудовых и боевых испытаниях. Она придала ему принципиально новое качество, которое позже назвали «новым типом исторической общности людей – многонациональным советским народом». И это не образчик «советской демагогии», а совершенно точная квалификация социального явления, действительно небывалого в истории.

Народ – это сообщество людей, политически оформившее свою целостность и самобытность путём создания государства. Уникальность пути, приведшего к образованию советского народа, в том, что составляющие его этнические группы («национальности») сохранили свою индивидуальность (культуру, обычаи, образ жизни) при единстве исторического самоопределения. Это стало возможным благодаря нескольким обстоятельствам.

1. Имперское пространство осваивалось русским народом путём диффузии, без порабощения коренных народов. Приносимые им элементы государственности образовывали общую рамку для совместной жизни (или, лучше сказать, общежительства) представителей различных этнических групп при самой различной – в зависимости от местных обстоятельств – степени их обособленности. Она могла варьироваться от раздельных поселений и анклавов компактного проживания до неразделимо смешанных поселений. В таких условиях, как мы знаем, всегда происходит интенсивный обмен культурными моделями и унификация образа жизни. При этом составляющие образа жизни, взятые у каждого этноса, смешиваются в различных пропорциях. Это процесс образования цивилизации, который уже к началу XIX века привёл к формированию особой русской цивилизации на всём пространстве тогдашней империи. Название «русская» вполне обоснованно, поскольку именно русские, их культура и государственность были объединяющим началом всей территории. Поэтому корпус общих культурных моделей во всех локальных культурах был преимущественно русским по происхождению.

2. Безусловно, этот процесс шёл неравномерно в пространстве и времени – в зависимости от продолжительности общежительства и тесноты общения. Это было неизбежно, так как общение русских с другими народностями протекало спокойно, в темпе обыденной жизни, без какого бы то ни было «культуртрегерства», столь свойственного западноевропейским народам и замешанного на их уверенности в собственном превосходстве. Такое общежительство основано на взаимном внимании и уважении и не имеет ничего общего с пресловутой «мультикультуральностью», основанной на толерантности (терпимости) – во всём её диапазоне, от стыдливой политкорректности до нежелания даже замечать «чужаков». Преимущества общежительства особенно заметны на примере православного миссионерства, которое нигде не было тотальным и насильственным, что позволило одним народам свободно принять Христову веру, а многим другим – сохранить свою исконную веру (от ислама и буддизма до шаманских и анимистических верований).

3. Советская модернизация народа — от всеобщего образования до вовлечения всех народностей бывшей империи в строительство народного государства (см. II.3.2.5) – ориентировала всех людей на достижение единой цели и приобщила их к решению крупных общезначимых задач. Советские социальные лифты были открыты для всех. Те народности, которые оказались не готовыми к пользованию ими, искусно втягивались в них: достаточно вспомнить многолетнюю плодотворную работу ленинградского Института народов Севера, давшего стране тысячи культурных и деятельных людей из тех народов, которые ещё недавно пасли оленей или ловили моржей. Всё это включило новые цели, задачи и средства их решения (в виде соответствующих знаний и опыта) в состав русской цивилизации. А перемешивание больших людских масс, происходившее в дни мира и войны, многократно ускорило цивилизационный процесс.

В результате целостность и самобытность советского народа продолжала формироваться на уровне цивилизации, а не на уровне культуры отдельного народа, как это происходит при становлении национального государства. По существу, русский народ, создав совместно с другими народами империи русскую цивилизацию, и сам расширился до её границ, стал многонациональным советским народом, как бы ни иронизировал над этим условный тов. Киссинджер из популярного анекдота. А понятие «русский» стало обобщающим именем всех охваченных его цивилизацией национальностей безо всякого умаления их индивидуальности и достоинства.

Это исторически беспрецедентное качество советского народа стало важнейшим фактором живучести русского народного государства. Именно поэтому оно было и остаётся главной мишенью тех, кто стремится к разрушению нашего государства. Сложность переживаемого нами в XXI веке положения заключается в том, что произошёл разрыв сомасштабности народа, государства и цивилизации. Исторически их границы всегда совпадали, потому что росли они вместе. Границы же современной России, её цивилизации (русского мира) и её народа драматическим образом разошлись. Тем важнее сегодня всеми силами сохранять достигнутое советским русским народом историческое качество.

II.3.3.4. Цена Победы и её высота

Горит и кружится планета.

Над нашей Родиною дым.

И значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех – мы за ценой не постоим.

Булат Окуджава написал эти строки в 1970 году. День Победы, отмечаемый 9 мая, стал нерабочим днём только спустя двадцать лет после самой Победы (начиная с 1965 года). Когда выросло первое поколение, самой войны не знавшее – даже в детском опыте. Когда боль потерь начала отступать перед новой жизнью, перед счастьем мира. За ценой мы действительно не постояли – и в эту точку сегодня бьют все идеологические противники существования русского государства, России, русского народа как таковых. Но первыми заявили о недопустимости для нас цены нашей Победы сами немцы.

Вот рассуждения ефрейтора 28-й Силезской лёгкой пехотной дивизии вермахта (Schlesische leichte Infanterie-Division) Вальтера Кринга, которые он изложил своему дяде в личном письме:

«Дядя Конрад, я знаю, что мы с тобой не очень хорошо расстались перед тем, как меня отправили на фронт. До этого наше общение порой происходило сложно, ты был не во всём со мной согласен и не всегда меня понимал.

Только сейчас до меня стало доходить как ты во многом был прав… Мне больше некому написать, некому высказать мысли, которые не дают мне здесь покоя.

Я здесь уже III год, а иногда кажется, что всю жизнь. Почти ничего не помню из прошлой жизни, из того, что было до войны. За три года я потерял здесь двух братьев. Вчера от матери получил известие о том, что не стало Юрги… Его машина попала под обстрел русских лесных бандитов на просёлочной дороге.

Может и мне в этом году суждено пасть от рук очередного красного фанатика? А что на каждый год по одному брату, только в России может произойти такая злая шутка судьбы.

Дядя, эту войну очень сложно выиграть, она идёт без правил и чести. Как можно победить тех, кто никогда не поймёт, что он её проиграл[149]. Советы потерпели поражение ещё в 1941-м, но так этого не поняли и не признали. Почему русские не умеют воевать честно? За что они цепляются?

Любой ценой они поворачивают вспять уже проигранные сражения, не считаясь с потерями, как дикие звери вгрызаются в свои деревни, в которых нет ничего кроме глины и соломы, да старых печных труб.

Неужели Юрги рос в любви, ходил в церковный хор, закончил в школу, чтобы его грузовик обстреляли неграмотные и подлые бандиты, которые ходят в тряпье и стреляют из ржавых винтовок?

Мы с Юрги и Маркусом объехали до войны половину Европы, нам улыбались красивейшие девушки Корсики, а солнце обжигало наши плечи, когда мы гуляли по греческим Афинам, осматривая памятники древности.

Эта русская чернь не видела ничего в своей жалкой жизни, им всё едино, что лес, что болото, кроме ненависти и умения убивать они ничего не впитали за годы своего существования.

Маркуса не стало в августе 1941-го где-то под Новгородом, теперь нет и Юрги.

Может, и я наступлю на мину красных или мне выстрелит в спину какой-нибудь русский в очередном кошмарном городе, каким для Рейха стал Сталинград?

Разве мы могли знать, когда читали в школе про орды гуннов Атиллы, что мы столкнёмся с ними наяву?

Почему нас сюда привели? За что нам это всё, дядя?»

Итак: красные фанатики, неграмотные и подлые бандиты в тряпье, русская чернь, орды гуннов. Это мы с вами. В народной немецкой оценке. Не штурмбанфюрер СС пишет, а ефрейтор вермахта. Не о великих целях нацизма, а своей жизни. Чтобы считаться «культурными и цивилизованными», мы должны были немедленно (блицкриг!) сдаться. Как французы, норвежцы, датчане, чехи… Не оспаривать немецкое превосходство. Или хотя бы сбежать, как англичане, скажем, за Урал. В Сибирь. Освободить жизненное пространство (многие на Западе до сих пор считают, что у русских непропорционально много ресурсов, которых они недостойны). Принять власть немецкого гения над собой. Признать его. А он уж там решит, что с нами делать. Что, в печь? Ну в печь, так в печь… Дверцу только прикройте. Дует.

В этой точке сходятся мысль и чувство. Этика, эстетика и знание. Поэзия и философия. Восстанавливается античный идеал целостного человека. Вспыхивает личность. Осуществляется самоопределение. Происходит история. Когда Зенона (автора известного парадокса движения об Ахиллесе, который никогда не догонит черепаху) взяли в плен, он откусил себе язык (философ – это речь), чтобы его и не пробовали допрашивать. Мы такие, какие мы есть. По крайней мере, такова наша тысячелетняя история. Которую «не исправишь» месячным блицкригом. А вот наоборот очень и даже «очень и очень». Поэтому попытки умалить, унизить и осквернить русскую Победу не только лживы и аморальны, они ещё и отвратительны.

Русофобия, эксплуатирующая антисоветизм и антикоммунизм, навязывает нам понимание русского XX века как катастрофы, причём фатальной и окончательной, которой нельзя было избежать и выжить после которой невозможно. Вот только должны ли мы были «всего этого» избегать? И почему «выжить»? Жить. Существовать. Продолжаться. Быть. Развиваться. Это не катастрофа, а собственно история. Которая всегда была, есть и будет ценой существования. Смерть – неотъемлемая часть жизни, придающая ей смысл и ценность. Цену. Жизнью платят за другую жизнь. Это и есть любовь. Бедный Конрад, куда же его занесло… Русские круто обошлись в XX веке с самими собой. Это наше суверенное дело. Немцы жестоко обошлись с другими. Как же они могли победить русских, выиграть у них? Это ведь не игра – для нас. Русские разбирались со своими целями в истории – друг с другом. Имел место русский спор. Всегда традиционно сопровождавшийся дракой.

Немцам всё было ясно. Их величие было им очевидно. Немецкое человекобожие обожествило наличного немца. Русское человекобожие обожествило будущее человечество (о котором философствовал и В.С. Соловьёв, а не только К. Маркс), но никак не русских. Не самих себя. Напротив, русские – по русской же мысли – должны были этому будущему человечеству служить. И жертвовать собой. «Цивилизаторы» требуют судить русский народ за насилие над собой – чего не знает ни одна базовая правовая система мира. Немцы за их насилие над другими, не немцами, суда над собой ещё не понесли – Нюрнберг наказал лишь верхушку немецкого руководства. Пока пусть покупают у нас газ.

Катастрофа – это крушение национальной мечты, целей и идеалов. Никакой русской катастрофы нет и не было – русские добились того, чего хотели. Заплатив за это. Теперь мы получили шанс узнать, что же это было, чего же мы в действительности хотели. И чего добились. Русские увеличили размерность своего исторического опыта. Они побывали в будущем своей волей, не испытывая страха перед ним, тогда как другие народы увлекаемы в это будущее естественным ходом исторического процесса, и это приводит их в ужас. Они глубоко несчастны – и этого не вылечить никаким потреблением, хотя и его скоро не будет.

Подлинную катастрофу переживает как раз немецкий народ, хотя и не вполне осознаёт её, пытаясь забыться под наркозом «европейских ценностей» (проституция – достойная профессия, детей будут рожать мужчины, Коран написал Мартин Лютер – такая была Реформация и т. д.). Рухнула вся немецкая стратегия, от СРИГН до Бисмарка, провалилась в пропасть немецкого позора вся немецкая культура. Немец сегодня не читает Шиллера (если вообще читает), слушает не Брамса, а Леди Гагу, смотрит видеоряд, в котором немецкой осталась только реклама, даже играет не в Schlagball[150], а в японские и русские стрелялки. «Немецкость» пива и автопрома немецкой катастрофы никак не компенсируют.

Победа принесла нам «прибыли и убытки», «баланс» которых в принципе несводим, ведь война никогда не была для нас коммерческим предприятием. В противном случае мы бы начинали войны сами. Как вся «цивилизованная» Европа – испанцы, французы, австрийцы, венецианцы, генуэзцы… Как островитяне-англичане. Как американцы. Мы потеряли много людей. Это резко уменьшило возможности нашего хозяйства, внутреннего рынка. Такие потери невозможно компенсировать быстро, в отличие от освоения технологий или изобретения новых товаров, захвата чужих рынков. Снова, как и после Гражданской войны, была разрушена инфраструктура, целые города стёрты с лица земли. Поэтому во многом угас энтузиазм больших строек 30-х, вернуть который удалось лишь в 60–70-е, но теперь уже с государственно-капиталистическим оттенком – ехали на «севера», на БАМ не только «за туманом и за запахом тайги», как пелось в идеологически выверенной популярной песне, но и за «длинным рублём». Война подтолкнула и завершила процесс индустриализации и перенесла промышленный потенциал на Урал и в Сибирь. Сталинские военные программы развития науки и техники интенсивно развивались и после войны. Мы оказались перед лицом ответственности за контроль над половиной Европы, за реальное воздействие на весь мир. И получили нового, следующего после монголов, литовцев, поляков, шведов, турок, французов, англичан, японцев и немцев врага. Северо-Американские Соединённые Штаты (САСШ).

Победа стала своего рода финалом русской «илиады». Она завершила тысячелетний процесс формирования русского человека. Именно от этого рубежа начнёт развиваться полностью самодостаточный русский ум – из всеобъемлющей рефлексии и понимания Победы. Поэтому врагу так важно заставить нас самих извратить нашу Победу и забыть её. Через Победу, благодаря ей и после неё русский стал реально соразмерен миру, планете Земля. Русское стало мощным цивилизационным аттрактором. Оно способно превратить в себя, сделать своим самый разнообразный материал. Чтобы отличить себя от других, русскому необязательно уже смотреться в зеркало еврейства (чего-то принципиально отличного), как это делала русская философия конца XIX – начала XX века. Мы заглянули в XIX веке в немецкое зеркало и увидели в нём смутный призрак своих немецких мечтаний. Отшатнулись от него. Смотрели в XX веке в отражение американское. Кое-что нас там соблазняло. Но всё это в прошлом. Реальное формирующее воздействие на нас Великой Отечественной войны втянуло в себя всё, что в принципе могло быть создано коммунистической монополией. В том числе и советское народное государство. Победа собирает в себе всю нашу историческую преемственность и снимает все вопросы о нашей идентичности. Русский – наследник Победы.

Политическая монополия стала легальным политическим руководством, и в брежневской Конституции этот факт был закреплён в статье № 6: КПСС – руководящая и направляющая сила советского общества. Советское народное государство и русский народ слились в единое целое – это единство и было названо «новой исторической общностью людей, советским народом». Советское государство с войной справилось и доказало тем самым свою историческую дееспособность и силу. Между советским государством и коммунистической сверх-властью не мелькнуло и тени раскола или какого-либо недоверия. Это был гигантский потенциал политического развития. В сущности, после восстановления разрушенного войной хозяйства именно в силу указанных причин следовало бы поставить вопрос о действительных отношениях и связях между властью партии и советским государством/советским народом. О будущем этих отношений и связей.

У КПСС, массовой организации с опытом реального управления огромной страной в самых тяжёлых условиях, появилась реальная возможность (этим она отличается и от ВКП(б) – боевого авангарда рабочего класса и организатора побед, и от РСДРП(б) – немногочисленной секты теоретиков и боевиков-террористов) постепенно оставить властную позицию, начать процесс передачи власти советскому народному государству и его эмансипацию, оставив за собой позицию собственно социальной инженерии и управления, снизить накал коммунистического вероучения, абстрагировать и эстетизировать его (тем самым отстранив и сделав доступным для рефлексии), перевести в режим свободы вероисповедания наряду с традиционными конфессиями. Именно эту возможность давала Победа.

Ничего этого «вовремя» не случилось. Сегодняшняя КПРФ может позволить себе лишь последнее – совмещение утопии коммунизма с православием (или другой конфессией). Но к власти это не имеет никакого отношения. КПСС в конце концов сама добровольно оставила власть, но не путём смены позиции, а в ходе горбачёвской автоэвтаназии.

Границы власти русской коммунистической политической монополии простёрлись далеко за пределы СССР. Она поглотила и те государства, в создании и трансформации которых не участвовала до войны. Подчинила себе страны, не входившие (кроме Польши и Прибалтики) даже в Российскую Империю. «Братские компартии» стали приводным ремнём русской политической сверх-власти, в которой сами не участвовали. Считать их субъектами строительства соответствующих народных государств Европы нельзя – это был русский, а не их собственный проект. Вместо того чтобы интегрировать СССР в унитарное государство, восстановив Российскую Империю в советском народном варианте, КПСС продолжала эксплуатировать временную схему сборки имперских земель после распада империи в 1918 году за счёт гегемонии русской коммунистической церкви, строила не одно, а 15 государств по единой русской схеме. И распространяла тот же принцип на Восточную Европу, Азию, Африку, Латинскую Америку.

Этим СССР отличался от империи – имперским осталось лишь ядро, окраина была «приторочена» к РСФСР не столько государственными, сколько политическими связями. Ядро выступало донором по отношению к окраине, а СССР в целом – по отношению к странам Восточной Европы, странам третьего мира, «выбравшим социалистический путь развития». Империи так не поступают. Испанская и Британская грабили внешний мир и собственные колонии. Русская империя развивалась за счёт самой себя, осваивая собственную территорию. Но только собственную. СССР поддался соблазну экспорта коммунизма, вернувшись к троцкистской ориентации на «мировую революцию». Экстенсивная ориентация победила интенсивную. Ледоруб Рамона Меркадера нам не помог.

Австрия в 1955 году была деоккупирована на очень гибких условиях – нейтралитет и «мягкий», суверенный социализм без подчинения КПСС. Венгрия подобным образом «решить свой вопрос» в 1956-м уже не смогла. Точка невозврата была пройдена в 1968-м в Чехословакии, которая не хотела подчиняться русской сверх-власти и желала строить своё чехословацкое буржуазное, а не русское народное государство. Русская коммунистическая сверх-власть пресекла эти поползновения, подражая действительной имперской политике. Имперский же опыт нам подсказывает: какие там чехи и словаки, когда и Польша нам не нужна.

Но решая совершенно другую задачу, СССР во внешней политике продемонстрировал фактический отказ от имперского подхода. Начался обратный отсчёт времени существования русской коммунистической монополии. Мало кто слышал тиканье этих часов. СССР поднялся на высоту, которой не достигала царская Россия, – мирового лидерства в области техники, социальной и культурной модели, общепланетарного влияния. Это предъявило к нашей стране требования развития своей системы, которые мы не осознали и не выполнили.

Но наша Победа остаётся недостижимым для других народов рубежом исторического прорыва в будущее, финальной реализацией «Красного проекта» и достижимойдлянас высотой, которую нам предстоит взять снова:

Огромны ночные удары

В чугунную дверь горизонта…

Д. Андреев

Набатные строки поэта,

Гудящие болью и бронзой,

Взойдут над развалиной века,

Прожектором брызнут в глаза.

Мы кое-что знаем об этом.

Мы помним хрустальные слёзы.

Огромное чёрное веко

На нас опускала гроза.

О, мы записали в скрижали

Кровавую клинопись горя.

И русское слово «Победа!»

Летело небесным лучом.

И на облака-дирижабли,

Идущие в верхнем дозоре,

Полтавская ненависть шведа

Европой лилась горячо.

Запомним их лица и маски.

Урчание жертвенной стали.

Высокие древние позы

Носителей мёртвых культур.

Тевтонские строгие каски

Ночными сосудами стали.

И шлются могильные розы

В Россию, в рождественский тур.

Туристы с глазами маньяков

Да с носовыми платками

Всё ищут наследие предков,

Восточный утраченный рай.

И снится им взорванный Краков,

И то, как они молотками

Суставы дробят и объедки

Бросают пленённым в сарай.

Как сладко дымят синагоги…

А вермахт, рождённый рейхсвером,

Штампует народных героев

И дарит стране кинозвёзд.

Рейхсфюрер смакует миноги.

Поклонников учит манерам,

Закончивши кушать второе.

Как тут удержаться от грёз?

Но им приготовлены печи

Их собственной фирменной кладки.

И взыщется око за око.

А может – и сто к одному.

Гремят полоумные речи.

Вшиваются яды в подкладку.

Лишь ангел скорбит одинокий,

Не нужный уже никому.

Я слышу удары снарядов —

Как сущее рвётся и вечность,

Пусть даже уюты гостиниц

Теперь бережёт МЧС.

Когорты упорных отрядов

Идут и идут в бесконечность,

И каждый – смертельный гостинец

Вручает умельцам СС.

Т. Сергейцев

II.3.3.5. Новый враг

По итогам Второй мировой войны у русского государства и народа сменился главный враг. Вместо Германии им стали САСШ (теперь США). Президент Рузвельт, по-видимому, был ради этого убит, иначе смена курса была бы невозможна. Как такое могло произойти между союзниками? Наивный вопрос: в истории и геополитике так и случается чаще всего. Противостояние «двух систем»: капитализма и социализма – так идеологии XX века интерпретировали соперничество СССР и США. Сегодня иллюзия экономических систем рассеялась – нет больше ни социализма, ни капитализма, есть системы социума, живущие за свой счёт (своих людей и природных ресурсов), и есть живущие за чужой счёт. Причём этот «чужой счёт» приобрёл буквальное зримое выражение в виде астрономического невозвращаемого долга.

СССР, не втягивавший, а отдававший ресурсы, жёстко конкурировал и к 70-м годам стал убедительно выигрывать в экономическом соревновании с США благодаря высочайшей монополизации собственной экономики, советскому «государственному капитализму» (по троцкистскому определению). Распределение было при этом общественным, и создавать (оплачивать) частные богатства было не нужно. Социализмом наш строй назывался благодаря не экономической, а политической сущности – сверх-власти (власти, стоящей над государством), абстрактной сущности труда, доведённой Марксом до метафизики (английские трудовые теории позитивистски трактовали труд только как меру стоимости) и воплощённой в воле партии.

Строй США и Западной Европы можно назвать капитализмом благодаря сверх-власти капиталистов (капитала). Однако нужно помнить, что капитал – это механизм извлечения прибыли из преимуществ обладания научным знанием, технологией. В тот момент, когда прибыль получается исключительно за счёт денежного обращения, за счёт манипулирования долгом (а современные деньги, доллар США – вопреки Марксу – вовсе не товарный эквивалент обмена, их сущность принципиально отрицательна, они фиксируют обращающийся долг, незакрытую сделку), собственно капитал – изобретение Нового времени – исчезает. Возвращается древняя олигархия с новыми возможностями эмиссии. И это уже не капитализм. Противостояние «систем капитализма и социализма» было лишь внешней формой более глубокого цивилизационного противостояния, как это понимали уже в 60-е такие американские идеологи, как Квигли. Снятие этой формы лишь обострило противостояние, что временно было замаскировано слабостью русского государства в 90-е годы, пока оно присваивало и осваивало функцию власти, оставленную ушедшей в прошлое коммунистической партией. Тогда как в США в этот период власть оставалась стабильной и беспроблемной по сравнению с Россией. Россия временно попала под внешнее управление США, что создало иллюзию, что русские наконец-то сдались. На деле в питательной среде «любви ко всему американскому» начал формироваться настоящий народный антиамериканизм, свойственный арабскому и латиноамериканскому миру.

Эмансипированное (= суверенизированное) Путиным постсоветское народное государство, восстановившее полноту властной функции (а именно это государство и стало продуктом советской фазы истории русской государственности), вовсе не отказалось от своих глобальных и континентальных интересов. Напротив, оно стало защищать их эффективнее, чем СССР. Сирийская операция стала реваншем за советские неудачи в Афганистане. Но сначала мы были союзниками.

Вообще-то ещё Екатерина II Великая критическим образом помогла молодой североамериканской демократии в борьбе за независимость от британской короны. И Александр II столь же решительно помог янки в гражданской войне. Но кто же помнит столь давние услуги!

Союзничество США и СССР складывалось перед самым началом Второй мировой войны на глубоко прагматической основе.

Вновь обратимся к Дж. Дэвису, который в 1940 году стал специальным помощником государственного секретаря, а в 1941-м возглавил созданный при президенте комитет по координации деятельности всех организаций, занимающихся вопросами помощи союзникам во время войны. После нападения нацистской Германии на СССР Дэвис заявил, что «мир будет удивлён размерами сопротивления, которое окажет Россия». Он стал одним из организаторов и почётным председателем Национального совета американо-советской дружбы. В одной из речей Дэвис сказал: «Среди всех Объединённых Наций не будет народа, более верного, более стойкого в деле поддержания и защиты постоянного мира в свободном свете, чем советский народ». Джозеф Дэвис настоятельно требовал открытия второго фронта в Европе. Потом он входил в состав делегации США на Потсдамской конференции 1945 года.

Джозеф Дэвис повсеместно защищал Сталина и его политику. В интервью он описывал американцам Сталина как строгого, справедливого руководителя, который печётся исключительно о благе государства и народа. Дэвис, присутствовавший на трёх показательных политических процессах, сказал: «Совершенно ясно, что все эти процессы, чистки и ликвидации, которые в своё время казались такими суровыми и так шокировали весь мир, были частью решительного и энергичного усилия сталинского правительства предохранить себя не только от переворота изнутри, но и от нападения извне… Чистка навела порядок в стране и освободила её от измены».

В своей книге «Миссия в Москве» (1942) он активно защищает сталинизм. По этой книге в 1943 году был снят одноимённый фильм. Во время войны этот фильм показывали в СССР. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 18 мая 1945 года Джозеф Дэвис, единственный западный дипломат в истории СССР, был награждён орденом Ленина с формулировкой «За успешную деятельность, способствующую укреплению дружественных советско-американских отношений и содействовавшую росту взаимного понимания и доверия между народами обеих стран».

Вот ещё некоторые его высказывания.

НАЦИЗМ И КОММУНИЗМ

«(7 июля 1941 г.)

Мой друг Линдберг[151] сильно удивил меня, заявив, что он предпочитает нацизм коммунизму. Вообще делать такой выбор – дело отчаянное, однако между двумя этими предметами разница слишком велика. И Германия и Россия – тоталитарные государства. Оба они реалистичны. Оба они применяют строгие и безжалостные методы.

Однако существует одно существенное отличие, которое можно показать следующим образом. Если бы Маркс, Ленин или Сталин были верующими христианами, и если попытаться поместить коммунистический эксперимент, проделанный в России, в рамки догматов католической или протестантской церкви, то полученный результат был бы объявлен величайшим достижением христианства за всю историю человечества в его стремлении к человеколюбию и воплощению христианских заповедей в жизнь общества[152]. Дело в том, что христианскую религию можно совместить с коммунистическими принципами, не совершая большого насилия над его экономическими и политическими целями, главным из которых является “братство всех людей”. Проведя аналогичный тест в отношении нацизма, мы обнаружим невозможность совмещения двух идеологий. Принцип христианской идеологии невозможно наложить на нацистскую философию, не разрушив политической основы государства. Фашистская философия создаёт государство, которое фактически базируется на отрицании альтруистических принципов христианства. Для нацистов любовь, благотворительность, справедливость и христианские ценности всего лишь проявления слабости и упадка, если они противоречат потребностям государства».

ВОЙНА

«ИЗ ДОКЛАДНОЙ ЗАПИСКИ ГАРРИ ГОПКИНСУ (12 июля 1941 г.) Я считаю, что помимо Президента Соединённых Штатов, ни одно другое правительство в мире не видело более ясно угрозу миру со стороны Гитлера, и необходимость организации коллективной безопасности и союза, чем правительство Советского Союза. Оно было готово воевать за Чехословакию. Оно отменило свой пакт о ненападении с Польшей ещё до Мюнхена, чтобы освободить проход для своих войск через Польшу и прийти на помощь Чехословакии, если это понадобится для выполнения своих международных обязательств. Даже после Мюнхена и вплоть до весны 1939 г. советское правительство было готово присоединиться к Англии и Франции в случае нападения Германии на Польшу или Румынию. Однако оно требовало созыва международной конференции миролюбивых стран для определения объективных и реальных возможностей каждого из государств, чтобы дать понять Гитлеру о своей готовности к коллективному сопротивлению. Оно заявляло, что это единственный способ остановить покушение Гитлера на европейский мир. Предложение было отвергнуто Чемберленом под предлогом возражений со стороны Польши и Румынии о включении России в систему европейской безопасности, после чего Британия организовала эти кошмарные двусторонние соглашения.

В течение всей весны 1939 г. Советы, опасаясь оказаться в роли “руки, загребающей жар для других” и остаться один на один против Гитлера, пытались достичь какого-то соглашения о единых действиях и координации военных планов, чтобы остановить агрессора. Даже в конце августа 1939 г. в Москву были приглашены для этого делегации Франции и Великобритании. Англичане тогда отказались дать такие же гарантии России в случае нападения на Прибалтику, какие Россия обязалась дать Франции и Англии в случае нападения на Бельгию и Голландию. Русские убедились, что никакого эффективного прямого и практического соглашения не может быть достигнуто с Францией и Британией. Их толкнули на заключение пакта о ненападении с Гитлером.

Советский Союз с самого начала делал всё возможное для оказания помощи Китаю. За все годы своего членства в Лиге Наций советское правительство энергично и смело возглавляло борьбу за права малых стран, таких как Эфиопия и Испания.

Ни одно правительство не видело ситуации более ясно, не разоблачало настолько открыто действия Гитлера и не высказывалось о необходимости коллективных действий для предотвращения агрессии. Таковы факты, вне зависимости от побуждений, будь то идеологические причины или стремление обеспечить безопасность собственному народу».

ОЦЕНКА ПЕРСПЕКТИВ

«(3 октября 1941 г.)

Слушал по коротковолновому радиоприёмнику выступление Гитлера. Весьма примечательное признание: немцы допустили серьёзную ошибку, недооценив силу Красной Армии и степень её боеготовности. Очевидно, фюрер пытался объяснить своему народу, почему Красная Армия продолжает сражаться, тогда как он уже каждую неделю с начала войны объявлял на весь свет, что одержана окончательная победа. Это был совсем другой Гитлер, чем тот, которого мне приходилось слышать по радио на протяжении нескольких лет. Впервые этот человек, обладающий параноидальной самоуверенностью, признался в совершении ошибки. Однако главной ошибкой было решение о вторжении в Россию. С приближением зимы на стороне советского Верховного командования будет воевать “Генерал Мороз” и “Генерал Истощение”[153].

(27 октября 1941 г.)

Билл Батт, член специальной президентской комиссии, недавно вернувшийся из Москвы, считает следующее: “Русские воюют отважно и умело, они знают, как пользоваться материалами и оборудованием, которые мы им обещали. Пока они борются, война будет оставаться вдали от наших берегов. Вот почему я считаю, что мы должны поставлять им технику, поставлять сейчас, поставлять им всяческие средства и необходимые услуги, несмотря ни на какие жертвы. В этом состоят здравый смысл и далеко идущие практические меры в интересах Соединённых Штатов Америки”».

Дэвис был уверен: русские будут победителями. Они уничтожат немцев, а с ними и пол-Европы, к Гитлеру примкнувшей (подчинившейся, но это ведь то же самое). Надо быть с победителем. Мы далеко. Мы заработаем на помощи и русским, и Европе и пожнём плоды русской победы. И припишем её себе. Нам это нужно. Тебе, Франклин, это нужно.

По-нашему, так очень неплохо для «сталиниста».

Почему всё это важно?

США с самого начала нашего партнёрства-союзничества никогда не исходили из идеи борьбы с коммунизмом. Так же как из неё не исходил и Гитлер. И те и другие имели дело с русским имперским государством, которое ещё и стало народным, тем резко усилив свою стратегическую устойчивость и эффективность. Фразеология антикоммунизма выступала только в качестве политтехнологической демагогии. Её создатели исходили из того, что коммунизм – это тираническая власть. Что верно абстрактно. Но эта тирания (диктатура) использовала все преимущества тирании как средства разрешения кризисов и действий ad hoc и притом ограничивалась исключительно политической сферой применения своей власти, то есть при постановке целей. Борцы с нами считали, что населению такая власть не может нравиться, что оно должно всячески (вплоть до национального предательства) стремиться от неё избавиться. Освободиться. Что оказалось совершенно неверным. И во время войны, и после неё. При всём ропоте против ВКП(б) и недовольстве КПСС (вплоть до её самоустранения) так вопрос никогда не стоял. Антикоммунистическая пропаганда не смогла вбить клин между коммунистической сверх-властью и народом, поскольку народное государство из народа и состояло – целиком и полностью. И это народу нравилось. «Нерушимый блок коммунистов и беспартийных» реально существовал. И прекратил своё существование не за счёт разрыва связи, а счёт саморазрушения одного элемента – сверх-власти.

США по итогам войны подмяли под себя всю Японию. Мы вернули половину Сахалина, забрали Курилы – в компенсацию за поражение в Русско-японской войне – и даже Порт-Артур (на время). Оккупация Хоккайдо нам ничего бы не дала, хотя была возможна: сил не было ни на оккупацию, ни на зачистку, которая не имеет смысла без заселения. Да и в Европе пользу нам принесло только то, что стало территорией России – лучший кусок той самой Пруссии, который мы смогли заселить в ходе много десятилетних усилий – как и Крым (проблема стояла с царского времени).

Европу США заставили работать на себя – через кредиты плана Маршалла. Своими «обновлёнными» деньгами, которые уже сделали гигантский шаг в сторону освобождения от обеспечения. Американская надежда на немецкую науку и технику, импортированные из гитлеровской Германии, – ядерную бомбу и ракеты как средство гегемонии и подчинения русских вплоть до быстрой войны с нами (блицкриг, опять блицкриг – как быстро всё забывается!) – эта надежда не оправдалась. Сталинская наука и техника оказались не хуже – в плане бомбы, а по ракетной (космической) части – лучше, чем у Вернера фон Брауна. Дело приняло затяжной оборот. Мы воевали друг с другом в Корее, Вьетнаме, Анголе, Афганистане и много где ещё. С общим счётом в нашу пользу. Нашей проблемой стал распад сверх-власти, ставшей не нужной народному государству и народу. Утратившей адекватное социальное знание, а затем и светскую веру. После смерти Сталина его имперский курс дрогнул и вновь свернул на троцкистскую дорожку «мировой революции», внешняя политика потеряла чёткость чисто имперских императивов, перестав видеть в коммунизме исключительно средство, восприняв его также как ложную цель. Мы принялись строить народные государства (а без этого предложение коммунистической сверх-власти не имеет смысла) не для себя, а для других. А этого далеко не все народы хотели. А если и хотели, то сами. Самыми преданными нам (и преданными потом нами) стали те народы, которые своими собственными силами и своим оружием определяли свою судьбу, – Куба и Вьетнам. КНР и Северная Корея шли к народным государствам своим уникальным путём.

Этой слабости нашей позиции не мог не заметить главный оппонент – США. И антикоммунистическая пропаганда резко усилилась. Она была не целью, а средством. Однако сама по себе она не могла дать конкурентных преимуществ перед образцом советского русского народовластия. Она лишь ослабляла политическую монополию КПСС внутри страны и вне её. Пришлось заменять как-то работавшую сословную, цензовую представительную демократию управляемой массовой. Светской верой в демократию. Иначе конкуренция с СССР не имела шансов на успех. С этого начинается закат американского лидерства в цивилизации Запада.

II.3.4. Попытка возрождения ленинизма и отказ от социального управления

II.3.4.1. Послевоенный прогрессизм и хрущёвский коммунистический проект

Советский народ и советское государство окрепли в горниле Великой Отечественной войны и поднялись на историческую высоту Победы. С этой высоты открывался взгляд на всё тысячелетнее прошлое русского народа и пятисотлетнее – русского государства.

При всех потерях и несчастьях совершённый подвиг после 30 лет внешних и внутренних боёв наконец-то вывел русскую цивилизацию в пространство мирного существования – значительно более длительного, чем те 20 лет, что просил и не получил у истории Столыпин. Сталин предвидел минимум 50 лет мира и оказался прав. Мир не означал, что можно сложить оружие и успокоиться. Как раз наоборот, он требовал больших вкладов в военное дело и внешнюю политику. Но это был мир – забытое уже, по-настоящему счастливое состояние. Восстановление народного хозяйства во многом успел завершить ещё Сталин. Оно получило от войны финальный рывок индустриализации, сталинское наследие военной науки и техники.

Новый – советский – русский человек был окончательно сформирован Победой. Точнее, был сформирован до того предела, до которого оказалась тогда готова дойти коммунистическая власть. Что формировало советского человека? Борьба с немцем на своей территории – повторение монгольского ига в страшно ускоренном темпе, когда один год идёт за пятьдесят. Строительство народного государства, организация труда. Советский правопорядок. Интернационализм. Русская культура. Всё, в принципе, было уже сделано.

Перед советским народным государством встал вопрос о дальнейшем хозяйственном развитии, а перед партией – о механизме и способе воспроизводства своей специфической политической власти. Оно – в логике предшествовавшего хода истории и с точки зрения части руководителей партии – должно было осуществляться независимо от построенного народного государства.

Но были и другие точки зрения. Следующим формирующим этапом могло стать освоение народным государством механизмов воспроизводства и нормирования политической власти, методов и средств постановки целей, необходимых для этого представлений и квалификаций. Последнее означало бы трансформацию компартии в одну из инфраструктур государства. Ещё одной альтернативой мог стать уход партии в сферу социального управления, отличающего себя от власти, отдаваемой народному государству.

После смерти Сталина в руководстве партии были сторонники всех этих направлений развития. «Государственников» – сторонников огосударствления партии – возглавляли две почти равносильные фигуры – Н.С. Хрущев и Г.М. Маленков, прямо утверждавшие, что вождь партии должен не только фактически, но и официально быть главой государства. Среди «консерваторов», предпочитавших, чтобы всё и впредь шло как идёт, явного лидера не было (позже на эту роль выдвинулся Л.И. Брежнев). «Социотехническую» линию развития представлял со своими сравнительно немногочисленными сторонниками Л.П. Берия, что неудивительно, учитывая его богатейший опыт и виртуозность в закулисном дирижировании. Именно поэтому первые две группы, преобладавшие в Президиуме ЦК КПСС, считали его опаснейшим противником и поспешили сразу же от него избавиться.

После недолгого перетягивания каната верх взяли «государственники», чему немало способствовали напористость и бесспорные лидерские качества Хрущёва.

Хрущёв пришёл к власти спустя два года после смерти Сталина под общим лозунгом возвращения к ленинизму. Но было ли возможно такое возвращение? Собственно ленинизм был принципом создания коммунистической сверх-власти и всё. Сталин развивал структуру сверх-власти. Сталинская политика заключалась в воссоздании русской империи вместо «продолжения революции». И при этом сталинская политика была подлинно коммунистической, поскольку воссоздание империи должен был осуществить – и осуществил – новый человек, сформированный в процессе самой этой работы[154]. Коммунизм как программа, а не утопия означает формирование нового человека. Практический коммунизм есть историческое изменение человека.

Пока это изменение осуществляется, программа живёт, работает. Как только формирование нового человека закончится – закончится и «красный проект». После смерти Сталина программа коммунизма закончится, если дальнейшее изменение человека не будет осуществляться.

Значит, следовало продолжить движение к коммунизму – в этом и состоял проект, предложенный Хрущёвым. Он не мог просто опереться на прошлую практику как на идеологическую основу. И ленинизм, в собственном смысле слова, для этого тоже не подходил. Поэтому была предпринята серьёзная попытка создать теорию перехода от социализма к коммунизму. Разумеется, в первую очередь за счёт переосмысления творческого наследия марксизма[155], но оно заставило советских философов задуматься над его преемственностью в отношении других течений мысли[156]. Появились десятки серьёзных исследований как по истории философии, так и по актуальной проблематике, многие из которых сохраняют свою ценность и поныне (например, труды В.Ф. Асмуса, А.Ф. Лосева, Э.В. Ильенкова). В этом же ряду следует назвать и тех, чьи работы, написанные тогда, были впоследствии подвергнуты официозной критике или не увидели света[157]: Г.П. Щедровицкого, М.К. Петрова, А.А. Зиновьева, В.С. Библера, М.К. Мамардашвили и многих других, которых мы теперь называем постмарксистами. Вернулись из небытия труды советских философов, память о которых пала жертвой партийных дискуссий 20-х годов.

Одновременно формировался запрос на социологию – знание о реальном устройстве советского общества, не сводящееся к натягиванию на его глобус престарелой совы «исторического материализма». Но для создания работоспособной теории необходимо эмпирическое знание. Путь науки ведёт от общих теоретических предпосылок и гипотез к методологии, к основанным на ней конкретным исследованиям, а затем к развитию теории с учётом их результатов. И этот путь проделали именно тогда начавшие свою карьеру патриархи отечественной социологии – Б.А. Грушин[158] и Ю.А. Левада, возобновив в Советском Союзе (впервые с 1920-х годов) прикладные социальные исследования. Не для «обслуживания политической злобы дня», а именно для создания полноценной теории советского общества.

Ключевой вопрос о направлении дальнейшего исторического изменения человека вызвал особое внимание к проблеме отчуждения и его преодоления[159] (у Маркса, Гегеля и их предшественников). Её решение – в марксистском ключе – виделось советским философам в так называемом всестороннем развитии личности, то есть развитии, с одной стороны, её творческих способностей и, с другой стороны, её общественной самодеятельности.

Последнее для нас особенно важно, так как было положено в основу концепции прямого непосредственного народного правления как главного конституирующего принципа коммунистического общества (см. III.5.4), формируемого как раз путём развития всех форм общественной самодеятельности. Это соответствовало марксистской традиции, но, в её доленинской версии, такой процесс должен был сопровождаться отмиранием государства.

Однако коммунизм Хрущёвым заявлялся как конкретное социальное состояние советского общества через двадцать лет (время появления одного нового поколения). В мировую революцию Хрущёв точно не верил (как и никто из советского руководства) и в «мирное сосуществование» тоже (ни до «кубинского кризиса», ни после). Хотя честно старался его обеспечить по мере возможности. Коммунистический Советский Союз (ССКР, как писали братья Стругацкие) в этот период продолжит существовать параллельно капиталистическим[160] государствам. Так что судьба советского государства была в глазах Хрущёва предрешена: государству быть! Так он и записал в своём проекте конституции: Советское социалистическое общенародное государство. Какова в таком случае должна быть судьба КПСС?

КПСС – «партия всего народа», то есть институт народовластия – должна слиться со всенародным государством, а её сверх-власть стать властью государственной. Более чем логично и вполне практично. Можно было бы сделать иначе (см. ниже), но из теории вытекало именно это.

Из неё же вытекал ещё один конституирующий признак коммунизма: каждому – по потребностям. Вопреки позднейшим измышлениям никто из тогдашних теоретиков (идеологов) и в мыслях не имел, что «по потребностям» значит «по моему хотению». До знакомства с реалиями послевоенного капитализма – общества потребления, нормальный (то есть советский) человек и вообразить не мог, что у него могут вдруг появиться потребности, о которых он вчера и не подозревал. Конечно, если он сменил место жительства, род занятий, завёл семью и т. п., то потребности изменятся. При коммунизме для их удовлетворения у него было бы всё: оборудование для любимой работы (при коммунизме другой не будет) – какое угодно; книги – любые, по первому требованию; уютное, тёплое, комфортабельное жильё в Антарктике (если ему туда надо) – пожалуйста; оптимальный транспорт, если нужно куда-то ехать (общественный, личный – это условности, лишь бы всегда был доступен); удобная и красивая одежда, памперсы для новорождённого – всё, что на самом деле нужно. А по-настоящему новые потребности у человека возникают, когда он сам внутренне изменяется. И такие потребности в основном к его внутреннему миру и относятся – это потребности в новом знании, переживании прекрасного, смысле жизни.

Тут же вот: ты ничего не менял и сам не изменился, а потребности появились…

Да, Хрущёв познакомил советского человека с реалиями общества потребления. Но не для того, чтобы тот ими соблазнился. А для того, чтобы воодушевился: у них, чтобы иметь все эти блага, нужно горбатиться в поте лица на нелюбимой работе, жертвовать многим ради немногого, самого нужного. А у нас при коммунизме все эти блага будут доступны всем. Дело за малым – построить коммунизм. Хрущёву нужен был наглядный стимул для строителей коммунизма[161].

«Догоним и перегоним Америку!» – этот лозунг (и вся его американская эскапада) ровно так и был мотивирован. Что мы это сможем – не лыком шиты, – Хрущёв знал из жизни. И вскоре все в этом убедились: первый спутник, первая ракета на Луну, первый человек в космосе… Пока создавали атомное оружие, мы Америку догоняли, а тут – перегнали[162] и оставили её в остолбенении. Это что, Королёв сам всё организовал? Придумал – да. Но сделал это частью коммунистического проекта, поставив на службу замыслу все ресурсы народного государства, Хрущёв лично, своей волей. Вопреки всем, кто считал, что есть вещи более нужные.

Как обеспечил и строительство массового жилья для удовлетворения пока не новых, а застарелых, но так и не удовлетворённых потребностей народа. Чему тут же принялись подражать в большинстве «развитых стран»[163].

И делалось это совсем не для того, чтобы поразить весь мир, а для простого советского человека, которому нужны были зримые приметы будущего, чтобы поверить в коммунистический проект в целом и – добровольно – принять участие в его осуществлении.

Хрущёв дал России/СССР новый проект будущего. Так что его можно с полным правом считать последним из великих советских вождей – «красных императоров». Именно этот его статус был впоследствии удостоен ярлыка «волюнтаризма», в параллель «культу личности» его предшественника.

В создании целостного образа будущего большую роль сыграла советская фантастика, для которой эпоха Хрущёва стала временем расцвета. Представлялось очевидным, что именно наука и техника станут основой того рога изобилия, что освободит время трудящихся (раз не мешают частные капиталисты-посредники) для свободного личностного роста, творчества, подлинно человеческого существования (в точности по Марксу). Космос приблизился – и физическое небо, казалось, должно успешно и полностью вытеснить вымышленное небо христианской веры. А чем должен был бы заниматься освобождённый человек? Мирным подвигом. Освоением других планет. Всё той же наукой и техникой. Или искусством. Братья Стругацкие исследовали эту сторону коммунистического проекта, начав с восторженного прогрессизма, точно соответствовавшего духу времени.

Была ли это утопия, как теперь утверждают многие? Мы полагаем, что проект был осуществим.

Во-первых, он изначально создавался, как мы бы теперь сказали, по нормам проектной деятельности. Была проведена большая предварительная работа по систематизации и теоретическому освоению наличного знания, заполнению пробелов с проведением необходимых исследований (см. выше).

Во-вторых, была выработана логичная и обоснованная схема[164] действий, ведущих к его реализации. Для каждого из них формулировались цели и ожидаемые результаты, разрабатывались методы выполнения. Конечно, это не был какой-то один всеобъемлющий документ – каждый, кто участвовал в подготовке сколь-нибудь сложных проектов, это понимает. Во всяком случае у профессионалов сомнений в реальности проекта не было.

В-третьих, советский народ того времени, уже совершавший, казалось бы, невозможное, вряд ли уклонился от участия в нём, а это уже половина успеха.

Кроме того, следует учитывать, что по-настоящему сложные проекты, даже технические и уж тем более социальные, развиваются в ходе их реализации. Постоянно вносятся изменения и уточнения, меняются предлагаемые решения. А ведь коммунистический проект Хрущёва делал лишь первые шаги, когда был подстрелен на взлёте. Так что результаты выполнения проекта могли бы отличаться от его первоначальной версии не меньше, чем Як-36 отличался от «Турболёта»[165].

Но увидеть это нам было не суждено.

Почему не состоялся коммунистический проект Хрущёва?

Партия представляла собой сверхобщество, то есть общество в очищенном виде, занятое только властью и больше ничем. Перспектива утраты сверх-власти и связанного с нею надгосударственного и неприкосновенного статуса вряд ли могла вдохновить многих в партии. Становиться государством это общество не хотело. Лидер этой сверхобщественной структуры вынужден был выполнять также функцию русского государя, поскольку он едва ли не единственный осуществлял публичную связь партии с народом и народным государством, зависел от них. Все партийные руководители рангом ниже подчинялись вышестоящим партийным руководителям и руководили нижестоящими. Ни Брежнев, ни его продолжатели, в отличие от Ленина, Сталина и Хрущёва, вождями уже не были. Их зависимость от коммунистического сверхобщества компартии компенсировала зависимость от советского народа. Черненко, Андропов и Горбачёв (последний на 100 %) мыслили себя исключительно внутри организма власти и никак не соотносили себя с народным государством. Оно – выжило. Они – нет.

Поэтому от Хрущёва не только избавились, но и попытались вообще вычеркнуть его из советской истории. Это, как всегда, оказалось невозможным, так что пришлось идти проторённым путём создания искажённого образа. Причём не устрашающего, как в случаях Нерона, Ивана Грозного или Сталина, а пародийно сниженного, карикатурного. Стучать штиблетой по трибуне ООН, насаждать кукурузу в Сибири, сносить бульдозером выставку художников-авангардистов – кто способен на такое? Самодур, мужлан, некомпетентный к тому же. При том что мы знаем: штиблеты Хрущёву жали, он отдал их помощнику и к моменту выступления остался босиком – нечем было стучать; кукурузу он предлагал выращивать на Украине и в других достаточно тёплых местах; выставку же разогнали при Брежневе в 1974-м, а Хрущёв с художниками дискутировал в 1962-м на словах (правда, со всей большевистской прямотой, включая лексику). И, разумеется, на Хрущёва же и возложили ответственность за то, что коммунизм остался непостроенным.

Тактика очернения дала свои плоды: образ настолько усвоен массовым сознанием, что символом эпохи оно сделало не Хрущёва, а Гагарина. Хотя тот был всего лишь оружием сверхмассового поражения в руках Хрущёва: «боеголовкой, поразившей весь мир».

Так что замысел вычеркнуть Хрущёва из истории почти удался.

Но все же от Хрущёва советскому народу остались провозвестие идеального будущего и память об эпохе больших надежд и беспрецедентной для советского времени свободы мысли. Её-то советская интеллигенция и рискнула присвоить себе, наклеив ярлык «Оттепели»[166]. Ведь тогда она, казалось, обрела свою несбыточную мечту: что «можно будет всё, и за это ничего не будет»[167]. Соблазн свободы, не обременённой ответственностью.

Об истинном же значении сделанного Хрущёвым никто всерьёз не задумался. Даже авторов, несмотря на их симпатию к нему, к этому подтолкнуло лишь изучение деталей его конституционного проекта и обстоятельств его подготовки.

Изгнание Хрущёва означало отказ от реализации предложенного им проекта. Вместе с ним была отвергнута и концепция прямого непосредственного народного правления, особенно после событий в Чехословакии, воспринятых новым советским руководством как попытка осуществить его на практике. Но из песни (программы партии) слова не выкинешь, так что перспектива «построения коммунизма» осталась в силе.

И партия решила использовать прогрессистский энтузиазм для создания и поддержания прокоммунистического настроения народа. Речь пошла в конечном счёте о том, что советское государство, опираясь на успехи науки и техники (уже при Брежневе партийные идеологи говорили о «необходимости ускорения научно-технического прогресса»), сможет обеспечить населению (трудящимся, но трудятся все, поскольку обязаны) достойный уровень жизни. То есть удовлетворить наличного человека, дав ему в придачу мечту, но не создавая ничего реально нового.

Это был уже не практический коммунизм Сталина и не проектируемый коммунизм Хрущёва, а псевдокоммунизм, употребляемый в функции утопии как средства власти и организации социальной динамики. А ведь мечта у каждого своя.

В сухом твёрдом остатке сохранилось лишь смутное представление о «коммунизме» как о будущем времени, когда «у всех всё будет», но меняться никому больше не придётся. Поколение тех, кто мог бы осваивать властную функцию в структуре народного государства, но был освобождён новой линией партии от этой коммунистической работы над собой, выросло инфантильным, иждивенческим и с завистью смотрело на Запад, «где всё у всех уже есть и так». Переориентация на потребности наличного человека (материальные) с совершенно иных потребностей человека развивающегося (духовных) в условиях государственно-капиталистической организации хозяйства восстановила все известные ранее противоречия частнокапиталистической экономики, где труду «всегда недоплачивают». Как только человек перестаёт расти, он начинает оценивать свою зарплату и жизнь как недостойные. Так партия стала разрушать основания собственной мощи (о последствиях этого см. ниже).

Социологический посыл Зиновьева, что коммунизм-де уже есть, надо только его понять, принят не был. В изгнании теоретическая рефлексия привела Зиновьева к концепции сверхчеловеческого (ницшеанской по своей сути), а форму мышления он сменил со строго логической на литературную – вслед за теми же Ницше, Достоевским, Розановым. Предложение Г. Щедровицкого развивать теоретическую социологию (то есть теорию рефлексивных, социотехнических систем, включающих в себя исследователя и социотехника) было определённым шагом по преодолению марксистских представлений. Но также и путём в позицию социального управления, управления коллективным мышлением через развитие его содержания (в противовес западным технологиям манипулирования поведением, «промывания мозгов»). Партия отвергла и его, подтвердив тем самым, что в научном знании об обществе она не нуждается. Ввиду этого деятельность только что созданного Института конкретных социальных исследований АН СССР была подвергнута резкой критике и свелась в дальнейшем к обслуживанию сиюминутных политических нужд. Так партия лишила себя возможности понять, над кем и над чем она властвует, да и властвует ли вообще.

Между тем и одного лишь социологического знания для анализа ситуации того времени мало. Необходим гуманитарный аспект. Человек не выводится из суммы общественных отношений, это самостоятельный элемент системы «государство – общество – человек».

Провозглашённое революцией равенство, социологически понимаемое как ликвидация сословий (Франция) или классов (Россия), гуманитарно означает совсем другое. Люди не равны, потому что одни становятся личностями, а другие – нет. Роль личности в истории заключается прежде всего в том, что именно в истории личности и существуют (проявляются), они-то на историю и влияют. Как ни выравнивай социальные условия, а люди всегда их равенство нарушают, причём «в обе стороны»: одни вырываются в пространство личной свободы (действия) вопреки крайне неблагоприятным обстоятельствам, другие с «высокого старта» идут только вниз и кончают жизнь на социальном дне. Реальное равенство означало бы, что личностями станут все. Как это вообще возможно?

Ортега-и-Гассет обозначал проблему соотношения социального и человеческого следующим образом: социальные сдвиги в социуме идут в направлении, когда не-личностная масса всё больше будет подавлять личностный потенциал человечества. Масса – это антиравенство, то, что противостоит личностям не как не-равенство, а как ситуация, где некому быть равными или неравными, поскольку никого нет.

Русское коммунистическое решение проблемы равенства состояло в том, что индивид, в одиночку не способный стать личностью, становится ею в составе организованного коллектива. Для этого индивид должен с коллективом отождествиться, передать ему свою идентичность, а точнее – принять на себя идентичность коллективной личности. Коллективы-личности образуют структуру народного государства, обеспечивающего их равенство, их голос не нуждается в представительстве, достаточно прислать делегата, отождествлённого с коллективом индивида, который не говорит от имени коллектива – это сам коллектив говорит через делегата. Коллективы-личности, в отличие от партийных кланов, структурированы не вертикально, а горизонтально. Руководитель коллектива – такой же его член, как и все остальные. И даже не он может оказаться делегатом. Его роль только техническая, организационная, но не властная. Бунт советской интеллигенции против описанного гуманитарного порядка заключался в том, что личностный статус должен был, по её убеждению, автоматически следовать из индивидуальной обособленности. Этот путь никогда не закрыт, но индивид должен выдержать борьбу. Сам. Автоматически это произойти не может.

Собственно диссидентство заключается в требовании предоставить право на индивидуальный вариант личности. Однако права нужны только индивиду, а личность создаёт себя вопреки и правам, и их отсутствию. Диссиденты порядком подзабыли, каковы масштабы давления на индивида, предоставленного самому себе, со стороны общества, государства, истории. Абсолютное большинство интеллигенции не хотело знать, что лишь единицы прорвутся в личностный план и станут элитой, а остальные, утратив коллективный личностный статус, не добьются ничего и станут, соответственно, «никем», то есть, по точному выражению Гегеля, «навозом истории».

Провозглашённая после отставки Хрущёва концепция псевдокоммунизма вытесняла прекращённую коммунистическую программу изменения человека и замещала её обществом потребления, уже создававшимся на Западе опережающими темпами. То есть закладывала отставание. Мы, таким образом, переходили на западную траекторию истории.

II.3.4.2. Десталинизация и ослабление сверх-власти

Формирование нового человека при Сталине происходило, что называется, в боевых условиях: форсированная подготовка к неизбежной войне, нечеловеческое напряжение самой войны и тяготы послевоенного восстановления страны требовали жёстких и подчас жестоких методов организации жизни, они и воспитали этого нового человека. Однако «50 лет мира» все-таки были отвоёваны.

В этих условиях партии и народу предстояло решать совсем другие задачи. И реализация коммунистического проекта требовала приоритетного воспитания уже не столько стойкости и непреклонности, сколько других качеств личности советского человека – его творческих способностей и общественной самодеятельности (см. выше). Хрущёву и его сторонникам было ясно, что для этого сталинские методы непригодны, требовалось совершенно иное сочетание принуждения и побуждения людей к действию.

Однако методы эти успели стать привычными, даже как бы само собой разумеющимися не только для руководителей партии, но и для многих низовых руководителей и простых граждан, не говоря уже о тех, кто практиковал эти методы по долгу службы. Следовало со всей определённостью поставить точку, причём сделать это публично, объяснив необходимость этого всем, кого это касается.

Для этого, однако, не нашли ничего лучшего, чем разоблачение «культа личности» Сталина. В разоблачении приняли участие все те, кто до этого организовывал репрессии, включая самого Хрущёва. Имелся вполне разумный рабочий процесс – пересмотр необоснованных приговоров и реабилитация несправедливо осуждённых. Выплачивалась небольшая компенсация.

Это вело к перекладыванию виновной роли с многочисленных организаторов репрессий на одну символическую фигуру — Сталина. Которого персонально могло интересовать лишь устранение узкого круга его собственных политических конкурентов и оппонентов (в отличие от самодержцев, лидер политической монополии обязан был быть политиком), но который, как и подобает государю, отвечал за всё перед народом. При этом маскировалась и вина массы простых людей, участвовавших в репрессиях в порядке реализации «народной политики» (личной конкуренции за места в народном государстве) и «народного контроля» (искреннего стремления помочь в выявлении ошибок и недостатков, нередко воображаемых).

В результате интеллигенция получила повод для выдвижения себя на роль «народной совести», хотя реальная народная совесть прекрасно знала о собственной роли народа в процессе репрессий, а роль Сталина в создании народного государства, восстановлении хозяйства и Победе приуменьшить в народных глазах было невозможно. Сталин был народным государем – в этом и заключался его «культ». Выступая против Сталина, интеллигенция выступала тем самым и против народа в извращённо-этической манере. Именно гуманитарная структура коллективных (организованных) личностей стала в позднем СССР предметом насмешек интеллигенции и получила презрительное прозвище не только на русском языке – «совки», но и на латыни — homo soveticus. Впоследствии, когда эта гуманитарная структура была частично разрушена, «выпавшие» из неё индивиды вновь вернулись в «массу» и оказались беспомощны перед произволом «элит». Но они так и не поняли, что с ними случилось. Им «страну подменили».

По В.Н. Земскову[168], реальный масштаб репрессий был следующим:

«В начале 1989 года по решению Президиума Академии наук СССР была создана комиссия Отделения истории АН СССР во главе с членом-корреспондентом Академии наук Ю.А. Поляковым по определению потерь населения. Будучи в составе этой комиссии, мы в числе первых историков получили доступ к ранее не выдававшейся исследователям статистической отчётности ОГПУ-НКВД-МВД-МГБ, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР, находившейся на специальном хранении в Центральном государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР СССР), переименованном ныне в Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ).

Комиссия Отделения истории действовала в конце 80-х – начале 90-х годов, и уже тогда нами была опубликована серия статей по статистике репрессий, заключённых, спецпоселенцев, перемещённых лиц и т. д. В дальнейшем и до настоящего времени мы продолжали эту работу.

Ещё в начале 1954 года в МВД СССР была составлена справка на имя Н.С. Хрущёва о числе осуждённых за контрреволюционные преступления, то есть по 58-й статье Уголовного кодекса РСФСР и по соответствующим статьям УК других союзных республик, за период 1921–1953 годов. (Документ подписали три человека – Генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко, министр внутренних дел СССР С.Н. Круглов и министр юстиции СССР К.П. Горшенин.)

В документе говорилось, что, по имеющимся в МВД СССР данным, за период с 1921 года по настоящее время, то есть до начала 1954 года, за контрреволюционные преступления было осуждено Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией, судами и военными трибуналами 3 777 380 чел., в том числе к высшей мере наказания – 642 980 (см.: Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9401. Оп. 2.Д. 450).

В конце 1953 года в МВД СССР была подготовлена ещё одна справка. В ней на основе статистической отчетности 1-го спецотдела МВД СССР называлось число осуждённых за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления за период с 1 января 1921 года по 1 июля 1953 года – 4 060 306 человек (5 января 1954 г. на имя Г.М. Маленкова и Н.С. Хрущёва было послано письмо за подписью С.Н. Круглова с содержанием этой информации).

Эта цифра слагалась из 3 777 380 осуждённых за контрреволюционные преступления и 282 926 – за другие особо опасные государственные преступления. Последние были осуждены не по 58-й, а по другим приравненным к ней статьям; прежде всего по пп. 2 и 3 ст. 59 (особо опасный бандитизм) и ст. 193-24 (военный шпионаж). К примеру, часть басмачей была осуждена не по 58-й, а по 59-й статье.

Число осуждённых за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления в 1921–1953 годы

В период с июня 1947 года по январь 1950 года в СССР была отменена смертная казнь. Этим объясняется отсутствие смертных приговоров в 1948–1949 годах. Под прочими мерами наказания имелись в виду зачёт времени нахождения под стражей, принудительное лечение и высылка за границу.

Следует иметь в виду, что понятия “арестованные” и “осуждённые” не являются тождественными. В общую численность осуждённых не входят те арестованные, которые в ходе предварительного следствия, то есть до осуждения, умерли, бежали или были освобождены.

Вплоть до конца 1980-х годов в СССР эта информация являлась государственной тайной. Впервые подлинная статистика осуждённых за контрреволюционные преступления (3 777 380 за 1921–1953 гг.) была опубликована в сентябре 1989 года в статье В.Ф. Некрасова в “Комсомольской правде”. Затем более подробно эта информация излагалась в статьях А.Н. Дугина (газета “На боевом посту”, декабрь 1989 г.), В.Н. Земскова и Д.Н. Нохотович (“Аргументы и факты”, февраль 1990 г.), в других публикациях В.Н. Земскова и А.Н. Дугина. Число осуждённых за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления (4 060 306 за 1921–1953 гг.) впервые было обнародовано в 1990 году в одной из статей члена Политбюро ЦК КПСС А.Н. Яковлева в газете “Известия”. Более подробно эту статистику (I спецотдела МВД), с динамикой по годам, опубликовал в 1992 году В.П. Попов в журнале “Отечественные архивы”.

Мы специально привлекаем внимание к этим публикациям, потому что именно в них содержится подлинная статистика политических репрессий. В конце 1980-х – начале 1990-х годов они являлись, образно говоря, каплей в море по сравнению с многочисленными публикациями иного рода, в которых назывались недостоверные цифры, как правило, многократно преувеличенные».

В воображении интеллигенции, поощряемой политикой борьбы с «культом личности» (само имя Сталина постепенно выпало из этой формулы, чтобы не продолжать «культ» пусть и в негативном ключе), и благодаря секретности число погибших выросло до миллионов (договаривались и до десятков миллионов, сколько и война не унесла), а пострадавшим объявлялось всё население страны. О таком западная пропаганда и мечтать не могла.

«Народная политика» оказалась делом рискованным и кровавым – собственно, как и любая политика. Но подавляющая масса населения СССР (по данным того же В.Н. Земскова) – 97,5 % – не подверглась политическим репрессиям ни в какой форме. Открытие доступа к историческим архивам позволило принять участие в этих исследованиях и иностранцам.

Американец Роберт Терстон на основе своей работы в советских архивах выпустил в США научную монографию «Жизнь и террор в сталинской России. 1934–1941»[169]. Эта книга пока не переведена на русский язык. Основные выводы автора таковы:

система сталинского террора в том виде, в каком она описывалась предшествующими поколениями западных исследователей, никогда НЕ существовала;

влияние террора на советское общество в сталинские годы не было значительным; массового страха перед репрессиями в 1930-е годы в Советском Союзе не было;

репрессии имели ограниченный характер и не коснулись большинства советского народа;

советское общество скорее поддерживало сталинский режим, чем боялось его;

большинству людей сталинская система обеспечила возможность продвижения вверх и участия в общественной жизни.

Антисталинская кампания, проведённая партией против самой себя, не могла не уменьшить народного доверия к партии. Она действительно ослабила партийную сверх-власть, сделав то, чего не могли добиться Гитлер, США и русская белая эмиграция. С этого саморазрушительного акта начался путь русской компартии к самоликвидации. Это был первый акт подготовки политического самоубийства КПСС. По иронии исторической судьбы окончательная самоликвидация произошла именно тогда, когда и должен был наступить «коммунизм». Ирония – это истина в гротескном оформлении: отказ от реальной исторической перспективы только к такому итогу и мог привести. Сверх-власть была ослаблена не только внутри страны, но и вовне – было потеряно доверие суверенной Коммунистической партии Китая, что открыло дорогу к советско-китайскому конфликту, которым не преминули воспользоваться США. КПСС утратила авторитет в среде европейских левых, переориентировавшихся на Мао Цзэ-дуна.

Борьба с культом личности означала и борьбу с личностями. При Сталине личностью не только можно, но и необходимо было быть. Другие были просто не нужны. Подвиг был «обычным» форматом личностного существования. Запрет на личностный способ существования, жизни стал запретом на продолжение развития советского человека, государственного человека в направлении власти.

II.3.4.3. Каждому по потребностям или по труду?

Как мы уже писали, родовой дефект советской трудовой морали – её отрыв от самодеятельного начала. Из-за этого труд лишается собственной внутренней мотивации и должен стимулироваться извне. Советская мораль лучше всего проявляет себя при наличии угроз, трудностей, испытаний (всё это обеспечивает внешнюю мотивацию), но прекращает своё действие в нормальных, стабильных условиях жизни.

Попытка внедрить в трудовую мораль конкурентное начало – организовать «социалистическое соревнование» – тоже оказалась действенной лишь в условиях мобилизации (всего лишь формой последней).

Попытка превратить законом труд в обязанность, а уклонение от него – в уголовное преступление («тунеядство») себя не оправдала, как и любое использование негативных стимулов в отсутствие позитивных. Повседневный, рутинный, демотивированный труд становился всё менее производительным. В результате на предприятиях работников оказывалось значительно больше, чем этого требовала бы экономически рациональная организация производства. Снизить общее число рабочих мест было невозможно также потому, что всех трудоспособных граждан следовало трудоустроить, включить в коллектив по политическим причинам (см. выше). А также именно предприятия были обременены социальными обязательствами, «общественные фонды потребления» реализовались через трудовые коллективы.

Крупномасштабные трудовые кампании (освоение целины, «великие стройки коммунизма») давали ограниченный и временный эффект в мотивации труда. Как ни парадоксально, положительную роль играла необходимость поддерживать мобилизационную готовность важнейших отраслей народного хозяйства в условиях постоянной военной угрозы («холодной войны»). Но оборотной стороной этого оказывалось перепроизводство[170] продукции этих отраслей, что сводило на нет монопольный эффект советского хозяйства.

Могла ли вообще советская хозяйственная система работать без самодеятельности?

Стремление к прибыли – вовсе не основание самодеятельности, а лишь её финансовое измерение и форма в системе, где преобладают капиталистические отношения. Самодеятельность движет социалистическое хозяйство так же и в той же мере, как и капиталистическое. Изгнанная с поверхности самодеятельность ушла вглубь, существовала в превращённых формах, реализуясь за счёт добровольной сверхэксплуатации работников, смелости руководителей, «бравших на себя ответственность», «рационализаторских предложений». И даже за счёт «неучтённой продукции» или подпольных производств. На уровне народного хозяйства в целом она выражалась в госплановском «бюрократическом рынке» с конкуренцией отраслей и ведомств за ресурсы, а предприятий – за заказы. А в научно-технической сфере и ВПК она господствовала.

Недостаток моральных стимулов к труду партия оказалась вынуждена компенсировать идеей потребления, заимствованной на Западе. Начиная с Хрущёва, а при Брежневе – уже в полной мере потребление (то есть «достойная оплата труда» вкупе с «широким ассортиментом товаров народного потребления») вытеснило в качестве мотива экономического поведения граждан трудовую мораль как таковую. Эта мораль стала лишь формальной оболочкой для идеологии потребления. Не соответствуя последней по содержанию, она ветшала и в конечном счёте рвалась. Удовлетворить «растущие потребности» с помощью социалистического перераспределения невозможно в принципе. Оно годится лишь для преодоления бедности, для предоставления дотации (которая немедленно порождает иждивенчество, как только выходит за масштабы неотложной социальной помощи). Лишённое личного конкретного самодеятельного трудового обоснования, социалистическое перераспределение превращается в чистую дотацию – необоснованную, а значит несправедливую, и в конечном счёте в потери для хозяйства в целом, для всех.

Государство, лишённое политической сферы, было превращено в крупнейшую корпорацию, хозяйственную монополию, успешно конкурировавшую на внешних рынках, способную развить передовую программу вооружений, первой выйти в космос, создать гражданскую авиацию мирового уровня, обеспечить производство практически всей номенклатуры промышленных товаров.

В то же время эта хозяйственная монополия была обязана обеспечивать жизнедеятельность советского народа. И вот с этим – с традиционным производством продовольствия, одежды, жилья, бытовой техники – она справлялась плохо, и это при уже заимствованной западной морали потребления, сменившей трудовую.

Общее понимание этого у руководства партии и страны присутствовало. Поэтому в конце 60-х годов была предпринята попытка достаточно радикальной экономической реформы (часто называемой «Косыгинской»). Эта реформа предусматривала введение хозрасчёта на предприятиях (с возможностью образования прибыли) и в трудовых коллективах (со сдельно-премиальной оплатой труда). Реализация этих подходов создавала чисто экономические, лишь косвенно связанные с личным потреблением стимулы к труду и к рациональной организации деятельности предприятий. По сути это была попытка соединить квазирыночный микроэкономический механизм с плановым макроэкономическим механизмом советского хозяйства. Для того чтобы это стало возможно, должен был возникнуть «зазор» между плановыми заданиями и фактическим хозяйственным результатом деятельности предприятий (это называлось «расширением самостоятельности предприятий»).

Сейчас мы понимаем, что в этом не было ничего невозможного: плановые задания могли бы, например, стать «гибкими», задающими не набор жёстких обязательных показателей, а «контрольные цифры» и пределы допустимых отклонений от них. Беда состояла в том, что существовавшая тогда советская экономическая наука не владела адекватными теоретическими представлениями и категориальным аппаратом. В 1970 году в присутствии одного из нас академик Н.Н. Моисеев сказал А.Н. Косыгину: «Дайте мне реальную политэкономию социализма, и я обеспечу вас методами плановых расчётов». Напомним, что Сталин требовал того же примерно за 20 лет до этого разговора. Но к тому времени светская коммунистическая вера уже окончательно заменила науку, поэтому поиск новых подходов к описанию советского экономического порядка наталкивался на доктринальные ограничения. Например, работы подобного направления, выполнявшиеся в ЦЭМИ[171], вызвали суровую критику журнала «Коммунист» (то есть ЦК КПСС).

Неудивительно, что к началу 70-х эта реформа была свёрнута и восстановлено требование неукоснительного следования плановым заданиям. Крупным следствием этого было решительное изменение кадровой политики партии в промышленности. До этого, со времён Г.К. Орджоникидзе, кандидаты для назначения директорами заводов подбирались из старшего инженерного персонала (главных инженеров, главных технологов). Они же и были основными сторонниками реформы, обещавшей подарить хозяйственным руководителям собственное пространство если не экономической свободы, то хозяйственной самодеятельности. Теперь директорами заводов стали назначать, как правило, их заместителей по производству, то есть по существу – диспетчеров. Поскольку прекращение реформы означало окончательное низведения предприятий к статусу «цехов» единого мегапредприятия – USSR, Inc. Сейчас принято говорить, что косыгинская реформа пала жертвой «консерваторов» в партийном руководстве. Это не совсем верно: в отсутствие адекватной теории реформа была попыткой с негодными средствами и не могла дать заметных результатов. А «консерваторов» (или, вернее, «догматиков») следует винить в том, что такая теория не возникла.

В таких условиях «наиболее полное и своевременное удовлетворение постоянно растущих материальных и культурных потребностей советских людей», записанное в качестве одной из главных программных целей деятельности КПСС, стало одновременно приговором самой КПСС. Постоянно растущие потребности никогда не могут быть удовлетворены в должной мере, а сама постановка такой цели указывает на недостаточное их удовлетворение. Достигнутый морально-хозяйственный кризис получил в советском народе унизительную кличку – «уравниловка». «Неудовлетворённые потребности» стали одним из наиболее весомых оснований для перестройки и её же кризиса. Они же – базовое основание всех «цветных революций» XXI века и протестов «креативного класса» и «недовольных горожан». Так бездумная имплантация внутрь нашей власти и нашего государства идеологем потребления, созданных Западом для конкуренции с нами, сформировала идеологически оформленную постоянную базу протеста и недовольства. Нам ещё придётся идеологически обосновывать, что ни власть, ни государство не могут иметь своей целью удовлетворение и обслуживание потребностей населения.

II.3.4.4. Неимперские черты СССР и экспорт коммунизма

Троцкизм жив и сегодня. Как идеология чистой политики он развился до парадигмы американских неоконсерваторов (читай: могильщиков настоящих, традиционных консерваторов, чья потеря влияния привела к перекосу всей политической системы США в сторону демократов, а далее к явлению Д. Трампа в качестве президента). Неоконы вышли из теоретической школы Лео Штрауса, эмигрировавшего в США подальше от немцев. Практическим драйвером его либеральных построений является неотроцкизм: чтобы добраться до мировой революции, нужно сначала добиться тотального капитализма во всём мире, поскольку только на восстании мирового пролетариата против мирового же капитала мировая революция становится неизбежной. То есть нужно готовить предпосылки. И чем жёстче и несправедливее будут вести себя США в мире, тем ближе цель. А подбить на это элиты США, использовать их – как и страну в целом – совершенно реально. Это всего лишь дело техники. Политики. Убеждения. Знай и американские консерваторы, и демократы, чем дело кончится (будь они как Сталин), удавили бы не то что неоконов, а и самого Лео Штрауса. Сразу как он приехал. Культура политического и коммерческого убийства в США – едва ли не стержень политической культуры вообще. Но не знали. Не предвидели.

Сталин чётко понимал итоги войны для СССР как:

1) территориальные приобретения;

2) оккупацию с возможными эффектами контроля и выгоды;

3) приобретение глобальной зоны влияния.

Об этом и велись переговоры с США и Великобританией. Два других победителя – Франция и Югославия – никак не определяли этого раздела (и передела) мира.

В этой фазе послевоенного мирового политического процесса сталинские решения выглядят вполне по-имперски: отдайте нам наше. А чужое нам не нужно. Японию (вместе с Хоккайдо) можете забирать. И так далее. Сталинские территориальные приобретения в составе страны и сегодня – в отличие от ленинской Украины и других «республик» с дарованным им правом на «национальное самоопределение» (то есть право на государство) при условии принятия русского коммунизма в качестве сверх-власти. Национальные элиты построили за счёт русского коммунизма свои национальные государства и отвалили из-под империи. Эмансипировались в большей (Казахстан, Белоруссия, Азербайджан) или меньшей (Украина, Прибалтика, Грузия) степени. Конечно, глядя из сегодняшнего дня, может показаться, что Польше стоило бы отдать Галичину, греко-католическую униатскую провинцию вместо куска Германии, который нам бы пригодился не менее чем Калининградская область. Но ленинский проект СССР – федерация вместо унитарного государства, скрепляемая коммунистической сверх-властью, империей не был. Ленин основал только сверх-власть, считал её центром всего и не знал её реальных возможностей. Собственно империю начал восстанавливать Сталин, обнаружив границы коммунистического всевластия и озаботившись государством. Но с неимперской структурой СССР приходилось считаться и Сталину. И сама структура СССР в значительной степени программировала нашу послевоенную внешнюю политику.

Сталин решительно не принял реального суверенитета Югославии и особенно остро реагировал на него, потому что такой статус обоснованно вырастал из статуса Югославии как одного из пяти победителей во Второй мировой войне, причём не только титульного, как Франция, но и реального. Югославия русскую сверх-власть отвергла, хотя от идеологии коммунизма не отказывалась. Но это было не по-ленински. Москва должна командовать. Использовать сверх-власть на всей оккупированной территории по типу стягивания имперской окраины СССР (национальных республик) к имперскому ядру (РСФСР) было очень заманчиво. Югославия оккупирована не была. После смерти Сталина Хрущёв, провозгласив возвращение от сталинизма к неким «изначальным («ленинским») революционным ценностям», подхватил и троцкистскую болезнь. Он уклонился от имперского реставрационного курса и начал превращать «социалистические страны» Европы в облегчённую версию союзных республик. Зачем? Самоопределение стало расплывчатым, неоднозначным. С одной стороны, чтобы укрепить рубежи обороны (и это «имперский след» во внешней политике, но чисто имперское военное решение было бы другим). С другой стороны, расширение пространства сверх-власти представлялось её укреплением и развитием. Но тогда она должна была отказаться от монополии исключительно русского коммунизма. Однако все интернациональные структуры претендовали только на политику, но не на власть. И, в-третьих, казалось возможным «ускорить» исторический процесс (ведь был же он «ускорен» в России) и тем самым вернуться к стратегии мировой революции.

Последнее превратило СССР в донора за пределами собственной территории, в отличие от империй любого типа. За счёт русского коммунизма, его усилий (а значит и русского народного государства, его ресурсов) строились не только национальные государства русской имперской окраины, но и Восточной Европы, Латинской Америки, Азии и Африки. СССР стал экспортёром коммунизма, что немедленно было поднято на щит западной антикоммунистической пропагандой, хотя боролся Запад не с коммунизмом, а с русской империей по геополитическим и историческим мотивам. Партийный переворот, сменивший Хрущёва Брежневым, имел большое значение для развития народного государства, но не восстановил ясности русской имперской политики хотя бы на уровне сталинского подхода.

II.3.4.5. Так называемый «застой»

Хрущёв Сталина не смещал и не побеждал. Он поднялся на вершину социальной пирамиды лишь заметное время спустя после смерти вождя партии и государя империи. Объявил предшествующее правление преступным. Тем самым расфокусировал власть политической монополии, которая перестала быть полной автократией. Место персоны власти благодаря Хрущёву заняла группа власти, опираясь на которую Хрущёв и занял должность Сталина, но не его место. Хотя и его затем постарался отвоевать. Но Хрущёв уже оказался в зависимости от группы власти, что было платой за устранение конкурентов чужими руками, и недооценил эту зависимость. Однако уже появилась внутренняя политика, борьба за власть. В группе Хрущёву как лидеру группы следовало бы считаться с другими её членами. Делиться с ними властью. Учитывать складывающиеся альянсы и группировки. Маневрировать. Интриговать. Отчитываться. Но главное – понимать и учитывать, что в такой системе отношений власть реально распределена между членами группы, в то время как публичная ответственность лежит только на лидере. Лидер – «козёл отпущения». Отставка Хрущёва обнажила эту новую ситуацию в партии. Последующие генеральные секретари уже воспринимали её как норму. Чтобы роль ширмы было легче исполнять (вообще чтобы исполнять именно её), группа прославляет лидера (тут нет ничего общего с возданием почестей Сталину и поклонением Ленину), создаёт лидеру образ, «играет короля». Это уже не сталинский культ, а хорошо известный нам и ставший уже привычным PR. С приходом Горбачёва эта составляющая превратилась в 100 % обязанностей Генерального секретаря. Он не должен был делать больше ничего.

По этому критерию Горбачёв и был выбран. Завербовать такого человека по-современному как дилетанта (то есть когда он сам не знает, что завербован) не составляло большого труда для такого прожжённого политика, как Маргарет Тэтчер. Психологический «интерфейс» для управления Михаилом Сергеевичем построила его супруга Раиса Максимовна. Оставалось только перехватить управление.

Хрущёв наивно полагал, что, воспользуется группой, потом он её расформирует, поставит каждого участника на его место, будет править единолично. Именно это его политическое поведение группа власти впоследствии публично заклеймила как волюнтаризм. Но дело не только в том, что Хрущёв не был соразмерен Сталину личностно (в противном случае он пришёл бы к власти совсем иначе). Хрущёв ликвидировал саму сталинскую технологию власти. По сравнению с Юлием Цезарем и соперниками Сталина (который политически верно всегда считал их врагами) Хрущёву невероятно повезло. Он просто ушёл на заслуженный отдых и умер от старости на достойном государственном обеспечении. А сменил его Леонид Ильич Брежнев, который рассматривал группу власти как трудовой коллектив, от своего коллектива не отрывался — и именно этим был дорог сердцу советского человека и членов Политбюро ЦК КПСС. Брежнев полностью принял положение участника групповой личности, а точнее – её лица.

Внутренняя политика стабилизировались, члены группы поделили между собой «епархии» и старались не вмешиваться в дела друг друга. Если возникали конфликты – лидер Леонид Ильич разводил драчунов по углам до возникновения серьёзного кризиса. Этим он выполнял теневую, но зато подлинно политическую функцию собственно лидера. К концу своего правления по состоянию здоровья генсек делать это перестал, остался лишь один «мундир» (PR). Сферы влияния других участников были полностью разделены, а конфликты усилились и стали критичны для устройства власти в целом. Она потеряла характеристики «единой воли». Коммунистический тоталитаризм закончился. Единый субъект воли – стремления к идеальному и бесконечному – исчез. Власть раздробилась, удалилась в тень, стала невидима и поэтому перестала быть властью. Она превратилась во влияние. Ответственностью, подобной ответственности хотя бы лидера, не говоря уже о вожде и государе, действия членов группы власти уже не были обусловлены. Да и делать им особенно ничего не было нужно, кроме принятия (всего-то) стратегических решений. Отсутствие таковых проявляется не сразу, нижележащие уровни властной машины некоторое время могут работать по инерции, на заданных установках. Но начинаются ошибки, неудачи, провалы. Провальной (политически) стала афганская кампания, хотя её военное значение как защиты рубежа трудно переоценить.

Между тем раздел властной монополии (превращение её в политическую олигополию) проецировался и на народное государство, на управление системами народного жизнеобеспечения. План перестал быть сталинским планом – военным приказом достичь заданных показателей, достижимость которых могла быть проблематичной, но обоснование её оставалось делом командования. Ведомства шли от предприятий, а потом выносили наверх согласованную оценку своих возможностей. Этот консенсус «доводил до ума» Госплан, разрешая несогласованности и устраняя шероховатости. При этом ведомства фактически торговались при арбитраже Госплана за распределение ресурсов между собой. У них появились собственные интересы, что в сталинский период было немыслимо.

Вот этот процесс политической деградации коммунистической сверх-власти, утраты ею функции постановки целей (а стратегия и есть долговременная целевая программа деятельности) и получил название «застоя». Советский государственный капитализм в экономике (народный траст) утратил свою проектную фокусировку.

При этом всё равно были реализованы новые общестрановые проекты. Строительство БАМа, добыча газа и нефти на Севере с транспортировкой и продажей их в Западной Европе, хозяйственная кооперация в рамках СЭВ, освоение казахстанской целины, развитие энергетической инфраструктуры, ядерная программа, космическая (ракетная) программа, самолётостроение мирового уровня и объёма, развитие туристического кластера в Крыму и Сочи и многое другое. Последнее демонстрирует высокую хозяйственную эффективность созданного народом под партийным руководством советского народного государства. Идея необходимости его постепенной эмансипации витала в воздухе. Но вождя и государя, способного провести её в жизнь, уже не было. Может быть, нужно было, чтобы на каком-то этапе эти роли разделились и ими стали два разных человека? Ведь и Римом правили два консула. Однако не было создано и соответствующей теории социального управления, которая позволила бы КПСС оформить собственную специфическую роль при эмансипации народного государства.

Группа власти была не способна ставить и тем более решать подобные задачи. Каждый её член охранял свою зону влияния, вполне отдавая себе отчёт в том, что это гораздо безопаснее и выгоднее, чем участвовать в монолите сверх-власти. При всех словах о «бессмертном Ленине» правление Брежнева стало существенно антиленинским.

Ведь суть ленинизма состояла (мы писали об этом выше) в последовательно научном подходе к общественно-политической практике. Ленин, Сталин и Хрущёв, не колеблясь, меняли установки («курс партии») сообразно изменениям обстоятельств. А ныне трансформация их учения в светскую религию стала свершившимся фактом. Правильность тех или иных утверждений основоположников стала предметом веры.

В результате надгосударственная власть потеряла способность не только управлять изменениями, но и просто видеть их! При этом она вынужденно и неосознанно (её «сознание» исчезло вместе с централизующей власть фигурой вождя-государя) сохраняла предшествующие – восходящие к самым разным периодам истории партии – политические установки. А соблюсти их, в отрыве от изначального контекста, можно было лишь формально, то есть категорически. Вот несколько важных примеров.

Три проблемы жизнеобеспечения населения – обеспечение индивидуальным жильём, достаточным ассортиментом продовольствия и товаров народного потребления – советское народное государство не то чтобы не смогло решить. Оно не стало их решать, так как политическая монополия продолжала считать допустимым и «нормальным» уровень потребления, существовавший перед войной и восстановленный вскоре после неё. А тогда люди обходились гораздо меньшим, чем народное государство уже смогло дать к концу 60-х годов.

Югославский суверенный социализм мог бы послужить «экспериментальной площадкой» и отправной точкой для пошаговых хозяйственно-экономических реформ и развития народного государства, но сталинское «югославское вето» 50-х считалось всё ещё действующим, ведь в отсутствие вождя кто бы решился его снять.

Партия категорически не допускала в советское народное хозяйство мелкие частнокапиталистические элементы, поскольку Ленин в далеком 1920 году предупреждал об угрозе партии и советской власти, которую несёт «мелкобуржуазная стихия». Тогда «мелкобуржуазной» называлась инерция крестьянского уклада жизни, который теперь был уже благополучно демонтирован во исполнение этой самой установки.

Другим проявлением того же явления стало ужесточение контроля над обращением мыслей в обществе в целях искоренения любых взглядов, хоть в чём-то отступающих от партийных догм. Это выразилось не только в усилении цензуры (в литературе и искусстве) или в регламентации тематики исследований (в общественных и гуманитарных науках).

Весьма показательна происшедшая к концу 60-х смена курса в отношении научной фантастики. При Сталине и Хрущёве фантастику любили: она могла создать привлекательный образ коммунистического будущего, великих свершений советского народа, поощряла научно-техническое и социальное творчество масс. При Брежневе фантастика стала вызывать подозрения как один из потенциальных источников инакомыслия. Как ни парадоксально, наибольшее недоверие вызывало творчество как раз тех авторов, кто прочно стоял на коммунистических позициях (И. Ефремов, А. и Б. Стругацкие), так как уловить, в чём именно они «ревизуют» партийную догму, было затруднительно. Проще было просто их не печатать. Позже – в начале 80-х – стало казаться, что контроля за писателями недостаточно, попытались «пасти» уже и читателей, используя для этого неформальные читательские объединения, которые в нашей литературоцентричной стране действовали едва ли не при каждой библиотеке.

В том же ряду стоят не только сравнительно безобидный запрет карате (поскольку-де его наставники «растлевают души советской молодёжи», внедряя в них «не нашу» этику), но и сокрушительный разгром советского академического востоковедения в конце 70-х. Он был вызван похожими мотивами и коснулся главным образом русской буддологической школы, более 100 лет лидировавшей в мировой науке. Он триумфально увенчался «делом Б. Дандарона», увольнениями, эмиграцией и посадками большинства ведущих учёных. Последствия затронули индологию, синологию и тибетологию, которые в СССР по сути перестали существовать.

Между тем процессы распада сверх-власти изнутри её самой имели несопоставимо более мощный и угрожающий характер, а главное – были реальными, а не воображаемыми.

Расфокусировка коммунистической сверх-власти в СССР привела в международных отношениях к тому, что Китай:

• спасённый русскими от японцев благодаря стремительному разгрому Квантунской армии в Маньчжурии;

• в силу размеров и долгой истории и сам неизбежно становившийся суверенным (а мы суверенитета даже и Югославии не приняли и не простили);

• готовый принять русское коммунистическое руководство только при сохранении русским коммунизмом установки на победу коммунизма во всём мире (или хотя бы в Европе и США), —

отказался следовать за партией, утратившей вождя. Китай революцию не экспортировал – он углублял её у себя, тем самым формируя коммунистическую империю (в русском случае коммунизм сочетался с имперским подходом только как средство, но не цель). Русская революция истребила определённую (не слишком большую) часть носителей русской культуры, тех, кто не смог или не захотел укладываться в предложенные новым социумом рамки, но вовсе не саму культуру. Китай (Мао) осознал культуру как препятствие для социальной революции. Мао понял, что социальное и культурное развёртываются в разных пространствах, но культурное определяющим образом влияет на социальное. Внутреннее продолжение социальной революции требовало действительного уничтожения китайской культуры и конфуцианства как её государствообразующей основы. Молодёжь должна была отказаться от налагаемого воспитанием отпечатка этой культуры. В России ничего подобного китайской «культурной революции» не было и не могло быть. Советское государство и партия подняли русскую культуру на щит и заставили русский народ её осваивать. Тип культурного народного русского человека вышел иным, нежели элитарный дореволюционный тип – полуграмотным с точки зрения аристократа, но гораздо более дееспособным в применении культурных норм и образцов.

Разрыв «интернационального единства» с Китаем стратегически привёл к тому, что США, исчерпавшие доход от кредитов плана Маршалла по восстановлению Западной Европы, ещё до восстановления дипломатических отношений с Китаем приняли решение инвестировать в эксплуатацию китайского труда и природной среды. Китайский государственный капитализм бестрепетно допустил эти инвестиции и без малейших сомнений продал своих трудящихся (как и свою природную среду) на сторону. Впрочем, это не беспрецедентно: старый Китай продавал трудящихся на вывоз (кули построили все американские железные дороги). Коммунистический же Китай продал их «на корню», создав особые экономические зоны.

Но ещё раньше КПК развернула мощное кооперативное движение на селе. Сельское население – в отличие от Красной России – никак не могло быть стремительно перемещено в города. Его также невозможно было столь же быстро обучить и цивилизовать. Продукция кооперативов была чудовищна по качеству, но дешева и отдана прежде всего на внутреннее потребление. США наивно полагали, что в сложившейся «Кимерике» китайская часть будет задней частью кентавра – хвостом, а не головой. И не сможет, и не осмелится вести свой политический курс. Однако расстрел студентов в знаковом как для нас, так и для Китая 1989 году на площади Тяньаньмэнь ясно показал, что американцы стратегически просчитались.

Ясно, что нам подобные американские инвестиции не могли достаться по определению. Верно и обратное: то, что нам не было предложено ничего вообще, кроме гонки вооружений, означало, что США относились к нам исключительно как к опасному, сильному врагу и конкуренту в силу самого нашего существования. Китайцы притворились, что всегда будут оставаться слабыми и зависимыми. Коммунизм Китая (несопоставимо более жестокий и властный, чем русский) никогда не рассматривался США как повод для борьбы. Борьбой с коммунизмом США прикрывались исключительно для подготовки войны с нами.

Югославский путь хозяйственной реформы был нам политически недоступен, а китайский чужд.

Политический распад сверх-власти, переход от власти, как публичного действия и отношения, к декорации, за которой осуществляется теневое безответственное влияние, разделённое на обособленные зоны, а каждое решение принимается путём сговора, сопровождались утратой светской веры в коммунизм самой церковью коммунизма – коммунистической партией. По всей видимости, эти процессы взаимно усиливаются, выступая по отношению друг к другу в качестве механизмов. Но при этом они имеют собственные движущие силы.

После отставки Хрущева коммунизм как процесс формирования нового человека закончился (см. выше). Как идеальный ориентир в исторической бесконечности, как утопия он тоже не выжил. Догматически остановленная в своем развитии устарела марксистско-ленинская идеология, знание о социуме и возможных технологиях его трансформации. Сама практически построенная и реально исторически существовавшая структура социума «политическая монополия – народное государство» не стала предметом изучения. Не повезло и русскому социализму. Он не был оформлен как частичная самостоятельность, самоуправление народного государства в хозяйственно-экономической сфере при сохранении политической власти КПСС («власти труда»). То есть не состоялся. В отличие от Китая и Югославии, где социализм был реален. Утверждение Гитлера времён «25 пунктов» программы НСДАП о том, что русские «украли социализм» и не собираются его строить, было не лишено смысла. В немецко-фашистском понимании социализм был предоставлением равной защиты рабочим и малому бизнесу, а сам этот пункт не содержал в себе расовых коннотаций. Стратегией назревшего реформирования отношений между КПСС и советской властью могло быть оформление и развитие социализма в таком же смысле. Но идеологически проработать такой ход не получилось, поскольку сложившийся политэкономический порядок уже считался (необоснованно) реальным социализмом, а сам термин «социалистическая» нормативно присутствовал в титуле всех государств СССР.

Надеть «несоциалистический социализм», идеологически противоречивую конструкцию, не удалось на страны Восточной Европы (а Польша и Чехословакия вполне удовлетворились бы реальным социализмом, самоуправляемым народным государством с подконтрольным частным сектором – им пример Югославии был гораздо ближе, чем нам), что же говорить об Афганистане? О странах Африки? Транслировался только принцип сверх-власти, причём нашей, а не их собственной. Именно этого напряжения не выдержала система социалистического лагеря, а после него – Советского Союза. Военные расходы можно было реформировать, сократив оккупационные контингенты. Прекращение гонки вооружений нужно было США не меньше, а больше, чем нам. Мы задавили их экономику в конкурентной борьбе. Но вот что мы упустили: власть, а тем более сверх-власть не приносят на штыках.

Англоязычное по терминологии и англосаксонское по культуре различение power и soft-power растёт из полного отсутствия терминологического и частичного отсутствия понятийного различения силы и власти. У американцев и британцев с этим действительно путаница, различие и связь доступны только узкому кругу посвящённых в политику и государственное управление. С учётом этого можно сказать, что soft-power – это и есть, собственно, власть, технология организации добровольного подчинения, и тут дело не в PR и/или подкупе. Последнее – только гарнир к основному блюду. Механизм распада СССР был запущен в Чехословакии, поскольку мы не ответили на принципиальный вопрос – что это:

• территория нашей империи;

• зона нашей сверх-власти над другим государством;

• зона нашего влияния?

Для первого варианта танки в Праге за одни сутки – это нормальная, единственно возможная реакция. Как и в случае дудаевского мятежа в Чечне.

Если это зона сверх-власти, то почему нет единой компартии всего Варшавского договора и социалистического лагеря? Почему компартии созданы по государственному, страновому, национальному принципу? В этом варианте танки непонятны. По крайней мере когда они действуют против «братской компартии», и это известно абсолютно всем.

Если же это наша зона влияния, то танки неуместны – силой не влияют.

Со смертью Брежнева начинается стремительный распад КПСС. Декоративно он оформляется как «перестройка». Название декорации превратилось в неологизм, вошедший в языки мира через прямую транслитерацию наравне с «самоваром» и «спутником». Никакая хвалёная американская «советология», методологически мало отличавшаяся от гитлеровской «расовой теории» по степени почти сознательного самоообмана, ничего подобного не предусматривала.

Вслед за несколькими «скоротечными» генсеками «дежурным по стране» назначается М. Горбачёв, специалист по организации приёмов и застолий, свой парень, которого можно и нужно сыграть втёмную. Кстати, период нахождения «у руля» Андропова, перед этим главы КГБ, победившего-таки МВД, ясно показывает, что никакой великой роли русских «спецслужб» в управлении страной, которую приписывала им американская мысль, не было и близко. Американцы стали жертвой неконтролируемой проекции – приписали нам своё собственное социокультурное мироустройство.

В партии стали оформляться две теневым образом противостоящие друг другу группы – те, кто хотел партию сохранить, но не знал, как это сделать, кроме как повторяя заученные и ставшие пустыми формулы веры и идеологии, и те, кто партию решил ликвидировать и стать бенефициарами ликвидации, приватизировав имущество народного траста, управляемого народным государством (см. II.3.2.4). Если бы их противостояние носило открытый, публичный, политический характер, вполне возможно было бы формирование третьей силы из числа тех членов самой партии, которые бы сделали ставку на сохранение партии через изменение самой партии, смену её позиции с властной на социоинженерную. Понимание структуры и сущности такой позиции было уже сформировано русской советской философской, научной, методологической мыслью и не было невозможным. Однако обе группы публичности решительно не хотели – и в этом был их процедурный консенсус. Основная задача Горбачёва состояла как раз в том, чтобы отвлечь внимание от реального конфликта внутри политической монополии, подменить в появившейся общественной дискуссии реальную проблему реформирования партии выдуманной проблемой реформирования хозяйства,а также государства как его организационной оболочки.

Действительно, сколько благоглупостей было написано и обсуждено о «хозрасчёте» – «отраслевом» и «региональном» (последнее было воспринято окраинными республиками как сигнал к подготовке деклараций о независимости и «параду суверенитетов»). О «чувстве хозяина» (которое потом было интерпретировано как «понимание того, кто твой хозяин»). О «невозможности» демократии без частной собственности (хотя частная собственность обслуживает решение экономических, а не политических задач и прекрасно функционирует при диктатуре и автократии). И так далее и тому подобное.

Горбачёв свою задачу ликвидатора выполнил. КПСС скончалась – под глубоким общим наркозом. Вместе с ней ушёл в прошлое и СССР – союз народных государств, единственной реальной скрепой которого и была КПСС. Никакие хозяйственно-экономические связи (какими бы глубокими они ни были) между разными государствами не могут образовать из них единое государство. Эту задачу всегда решала, решает и будет решать в истории только власть. Перед «освобождёнными» государствами встала проблема не плановой и программной, а шоковой эмансипации. Все они – кроме России, имперского ядра СССР – эмансипировались лишь частично, выбрав для себя в качестве замены русского коммунизма внешнюю зависимость и став самоуправлениями, в основном под сверх-властью США. Некоторые пытались комбинировать зависимость от США с зависимостью от России, Китая, Германии в разных пропорциях. Такая политика получила неустоявшееся жаргонное наименование «многовекторной». История показала, что страны, практиковавшие «многовекторность», извлекли из неё для своих хозяйств/государств гораздо больший экономический эффект, нежели те, кто предпочёл гегемонию США. Но «многовекторность» также не даёт устойчивости государственного существования, поскольку не является историческим самоопределением.

В России (РСФСР – РФ) проблему политической эмансипации инфантильного народного государства решал и решил Владимир Путин. Доставшееся ему политически и властно некомпетентное советское народное государство он достроил до полноценной русской народной империи и стал классическим, традиционным русским государем.

В наследие от первых трёх фаз русского государства (государств Ивана III Великого, Петра I Великого и государства Ленина-Сталина) Владимир Путин получил следующие исторически выработанные и преемственно реализующиеся принципы русской государственности:

1. Ясное практическое понимание сущности власти как добровольности подчинения, взаимного доверия и ответственности властвующих и подвластных, ведущих и ведомых.

Прямые отношения государя с народом.

2. Реальное восприятие православия как основы широкого, открытого народного единства (с неограниченной ёмкостью населения) при семейном отношении к другим традиционным конфессиям.

3. Взаимоподдержка этнических групп, далеко выходящая за пределы терпимости или мультикультурализма. У нас все – свои.

4. Отсутствие какого-либо конфликта христиан и мусульман – особенно важно при количестве и роли последних.

5. Самостоятельная защита своей веры и образа жизни, неподчинение другим народам и государствам.

6. Традиционный отказ от обычаев политического предательства в пользу тотального политического единства (ещё по монгольскому уроку), обновлённый победой над Германией и немецким народом.

7. Стратегическая оборона большого континентального пространства. Только его и можно оборонять.

8. Воинская готовность народа и государя, принципиальный отказ от наёмничества. Обязательность успешной военной конкуренции.

9. Служилое назначение «полезных» элит, отказ от распределения власти между государем и элитами.

10. Отсутствие целей завоевания и ограбления мира, существование за свой собственный счёт.

11. Расширение культурного слоя общества за счёт сознательного усвоения культурных достижений, активных межкультурных контактов и модернизации воспитания.

12. Отказ от колониального подхода к собственной территории, стремление к освоению территории.

13. Государство – центр и стержень русской культуры и цивилизации, основная гарантия русской личной свободы (в обмен на служение), защита от давления общества на человека.

14. Равномасштабность русского государства и русской цивилизации.

15. Народный характер государства, стремящегося к эффективному народовластию вместо передачи власти элитам, поддержание всем народом компетенции государственного управления системами народного жизнеобеспечения. Лишних людей у нас нет.

II.4. Государство Владимира Путина

II.4.1. Переходный период между коммунистической монополией СССР и государством Путина

II.4.1.1. Самоликвидация КПСС как власти, её причины. В чём отличие от азиатских коммунистических государств

Главная характеристика государства Путина в том, что оно исторически преемственно всем трём предшествующим долгим русским государствам (Ивана III, Петра Великого и Ленина – Сталина) и является следующим шагом исторического развития русской государственности. Поэтому в государстве Путина видно преодоление исторического кризиса европейского государства, проявившегося в революционном процессе и восхождении на вершины власти науки Нового времени и капитала (её политэкономического социального воплощения), подчиняющих себе государство. А также решение исторических проблем сугубо русской государственности, идущей по пути единства народа, государя и государства, остающейся непокорённой и незавоёванной, несмотря на превосходящую мощь противника.

Путинская государственная политика, продолжая наши традиции:

• стратегическую оборону русского жизненного пространства;

• отказ от внутреннего и внешнего колониализма;

• последовательное цивилизационное развитие и самодостаточность;

• персональный, личный и открытый характер власти государя;

• народный характер государства и основанную на этом характере лояльность народа государству,

должна была в то же время ответить на неотложные вызовы в период горбачёвской ликвидации КПСС и демонтажа СССР, а также в ельцинский период максимального умаления государственности при максимальном режиме открытости для внешнего, прежде всего американского, влияния.

Чтобы понять путинское правление на его двадцатилетнем рубеже (ещё 20 лет мира), нужно чётко уяснить природу переходного периода от СССР к путинской России, который сам проходил в два этапа – горбачёвский и ельцинский. Необходимо понять причины падения СССР и объём советского наследия, включённого в государство Путина наряду с наследием, усвоенным от царской России.

Основаниями власти коммунистической политической монополии были:

марксистская общественная наука;

народная идеология верности государю;

народная этика русской крестьянской общины (совесть);

модернизация народа;

создание народного государства;

противостояние захватчикам.

Каждое из них пережило собственную эволюцию, приведшую к разрыву той связи монопольной власти КПСС и народа, которая существовала в период расцвета этой власти (1921–1953 годы). Это произошло в результате превращения «марксизма-ленинизма» из науки об обществе (отличной по своей методологии от естественных наук) в светскую веру, перерождения народной этики в советскую трудовую мораль, вытесненную затем заимствованной с Запада потребительской моралью.

Этическая и научная составляющие переродились и утратили системную связь с другими основаниями власти, что стало очевидно в ходе горбачёвской «перестройки». После этого добровольное подчинение народа коммунистической политической монополии (то есть её власть) сохранялось лишь по инерции. Восстановить свою власть партия могла, только кардинально изменившись сама. Сделать это она и не смогла, и не захотела – и в итоге от власти самоустранилась.

В результате советское государство осталось без «политической крыши» и защиты. Вопрос, поставленный правлением Бориса Ельцина, заключался в том, было ли в советский период действительно создано новое качество русского государства, заслуживающее сохранения и развития, или же государственное творчество коммунистов и советского народа подлежит полной ликвидации, что равнялось бы своего рода «белому реваншу» и пересмотру результатов Гражданской войны 1918–1921 годов.

Был ли советский режим русским? Безусловно. Русский народ принял его в том своём общественном, моральном и культурном состоянии, в котором его оставила самодержавная Российская Империя. Русский народ применил его к себе, создав новое общественное, моральное и культурное состояние, сформировавшее советское государство, подчинённое коммунистической политической монополии, и советского человека, организованного трудовой моралью и вооружённого наследием национальной и мировой культуры. Русский народ сохранил решимость и энергию противостояния захватчикам и – шире – любым внешним силам, пытающимся определять его судьбу. И в этом противостоянии он опирался на народное государство, созданное коммунистами.

Все попытки противопоставить русский народ советской власти, предпринимавшиеся врагами русского народа и его государства, в том числе гитлеровскими идеологами, их наследниками и продолжателями, с тем, чтобы побудить к предательству и измене, неизменно встречали массовое непринятие такого противопоставления.

Советская власть была для советского русского человека своей властью со всеми её достоинствами и недостатками, сильными и слабыми сторонами. Народ на всём протяжении существования советской власти исходил из единства своей и её судьбы. Русский народ одобрил в конечном счёте самые жестокие её мероприятия и считал их правильными (разоблачение и пересмотр репрессивных практик вызвали народное разочарование, противоположное по своей нравственной природе ликованию и злорадству части интеллигенции). Более того, народ активно участвовал в них, массово осваивая политическое поведение, ранее доступное только ничтожному меньшинству в верхах государства и правящего класса.

Правящие, имущие, образованные классы империи, покинув историческую арену в результате революции, освободили разнообразные руководящие, элитные позиции в политике, хозяйстве и сфере культуры. Когда заработали сознательно и целенаправленно организованные советской властью массовые социальные лифты, те, кто «был ничем», «стали всем» на деле, а не только на словах песни-лозунга революции. Хотя любое буржуазно-демократическое правление, будь у него хоть малейший шанс сложиться и устоять в наших трагических обстоятельствах, безусловно, ограничилось бы словами, как это происходило при всех известных нам буржуазных революциях.

Любая революция предоставляет возможности для социального роста отдельным энергичным людям, «оказавшимся вовремя в нужном месте» (как Наполеон Бонапарт), которые в иных обстоятельствах не имели бы никаких шансов. Но нигде ранее в этот процесс не были вовлечены такие обширные массы людей «без рода и племени», как в революционной России. Где, скажите на милость, могла возникнуть такая фигура, как маршал Блюхер, ни один факт биографии которого даже всесильному НКВД не удалось установить[172], так что историки до сих пор спорят, был он военнопленным австрийским графом или русским беглым каторжником.

Антисоветчик и эмигрант Иван Солоневич, бежавший из советского исправительного лагеря, писал о народной монархии как о желанном будущем России после падения коммунизма. Но русский народ получил реализацию своей долгожданной мечты – народную монархию – уже в лице советской власти. Ленин, Сталин, Хрущёв и Брежнев стали народными монархами коммунистического извода. И поскольку построили народную монархию (автократию) и народное государство большевики-коммунисты, народ им верил и признавал в качестве политической монополии, ставшей основой монархического правления нового типа в русской истории. Это правление, по его отношению к государству и праву, не отменённым вовсе, но подчинённым стоявшей над ними власти, вполне точно можно назвать ограниченной тиранией в античном смысле этого слова. Преимуществом тирании (у римлян – диктатуры) всегда признавалась её способность действовать ad hoc, для достижения уникальных целей и разрешения кризисов.

После решительного уничтожения купечеством российского государства (в период с февраля по октябрь 1917-го) именно коммунистическая диктатура сохранила единство страны и восстановила государство, чем пресекла на корню намерения иностранных интервентов оккупировать и расчленить Россию. Сама эта идея, впрочем, не умерла, и англосаксонская политика сделала всё, чтобы Гитлер попытался в очередной раз воплотить её в реальность.

Исторический факт: Гитлер вторгся в пределы исторического русского государства, как делали это и до него другие завоеватели с Запада, из Европы, но он первым из них поставил целью радикально решить для Запада русский вопрос. А именно ликвидировать русский народ вместе с политической формой его существования, которой тогда был коммунистический режим. Считалось, что Российская Империя ушла вместе с самодержавием, что русского государства как такового больше нет. Гитлер рассчитывал, что русский народ встретит его как освободителя от «ненавистной» власти большевиков (так же как до него Наполеон – от тирании самодержавия и крепостничества).

Даже если бы дело и обстояло именно таким желательным для немцев образом в отношении наших власти и народа, русскому народу трудно было бы не заметить предстоящей собственной ликвидации на корню. Даже если гипотетически (для анализа) принять за истину ложное немецкое утверждение, что русский народ в массе своей считал большевиков злом, то даже в этом ошибочном предположении гитлеровцы очевидно были злом неизмеримо бо́льшим.

Но дело не только в русской смекалке. Народ свою коммунистическую власть народного государя не просто поддерживал – он не видел ей никакой альтернативы. Воюя с немцами, русские защищали не только свою страну как пространство исторической жизни, но и свой строй, своё государство, свою власть, свой социализм и коммунизм, за которые пришлось заплатить такую высокую цену. Причём защищали русские не неопределённое коммунистическое будущее, утопию и прожект (хотя такие слова говорились, и люди умирали в борьбе за это), а то реальное, достигнутое устройство общества – со всеми его ужасными и светлыми сторонами.

Непонимание этого фундаментального обстоятельства было главным стратегическим просчётом немецкой авантюры, что вкупе с серьёзными ошибками собственно военного планирования и недооценкой противника привело Третий рейх к блиц-краху вместо блиц-крига. Блиц-крах – это четыре года провальной войны с нами против тысячи лет, на которые замахивались немцы.

Коммунисты возглавили борьбу с захватчиками, своей кровью и героизмом доказали, что они суть плоть от плоти русского народа, который взялись вести по не изведанному ещё никем историческому пути. Война показала, что между коммунистами и русскими нет «зазора», разницы интересов или положения, которые можно было бы использовать для раскола русского социума и его разрушения. Результат всех таких попыток в ходе Великой Отечественной войны оказался диаметрально противоположен плодам подобной политики времён Первой мировой. Русские сплотились ещё больше, противопоставить партию и народ, Отечество и Родину не удалось.

На полях сражений Великой Отечественной войны коммунистическая власть, подчинённое ей советское народное государство и советский русский народ сражались как единое целое за единые цели единым фронтом без какого-либо разделения между собой и без малейшей тени какого-либо «союзничества»[173].

Важно то, что при этом процесс восстановления русской власти и государства перешёл в качественно новую фазу. Власть (коммунисты) доказала, что она не только построила дееспособное новое русское государство и стала во главе народных сил, как это и подобает власти с самых древних времён. Она ещё и решила ту историческую задачу, которую поставила, но не смогла решить царская Россия, – разгром милитаристской Германии, созданной ещё Бисмарком и уже подмявшей под себя всю Европу. Не все советские люди знали об этих событиях. Но не было советского человека, который бы не понимал, что произошёл кардинальный перелом в положении России в мире, перелом в её пользу, открывающий ей новые перспективы развития и стратегический простор.

Победа стала ещё одним уникальным основанием коммунистической власти. Победа вернула России то, что она потеряла, выйдя из Первой мировой с отрицательным результатом. Советская формула «Победу в Великой Отечественной войне одержал советский народ под руководством Коммунистической партии и товарища Сталина» соответствовала реальности и стала идеологической формулой окончательной легитимации власти КПСС после войны, даже когда Хрущёв изъял из этой формулы имя Сталина. Победа оставалась действующим основанием для надгосударственной власти партии, пока властвовали сами воевавшие коммунисты, включая Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева.

Однако дальнейшее существование этой власти было невозможно без полноценного исторического возрождения империи. СССР не был её возрождением, он был лишь оболочкой, сохраняющей имперское ядро. Он оставался временной политической конструкцией. После победы в самой тяжёлой войне в истории нашего народа он мог бы стать империей. Решив эту великую задачу, сполна оправдавшую существование коммунистической власти в форме диктатуры, партия могла бы слиться с собственным государством, которое она построила, или остаться при нём в качестве идеологического авторитета. Смерть Сталина создала предпосылки для подобного решения. Тогда партия, продолжив своё существование, должна была бы отказаться от принципа политической монополии, подчинить себя логике и законам государственного развития, с одной стороны, и социального управления – с другой. Если бы это случилось – появилась бы перспектива для дальнейшего развития «Красного проекта».

Этого не произошло. Добровольно сворачивать собственную диктатуру коммунисты не стали. Не стоит заблуждаться и насчёт возможности внутрипартийной демократии. Её не стало с того самого момента, когда партийная монополия приобрела квазирелигиозный и квазицерковный характер (напомним: XV съезд, 1927 год). В этом своём состоянии она больше не могла допустить достаточной для развития государства и необходимой для социального управления конкуренции знаний, идеологической динамики. Между тем та воля, которая была эффективна в революциях и войнах, оказалась не столь адекватной по отношению к задачам промышленного и социального развития.

СССР был и остался после войны союзом нескольких государств, удерживаемых вместе общим подчинением единой надгосударственной политической коммунистической монополии. Национальный характер этих государств (всех, кроме РСФСР), как и сами они, возник в результате трагического распада Российской Империи. Среди государств – участников СССР лишь Российская Федерация сохранила имперскую программу исторического существования и развития. Окраинные государства СССР участвовали в этой программе лишь по сопричастности, а не на собственных основаниях.

Для России ещё до войны, после сталинского отказа от мировой революции и поворота к имперскому возрождению, восстановление империи на новых исторических началах, казалось бы, отождествилось с коммунизмом. Для имперского ядра это было отчасти так. «В одной, отдельно взятой стране». Но не для окраин, которые видели в социализме и коммунизме как раз источник своей исторической эмансипации. Россия не грабила окраины, как поступили бы нормальные англосаксы, а инвестировала в них. Как показало дальнейшее развитие событий, использовать эти инвестиции в отрыве от России отколовшиеся национальные государства большей частью не смогли. Но национальные компартии работали, хотели они того или нет, и на создание национальных государств.

Победа укрепила народную монархию на то время, пока народным монархом оставался человек, лично воевавший на полях Великой Отечественной. Утрата представления о враге лишает политика – и политическую систему в целом – способности защищаться и защищать и, таким образом, лишает власть в любом её выражении главной функции, а значит – потенции к воспроизводству. Политическая верхушка КПСС, решившая в лице Горбачёва подружиться со США, утратила право и способность быть властью. Сами США никогда своей позиции врага не меняли – даже ради обманных манёвров разрядки, которые всегда ограничивались переговорами и соглашениями, но никогда не становились реальной позицией и историческими действиями, меняющими реальность.

Историческая ирония состоит в следующем.

СССР, пойдя на политическое сотрудничество с врагом, перестал понимать его как врага и даже записал в друзья, подписав тем самым себе смертный приговор (США не верили в наши дружеские намерения, а потому и не поняли подлинной причины нашего крушения).

Китай, напротив, сотрудничал со США лишь в сугубо экономической сфере и как со своим стратегическим врагом, вечным политическим оппонентом, которого надо обыграть. Китай никогда не верил ни единому слову США и воспринимал только действия – предоставление капиталов и рынка сбыта пусть и на почти кабальных условиях эксплуатации китайского труда и природных ресурсов и возврата всей полученной прибыли обратно в американскую экономику. Но так Китай провёл свою индустриализацию и получил промышленную компетентность, беззастенчиво воруя по ходу дела технологии и интеллектуальную собственность.

США пошли на сотрудничество с Китаем, ориентируясь на его враждебность к СССР, не допуская и мысли, что столь отсталая по сравнению с СССР страна когда-нибудь освободится от экономической зависимости от инвестора и политического гегемона в одном лице, выйдет на конкурентные технологические и экономические рубежи. А раз так, значит следом можно будет установить и политическую зависимость Китая, полноценное внешнее управление.

Расстрел студентов на площади Тяньаньмэнь в 1989 году дал ясный ответ на вопрос о том, будет ли Китай политически подчиняться США. Нет, не будет. Врага надо использовать, а не любить. Любопытно, что и такие разные режимы, как Куба, Вьетнам и Северная Корея, точно так же сохранили свои политические монополии и защищаемые ими новые народные государства (по существу – тоже народные монархии) именно потому, что в силу конкретных исторических условий никак не могли заблуждаться в отношении США – друг они им или враг. Враг. И точка.

Признание врага другом могло произойти лишь тогда, когда неразличимыми стали «добро» и «зло» как нравственные категории. Широкое распространение в позднем советском обществе такого «нравственного релятивизма» увенчало разрушительную деятельность вируса потребительской морали. Советская трудовая мораль при всей своей ограниченности всё же содержала абсолютную систему координат: добро всегда на стороне того, кто трудится. В противоположность этому потребительская мораль принципиально релятивистична, так как готова одобрить всё, что способствует потреблению. В этом нетрудно убедиться, наблюдая её новейшее состояние – с однополыми браками, транссексуализмом, трансгуманизмом и т. п. В этом же и причина её «вирулентности», заразительности – она ведь никого ни в чём не ограничивает, ничего не отнимает, а, как кажется, только «прибавляет», «обогащает спектр доступных возможностей». Она имеет что предложить любому человеку, никем не пренебрегает, ведь это потенциальный потребитель, именно в этом её «общечеловеческий» характер. Потребительская мораль – это универсальный соблазн.

Безграничность тематики общественных дискуссий эпохи «перестройки» как раз и свидетельствует о том, что к этому времени «нравственный релятивизм» овладел не только «беспартийными массами», но и самой партией. Умирая, она сохранила своё «единство с народом», растворившись в нём, отказавшись не только от руководящей роли (что поспешили занести в Конституцию), но и вообще от какой бы то ни было особой роли в обществе. Вместе с этим развеялась словно дым готовность добровольно подчиняться её указаниям, то есть её власть.

Признание врага другом не столько завершило, сколько просто обозначило завершение процесса падения русской коммунистической власти. После этого ей оставалось только застрелиться, как стреляется русский офицер, не справившийся с поставленной задачей или нарушивший присягу. То есть исполнить свой моральный долг, ведь моральное давление на русских коммунистов в общей их массе было несравненно большим, чем на их китайских коллег. Собственно, на последних подобного морального давления не было вообще. Поэтому они подавили диссидентов 80-х так же жёстко и решительно, как делали это Мао и Сталин. У китайцев никогда не было ничего, подобного цивилизационному институту совести. Их этика всегда имела общественный, моральный и нерелигиозный характер. Поскольку не было в Китае и бога, тем более Бога, ставшего Человеком, и веры в него. Китайцы не совершали фундаментального акта обезбоживания себя и народа, который совершили русские коммунисты (втайне продолжая верить), за его ненадобностью. А традиционные для Китая религии и этические системы они преследовали ровно постольку, поскольку видели в этом практический смысл.

У нас же общеизвестный лозунг «КПСС – ум, честь и совесть нашей эпохи», набивший оскомину и ставший поводом для дежурной иронии и ерничанья в советском быту, на деле выражал правду. Русские коммунисты действительно объявили себя совестью (которая у русских была), попробовали стать ею и занять место Бога.

С этой ролью справиться было невозможно. Но именно в этой роли они должны были воевать и хозяйствовать. Воевать в мирное время (не очень-то мирное, учитывая Вьетнам, Анголу, Афганистан и др., но уже не мировая война…) им постепенно расхотелось, а хозяйствовать по-настоящему они боялись, видя в хозяйственной свободе и самодеятельности народного государства угрозу собственной власти. Советская мораль, будучи внешней конструкцией и утратившей связь с историческими нравственными основаниями, лишилась народной поддержки, народная совесть и партийная «совесть» разошлись. Да и в практике советской хозяйственной жизни советская мораль вошла в непримиримое противоречие с мотивами потребления. Разумеется, ни Горбачёв, ни Ельцин, ни прочие члены верхушки политической монополии (за малым не сыгравшим роли исключением) уже не были коммунистами.

II.4.1.2. Демонтаж СССР как следствие крушения политической монополии, установление внешнего управления

«Трудно быть богом» – так называлось программное и до некоторой степени прогнозное произведение братьев Стругацких, много сделавших для своего рода футурологии «коммунистического будущего» всего человечества. Герой повести действует извне по отношению к населению иной цивилизации, другой планеты. Последующее их творчество было отмечено пристальным вниманием к проблемам и ограничениям такого коммунистического образа действий – «прогрессорства». Этим ли они вызвали откровенную нелюбовь коммунистической власти, сказать трудно, но она, безусловно, была незаслуженной, так как именно коммунистической власти следовало задуматься над этим.

Русские большевики-коммунисты пытались действовать как боги по отношению к собственному народу и самим себе и до некоторой степени распространили своё влияние на другие страны. И заявленный вес не взяли. Власти в русской коммунистической попытке было больше, чем религиозного поиска, а религии – больше, чем социальной инженерии.

Последняя всё же имела место. И создала именно то, что в отличие от направленности веры и её сущности (каковые ошибочно отождествляют с ценностями) и следует считать ценностями. То есть тем, что ценно, что нужно наследовать и за что уплачена цена, то есть социальными активами. Политическая монополия коммунистов, построенная на основном метафизическом постулате науки «мыслю = существую», провозглашала абсолютную власть знания субъекта над социальным объектом. Она и выступала той инстанцией, которая была способна строить новое государство, тем самым радикально ускоряя ход исторического процесса, где государства формируются естественным путём.

Европейская буржуазия отказывалась в ходе исторического процесса брать на себя государственную обязанность служения, которую прежде несли свергнутая аристократия и лишённое прерогатив духовенство. Европейский капитализм (политическая монополия капитала) превратил государство в то, что его обслуживало, породив феномен современного чиновничества. Русские купцы вообще не задумывались, зачем нужна государственная организация власти, поэтому при формальном соблюдении всех как бы демократических процедур не только не построили государство, но и стремительно ликвидировали его вовсе.

Советское государство – народная монархия (другого государства русский народ бы не принял) – стало принципиальным ответом на общий кризис европейского классического государства Нового времени. А также альтернативой возникшим в ходе этого кризиса системам буржуазной власти (не собирающимся становиться государством из-за решительного нежелания брать на себя его историческую ответственность), низводящим государство до полицейского инструмента поддержания наличного порядка, лишающим его исторических целей и перспектив. В этом намерении – основное содержание революционных лозунгов буржуазной свободы, буржуазной демократии, не являющейся государством точно так же, как им не являлась демократия античного полиса.

Советское государство строилось совместно коммунистической партией и народом. Оно приняло на себя максимальный когда-либо известный объём ответственности. Но действовать без руководства КПСС было неспособно. Поскольку не было снабжено политической властью. А в 1990-м КПСС согласилась уже с конституционной отменой своей «руководящей и направляющей роли» (ст. 6 Конституции СССР), то есть добровольно и официально перестала быть властью и политической монополией. Её уход из позиции верховной власти поставил новую государственность, созданную усилиями советского народа, на грань существования.

Советское государство создавалось в том числе как механизм централизованного управления народным хозяйством. А оно в начале 80-х годов столкнулось со значительными проблемами. Сравнительное благоденствие предшествующего десятилетия, основывавшееся на стабильных доходах от нефтяного экспорта, позволяло не заниматься вплотную устранением диспропорций в развитии различных секторов народного хозяйства. Вызванный ими хронический дефицит потребительских товаров удавалось смягчить за счёт импорта, преимущественно из социалистических и «неприсоединившихся» стран. Резкое снижение мировых цен на нефть, вызванное целенаправленными действиями США и их сателлитов, подвело черту под этой политикой. Стал заметен и спад экспорта продукции тяжёлой промышленности, вызванный структурными сдвигами в мировой экономике. Снижение мировых цен на нефть привело в первую очередь к снижению валютного потока. Валюта нужна была как для собственных закупок, так и (это главное) для поддержания «мировой социалистической системы». Валюты нет – система начала трещать по швам.

Советская наука, как мы уже писали, не обеспечивала понимания экономической природы советского хозяйства. Ближайшим следствием этого была инерционность механизмов планирования, их неспособность достаточно быстро адаптировать хозяйство к происходящим изменениям внешних условий. Острота кризиса, ставшая очевидной для всех граждан из-за состояния потребительского рынка, подталкивала к поиску быстрых рецептов нормализации обстановки.

В этих условиях вполне здравая мысль о необходимости использования рыночных механизмов саморегулирования привела к принятию серии решений, которые в совокупности имели разрушительное действие.

Главную роль сыграла отмена государственной монополии внешней торговли (1987), которая мгновенно поместила советские предприятия, лишь недавно получившие формальную экономическую самостоятельность и не имеющие опыта работы даже на внутреннем рынке, в остро конкурентную среду мирового рынка. При этом они ещё оставались заложниками советских экономических механизмов (которые никто не отменял), создававших для них отрицательные «конкурентные преимущества», то есть ставивших их в заведомо менее выгодные условия в сравнении с иностранными конкурентами, в том числе ввиду лежавшего на них бремени социальных обязательств. Немногие сравнительно успешные во внешнеэкономической деятельности предприятия стали «насосом», обескровливавшим экономику в целом. Пал один из главных барьеров, тормозивших рост инфляции. Началось стремительное увеличение разрыва между ценами внутреннего и внешнего рынков, который наиболее сообразительные предприниматели немедленно использовали для собственного обогащения, перехватывая доходы от экспорта и оставляя себе сверхприбыль, формирующуюся на этой разнице цен. Кроме того, возможность получать и даже накапливать валютную выручку создавала серьёзный источник дохода в условиях резко ускорившейся инфляции рубля. А сами производители экспортируемой продукции этих средств лишались.

Одним из важных следствий этого стал расцвет валютного «чёрного рынка», чему способствовала и произошедшая декриминализация валютных операций. Венцом этого процесса стала так называемая «коммерциализация банков» (1989). До этого момента банковские учреждения на местах были не более чем отделениями Госбанка и нескольких «отраслевых» специализированных банков, технически обслуживающими денежное обращение. «Кредит» в этих условиях также был лишь способом технически оформить плановое и централизованное авансовое финансирование. «Коммерциализация» была попыткой предоставить этим учреждениям самостоятельность, в предположении, что они как-то «сами собой» превратятся в полноценные кредитные организации. Конечно, ничего этого не произошло. Поскольку Госбанк СССР продолжал их финансировать путём централизованного кредитования, а о введении какой-либо формы пруденциального надзора никто не позаботился, советская финансовая система фактически прекратила своё существование. Сами же эти «банки» превратились в инфраструктуру разнообразных финансовых спекуляций, включая обслуживание «чёрных рынков», в том числе валютного. Это фактически предрешило последующее длительное доминирование иностранной (а именно американской) валюты в постсоветской экономике. Что само по себе давало США (в лице Федеральной резервной системы) важный инструмент контроля за процессами в экономике России.

Примечательно, что в современной литературе по экономической истории того периода оба эти круга явлений никак не обсуждаются, а для широкой публики и вовсе остаются неизвестными. Об этом свидетельствует, в частности, отсутствие в русской «Википедии» не только отдельных статей о «государственной монополии внешней торговли» и «коммерциализации банков в СССР», но и упоминаний о них в статьях более общего экономического содержания. А при более широком поиске в интернете (который стал главным источником осведомленности публики обо всём) обнаруживается кое-что о введении государственной монополии внешней торговли, но практически ничего – о её отмене.

Ситуацию усугубили удивительные кампании: идеологический разгром советского кино, «борьба с алкоголизмом», мотивированные политически, но имевшие крупные отрицательные экономические последствия (кино и водка наполняли бюджет и обеспечивали зарплаты советских бюджетников). Мы, наверное, так никогда и не узнаем, что это было – обычное недомыслие или продуманная диверсия.

После всего этого СССР просуществовал какое-то время лишь по инерции, но участь его была решена окончательно. Политически спящие национальные государства-республики – созданные той же КПСС и руководимые ею же – проснулись (хоть и были очень слабы политически) и освободились друг от друга.

Лидером этого пробуждения оказался волею судеб Борис Ельцин, борьба которого за личную власть стала на первых порах механизмом эмансипации Российской Федерации как государства. Ельцин также похоронил мёртвую коммунистическую монополию. Именно она была запрещена как коммунистическая партия. Вновь разрешённые коммунисты к прежним уже не имели никакого отношения. Российское государство, созданное, сформированное, опекаемое и целенаправленно ослабляемое могущественной в прошлом, а ныне исчезнувшей политической монополией, вновь должно было стать собственным вместилищем политической власти.

Начать править своими умом и волей, а не партийными, надстроенными сверху, обеспечивать воспроизводство народа и власти, восстановить исторические основания своего существования, поскольку ресурс прежних оснований власти – общественной науки и светской веры без Бога – был полностью исчерпан. Правда, для всего этого российское государство должно было для начала выжить.

Такой проблемы, как ни странно, не было у бывших республик, хотя в Грузии и Таджикистане начались гражданские войны, Армения воевала с Азербайджаном, в Прибалтике резко дискриминировали русское расселение, а Украина вообще идеологически превратилась в лоскутное одеяло. Поскольку все они, несмотря на многие внутренние точки напряжённости, приняли для себя в качестве стратегии государственного строительства образцы национальных государств Европы из прошлого и позапрошлого веков, что обрекало их – после выхода из рамок русской имперской государственности – на неизбежный переход в сферу имперской гегемонии Запада, возглавляемого США. А США такие политически отсталые национальные государства, полностью контролируемые и управляемые извне, вполне устраивали.

Тезис неолиберальной пропаганды, направленный против самого существования свободного от политической монополии русского государства, утратившего окраины, но сохранившего тем не менее имперские границы, заключался в необходимости радикального ослабления этого якобы сверхсильного «монстра», изгнания его из сфер хозяйства, общественной жизни, идеологии и политики. «Сверхсильный монстр» хотя и был задействован повсюду, но сам ничего не мог и не знал. «Монстр» родился недоношенным и балансировал на грани жизни и смерти.

Принципиальная западная пропагандистская ложь состояла в скрытом перенесении на русское советское государство силовых и властных характеристик ушедшей политической монополии, не являвшейся государством и стоявшей выше как русского государства, так и многих других государств. Само же народное государство было крайне слабо во властном отношении. «Советы без коммунистов» немедленно выпустили почти все государственные дела из рук без особых понуканий со стороны противника, так как просто не могли справиться со свалившейся на них властью, не имея ни собственной теории, ни практики работы. Лишённое политического руководства русское государство радикально ослабило контроль даже над криминальным миром, не говоря уже о том, что его экономическая юрисдикция носила в лучшем случае ориентировочный, рамочный характер. Казалось логичным, что не только Запад и США, но и само российское руководство если не прямо исходит из дальнейшей перспективы неизбежного распада Российской Федерации, то уж точно допускает его высокую вероятность и готовится к нему. Крылатой стала без особых оснований приписываемая (см. III.6.1) Ельцину формула: «Берите суверенитета сколько хотите!» Правда, на деле этот лозунг как раз помог привести регионы к политическому подчинению центральной власти.

В 1917-м при обнулении русской власти и крахе российского государства на «запасном пути» оказался большевистский «бронепоезд» – организованная группа, подготовленная предшествующим общественным процессом, имеющая решимость и основания взять власть и строить государство заново с нуля (хотя первоначально и собиравшаяся по революционным канонам обойтись вовсе без него). В 1991 году никаких организованных сил, кроме отдельных персон, претендующих на власть и способных её удерживать, в России просто не оказалось.

В этих обстоятельствах власть и государство в России не смогли отказаться от активно навязываемой «помощи» и «опеки» извне. Можно сколько угодно фантазировать на тему о том, было ли это единственным выходом из положения, но в условиях того времени именно такое решение оказалось реализованным. Тем более что «помощь» была предложена Борису Ельцину, которого США обоснованно воспринимали как своего агента и фактического исполнителя в деле развала СССР. В американском политическом сознании это было оформлено телефонным звонком Ельцина к Бушу-старшему прямо из Беловежской Пущи с сообщением о решении о роспуске СССР.

Согласие Ельцина принять «помощь», приправленное очевидными в такой ситуации политическими декларациями, было воспринято США как присяга на верность. Окончательно это произошло в ходе известного выступления Ельцина перед Конгрессом, Сенатом и президентом США. На глаза высшего американского руководства навернулись слёзы счастья и умиления. В подобное невозможно было поверить. И тем не менее это происходило в реальности.

Разумеется, «помощь» должна была стать способом введения внешнего управления Россией, обеспечивающего демонтаж России вслед за СССР. Главной формой «помощи» и средством внешнего управления стали финансовые заимствования у МВФ и аффилированных с ним финансовых институтов. Заимствования предлагались «в пакете» с определёнными требованиями по «реформированию» экономики, государственных институтов, правовой системы и пр. Определённая часть получаемых средств могла быть направлена только на финансирование этих изменений, что, по замыслу кредиторов, должно было гарантировать их осуществление на деле. Кроме того, рост объёма заимствований должен был стать самоподдерживающимся, механизмы этого закладывались в конструкцию «реформ», в результате которых на территории страны должны были генерироваться убытки, покрываемые нарастающим внешним заимствованием. Что произошло в действительности, мы рассмотрим чуть ниже.

Американская идеология этого процесса предполагала его неизбежность и необратимость, а также наличие достаточного ресурса времени. Поспешность могла оказаться роковой – слишком стремительное развитие русского кризиса могло привести к непредсказуемому и неуправляемому эксцессу с применением русского ядерного оружия, которое вовсе не исчезло вместе с русским коммунизмом. То, что ресурс боевого дежурства имеющегося русского ядерного арсенала будет полностью исчерпан где-то к 2013 году, было хорошо известно. Поэтому за предстоящие 20 лет нужно было не допустить воспроизводства и развития этого арсенала, добиться столь долгожданного разоружения России.

После этого к ней можно было бы открыто применить тот подход, который в конце 1990-х был применён для демонтажа Югославии, единственного к тому времени суверенного европейского государства. Прежде всего должен быть ликвидирован русский ВПК, для чего следовало создать несовместимую с его существованием экономическую среду. За 20 лет должны быть свёрнуты все требующие долговременного и ресурсоёмкого формирования и исторического выращивания производственные компетенции. Нужно было вырастить новое поколение русских, которое воспримет американскую пропаганду «для варваров» как идеологию (сами американцы опираются совсем на иное прикладное социальное знание, нежели то, что они предлагают другим) и откажется от русской цивилизационной идентичности.

Осуществлять внешнее управление должна была, по американскому замыслу, новая русская элита паразитического типа, использующая Россию исключительно в качестве кормовой базы, а собственные экономические и жизненные интересы концентрирующая за её пределами. В терминологии советского времени такая элита, специально создаваемая в зависимых странах для осуществления внешнего управления ими, называлась компрадорской, будем её так называть и мы. При этом русские такую элиту должны были сами себе создавать. За свой счёт. Обеспечить эту «демократию» должны были политтехнологии и сверхконцентрация финансовых ресурсов в руках управляющей верхушки, имеющей базовую резиденцию и домицилий на Западе, в США. Общая численность населения России должна быть радикального сокращена за счёт свёртывания социальных гарантий, сокращения хозяйства, а также распространения болезней и вредных привычек, отказа от естественного репродуктивного поведения.

Следующий после распада СССР этап демонтажа русского государства предусматривал учреждение на бывшем русском жизненном пространстве нескольких десятков «независимых молодых демократий», не способных решительно ни на что, кроме конфликта друг с другом и призыва внешней интервенции. Общая стратегия внешнего управления, подготавливавшая это, строилась на навязывании русским идеологии национального государства (часто также называемого «нормальным» государством), которую избрали другие бывшие республики СССР. Действительно, ну почему Россия должна иметь какие-то исключительные претензии по сравнению со странами Европы, с Португалией, например? Именно во исполнение этой идеологической установки начались бессильные и пустые поиски «русской идеи» – прокрустова ложа, при укладывании в которое от русского народа должно быть отсечено всё жизненно важное.

Принятие установки на превращение русского государства в национальное автоматически провоцировало глубокий конфликт между национальными общинами России (и между их государственными образованиями). А также внешний межнациональный конфликт – с бывшими республиками СССР. Более антиисторической идеологии расправы над русским государством и придумать нельзя. Русское государство росло и развивалось как подлинная империя, как пространство содружества и семьи народов, как метрократия, не нуждающаяся для своего существования в промежуточных элитах, стоящих между народом и государем и самостоятельно правящих своими доменами и феодами. Попытка жёстко навязать России националистический сценарий распада выразилась в развёрнутой чеченской провокации, а сегодня – со значительно меньшим эффектом – она продолжается как попытка организовать войну Украины с Россией.

II.4.1.3. Выживание страны в условиях внешнего управления

Итак, планы внешнего управления были составлены, займы выданы, остановка была за малым: компрадорская элита – будущий исполнитель этих планов – была пока лишь в проекте. Её ещё только предстояло вырастить, создав предварительно необходимые условия. Пока же исполнение плана оказалось в руках того самого «недоделанного», ущербного советского государства, которое заокеанские «архитекторы реформ» уже списали в расход вместе с безвременно усопшим Советским Союзом.

Но даже после исчезновения «центра власти» и «защитного кокона» коммунистической политической монополии это исторически принципиально новое советское народное государство никуда не делось и продолжало функционировать. Оно и составило основу «новой России», поскольку никакой другой основы просто не было.

Что вполне очевидно даже с чисто административной точки зрения. В процессе демонтажа СССР достаточно долго правительство новой «суверенной» РСФСР, располагавшее лишь «старыми» полномочиями Совмина союзной республики, сосуществовало с импровизированным Комитетом по оперативному управлению народным хозяйством СССР. Будущее новое правительство Российской Федерации (с 25.12.1991) постепенно формировалось путём инкорпорации этих учреждений (в полном, почти полном или фрагментарном виде) вместе с их функциями и «рычагами управления», подчас неформальными. Пополнялось оно оттуда, как и положено во время революции (контрреволюции), также отдельными чиновниками, доказавшими на деле свою преданность новой власти и должную компетенцию. По существу это означало, что правительство новой Российской Федерации было плотью от плоти советского государства, полностью сохранив присущее ему понимание того, что и во имя чего ему надлежит делать.

Хотя ещё в годы перестройки было разработано несколько конкурировавших программ экономической реформы (Л. Абалкина, Г. Явлинского, Е. Сабурова, Е. Гайдара), они основывались на соединении (в разных пропорциях) теоретических соображений советской и зарубежной экономической науки. Такое соединение не могло быть работоспособным, так что программы так и остались на бумаге, тем более что стремительный распад хозяйственной системы уже не оставлял времени ни для каких планомерных действий.

Все перечисленные программы предусматривали значительное сокращение управленческих функций государства в сфере экономики. Однако именно на фоне этого кажущегося стихийным обрушения советской хозяйственной системы обозначились «естественные» пределы отказа государства от управленческих функций. Часть таких функций «отвалились» сами собой, другая часть именно на фоне хаоса доказала свою необходимость.

Положение осложнялось тем, что параллельно это государство пытались заставить работать в контуре внешнего управления. Казалось бы, что может быть проще: советское государство было подвластно партии, теперь её не стало – становись на её место и рули. Тут-то и выяснилось, что механически занять «свято место» невозможно. Для этого нужно было бы начать давать государству такие установки, на выполнение которых оно было способно по своему устройству. Но это противоречило замыслу организаторов внешнего управления.

Например, советское государство было устроено так, чтобы поддерживать целостность страны и защищать её и народ от внешних угроз. А организаторы внешнего управления намеревались расчленить страну и присвоить всё, что в ней представляло для них ценность. И это само по себе составляло внешнюю угрозу. Так что просто занять место партии они никак не могли. К тому же они хотели бы, чтобы вся работа была сделана чужими руками и добровольно.

Те в России, кто искренне желал внешнего управления, для нужной работы не имели компетенции. Ликбез, организованный для них Международным республиканским институтом (IRI), Национальным демократическим институтом по международным вопросам (NDIFIA) и другими подобными «неправительственными организациями», делу не помог. Ведь для успеха их следовало учить тому, как работать с институтами именно этого советского по происхождению государства, их же учили устройству «демократических государств», а этого у нас нет.

Те, кто имел нужную компетенцию, но просто хотел половить рыбку в мутной воде, от такой работы отказывались, не видя в ней гешефта для себя. Они пополняли ряды коррупционеров по обе стороны начальственного письменного стола.

Но были и те, кто считал народное государство нашим достижением и боролся за него. Это государство унаследовало от советской власти и от всех прежних российских государств главную интенцию: мы никогда не подчинимся внешней силе, пытающейся нас покорить. Неважно, открытая ли это интервенция или скрытое проникновение.

Среди предъявленных России требований ключевое место занимало требование «демонополизации». Оно, преимущественно, выражало ужас ведущих экономик капиталистического мира перед возможными последствиями того, что советская USSR, Inc., пусть даже в форме Russia, Inc., сохранит свою монолитность и связанные с ней бесспорные конкурентные преимущества. Острие атаки было направлено на так называемые естественные монополии: электроэнергетику, «Газпром», железнодорожный транспорт. Именно их демонтаж был нужен для того, чтобы российская экономика в целом стала убыточной и порождала бы всё возрастающую потребность во внешних заимствованиях. Большие надежды возлагались также на то, что нефтяной сектор российской экономики в результате «демонополизации» не сможет стать вровень с нефтяным сектором «развитых стран», представленным крупнейшими в мире транснациональными корпорациями.

О «Газпроме» следует сказать особо. Требование разрезать газовый гигант и приватизировать по частям было весьма настойчивым и выдвигалось неоднократно. Но оно натолкнулось на решительный отпор самой газовой корпорации и правительства, во главе которого стоял её бывший глава В. Черномырдин. На их сторону встал и президент Ельцин. Президентское обоснование отказа в приватизации «Газпрома» в соответствующем указе было сформулировано так: «Газпром» является системой жизнеобеспечения населения России.

Да, это было как бы «консервативное» крыло сопротивления, стремящее сохранить и воспроизвести существующие системы народного жизнеобеспечения.

Из этих же соображений государство при приватизации оставило за собой ключевые элементы транспортной инфраструктуры (железнодорожную сеть, причальные стенки портов и взлётно-посадочные полосы аэродромов, магистральные трубопроводы), стратегические объекты военной и атомной промышленности, объекты, обеспечивающие космическую деятельность. Так российское государство (советского извода) день за днём заявляло инициаторам внешнего управления: ¡No pasaran! И тем самым подтверждало свою устойчивость и способность к самосохранению.

Конечно, фронт сопротивления был невидимым. Поэтому многое сделанное тогда осталось почти незамеченным.

Например, ползучий саботаж институциональных требований МВФ. По условиям соглашения с ним российское правительство раз в полгода должно было подтверждать их выполнение официальными докладами, в которых перечислялось бы, что за истекший период сделано, а что запланировано сделать. В связи с этим сложилась неформальная группа, готовившая эти доклады, опекавшая присланных для этого «экспертов» МВФ и загружавшая их мартышкиной работой. Один из авторов был постоянным участником этой группы и одно время ею руководил. Задача группы состояла в том, чтобы проекты законов и иных нормативных актов, подготовленные во исполнение требований МВФ, как можно дольше оставались на бумаге, не вызывая при этом нареканий. Например: не проходили правовую экспертизу («что вы хотите, верховенство права»); застревали в комитетах Государственной Думы («это же парламент»); принимались, но не работали («Расея, суровость её законов компенсируется их неисполнением»). В контекст искусно вставлялись украшенные соответствующей терминологией действительно нужные законы, которых «не заказывали», или просто безвредные декларативные документы. Всё это густо посыпалось «статистическими данными» (даже не поверив – кто возразит?). Так и шло.

Потому что люди, возглавлявшие правительство, прекрасно видели ту угрозу для России, которую представляла приготовленная для неё финансовая «чёрная дыра». В отсутствие полноценной денежной системы и работоспособной финансовой инфраструктуры падение в неё было неизбежным. А это означало банкротство и расчленение страны, утрату жизненных перспектив для всего ее населения. Иными словами, это была подлинная война на уничтожение, в которой сокрушительные удары наносят не пушки и ракеты, а деньги и финансовые инструменты. Предотвратить это могла бы только власть, способная сплотить вокруг себя и мобилизовать весь народ, как это сделала коммунистическая власть перед Отечественной войной и во время неё. Но такой власти в стране не было. Почти никто не понимал, что идёт война. И не было никого, кто смог бы это объявить и объяснить, на какие лишения придётся пойти ради победы. Напротив, всем казалось, что победа уже произошла и всё вот-вот наладится.

Поэтому абсолютно неизбежные меры, предотвращающие немедленный крах, предпринятые правительством Е. Гайдара, были объявлены «шоковой терапией», а правительство отправлено в отставку VII Съездом народных депутатов (декабрь 1991 года).

Обычно утверждают, что это было делом рук коммунистов, но мы так не считаем. Радикальных левых на съезде было всего 185 депутатов, из них 80 коммунистов. Результаты первого голосования по кандидатуре премьера указывают на то, что дело было в предательстве 54 «демократических» депутатов, нарушивших достигнутое накануне соглашение о формировании большинства по этому вопросу. К сожалению, на съезде не могло быть поименного голосования. Гайдара и его соратников они сравнивали с большевиками, а это для них был образ врага. Гайдар же – сын, внук и правнук большевиков – гордился таким сравнением[174]. Хотя большевиком в собственном смысле он, конечно, не был.

Момент фундаментальной трансформации российской хозяйственной системы прошёл, как часто это случается в истории, незамеченным. Ведь и Великая Французская революция произошла вовсе не в момент взятия Бастилии, охраняемой инвалидами, которые, опасаясь, как бы штурмующая крепость толпа не навредила сама себе, открыли ворота и были перебиты, а маркиз де Сад вышел на волю. Действительный переворот произошёл ранее и очень тихо – Сословия покинули зал Генеральных Штатов и собрались в помещении для игры в мяч (попросту в спортзале) уже без скамеек, стоя, как единая нация.

Неявно существующий общенародный хозяйственный траст, в котором находилось советское общенародное достояние, утратил своего учредителя и контролёра – КПСС. Так что общенародное достояние вдруг стало как бы «бесхозяйным имуществом». А советское народное государство (управляющий трастом) в момент правовой неопределённости переходного периода последовало общей логике законов, требующей обратить такое имущество «в доход государства». Оно определило свои полномочия как полномочия собственника, что и было закреплено законами «О собственности в СССР» и «О государственном предприятии (объединении) в СССР» (1987). Такое истолкование общенародного достояния как государственной собственности было воспринято как нечто само собой разумеющееся. Что, безусловно, усилило государство и дало ему в том числе политический ресурс. Собственно говоря, последовавшая массовая и быстрая приватизация огромных промышленных активов и всего жилищного фонда, к которой было столько вопросов политического плана, юридически была уже неуязвима. Действительно, а кто имеет право помешать собственнику – то есть теперь уже государству – распорядиться своей собственностью как ему это будет угодно?

Могло ли государство не присваивать общенародное достояние? Остаться управляющим? Делегировать новым хозяйственникам только управленческие функции вместо тотальной приватизации, уместной на первом этапе создания другой хозяйственной системы только для магазинов, парикмахерских, фермерских хозяйств, ремонтных мастерских и других подобных мелких предприятий, где собственник своим трудом непосредственно участвует в производстве? Для того, чтобы это стало возможным, траст должен быть явно обозначен и реорганизован, что помимо иной стратегии хозяйственно-экономического управления предполагало бы пересмотр исторической традиции российского права. Дезориентированное, лишённое идеологического видения, слабое, но живое русское государство к такой постановке вопроса практически было не способно. Как следствие, оно по инерции присвоило народное достояние для того только, чтобы немедленно начать раздавать его в первые попавшиеся частные руки, поскольку ни управлять, ни владеть им в огромной его части было просто не в состоянии.

Действительно, приватизация входила в число требований МВФ. По планам демонтажа России в ходе приватизации владельцами наиболее привлекательных активов должны были стать иностранные инвесторы. Кроме того, приватизация должна была создать ту самую компрадорскую элиту, которая должна была осуществлять внешнее управление Россией. Оформилась эта элита уже в «позднюю приватизацию» – через так называемые залоговые аукционы.

Здесь же мы отметим, что впоследствии (при Путине) многие крупные стратегические активы вернулись в государственную собственность, а другие крупные активы, оставшиеся в частном владении, были эффективно подключены к налоговой системе и к постепенно встающей на ноги системе государственного управления хозяйством в режиме «социальной ответственности бизнеса».

И конечно, часть новых «частных собственников», получив собственность «даром», через распределительный механизм сугубо социалистического типа (а другим инструментарием советское государство не владело в принципе), отнеслись к ней не как к капиталу, а как к выигрышу в лотерею. Они стремились не наладить эффективную работу полученных предприятий, а заработать на перепродаже их имущества. Если добро получено «даром», то выгодна и его продажа по заниженной цене. Началась ликвидация предприятий, для чего использовали только что введенный в России институт банкротства.

Но массовая ликвидация предприятий была одновременно и важным пунктом в программе внешнего управления, требовавшей деиндустриализации России. Банкротство же любого предприятия сопровождается накоплением его кредиторской задолженности, которая у кредитора является дебиторской. Когда в этот процесс оказалось вовлечено достаточно большое число предприятий, в стране возник «кризис неплатежей». Ближайшим его следствием становилось падение денежного обращения, обескровливание экономики, в том числе возрастание бюджетного дефицита. Это и должно было, по замыслу организаторов внешнего управления, вести к раскручиванию маховика внешних заимствований и в конечном счёте к банкротству всего государства. А оно влекло за собой различные меры давления извне – до прямого вмешательства с последующим расчленением страны.

Русское государство не могло этого допустить или даже помыслить о таком. Тут вновь сработало «консервативное сопротивление». На пути ожидавшейся лавины банкротств правительством В. Черномырдина был установлен фильтр с устрашающим названием «ВЧК». Он обеспечил индивидуальный подход к предприятиям, выявление подлинных причин их тяжёлого финансового положения, «расшивку» узких мест. В результате этого платёжеспособность предприятий смогла восстановиться – и кризис был постепенно преодолён.

Всё это даёт нам понимание того, что исторически новое качество советского государства как системы народного жизнеобеспечения органически сохранилось в недрах государства постсоветской России. Даже после прекращения коммунистической политической монополии оно продолжало нести на себе программу имперского возрождения, а отнюдь не превращения в национальное государство. Осознание исторической необходимости сохранять и развивать это историческое качество русского государства станет впоследствии основой путинской народной империи.

II.4.1.4. Анархия общественного договора и её конец

Советский народ верил советскому государству. Оно не во всём было способно выполнить свои обещания, планы, но оно делало именно то, что заявляло. Его идеология была публичной, она не имела никакого «второго дна». Массовый советский человек своим реальным благополучием, очень высоким по меркам человечества в целом и претендующим на конкуренцию с самыми развитыми странами Запада, был обязан именно советскому государству. И он понимал это. Советский человек также понимал, что и само советское государство существует его, советского человека, трудом, усилиями и совестью, является выражением его политической воли, сконцентрированной в КПСС. Эта гармония, синергия человека и государства при советском порядке вплоть до их полного тождества обеспечивалась извне властью и волей политического гегемона – коммунистической партии, помещающей себя не в систему «человек – государство», а вне её, в пространство научного знания о человеческой истории.

Партия, таким образом, структурировала себя как тотальное единство, как волю субъекта, господствующего над социальным объектом. Подобная структура в смысле абстрактного принципа присуща только одному человеческому установлению – церкви. Собственно, коммунистическая партия и строилась как церковь без Бога, её поле деятельности не ограничивалось СССР, но охватывало весь мир. Подобная структура исключает институт спора и договора. Это вовсе не значит, что между членами партии не может быть дискуссии, борьбы точек зрения и столкновения позиций. Напротив, всё это как раз имеет место – и в крайне ожесточённой форме личной борьбы не на жизнь, а на смерть. Но спор не может быть процедурой, нормативной формой организации партийной деятельности коммунистов. Позиция партии – единственно возможная позиция. Её и проводит в жизнь, реализует каждый коммунист. Кто выживет в беспощадной внутрипартийной борьбе, тот и сделает свою позицию позицией партии, единственной существующей позицией. Единство субъекта как онтологический принцип выше всякой солидарности, которая всё-таки имеет смысл, лишь пока имеют значение сами персоны, из которых она складывается. Солидарность – это всё-таки договор, но договор общественный, основанный на общей трудовой морали в случае советской, социалистической солидарности. Воля партии была гарантом соблюдения советского солидарного общественного договора.

Русский народ не свергал власть коммунистов. Она сама прекратила своё существование. Коммунистический проект был закрыт коммунистами же. Эмансипация русского государства и русского человека от над-государственной и над-человеческой политической партийной власти-опеки вовсе не предполагала возвращения к отметке января 1917 года. Русская цивилизация оказалась перед вызовом – сохранить, воспроизвести и развить те новые и необходимые свои исторические качества, которые стали результатом нашего народного коллективного творчества в ходе XX столетия. В обмен на участие в коммунистическом эксперименте с историей русский народ получил своё народное государство. И его предстояло сохранить. Однако в качестве бывших подопечных единой политической воли и советский народ, и советское государство сами по себе были политически крайне слабы и инфантильны.

Одно дело – знать, что твои родители поступают правильно, другое – поступать правильно самому. Наступил кризис советской солидарности. Мы решили попробовать существовать каждый для себя и за себя. На почве этой инфантильности вырос феномен «девяностых». Вместе с отказом от коммунизма пропаганда, распространяемая внешним управлением, предлагала отказаться от России, от русского государства как такового, от русской истории. Подобные предложения и предположения стали допустимы, обыденны и претендовали на статус здравого смысла. Нам предлагали вполне гитлеровскую мысль: если русский народ (читай: немецкий) не смог покорить мир или хотя бы Европу коммунизмом (читай: нацизмом), то он должен умереть. Население ждало от бывшего врага, чудесным образом превратившегося в друга, помощи, обучения и прямой дотации, обратилось от светской веры в коммунизм к светской вере в демократию, активно предлагаемой взамен со стороны США.

Государство, не сохранившее вклады граждан и отозвавшее почти все социальные гарантии, полностью утратило поддержку. Демократия рассматривалась как альтернатива государству (что соответствует изначальной сущности демократии), как средство его демонтажа. Разрушительный эффект исчезновения власти, строившейся на внешнем для государства тотальном единстве воли, был неизбежен, поскольку никаких институтов использования спора и дискуссии для укрепления государства СССР не выработал. Любая политическая дискуссия и спор рассматривались как покушение на партийное единство воли. Поэтому партия не смогла стать источником процедур спора и дискуссии, позволяющих укрепить самостоятельную позицию государства. Оно и не имело её перед лицом партии. То, что любой спор подобного рода должен строиться на базовом согласии о самой необходимости существования государства, что, в отличие от коммунистической гегемонии, именно государство может позволить себе спор и дискуссию, не делая их борьбой за власть (что неотъемлемо присуще демократии как альтернативе государства) – такое представление, такая идеология не могли быть выработаны в рамках политической монополии.

Могла ли КПСС внутри себя создать и адаптировать демократические механизмы политического усиления, стабилизации и эмансипации созданного ею народного государства? Исторический опыт русского народа говорит – нет, не могла. Это противоречило бы самой сущности политического субъекта коммунизма, понимающего себя как тотальное единство воли. И в этом нет ошибки – возможно, что лишь при таком единстве воли осуществимо историческое творчество, ведущее к созданию государства нового типа – народного государства, построенного как совокупность систем народного жизнеобеспечения и воспроизводства, управляемых самим народом. Но создав исторически новое государство, партия не смогла «войти в него», стать его функциональной частью, равно как и сохраниться рядом с ним в функции социального управления, но не власти.

Как следствие, в девяностые годы в рамках их феномена не мог не сформироваться своеобразный общественный договор, о необходимости которого так много говорила на протяжении столетий революционная европейская мысль. Он оказался полностью альтернативным общественному договору советского времени, построенному на трудовой народной солидарности. Мы – сами по себе, и каждый из нас – сам по себе, а государство (которое в народном сознании в этот период быстро отождествилось с ускоренно создававшейся внешним управлением паразитической элитой-посредником) – само по себе. Вы не трогаете нас, мы – вас. Вы обогащаетесь, мы выживаем. Вы ничего нам не даёте, вклады не возвращаете, мы не платим налоги. Вы не верите нам, мы – вам.

Если бы этот общественный договор полностью исчерпывал мотивацию русского человека девяностых, то никакой России больше бы не существовало. Однако «что-то пошло не так». Исследователям ещё предстоит раскрыть и описать подлинную глубину «феномена девяностых». Поскольку она – вовсе не в декларированной и на деле осуществляемой анархии во всех сферах жизни, а в обнаружившихся именно в рамках максимально возможной деструкции социума во многом ещё не осознаваемых установках и качествах того народного характера, который несёт на себе ядро русской цивилизации, код её выживания и воспроизводства. Можно назвать эти качества полнотой и целостью русского народа. Он не полон без любого из нас. Эти качества глубинного исторического народного самоопределения, «стояния на своём» проявились и в том, как коллективы военных предприятий, годами не получавшие зарплату, не разбежались (что представлялось неизбежным американскому экономическому уму и здравому смыслу вообще), а вместо этого в цехах варили вскладчину борщ на всех.

Русский народ проявил себя и в том, что все, от кого это зависело, отказались приватизировать «Газпром» (и не только его). И в том, как развернул свой самолёт Примаков, следовавший в США, получив сообщение о бомбардировке Белграда. Именно это глубинное ядро народного сознания или признаёт, или отвергает власть. Без опоры на это ядро русская власть существовать не может в принципе. Именно это ядро, осознав себя, сегодня формирует новое отношение к российскому государству как собственному достоянию, основанное уже не на вере, которая по сути своей не имеет и не должна иметь границ, а на доверии, которое как раз существует в определённых и осознаваемых границах.

Можно сказать, что если американская власть держится на «глубинном государстве», исповедующем тайную идеологию, то русская власть держится на «глубинном народе», на тех людях, кто непосредственно, исходя из своей нравственной сути, определяет своё отношение к государю и государству, минуя всякое представительство, всякого посредника. Русский государь олицетворяет собой русское публичное государство, которое, хочет оно того или нет, должно иметь публичную государственную мораль, максимально соответствующую народной нравственности.

В рамках института доверия русское государство будет взрослеть вместе с гражданином, выходить из «девяностых» и «демократии», которая – как система власти – строится на противоположных доверию основаниях. Демократический избиратель никому не верит – ни избранному, ни другим избирателям. Каждый сам по себе. Поэтому избранные должны меняться как можно чаще, а допускать к голосованию можно далеко не всех. Римские магистраты выбирались на год или два. С неизбежностью римская демократия превратилась в монархию по мере превращения в империю – масштабное государство, уже не сводящееся к власти немногочисленного римского народа над многими другими народами. Советская народная монархия, слабость которой компенсировалась коммунистической над-государственной властью, будет трансформироваться в народную империю – государство, способное существовать в качестве исторически нового политически и исторически самодостаточного, без надстроенной над ним тотальной воли политической монополии. Однако для этого должен был не только накопиться опыт «самостояния» народа, но и проявиться государственная культура России, появиться полноценный русский государь.

Как это ни странно, первым положил конец «демократии» в постсоветской России государь, порицаемый не менее Горбачёва за развал великого (без всяких кавычек) СССР, – Борис Ельцин, упорно продолжавший решать вопрос своей личной власти. Когда для утверждения этой власти нужно было расторгнуть договор об образовании СССР, он, не задумываясь, сделал это и даже не стал «забирать» Крым, поскольку американцам это бы не понравилось. Когда понадобилось присягнуть на верность США, он, не раздумывая, присягнул. Когда для той же цели потребовалось расстрелять высший орган представительной власти, он расстрелял его из танков – для полной ясности. Решительность этих действий мало вяжется с образом «светоча свободы», который пытаются создать Ельцину его политические наследники, агитаторы признания нашего поражения в борьбе с США за суверенитет российского государства. Однако именно эти действия послужили на деле выживанию России как целого.

Развал СССР был катастрофой для новой советской российской государственности, однако он был следствием роста на окраинах советской ойкумены (на фоне ослабления единой воли КПСС) национальных элит, которые мечтали о «полноценных» национальных государствах, осознанно и целенаправленно созданных коммунистами наряду с российским государством. Но Россия – в том числе в версии Российской Федерации – может существовать и развиваться только как империя. Национальные тенденции окраин и приобретение ими государственных форм самоорганизации – «вина» не Ельцина, а плата ещё за Первую мировую войну и Февральско-Октябрьскую (Великую) революцию 1917 года. Большевики проводили ленинскую национальную политику, чтобы удержать окраины бывшей империи в русле коммунизма, и сами в них подчеркивали национальный характер культуры, образования, государственного аппарата, возглавив этот процесс, взяв его в свои руки и тем самым вырвав на тот момент из рук врагов России и СССР – Польши, Австрии, Германии.

Борис Ельцин присягнул врагам. И стал главным менеджером США по управлению Россией. По крайней мере так считали в самих США. Что считал по этому поводу сам Ельцин, мы уже узнать не сможем. Однако на верность мы и монголам присягали, когда иного было не дано, а Иван Калита централизовал в своих руках сбор дани, тем самым впервые учредив именно внешнее управление русским пространством вместо ига, что и стало предпосылкой появления первого русского государства Ивана III.

Расстреляв мятежный «парламент» с американского одобрения, Борис Ельцин жёстко обозначил автократический характер своей власти, а заодно и специфику государства в русской исторической традиции. Он, как и Николай II, отказал Государственной Думе именно в статусе парламента как правящего собрания, а после зафиксировал институт автократической президентской власти в новой российской Конституции. США отнеслись к случившемуся без исторической прозорливости, будучи уверены в абсолютном стратегическом господстве, и сочли приобретение своим «менеджером» исключительных властных полномочий своим достижением. Расстрелянное Ельциным собрание по существу мало чем отличалось от разогнанного большевиками Учредительного. Точно так же оно не имело действительной цели и способности реально взять власть, а как коллективный орган было ещё и безответственно.

Да, впоследствии Ельцин пойдёт на радикальный допуск к политическому влиянию группы олигархов, которая, впрочем, решительно истратит это влияние вовсе не на политическое воздействие на целое (например, в направлении, желательном для США, с целью дальнейшего демонтажа РФ или же в каком-то ином), а всего лишь на продолжение приватизации, на притчу во языцех – залоговые аукционы. Да, замечательные, уникальные хозяйственные ресурсы были переданы в частные руки по бросовой цене. Правда, как мы уже прояснили выше, собственник мог отдать их в любые руки и даром. Но далее Ельцин уйдёт сам – пусть и под давлением проблем со здоровьем и собственной непопулярности. А уходя, учредит новый для народной монархии элемент воспроизводства власти, не имевший места ни в царской России, ни в советской, – передачу власти преемнику (как завещал ещё Пётр Великий) с последующим голосованием вотума доверия. Именно доверия, а не выбора меньшего из зол.

Разумеется, преемник доверие ещё должен был оправдать. Срок его нахождения у власти впоследствии показал, что с этой задачей он явно справился. Государство Путина извлекло народное советское государство из анархии девяностых, снабдило его собственной политической волей – суверенитетом, превратило в народную империю, основанную на доверии государю и широком народном консенсусе. Причём ещё до возвращения Крыма, которое само стало возможным благодаря подтверждённому уже в 2012-м путинскому консенсусу.

Неясным для США способом оказалась решённой задача перевооружения с получением впервые в истории элементов решающего военного превосходства над противником, военной недосягаемости. В экономику был возвращён принцип самодеятельности хозяйствующих персон, радикально расширен качественно и количественно состав тех, кто принимает хозяйственно-экономические решения, – так что казавшиеся США неотразимыми и абсолютно разрушительными санкционные меры воздействия полностью провалились относительно тех деструктивных целей, на которые они были направлены. Эмансипировав созданное коммунизмом народное государство от светской веры в коммунизм и догматически единой воли коммунистической церкви, Путин закончил русский гражданский конфликт «белых» и «красных», восстановив историческую Россию, за которую воевали «белые», но с включением реальных цивилизационных инноваций, осуществлённых «красными», и без религиозно-политической гегемонии последних.

II.4.2. Государство Путина: что сделано

Мы, как и все в мире, были и являемся свидетелями рождения обновлённого русского государства. Точнее, четвёртой фазы развития пятисотлетней русской государственности. Мы смотрим на этот процесс включенно, сами являемся его частью, поэтому предметом нашего рассмотрения, с одной стороны, будут события, которые нам самим пришлось пережить вместе со всей страной и народом, а с другой – мы будем проводить реконструкцию концепции путинского государства и стараться сформулировать его философские и идеологические основания.

II.4.2.1. Победа над терроризмом на Кавказе и русский выбор Чечни

Начатая в 1994 году по приказу Ельцина специальная войсковая операция по наведению в Чечне конституционного порядка переросла в затяжную кровопролитную войну, имеющую, с одной стороны, признаки гражданской, а с другой – ставшей обширным пространством террористической войны внешних сил против России с использованием радикальных исламистских организаций. Мы хорошо помним, что когда террористы совершали свои чудовищные преступления, так называемый цивилизованный мир продолжал называть их повстанцами и борцами за свободу. К моменту прихода Путина к власти Чечня превратилась в мощнейший инструмент давления на Россию с целью её распада. Казалось тогда, что нет никаких шансов ни прекратить эту войну, ни победить террористов. Практически никто не верил в возможность России решить эту проблему: ни внутри страны не верили, ни тем более за её пределами. Несмотря на всеобщее неверие в позитивное решение вопроса, Путин начал решать эту проблему ещё в статусе премьер-министра и решил её, уже будучи президентом.

Кавказ всегда был той самой «критической окраиной» России, которая служила нашим противникам первой мишенью и точкой приложения сил, испытывающих на прочность русское государство. Уязвимость региона перед внешними дестабилизирующими воздействиями не в последнюю очередь объясняется укладом жизни проживающих здесь народов, восходящим к догосударственной стадии развития общества. Российская Империя великолепно справлялась с этим, реализуя, по сути, феодальную модель отношений с этими народами. Что неудивительно, так как они были империей завоёваны, а управлять ими через местную родовую знать было проще всего. Тем более что ни этнических, ни религиозных ограничений для этого в Российской Империи не существовало. Так что эту знать императоры включали (почти автоматически) в состав русского дворянства, а она быстро приобретала его культуру, но, к её чести, не перенимала его спеси. Горцы не подлежали призыву в армию, но многие поступали на военную службу добровольно. Их верность была легендарна, из них комплектовали конвои императора и других августейших особ, а на фронтах войн XIX и XX веков горцы доблестно сражались за Россию[175].

При советской власти Кавказ был вовлечён в общие для всей страны процессы модернизации народа. Для языков Кавказа была создана новая письменность (на основе кириллицы, тогда как ранее использовалась арабская графика), для некоторых языков – впервые в истории. Была достигнута всеобщая грамотность в отношении как местных, так и русского языка. При этом русский и арабский (которым владело не только духовенство, но и многие другие образованные горцы) языки функционально как бы поменялись местами: русский стал языком образования и межэтнической коммуникации, арабский же был из этой сферы вытеснен, оставшись, конечно, языком религии. В итоге степень интеграции горских народов в состав советского народа возросла. Значительная часть городского населения восприняла многие (но далеко не все) элементы русской культуры и образа жизни. Возросла и доля образованного слоя в обществе. И воевать пошли уже не только конники: на фронтах Великой Отечественной войны прославились и танкисты, и летчики, и моряки-горцы.

Однако процесс модернизации горских народов в целом скорее сталкивался с серьёзными проблемами, которые диктовались и историей, и особым укладом жизни этих народов. Решение Сталина (подготовленное Берией) выселить некоторые народы из традиционных мест проживания в Среднюю Азию только усложнило этот процесс, ничего не решив. Соблазн применения простых решений всегда ведёт к усугублению проблем и долгосрочным негативным последствиям. Конечно, следовало проводить масштабную и кропотливую работу по выявлению коллаборационистов, по применению закона в отношении тех, кто действительно совершил преступление. Это казалось слишком сложным и долгим, и задачу упростили: объявили коллаборационистами целый народ. Решение несправедливое (всё равно что возложить ответственность за предателя Власова или полицаев на оккупированных территориях на весь русский народ) и проявившееся в момент распада СССР и далее в 90-е большими проблемами. Решения о высылке кавказских народов и крымско-татарского народа были действительными ошибками Сталина, в отличие от многих, которые ему приписывают. В том числе и поэтому процесс модернизации горских народов остался незавершённым.

Не достигли результата и две попытки индустриализации Кавказа (до и после войны). Вторая из них, предпринятая в 70-е годы, мотивировалась демографическими данными, показывавшими в республиках Кавказа самый высокий процент «избыточного населения»[176]. Это создавало иллюзию, что его нетрудно будет привлечь для работы на вновь построенных промышленных предприятиях. В итоге оказалось, что для этих предприятий нужно ввозить работников из других регионов. А местное население демонстрировало прочную приверженность традиционным занятиям: службе в армии и милиции, торговле и сельскому хозяйству. Не секрет и то, что часть этого «избыточного населения» освоила теневые промыслы и криминальные занятия, что легко понять, учитывая традиции «абречества»[177], считавшегося в старину на Кавказе довольно почтенным занятием.

Оба эти процесса начались при советской власти, но особенно интенсифицировались в перестройку и переходный период. Это стало результатом резкого падения уровня жизни местного населения. Оно было суммарным результатом действия нескольких факторов:

• возвращения в родные места потомков ранее депортированных, а ныне реабилитированных народов;

• общего упадка местного хозяйства (как и везде в первые постсоветские годы);

• снижения (временами до полного прекращения) бюджетных дотаций.

Последний фактор был наиболее значимым: в советское время это был главный способ компенсации территориальных диспропорций уровня жизни населения. Разрушение советского хозяйственного механизма, значительное сокращение бюджетных расходов (как по составу, так и по объёмам), непригодность сохранявшейся советской финансовой инфраструктуры для решения новых задач – из-за всего этого прежний способ работать перестал.

Конечно, напряжение в обществе от этого возросло. Наиболее острой была ситуация в Чечено-Ингушской АССР (оба титульных народа которой ранее были депортированы), где к вышеперечисленным проблемам добавлялась невозможность восстановить традиционную организацию[178] сельского хозяйства после их возвращения.

Ясно, что внешние силы, добивавшиеся расчленения СССР и России, не могли оставить эти обстоятельства без внимания. Постоянная инфильтрация в Чечню иностранной агентуры (рекрутируемой преимущественно из зарубежной диаспоры) резко усилилась с середины 80-х, и к моменту распада СССР её усилиями была сформирована значительная «пятая колонна». Она была введена в действие немедленно, были сформированы неконституционные самодеятельные «органы власти», и уже с июля 1991 года последовательно декларировалась независимость от СССР и России сначала ЧИАССР, затем, после отделения от Ингушетии, собственно Чечни (потом Ичкерии). Параллельно стали создаваться вооружённые формирования, первоначально снабжавшиеся оружием западными спецслужбами, а после вывода из Чечни российских регулярных войск там была оставлена большая часть оружия и военной техники, имевшихся на армейских складах. Впоследствии заявлялось, что такое решение было мотивировано уже состоявшимся разграблением этих складов, но, возможно, это был лишь первый акт торговли оружием между противоборствующими сторонами, продолжавшейся в дальнейшем большую часть времени чеченского кризиса.

Это прямо указывает на экономическую подоплёку всей его истории. Благодаря декларированной «независимости Чечни» различные группы носителей экономических интересов в самой России, частью прямо связанные с иностранными структурами, получили вожделенный «метр границы» для бесконтрольного и беспошлинного[179] трансграничного обмена. Его главными составляющими были, помимо оружия, наркотики, иностранная и российская валюта (в том числе фальшивая). И, конечно, люди – преступники и агентура, а после начала войны – и рабы.

Второй важной составляющей экономического содержания чеченского конфликта было массовое использование фальшивых банковских кредитных авизо для хищения государственных средств (так называемые «чеченские авизо»). Масштабы этих хищений были угрожающими для финансовой системы России, а значит, и для самой России. Именно заинтересованностью в применении этой схемы объясняется то обстоятельство, что «независимость» Чечни оставалась на бумаге до тех самых пор, пока схема не была раскрыта и её применение не было пресечено властями России (1994).

Затем кризис продолжился в форме вооружённого противостояния. Однако несмотря на его временами ожесточённый характер, он оставался прикрытием для вышеуказанных экономических процессов. Постоянная ротация войсковых и полицейских контингентов, перемещения командиров обеспечивали, как ясно любому профессиональному военному, безнаказанность непосредственным участникам происходивших транзакций.

Так под покровом войны скрывались широкомасштабные теневые операции, направленные на подрыв российской экономики. Для иностранных интересантов это было едва ли не важнее политической составляющей кризиса – угрозы территориальной целостности России и заявки на её дальнейшее расчленение.

Сменив на посту премьера С. Степашина, Путин понимал, что в первую очередь необходимо уничтожить её теневую экономическую составляющую. Сделав это, он развязал себе руки для политического разрешения кризиса, за что решительно взялся, вступив на пост президента и став верховным главнокомандующим. Дееспособной армии к тому времени у нас практически уже не было. В армейских штабах – разброд и шатание. Коррупция. Путин смог сформировать и боеспособный армейский кулак, и работу штабов. В момент вторжения бандитов в Дагестан мы уже действовали разумно, собранно и самоотверженно. Пример самоотверженности, кстати, подали сами жители Дагестана, вставшие, не жалея жизни, на защиту своей земли и семей от бандитов.

Для понимания сложности ситуации нужно знать, что война России с чеченскими террористами и бандитскими формированиями проходила на фоне ожесточённой гражданской войны в самой Чечне.

С самого начала кризиса сепаратистам Дудаева и его преемников противостояли серьёзные силы, периодически бравшие верх в самодеятельных «органах власти» Ичкерии, сохранявшие контроль над заметными территориями и ведшие ожесточённую борьбу за власть[180]. Следует отметить, что эти силы с первых своих шагов декларировали необходимость сохранения Чечни в составе России. Они видели в сепаратистах марионеток внешних (прежде всего для самой Чечни) сил, которым нет дела до подлинного самоопределения вайнахского народа. И они одновременно были лучшим из результатов советской модернизации. Они понимали преимущества совместной жизни с русским/советским народом, гарантировавшей им по меньшей мере отсутствие дискриминации и открытые перспективы, путь к которым перекрывали сепаратисты со своей откровенно антирусской политикой, доходившей до «этнических чисток».

Очень важно понимать подлинную природу этих сил. Так что нам не уйти от обсуждения религиозной стороны чеченского конфликта.

Широко распространено мнение, что конфликт питался, в частности, противостоянием «ваххабитов», с одной стороны, и последователей «правильного» («ортодоксального», «традиционного») ислама – с другой. Это кажется удобным и простым объяснением, однако, как любое простое решение, является ошибочным. Или, точнее, решением не является, так как ничего не объясняет.

Во-первых, никакого «ортодоксального» ислама не существует. В исламе существуют бесчисленные разновидности, каждая из которых считает себя ортодоксальной (правоверной, правильной, подчас единственно правильной). Некоторые из них широко распространены, а другие являются сугубо местными. Но все они, в местах своего бытования, являются традиционными, то есть существующими долгое время и преемственно. Среди них есть мощные, мирового масштаба течения (как суннизм и шиизм), но и они распадаются на отдельные направления, между которыми множество сходств и различий. Конечно, есть некоторое количество принципиальных положений, которые признаются всеми, что и позволяет говорить об исламе как об особом явлении веры и о мировой религии. Но даже они разными направлениями ислама толкуются по-разному, и ряд исследователей говорят о единстве ислама лишь условно[181]. При этом одни направления ислама признают друг друга, иные же относятся к другим непримиримо.

Ваххабизм[182] на Аравийском полуострове является вполне традиционным исламом. Более того, он официально признается основным в Саудовской Аравии, правящая династия которой присоединилась к этому учению на заре его существования. Его последователи сами называют себя салафитами – «последователями своих предков», то есть собственно традиционалистами. Это крайне минималистическая версия ислама, так как её приверженцы признают в сфере вероучения только те положения, которые разделяли первые три поколения последователей Мухаммеда, воспринявшие их «из его собственных уст». А это доступно пониманию даже самых бедных и необразованных элементов общества. Всё остальное салафиты считают бид'а – новшествами, в основном предосудительными. Ввиду этого они присвоили себе право упрекать кого угодно в отступлении от первоначального ислама, тогда как другие мусульмане их упрекнуть в этом не могут.

Во время Первой мировой войны англичане в поисках союзников против Османской империи на Ближнем Востоке обратили внимание на эту «практическую безупречность» ваххабизма, позволившую его последователям, эмиру Мухаммаду ибн Сауду и его потомкам, неоднократно с успехом вербовать союзников и создавать государственные и квазигосударственные образования. Они провозгласили тогдашнего эмира своим союзником, поручили ему вербовку бедуинских кланов и племен, а после войны содействовали признанию его главенства над вновь созданным государством – Саудовской Аравией.

В 60-е годы ваххабизм привлёк внимание США – политических наследников Британии на Ближнем Востоке – в связи с возникновением здесь ряда новых – республиканских и светских – политических режимов. Благодаря простоте и общедоступности ваххабизм идеально подходил для организации массового прозелитизма среди беднейших и необразованных (то есть наиболее недовольных своим положением) слоёв мусульманского общества. В сочетании с агрессивностью в отношении других течений ислама и практической нечувствительностью к встречной критике ваххабизм стал действенным инструментом взлома сложившихся мусульманских общин изнутри. И был использован США для дестабилизации неугодных режимов.

Но подлинное перерождение ваххабизм пережил в конце XX века. Оказалось, что он пригоден для организации массового прозелитизма также и в неисламской среде, прежде всего в практически безрелигиозном обществе стран европейской цивилизации. А в качестве «средства его доставки» к этой целевой аудитории прекрасно подошёл неиссякающий поток иммигрантов из исламских стран Ближнего Востока и Магриба. Для этого понадобилось лишь изложить «катехизис» ваххабизма на европейских языках, правильно подобрав берущие за душу выражения. С этим прекрасно справились специалисты спецслужб Великобритании и США. Но с этого момента ваххабизм окончательно превратился из части природного ислама в политтехнологический инструмент манипуляции политическими процессами (как в исламских, так и в неисламских странах). В этом качестве он небезуспешно продолжает использоваться по сей день, став официальным вероучением ряда террористических организаций, в том числе так называемого «Исламского государства Ирака и Леванта» (сокращенно ИГ), запрещённого в России и многих других странах.

Именно такой новодельный «политический ваххабизм» стали внедрять в России под флагом религиозной свободы уже в период перестройки. Сначала в местах традиционного бытования ислама. И кое-где он имел успех – там, где советская антирелигиозная работа достигла наибольшего успеха. Но не на Кавказе!

На Кавказе традиционным исламом был суфизм. Он был подлинным стержнем, вокруг которого формировались культуры горских народов, и серьёзной цивилизующей силой, боровшейся с архаическими (домусульманскими) обычаями этих народов, произволом племенных вождей. В эпоху, когда Россия только овладевала Кавказом, суфизм[183] укреплял их дух сопротивления. Благодаря суфийской духовной выучке имам Шамиль смог четверть века вести упорную войну с империей. Но после его поражения именно суфизм стал важнейшим фактором интеграции горских народов в российское общество, хотя подлинный поворот в эту сторону был связан с революцией.

Авторитетнейший шейх суфийского ордена накшбандия (к которому принадлежал и Шамиль), признанный духовный лидер чеченского народа Дени Арсанов предсказал крушение российской монархии, категорически отказался от сотрудничества с антибольшевистскими силами и был убит белогвардейцами. В дальнейшем именно суфии наиболее активно сотрудничали с советской властью в модернизационных процессах и составили значительную часть новой горской интеллигенции «советского образца». Может показаться странным такое «единодушие» с советской властью, не позволявшей им даже молиться. Но нужно понимать природу суфизма – мистического учения, последователи которого молятся в душе. Советская власть, даже очень постаравшись, не могла бы им воспрепятствовать. Это в период хрущевского обострения антирелигиозной борьбы вызывало серьёзную головную боль у органов «по делам религий».

В то же время суфии никогда не участвовали в этнических и религиозных конфликтах. А православные исихасты для них – всё равно что братья. Поэтому даже в советское время эта духовная пуповина связывала их с потаённой верой русского народа. Но подлинная интеграционная роль суфизма была оценена только на фоне начавшегося чеченского кризиса[184].

Главную силу, противостоявшую в Чечне и Дагестане сепаратизму и внешнему вмешательству, составили суфийские ордена накшбандия (самый многочисленный и влиятельный на Северном Кавказе) и кадирия (очень влиятельный во внешнем мусульманском мире). Уже в первые месяцы конфликта против выхода Чечни из состава России выступили последователи вышеупомянутого шейха Дени Арсанова во главе с его прямыми потомками.

Суфии сразу же определили подлинную природу «политического ваххабизма»: это вообще не ислам. Определить было нетрудно: главный эмиссар «политического ваххабизма» Хаттаб (этнический чеченец родом из Иордании) начал свою деятельность с истребления местных «настоящих» ваххабитов в Чечне (где их было немного) и прилегающих районах Дагестана, обнаружив тем самым своё подлинное лицо.

Суфийские ордена внутренне весьма консолидированы, взломать их таким грубым инструментом, как «политический ваххабизм», невозможно. Они сразу же увидели в нём угрозу и исламскому учению, и национальному самоопределению чеченского народа. Неудивительно, что «политический ваххабизм» и вдохновляемый им сепаратизм не смогли укорениться в сердце чеченского народа и вынуждены были искать вовне не только союзников, но и бойцов – от ИГ до украинских и латышских «белых колготок».

Мы не знаем, в какой мере всё это было использовано Путиным. Ему доводилось общаться с великими старцами-исихастами[185] нашего времени, и не исключено, что он мог понимать эту сторону ситуации лучше других, не ограничиваясь чисто политическими её аспектами. Но факт (и, может быть, промысел) состоит в том, что приняв политическое решение о поиске и мобилизации союзников в самом чеченском обществе, Путин обрёл такового в лице Ахмат-Хаджи Кадырова, авторитетного духовного лидера ордена кадирия[186]. Ахмат-Хаджи Кадыров совершил русский выбор в пользу жизни чеченского народа в единой семье российских народов. И это предрешило исход всего кризиса.

10 мая 2004 года Ахмат-Хаджи Кадырову указом президента Российской Федерации Владимира Путина присвоено звание Героя России (посмертно).

Сейчас есть много желающих обсуждать цену, заплаченную за замирение Чечни, а также осуждать того (или тех), кто решил эту цену заплатить. Мы точно не из их числа. Потому что суверенный выбор народа цены не имеет, если, конечно, не иметь в виду кровь, пролитую в его защиту. И вдвойне достоин уважения тот, кто не позволил этой крови литься зря. Путин, опираясь на волю чеченского народа, эту проблему решил.

II.4.2.2. Удаление олигархов и декриминализация крупного бизнеса

Слово «олигарх» появилось в российском обиходе в 1996 году на волне президентских выборов. В своем исконном, античном, значении оно означало участника олигархии – политической системы, в которой власть принадлежит немногочисленной правящей группе[187]. Это значение сохраняется и в современных политических теориях. Однако уже Аристотель вкладывал в него некоторый уничижительный смысл, считая, что это одна из «испорченных» форм государственного устройства, «блюдущая выгоды состоятельных граждан… общей же пользы в виду не имеющая»[188]. Этот оттенок и имели тогда в виду, обозначая этим словом прежде всего группу крупнейших бизнесменов[189], поддерживавших кандидатуру Ельцина на выборах.

Мы допускаем, что возможность приобрести значительные промышленные активы по нерыночной цене, предоставленная некоторым из них за полгода до выборов, была своего рода «авансом», способом крепче привязать их и к конкретному кандидату, и к политической перспективе, открывающейся в случае его избрания. И одновременно повысить цену утраты при неблагоприятном развитии событий. Наверное, действительно некоторые новоиспечённые собственники относились к своим приобретениям как к выигрышу в лотерею, как мы писали выше. Но не эти люди. Они точно знали, что хотят приобрести и что с этим будут делать.

Их привлекли к обеспечению избирательной кампании, потому что они действительно были влиятельны. То есть они могли повлиять на общественные настроения и мнение, поскольку контролировали значительные медийные ресурсы. Так, Б. Березовский контролировал телевизионные каналы ОРТ и ТВ-6, издательский дом «Коммерсант» с его многочисленными популярными изданиями; В. Гусинский – канал НТВ (совместно с А. Смоленским) и ряд печатных изданий; В. Потанин – газеты «Известия», «Комсомольская правда», авторитетный аналитический журнал «Эксперт». Большинство политологов, анализировавших ход и результаты выборов, считают, что скоординированная деятельность СМИ оказала решающее влияние на итоги выборов. Так что после выборов эти люди остались в убеждении, что приобретённая ими заслуга (или, может быть, оказанная услуга) велика. Они получили подтверждение своей влиятельности в виде результатов залоговых аукционов и расценили его не более и не менее как «приглашение к участию во власти».

До конца ельцинского правления они продолжали пользоваться влиянием и укрепляли его. В конце 90-х они добились реорганизации Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП)[190] и составили основу его бюро – вновь созданного руководящего органа. Таким образом они приобрели официальную трибуну для лоббирования своих интересов в Государственной Думе и правительстве. Доклады Экспертного института РСПП, составляемые по заданиям бюро, учитывались при выработке государственной экономической политики. Их значение было тем более велико, что ни правительство, ни администрация президента не располагали тогда равноценными по компетенции экспертными организациями. «Олигархи» имели возможность регулярно встречаться с руководством государственных органов. Существовали и «рабочие контакты» между ними. Так что в общественном мнении сложилось убеждение (соответствующее реальности), что «олигархи» действительно как минимум влияют на принятие государственных решений, а на самом деле их формируют. В этот период появилось и метафорическое употребление слова «олигарх»: так стали называть любого, сколь-нибудь влиятельного (в регионе, городе и т. д.) представителя деловых кругов.

«Равноудаление олигархов» было одним из первых публичных программных заявлений Путина. И конечно, по инерции предыдущей эпохи, было поначалу понято превратно, с акцентом на «равно». В том смысле, что ни одному из «олигархов» не будет отдаваться предпочтение в их отношениях с государством. Договаривайтесь, мол, между собой и приходите с согласованной позицией. Сам их «олигархический» статус вроде бы сомнению не подвергался. Но был в этой формуле смысл, доступный только тем, кто под словом «олигархи» понимал не этих конкретных людей (как все), а именно олигархов в исконном политическом значении этого слова. Им сразу стало понятно: акцент следует делать на «удалении», то есть править-то они больше не будут. Парадоксально, но до самих «олигархов» это дошло в самую последнюю очередь. Они-то считали, что их влияние органично вытекает из природы вещей: мы командуем экономикой (а это базис), а государство – всего лишь надстройка. Очень по-марксистски, что неудивительно, так как все они окончили советские вузы, а при капитализме никто из них не жил (только навещали, как написано на доске игры «Монополия» – главного учебника капитализма для советского человека). Поэтому они считали, что «передаточные механизмы» их влияния, те «вожжи», что они использовали, чтобы «править», всегда останутся у них в руках. Вожжей было не так-то много: они разделяли простейшее обывательское мнение, что миром правят деньги и страх. Они нанимали или подкупали (считая и это формой найма) людей, нужных им для решения своих проблем. Они тщательно прибирали к рукам СМИ – пресловутую «четвёртую власть» – чтобы формировать общественное мнение в выгодном для себя направлении. А главное – чтобы запугивать несговорчивых (не продающихся за деньги и иные мирские блага): кого – гневом народным, а кого – риском «потери лица». А чтобы было чем запугивать, собирали разнообразный «компромат» на всех, кто мог бы им понадобиться, благо органы, формируя такой компромат, тоже рассматривали это как свой «бизнес». И конечно, олигархи громко поддерживали требование борьбы с коррупцией, так как именно благодаря этому деньги легко конвертировались в страх и наоборот. Напомним, что именно коррупционные скандалы, раздутые на подлинной или сфабрикованной фабуле, были для «олигархов» излюбленным способом устранения нежелательных высокопоставленных лиц.

Не все из «олигархов» были компрадорами или злонамеренными людьми. Но все они были подлинно «буржуазными элементами» в том смысле, что публичная власть в собственном смысле их не интересовала, они её даже сторонились, им нужно было только влияние (управление властью). Поскольку страна была для них лишь питательной средой, народ – трудовыми ресурсами и потребителями, а от государства они требовали только поддержания комфортных условий своего существования. Сами по себе они их не волновали, волновали их только свои частные интересы и связанный с ними собственный гешефт, делишки, так сказать. Что у страны, народа и государства могут быть собственные национальные интересы — это было им недоступно.

Поэтому Путин, которого только это – страна, народ и государство с их национальными интересами – и касалось, сразу оказался для них недосягаем. Шаги, совершаемые Путиным в обеспечение национальных интересов, оказались недоступны их пониманию. Что? Путин и в самом деле собирается восстанавливать российское государство? Да ладно. А тому, чего не понимаешь, противостоять невозможно.

С этого момента пространство, в котором «вожжи» могли быть прикреплены к кому-либо или чему-либо, стало последовательно сокращаться. Его границы параллельно смещались сверху вниз и от центра к периферии под действием процессов реконструкции государственной власти.

Были малозаметные, но важные процессы, например укрепление Торгово-промышленной палаты России, создание Центра стратегических разработок (ЦСР) – аффилированной с правительством экспертной некоммерческой организации – для формирования противовеса влиянию РСПП.

Но два системных действия нужно отметить особо.

Деолигархизация СМИ

После того как уже самые первые решения Путина оказались не соответствующими олигархическим ожиданиям, на него попытались активно давить через приватизированные в ельцинский период СМИ. Путин не испугался. Последовательно шаг за шагом СМИ были изъяты из рук олигархов. Свобода слова впервые со времён перестройки медленно, но верно превращается из инструмента разрушения государства и общества в инструмент их консолидации и разумной дискуссии. В первую очередь в инструмент работы с внешним давлением на страну и её власть. СМИ должны были стать пространством спокойного обсуждения проблем страны, пространством восстановления нашей идеологии, а не средством олигархического управления властью и государством. Шаг за шагом, постепенно, маневрируя, но сохраняя направление движения, Путин эту задачу решил. Кстати, о свободе слова. Наша степень этой свободы и сегодня гораздо выше, чем в так называемых цивилизованных странах, где якобы её родина.

Собственно удаление

Удаление олигархов произошло не потому, что, как говорят, они постоянно лезли в политику, и не даже не потому, что боролись за власть или только попытались за неё бороться. Власть им нужна была точно не для того, чтобы строить государство, и даже не для того, чтобы приобретать богатства. Им нужна была гарантия безнаказанности за совершённые и совершаемые преступления. Когда Путин сказал олигархам, что у них начинается новая жизнь с чистого листа, это означало не только отказ от претензий на власть и управление ею (что само собой подразумевалось), но главное – отказ от совершения преступлений как способа существования олигархии вне рамок государства и права. Кто-то серьёзность этого подхода понял сразу и принял новые правила игры, кто-то уяснил, как говорится, со второго раза, а кто-то так и не понял и был удалён с поля. Дальше всё шло по русской исторической традиции. Отдельные лица, отказавшиеся принять русское государство и право, переметнулись на сторону его врагов: единственной их целью стало уничтожение этого государства. Не раз такое бывало в нашей истории, и никогда судьба предателя, перешедшего на сторону врага, не была успешной.

Урок Путиным был преподан – и выучен. Ещё в 2000-м олигархическое своеволие и безнаказанность казались пришедшими в Россию навсегда как одна из главных препон на пути восстановления нашего государства. Латинская Америка была погружена в это болото на «сто лет одиночества». А у нас уже в 2005-м эта неразрешимая проблема была Путиным решена. С этого момента слово «олигарх» в нашей стране употребляется лишь метафорически. А оставшиеся «олигархи» ельцинского призыва продемонстрировали солидарность с государством, переквалифицировавшись в крупный социально ответственный бизнес.

II.4.2.3. Партия большинства и Государственная Дума

Парламентаризм западного образца (см. V.4) формировался в исторических условиях, подобных которым в России никогда не бывало. Родившись как инструмент ограничения королевской власти знатью, он был реконструирован третьим сословием в эпоху буржуазных революций. Сохранив ограничение верховной власти в качестве основной функции, современный парламент представляет собой ристалище для состязания групп внутри правящего класса, видимым образом оформленного как конкуренция партий (борьба за власть стоящих за ними групп и персон).

Это прекрасно понимал уже Руссо, не допускавший существования партий в разумно устроенном обществе. То есть в обществе, направляемом общей волей народа, тогда как «споры и разногласия говорят о преобладании частных интересов и упадке Государства»[191]. Он же первый обратил внимание на то, что депутаты, выборные от народа, отнюдь не являются его представителями. Они не вправе что-либо решать за него, так как решение есть акт волеизъявления, а воля неотчуждаема. Решать же может только тот, кто наделён суверенитетом, то есть или сам народ, или суверен, на котором эта воля фокусируется в силу власти, которой народ добровольно подчиняется.

Земский собор, определяющий кандидатуру царя, этой конструкции государства соответствует, потому что избрание его осуществляет сам народ, «целуя крест на царство». В определённом смысле съезды народных депутатов СССР и РСФСР также этой конструкции соответствовали. Например, потому что курии, по которым избирались народные депутаты СССР, были не политическими, а функциональными[192]. А кандидатов в народные депутаты РСФСР выдвигали собрания избирателей по территориально-производственному признаку. Так что съезды вполне выражали суть народного государства и апеллировали, в обоснование своих действий, прямо к народу. Понимание этого объясняет многие вещи, ставившие в тупик носителей западного политического сознания: прямые трансляции многочасовых заседаний съездов; единодушную поддержку съездом Ельцина в 1990 году и столь же единодушный отказ в ней в 1993-м.

Согласно Руссо, депутаты в лучшем случае могут быть уполномочены лишь обсуждать, какое решение наиболее соответствует общей воле народа. Присвоив же себе право решать, они совершают узурпацию. В таком случае выборы становятся лишь хитроумной уловкой, направляющей волю народа на совершение фиктивного действия, которым она исчерпывается, а подлинно государственные дела становятся для неё недоступны[193]. Но именно в этом состоит смысл западного парламентаризма. Руссо сподручнее было это увидеть, так как он присутствовал при становлении явления, а не узнал его готовым и как бы само собой разумеющимся.

Россия же восприняла его именно готовым, как при учреждении Государственной Думы в 1905 году, так и при её возобновлении в 1993-м. А самому первому её созыву был предпослан специальный период для создания политических партий! То есть чуму привили себе сами.

И все же Государственная Дума начала XX века была парламентом: её составляли люди, действительно занимавшиеся политикой; процессы, в ней происходившие, выражали цели и интересы стоящих за партиями группировок. Но они также отражали состояние общества и влияли на него. В Думе (подчас) обсуждались вопросы большого общественного значения. В ней происходила борьба за влияние на власть (государя) или борьба с самим государем и государством. И как мы уже писали (см. II.3.1), готовилась революция. Хотя в области законодательства её продуктивность была невелика: большая часть принятых законов касалась «государственной росписи доходов и расходов» (бюджета) или связанных с нею вопросов.

Государственная Дума 1993–2003 годов разительно от неё отличалась в худшую сторону. Она хотела быть парламентом, тем более что тогда её, со слов западных пропагандистов, так настойчиво и называли. Конечно, государственный бюджет и связанные с ним вопросы оставались на первом месте. Однако требовалось законодательное оформление постсоветских реалий, включая регулирование ранее не существовавших видов деятельности. И как раз тут в наибольшей степени проявлялась игра частных интересов, представляемых как партиями, так и внепартийными группами влияния (лоббистами). Продвижением законов занималась ничтожная часть депутатов, избравшая это дело своей профессией. Некоторые из них участвовали и в их написании совместно с «экспертами», предоставленными лоббистами или государственными ведомствами.

Эти процессы оставляли равнодушными большинство депутатов, которые занимались своими личными делами (в том числе искали, чьи бы интересы обслужить), доверив карточки для голосования представителям своих фракций. Некоторые законы рассматривались и принимались при полупустом зале заседаний. «Работа с избирателями» неспешно вращалась вокруг личных и лоббистских интересов, активизируясь лишь в предвыборный период. Существовала также особая категория лиц, становившихся депутатами ради получения депутатской неприкосновенности.

Ясно было, что вся эта огромная машина, содержащаяся за государственный счёт, парламентом не является, а обслуживает только лоббистов и самоё себя. Её «коэффициент полезного действия» в виде доли действительно полезных для народа и страны законов был ничтожен. А если учесть также сопротивление их принятию, то, может быть, следовало считать его отрицательным.

Этот институт уже успешно использовался «олигархами» для решения своих задач, в число которых вполне могли войти сопротивление «равноудалению» и непосредственная борьба за власть. Но Путин их опередил. Можно обоснованно считать, что ему было ясно: машина нуждается даже не в «капитальном ремонте», а в основательной реконструкции.

Место политиканов (проводников разнообразных частных интересов) и бесполезных прихлебателей должны были занять проводники интересов государства и народа. Или, ещё точнее, необходимо было вовлечь сам народ в процесс законотворчества. То есть эти проводники должны быть в должной мере укоренены в своём народе, чтобы ясно понимать, что именно соответствует его общей воле. А также быть достаточно компетентными, чтобы облечь понятое в ясные правовые нормы.

А для этого, как доказал Руссо, следует упразднить партии и выбирать депутатов, исходя исключительно из их человеческих качеств. Как это сделать в рамках существующего конституционного устройства?

Очевидно, что просто и сразу этого сделать нельзя. Но путь, избранный Путиным, хотя и сложен в исполнении, но основан на ясном логическом решении: нужно отделить отбор и подготовку людей – проводников интересов народа и государства – от избирательного процесса. То есть вначале создать достаточно многочисленное и консолидированное сообщество таких людей, придать ему формальные признаки партии, а затем поместить часть их в Государственную Думу в рамках действующего избирательного процесса.

Получилось то, что мы теперь называем «Единой Россией». Странно, что с самого начала никто не догадался об истинной природе организации, несмотря на её «говорящее» название. Это не партия в западном понимании. Потому что слово «партия» по-латыни означает «часть», а эта организация представляет не часть, а целое. Это и не «партия нового типа» вроде КПСС, потому, что она олицетворяет не власть, а народ. Может быть, из знакомого, она ближе всего к «несокрушимому блоку коммунистов и беспартийных», потому что в СССР это и был весь народ.

Её создание потребовало времени и значительных усилий. Оно встретило ожесточённое сопротивление всех приверженцев партийного парламентаризма западного образца (включая и так называемых «коммунистов»). Понадобилось изменить информационную среду избирательного процесса, чтобы показать всем, кто нарушает закон, а кто нет. Практически все «парламентские» партии почувствовали неладное, обнаружив, что «Единая Россия» претендует на позиции, которые они привыкли считать своими. ЕР собиралась представлять большинство народа. Но так и должно было происходить, если цель – прекращение раскола внутри народа.

Результат этого движения стал заметен сразу же, что привело к присоединению к фракции «Единой России» некоторых других фракций и депутатских групп. Теперь же можно считать, что поставленная на старте задача решена:

• рудименты прежней партийной конструкции Госдумы сокращены до минимума;

• связь Госдумы с народом обеспечивает двуединый политический организм, состоящий из «Единой России» и её «кадрового резерва» – Общероссийского народного фронта;

• реальный отбор подходящих кандидатов осуществляется вне избирательного процесса, в рамках института «праймериз»; их открытость для участия всех избирателей создает для отобранных кандидатов конкурентное преимущество на выборах;

• важнейшее условие победы на выборах – это непрерывность политической работы и общения с народом между выборами, и, похоже, только «Единая Россия» реализовала это правило на деле;

• разветвлённость и широкий диапазон используемых форм общения с различными слоями населения обеспечивают возможности как постоянного наблюдения за состоянием общества, так и активного участия в происходящих в нём процессах.

Уже сейчас можно видеть в Госдуме государственный институт, обеспечивающий соответствие принимаемых законов общей воле народа. Таким образом, её законосовещательная функция возрастает и в перспективе может стать вровень с законодательной. Это в принципе позволяет ей стать проводником двустороннего общения между народом и государственными институтами. Развитие этой её способности может, мы надеемся, привести к новой, следующей после советской, фазе существования русского народного государства. В которой не правительство будет отвечать перед Госдумой за свои действия, а Госдума, формирующая правительство, будет отвечать за его действия перед народом и государем. И станет по праву именоваться государевой.

II.4.2.4. Вертикаль

Мы уже писали (см. II.3.2.2.6, II.4.1.2), что федеративное устройство, принятое Советской Россией, а затем и СССР по предложению Я. Свердлова, всегда несло в себе угрозу их распада. Именно поэтому роспуск СССР удалось так легко осуществить.

«Парад суверенитетов», объявленный Ельциным, был не только логичной реакцией на распад советских государственных институтов и вызванную им потерю управления. Он давал возможность направить активность центробежных политических сил на более близкие и практичные цели. Показательно, что главы всех автономных республик[194] в составе Российской Федерации, включая таких политических долгожителей, как М. Шаймиев и М. Николаев, извлёкших из «парада» наибольшую выгоду для своих регионов, держали местных «автономистов» под прочным контролем. Единственным главой субъекта федерации, подвергнутым санкциям за «превышение пределов допустимой автономии», остался Э. Россель.

После нескольких конфликтов в первой половине 90-х между субъектами федерации и федеральным центром по поводу разграничения собственности и полномочий органов власти установился зыбкий, но оказавшийся достаточно устойчивым status quo. В этих условиях целостность государства обеспечивалась исключительными (не подлежащими делегированию) полномочиями федеральных властей в области обороны, безопасности, правопорядка и финансов (от денежного обращения до налогов). Эти полномочия осуществлялись через сеть региональных и местных подразделений соответствующих федеральных государственных органов.

Управление социально-экономическими процессами достигалось преимущественно усилиями властей субъектов федерации. Это позволяло минимизировать контуры управления, сократить время их реакции, индивидуализировать управленческие подходы.

Такое распределение функций казалось приемлемым. Были, однако, проблемы, подспудно усугублявшиеся. Они касались правоприменительной системы и межбюджетных отношений. В обоих случаях проблема выражалась в том, что местные подразделения федеральных органов были склонны действовать солидарно с региональными властями, даже если это шло вразрез с требованиями их собственного руководства. Ясно, что руководство субъекта федерации имеет много возможностей индивидуального неформального влияния на руководящих работников этих органов. Возникающий симбиоз до какого-то момента считался в порядке вещей.

Первым ещё в конце 90-х на проблему обратил внимание Высший арбитражный суд. В юрисдикции арбитражных судов споры сторон – резидентов разных субъектов федерации представлены значительно шире, чем в других ветвях судебной власти. Поэтому при обжаловании судебных решений были выявлены расхождения в практике судов разных регионов. В итоге всю территорию Российской Федерации разделили на 10 судебных округов – из нескольких субъектов федерации каждый. В округах были созданы арбитражные суды с широкими полномочиями по пересмотру решений нижестоящих судов и судебному толкованию правовых норм. Эта мера довольно быстро возымела эффект.

Другой подход был применён в органах внутренних дел: местным властям дали возможность создавать собственную «милицию общественной безопасности». Это, напротив, результатов не дало.

Возможно, сравнение этих подходов позволило Путину правильно выбрать первый шаг в сторону ограничения федерализма. Уже в мае 2000 года он вводит институт полномочных представителей президента и определяет территориальные границы их полномочий, названные федеральными округами. Эти полномочия находились в пределах полномочий президента, и наделение ими его представителей было простым частичным их делегированием. Так что создание этого института (хотя и не предусмотренного Конституцией) было вполне легитимным. Однако оно позволило приблизить фокус президентской власти к регионам и создать тем самым противовес неформальному влиянию региональных властей на местные ветви федеральных государственных органов. Их симбиоз перестал быть комфортным для обеих сторон, что способствовало первым делом восстановлению дисциплины и управляемости в системе каждого из федеральных ведомств, имевших подразделения на территориях. Последовавшая реформа МВД, несмотря на её неоднозначные итоги, этот результат закрепила. С этого момента в российском политическом дискурсе появилось слово «вертикаль». Она укреплялась через специально организованный правовой процесс – устранение противоречий конституционных актов субъектов федерации с Конституцией России.

Для следующего шага, нуждавшегося в законодательном оформлении, потребовалось 12 лет серьёзных политических манёвров. Тем не менее он закрепил одноканальную систему внесения кандидатур высших должностных лиц (глав) субъектов федерации. Теперь отбор из нескольких внесённых на альтернативной основе кандидатов, удовлетворяющих определённым требованиям, осуществляет президент, который и выносит отобранную кандидатуру на региональные выборы или на утверждение высшим региональным представительным органом власти (в зависимости от того, какой из этих вариантов предусмотрен уставом субъекта федерации). Закон предусматривает также полномочия президента по отрешению от должности глав регионов, не справившихся со своими обязанностями или допустивших нарушения.

Таким образом, в сфере исполнительной власти восстановлено централизованное, основанное на принципе единоначалия управление российским государством без умаления автономии субъектов Российской Федерации, предусмотренной её Конституцией. Это открывает дорогу для унификации управленческих процедур, применяемых на всей территории страны, в том числе на основе повсеместного применения единых автоматизированных человеко-машинных информационных технологий[195]. Такая унификация позволит окончательно и на практике уравнять в правах всех граждан России в сфере их отношений с государством.

II.4.2.5. Устойчивая экономика

Дефолт 1998 года закономерно увенчал период подчинения экономической политики России внешнему управлению. Правительство Примакова изъявило намерение приступить к финансовому оздоровлению хозяйства и поиску устойчивой модели экономики, но не нашло решения этих задач. Путин их нашёл. Сразу следует сказать «о критиках», которые апеллируют к росту сырьевых цен и, в частности, цен на углеводороды с начала 2000-х. Рост этих цен сам по себе, в отсутствие действенного правового и административного обеспечения налоговой системы, мог привести только к увеличению частных прибылей сырьевых компаний и их собственников. Их нужно было принудить платить налоги. Линию конфликта по ЮКОСУ, связанную с налогообложением, серьёзно недооценивают. Ходорковский отстаивал своё «право» не платить налоги. Почти совсем. Путин его такого «права» лишил, заставив весь крупный бизнес платить налоги.

Развитие налоговой системы при Путине – это постоянный рост собираемости налогов. Внимание: не рост базы налогообложения, а рост собираемости! Налоговая база всё это время оставалась в целом стабильной. Огромную роль в части собираемости налогов сыграло введение единой ставки подоходного налога[196]. Стало проще заплатить, чем скрывать. И начали платить.

Путин восстановил исполнение государством своих социальных обязательств: выплата пенсий и их рост, выплата зарплат, социальных пособий и социальной помощи. Ввёл материнский капитал.

Создание «Роснефти», государственной компании, соразмерной другим игрокам мирового нефтяного рынка, стало своеобразной «второй ногой» (первая – «Газпром»), обеспечивающей нашу стратегическую устойчивость. Отметим – обе «ноги» контролируются государством и работают на его интересы.

Создание крупных государственных компаний позволило восстановить функцию отраслевого планирования не в советских, а в современных рыночных условиях. Это позволило сохранить и восстановить наши компетенции в высокотехнологичных отраслях – самолетостроении, судостроении и не только.

Сельское хозяйство не только обеспечивает нашу продовольственную безопасность, но и стало крупной экспортной отраслью (больше экспорта вооружений).

Государство ликвидировало внешнюю долговую зависимость. Это заняло почти 10 лет, но вклад этого в наш суверенитет невозможно переоценить. Начиная с Горбачёва мы накапливали долги, а при Путине от них избавились и стали накапливать свободные денежные средства. Скажи кому об этом в 90-е – никто бы не поверил.

Путинская экономика выдержала кризисный шок 2008 года. Более того, удалось сохранить банковскую систему и, значит, не допустить потери гражданами своих сбережений в банках. Впервые с момента крушения СССР (обесценивания вкладов в «Сбербанке») и 1998 года, когда вклады граждан в банках просто исчезли вместе с банками. То, что Путин, будучи тогда председателем Правительства, сумел сохранить в целости вклады населения и объявил это важнейшим приоритетом, многое говорит о его экономической политике. Сейчас это мало кто помнит. Хорошее быстро забывается.

Путинская экономическая политика направлена на обретение государством высокой финансово-экономической стрессоустойчивости. И только на этой базе – на пошаговое добавление к ней различных компонентов развития. Эта политика себя полностью оправдала, когда после Крыма нам была объявлена финансово-экономическая война. Мы выстояли без значительных потерь в тот момент, когда нашу экономическую систему атаковало всё «цивилизованное человечество», воодушевлённое призывом президента США Обамы порвать в клочья экономику России. И где клочья? Да, мы потеряли экономический рост, да, у нас произошло снижение доходов, да, мы испытали все трудности, вызванные экстренным режимом импортозамещения. Но сегодня наша финансово-экономическая система устойчивее и стабильнее, чем аналогичные системы стран, нас атаковавших. Да, наша позиция в этой войне в большой степени оборонительная ввиду значительно превосходящих сил противника. Но это активная и эффективная оборона. «Северные потоки-1 и -2», «Сила Сибири», «Ямал СПГ», «Турецкий поток» – это активные действия по захвату и удержанию рынков, диверсификации экспортных доходов страны.

Наши противники считают, что они во многом обеспечили крушение СССР системой экономической войны с ним: изматывающей гонкой вооружений, падением нефтяных цен, санкциями в отношении критичного советского импорта. Они хотели так же поступить и с сегодняшней Россией. Не получилось даже в малой степени. Просто мы оказались к этому готовы.

Мы готовимся и к мировому кризису, обвалу гегемонии доллара. Почти полностью расчищен банковский сектор, мы вышли из американских долговых обязательств, снизили объём долларовых резервов, последовательно снижаем долларовый оборот во внешней торговле, планомерно наращиваем резервы в физическом золоте, резервы в целом полностью покрывают наш совокупный внешний долг. Таков результат макроэкономической и финансовой политики государства в последние 20 лет.

II.4.2.6. Главные союзники – армия и флот

Тема крайне востребованная в нашем медийном и псевдополитическом дискурсе. Да и число «активистов», желающих поразмяться насчёт «дайте масла вместо пушек», изрядно поуменьшилось. Правота государя Александра III, говаривавшего своим министрам: «У нас только два верных союзника – наша армия и наш флот»[197], постепенно овладевает даже праздными умами.

Вооружённые силы Советского Союза, действительно весьма значительные, были размазаны по миру – третьему в основном – довольно тонким слоем. От серьёзных неудач нас берегли только налаженность штабной работы (включая разведку) и непревзойдённые боевые качества советского солдата и офицера. Конечно, «потенциальный противник» находился примерно в таком же положении. К этому вынуждал тот специфический режим противостояния, который известен под именем «холодной войны».

Ниже мы покажем, что «холодная война» была особой формой экономического соревнования – гонкой на истощение. Локальные войны и гонка вооружений были лишь способом взаимного принуждения к сохранению именно такого формата конкуренции.

В позднесоветский период вышеописанное смещение центра тяжести противостояния из военной в экономическую плоскость дало о себе знать сразу в нескольких отношениях:

• нужды армии[198] и обороны стали все чаще приноситься в жертву экономическим интересам в узком их понимании;

• общественная значимость армии и людей, связавших с ней свою жизнь, неуклонно снижалась, а с нею и их престиж;

• это в свою очередь привело к смещению жизненных интересов заметной части военных в «шкурную», то есть экономическую сторону – от банального воровства[199] до тайных сделок с противником (что оказалось возможным уже в афганскую войну), а также к разложению той части армии, для которой это оказалось недоступным.

Кульминации эти процессы достигли в перестройку, когда при расчёте компенсаций за воссоединение Германии затраты на вывод войск не учитывались, начальство выводимых войск вознаграждало себя за счёт сделок с оставляемым имуществом, а сами выведенные войска оказывались перед лицом наступающей зимы в палаточных лагерях.

Всё это работало на достижение целей наших противников, стремившихся к расчленению и уничтожению СССР и России: разорвать связь между армией и народом, чтобы народ перестал питать армию своими силами, и тем самым лишить страну естественной опоры и защиты. В какой-то момент могло показаться, что эти цели достигнуты: главное слово, ассоциировавшееся с армией в массовом сознании, было «дедовщина», в семьях стали видеть в армии главную угрозу жизни и здоровью своих потомков, число уклонистов от призыва непрерывно росло.

Одновременно падал престиж военной профессии, что обуславливалось падением жизненного уровня профессиональных военных (офицеров и сверхсрочнослужащих), ухудшением условий их жизни и службы. Это казалось тупиком и очередной неразрешимой проблемой, но государство Путина нашло выход. Чтобы понять это, нужно вначале разобраться с основными понятиями.

«Оборонная достаточность» – это численность, состав и оснащённость армии, способной уверенно обеспечить защиту территории государства от внешних посягательств. Эти параметры надёжно определяются на основе анализа геополитической ситуации, а также возможностей потенциальных противников. Военная наука давно пришла к выводу, что оборонную достаточность может обеспечить лишь армия вооружённого народа. В чистом виде эту модель мы находим в небольших странах, таких как Израиль, Швейцария или Норвегия, где численность армии, обеспечивающей оборонную достаточность, составляет значительную долю трудо- и боеспособного населения. Такая армия обеспечивает кратчайшие сроки мобилизации, то есть превращения армии мирного времени в армию, готовую к войне.

Полной её противоположностью является профессиональная, то есть наёмная армия. Причины обращения к такой модели всегда экономические. Содержание наёмной армии обходится много дороже[200] равной по численности и качеству армии вооружённого народа. Поэтому наёмные формирования привлекают, как правило, при невозможности обеспечить оборонную достаточность собственной регулярной армии (в количественном или качественном отношении). Наёмные (контрактные) формирования в составе регулярной армии создают обычно для решения каких-либо специальных задач[201] или по традиции[202]. К первому из этих случаев можно также отнести использование контрактных формирований для службы в условиях, требующих особых физических качеств, специальной подготовки или квалификации. Считается, что особые достоинства таких военнослужащих заслуживают особого вознаграждения, а также льгот и привилегий. Особым случаем является привлечение на контрактной основе отдельных категорий военнослужащих, обычно унтер-офицерского состава.

Комплектование вооружённых сил полностью на контрактной основе в Новое время первоначально было скорее пережитком феодализма. Впоследствии оно стало характерно в основном для стран с низким уровнем оборонной достаточности. До появления современных средств ведения войны это обуславливалось в основном особенностями географического положения. К таким странам следует отнести прежде всего Великобританию (до Второй мировой войны) и США (до 1960-х годов). В наше время для таких стран (кроме США) основным фактором снижения оборонной достаточности стала передача части оборонительных функций от национальных к коллективным вооружённым силам (как НАТО). Теоретически такую же роль могли бы играть невооружённые (то есть обеспечиваемые чисто политическими средствами) системы коллективной безопасности. Однако для этого им необходимо иметь всеобъемлющий характер: ни одна страна (группа стран), способная представлять существенную военную угрозу, не должна оставаться за их пределами.

Характерная для России (после Великих реформ) и особенно СССР организация армии на основе всеобщей воинской обязанности является вариантом армии вооружённого народа, адаптированным к условиям обширной страны с многочисленным населением, противостоящей разнообразным «потенциальным противникам». Она построена на следующих принципах (изложено упрощённо и современными словами).

Каждый боеспособный гражданин должен иметь военную подготовку, соответствующую точно определённому месту в организационной структуре армии, от рядового бойца до офицера запаса, по определённой военно-учётной специальности (ВУС). До призыва на обязательную военную службу он получает начальную подготовку в общеобразовательной школе (обязательно). Он может (добровольно) получить дополнительную подготовку в военно-спортивных организациях, а также получить ВУС в специальных учебных заведениях. Затем он закрепляет и расширяет эту подготовку, проходя обязательную службу в учебной части (где получает ВУС, если не имел её ранее), а затем – в конкретной строевой части и подразделении, в соответствии с ВУС. По окончании обязательной службы в мирное время гражданин находится в запасе и периодически проходит сборы – кратковременную обязательную службу в специально сформированном для этого учебном или реальном войсковом формировании (чтобы навыки несения службы не утрачивались со временем). Такая организация армии опирается на непрерывную длительную службу опытных (кадровых) военных: офицеров, служащих до достижения установленного для каждой категории предельного возраста, а также унтер-офицеров[203], служащих по контракту определённый срок. Именно они обеспечивают стабильность и непрерывность действия армейского организма на фоне постоянной ротации рядового состава.

Но помимо этих чисто военных задач в советское время армия решала и другие.

Если во время Гражданской войны служба в Красной армии ещё была экзаменом на готовность защищать советскую власть и Родину, то в межвоенный период эта функция перешла к ОСОАВИАХИМу и комплексу ГТО[204]. А действительная срочная служба в РККА стала одним из важных институтов модернизации народа – школой советской жизни: солидарности, преодоления трудностей (и себя), служения народному государству. Эти смыслы она сохранила за собой и после войны, только теперь в ней видели просто «школу жизни», сообщающую молодому человеку необходимые навыки жизни в коллективе, объединённом единой целью.

Разложение армии в период перестройки и раннее постсоветское время обесценило её в этом качестве, что и было горячим желанием нашего «потенциального противника».

В первые постсоветские годы многие «военные и политические аналитики» утверждали, что теперь и у России снизился уровень оборонной достаточности; противостояние блоков завершилось, ни США, ни НАТО нам теперь-де не враги… Это послужило поводом для настойчивых призывов перейти к контрактной системе комплектования армии. Они преследовали сразу несколько целей:

• окончательно лишить российский народ этой школы жизни и тем самым постоянной органической связи народа с армией;

• повысить расходы на содержание армии и косвенно снизить её размеры;

• уравнять российскую армию с армиями стран НАТО по боевым качествам (то есть снизить их).

Последнее связано с тем, что служба в армии по контракту – это просто один из видов профессиональной деятельности, «работы», главным мотивом которой является добывание средств к существованию. Гражданские, патриотические мотивы становятся при этом факультативными, привходящими, наряду с любовью к риску, красивой униформе, власти над другими (желанием командовать) и прочими субъективными мотивами. Это же объясняет, почему так важно «спасти рядового Райана».

Все попытки создать армию, исходя из признания абсолютной ценности жизни любого солдата, основаны на модели наёмной армии. Вспоминается анекдот, рассказанный Лоренсом Стерном:

Вербовщик записывает анкетные данные рекрута и спрашивает:

– Вероисповедание?

– Мафусаилит[205], – отвечает тот.

Озадаченный вербовщик спрашивает, в чём состоит эта вера. Рекрут ответствует:

– Пожить хочу подольше.

Ясно, что такой способ комплектования несовместим с боеспособностью армии и её способностью побеждать.

Боеспособность армии и её способность побеждать несовместимы с любым подходом к её формированию, основанным на предположении, что в армию идут не для того, чтобы умереть. Поэтому боевой дух контрактной армии, как правило, много ниже, чем армии народной. Это принципиально важно. Армия должна полностью состоять из людей, несущих в себе дух самопожертвования во имя тех целей, ради которых они живут. Такой может быть только народная армия.

Поэтому решительный отказ последовать этим призывам и сохранение для России её армии вооружённого народа мы считаем главным делом Путина в качестве Верховного главнокомандующего (хочется воскресить доброе старое слово Главковерх).

Для этого было необходимо не только найти приемлемую для большинства форму реализации всеобщей воинской обязанности. А она была найдена. Следовало прежде всего восстановить авторитет воинской службы в глазах народа. А это потребовало и создания достойных условий жизни и службы для всех категорий военнослужащих, и решительной чистки армии от разложившихся элементов с параллельным обновлением кадрового состава. Сегодня это стало свершившимся фактом: резкое снижение числа уклонистов от призыва и высокие конкурсы при поступлении в военные учебные заведения это подтверждают. Сейчас большинство молодых людей идут служить срочную, а их родители с этим согласны (чего ещё 15 лет назад не было в принципе).

Необходимо было также создать благоприятные условия для оборонно-спортивной работы и военно-патриотического воспитания молодёжи. Для этого была активизирована работа ДОСААФ (в 2009 году ему было возвращено его историческое название), восстановлен комплекс ГТО (в 2014-м), создано молодёжное движение «Юнармия» (в 2016-м). Можно лишь сожалеть, что начальная военная подготовка в общеобразовательных школах остаётся обязательной лишь по букве закона, а фактически ведётся далеко не везде.

Превращение президента Путина в подлинного Главковерха произошло далеко не сразу. Замирение Чечни он осуществил, как мы уже писали, в роли президента – политическими средствами. И то обстоятельство, что он – грамотный профессиональный военный, оказалось полезным, но не определяющим. Нам кажется, что решающей стала катастрофа подводной лодки «Курск» (2000). Её невозможно было поставить в ряд с предыдущими крушениями списанных кораблей по пути на утилизацию. Новый корабль (в строю с 1994-го) из тех, что составляют становой хребет российского флота, гибнет в боевом походе. Спасти никого не смогли. Причина катастрофы осталась невыясненной, но при её расследовании были вскрыты разнообразные упущения. Все это прямо указывало на критическое состояние флота и вооружённых сил в целом (слова Путина).

Эволюция реакции самого Путина на происшедшее – от уклончивой к сдержанно официальной, а потом к откровенной и, по-видимому, искренней – может свидетельствовать о возникшем у него именно тогда личном понимании двух важных вещей:

• внутренняя политика в России должна быть открытой, между властью и народом не должно быть непонимания;

• нельзя быть Верховным главнокомандующим только «по должности», если он не возглавит процесс возрождения армии, этого не сделает никто.

С этого начался путь Путина к подлинной военной реформе: от финансовой санации – через радикальную кадровую чистку – к восстановлению дисциплины, управления и боеспособности армии.

Параллельно был запущен процесс её насыщения новыми образцами вооружений и военной техники. Формирование и исполнение оборонного госзаказа стало предметом личного внимания Главковерха. Появление стабильного госзаказа вдохнуло новую жизнь в прозябавшую длительное время оборонную промышленность, выживавшую до этого только за счёт экспорта. Были инициированы организационные преобразования в авиационной и судостроительной промышленности, повысившие концентрацию производства. Возобновилась и ускорилась разработка новых видов оружия, что привело в итоге к постановке на вооружение изделий, существенно превосходящих зарубежные аналоги или вообще не имеющих таковых. Совершенствуется военная доктрина. Модернизируется система управления войсками.

Мы хотели бы подчеркнуть другое. Можно слышать иронические высказывания о полётах Путина на боевых самолётах, выходах в штормовое море и погружениях в пучину вод. Но это не PR и не погоня за популярностью. Нельзя быть Главковерхом, не прочувствовав, в чём состоит повседневная боевая работа всех видов вооружённых сил. Простого знания для этого недостаточно.

Карьеру военачальника составляет чередование строевых и штабных должностей именно потому, что знание должно поддерживать опыт et vice verso. Главковерху это тоже нужно. Сталин побывал военачальником, прежде чем стал Главковерхом. А прошлый личный военный опыт подполковника Путина ограничивался рамками его прежней профессии. Поэтому ему приходится приобретать – всеми доступными способами – и знание современных вооружённых сил, и соответствующий опыт. И личное участие во всех важнейших учениях – это не столько его должностная обязанность, сколько ещё один путь к практическому освоению этих знания и опыта.

Но главный долг Главковерха всё-таки лежит в сфере стратегии и состоит в целеуказании и постановке задач.

И тут его действия кажутся нам безупречными.

Начнём с того, что курс на возрождение и модернизацию российских вооружённых сил был взят им в самом начале своего президентства, ещё до того, как критическое расширение НАТО привело его к самым нашим границам (2004). Последствия этого общеизвестны.

Думаем, что ещё до расширения НАТО критичным было решение США выйти из Договора по ПРО 13 декабря 2001 года. Именно в этот момент произошёл запуск «часов», отсчитывающих, по замыслу США, время до нашего окончательного поражения. За ближайшие 10 лет наши стратегические силы должны были оказаться неспособными осуществлять ядерное сдерживание (их ведь нужно поддерживать, а ресурсов у России не будет), а американская ПРО обеспечит возможность безнаказанного превентивного удара. Вся остальная наша армия к этому моменту должна была окончательно разложиться, а флот и авиация – превратиться в кучу металлолома. Путин эту стратегию противника вычислил. Сформировал свою – не дать противнику получить над нами решающее преимущество, поскольку как только они его обретут, то немедленно нанесут удар. И второе: новыми типами вооружений обессмыслить гигантские расходы противника и на ПРО, и на авианосные группировки. Отсюда и «Кинжал», и «Авангард», и разрабатываемые далее «Буревестник» с «Посейдоном». Ну и позиция Путина сформулирована предельно ясно и недвусмысленно. Настоящая «красная линия»: «Зачем нам мир, если в нём не будет России?»

Россия – это узкая полоса плодородных и сравнительно густонаселённых земель, тянущаяся от восточных окраин Европы до Тихого океана. В наше время её отмечает Транссибирская железная дорога, которую не случайно проложили именно здесь. Эта полоса – «Великая российская стена», пока ещё надежно ограждающая обширные пространства Сибири: малонаселённые, малоосвоенные и именно поэтому всё ещё богатые природными ресурсами. Надёжно, потому, что с Севера эти пространства ограждают льды полярного бассейна. Именно эти два обстоятельства позволяют нам владеть Сибирью как своей.

Необходимы освоение и обживание нашей Арктики, включая полноценное военное прикрытие северной границы, без чего сохранение контроля над нашей частью бассейна Ледовитого океана в новых условиях станет невозможным.Освоение Арктики – это историческая русская стратегическая цель. Мы двигались на Север с момента возникновения нашего народа и нашего государства. Поморы на Шпицбергене (Груманте по-русски), Дежнёв, Папанин, подвиг седовцев и первые Герои Советского союза – летчики-полярники. Чкалов и его перелёт, Главсевморпуть. Это всё наше, русское.

Поэтому подготовку к круглогодичной эксплуатации Севморпути, ускоренное строительство необходимого для этого ледокольного, военного и транспортного флота, а также обозначившееся уже расширение российского военного присутствия в Арктике мы считаем мерами своевременными и крайне необходимыми. Строительство автономных плавучих атомных энергоблоков (на обновлённой технической основе) указывает на твёрдое намерение развивать там и экономическую деятельность. Создано производство сжиженного природного газа на Ямале. Развитые военные объекты за Полярным кругом, новые возможности в области раннего обнаружения ракетных угроз – всё это сделано в последние годы. Сделано то, чего у нас не было даже при расцвете советского проекта.

Этот решительный рывок в освоении Арктики и включение данного направления в состав национальных приоритетов мы относим к числу тех достижений государства Путина, которые наиболее способны обеспечить его будущее.

Путинская военная стратегия оказалась способной обеспечивать и действенную внешнеполитическую тактику.

II.4.2.7. От Цхинвала до Багдада

На Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности 10 февраля 2007 года В. Путин произнёс свою ставшую знаменитой речь. Присутствующие в зале западные политики демонстрировали во время её произнесения поразительную растерянность. А после западные СМИ утверждали, что это ничем не подкреплённая наглость со стороны России, слабой и ни на что не способной страны. Но думаем, что в «штабах» противника речь всё же оценили. Через год в России сменился президент, им стал Д. Медведев, а через полгода после этого Саакашвили устраивает свою военную провокацию в Южной Осетии.

Задумка Запада была практически безупречной. Излюбленная «вилка»: если Россия с новым президентом не будет реально сопротивляться и Грузия захватит Южную Осетию, а потом и Абхазию, значит, Россия подтвердит свою слабость и считаться с ней не нужно даже на постсоветском пространстве, не говоря уже о мировом, о котором говорил Путин в Мюнхене. Если Россия ответит, то она должна будет захватить Грузию. По расчётам в американских геополитических штабах, это очень желательный результат провокации. Грузию надо дать захватить, а потом превратить для России в новый Афганистан (вера в постулаты Бжезинского о том, что именно спровоцированное США вхождение СССР в Афганистан «убило» Советский Союз, до сих пор очень сильна в США и формирует прототип для действия).

Россия поступила для США непредсказуемо. Была объявлена операция по принуждению Грузии к миру, и она была успешной. Потребовалось всего лишь пять дней. Не помогли Грузии ни программы НАТО по подготовке её армии, ни натовская техника, а «цивилизованный» мир совсем не торопился оказать ей какую-то военную поддержку. Послы европейских держав в разных странах получили директиву – готовиться протестовать против захвата Тбилиси русскими. Но Тбилиси мы брать не стали и «свой марионеточный режим» в Грузии тоже устанавливать не стали. Мы хорошо понимали, что потом придётся этот режим «кормить» и защищать. Зачем? Провокация Саакашвили, по замыслу его кураторов, должна была привести к ослаблению России и её изоляции как оккупанта Грузии, а привела к окончательной потере Грузией республик и укреплению позиций России на Кавказе и в мире. Это был первый сигнал миру о нашей готовности защищать себя и тех, кто просит нас о помощи. Новое качество государства Путина.

В 2012 году Путин вновь становится президентом, несмотря на прямые требования со стороны США отказа от выдвижения им своей кандидатуры. Путин выдвинулся и предсказуемо победил, а «Болотные протесты» как основание для попытки государственного переворота оказались несостоятельны не только благодаря стойкости самого государства по отношению к внутреннему и внешнему воздействию, но и благодаря российскому народу – против Болотной встала Поклонная, и Болотная реально испугалась. Поскольку план переворота не удался, США нужно было создавать новые факторы давления на Россию.

Таким фактором стала Украина уже в 2013 году. Для того чтобы превратить Украину окончательно в антироссийский инструмент, США нужно было перейти от режима влияния на Украину и управления ею к режиму прямой американской власти в этой стране. Майдан 2013–2014 был переворотом, утверждающим на Украине американскую власть. Именно это было целью. А дальше Крым должен был стать большой натовской военной базой, отрезающей Россию от Чёрного моря и Средиземноморья. Чтобы отбросить Россию геополитически во времена до Екатерины Великой или даже до Петра Великого.

И опять излюбленная американцами политическая «вилка»: если Россия это примет – она слаба и продолжит саморазрушаться, если произведёт силовое вмешательство – создаст себе опять-таки новый Афганистан. И снова планы США оказались несостоятельны, столкнувшись, с одной стороны, с новым качеством русского государства, созданного Путиным, а с другой – с подлинным историческим самоопределением народа Крыма и Донбасса.

Крым выбрал для себя исторический путь как часть русской цивилизации. И более того, смог этот выбор реализовать, обратившись за помощью к русскому народу и русскому государству. Блестяще реализованное воссоединение Крыма с Россией лишило США возможности получить стратегическое преимущество в регионе, и тогда они перешли к варианту Б – нанесению России максимального ущерба через создание для неё ситуации всё возрастающих нагрузок, которая по-американски называется «вопросом цены». Ставший в 2014 году президентом Украины Порошенко избирался как «президент мира» с обещанием быстро прекратить конфликт. Однако американские хозяева отдали ему приказ начать войну на Донбассе. Он приказ американской власти выполнил. Война началась с чудовищной жестокости и актов массового уничтожения мирных жителей Донбасса. Бомбардировки, артиллерийские и ракетные обстрелы населённых пунктов – всё это должно было заставить Россию войти на Украину и вступить в реальную войну. Неважно для американцев, что война Украиной будет проиграна. И хорошо. Должно быть много жертв по вине русских, и пусть русские возьмут Киев. Содержать захваченные большие территории с двадцатимиллионным населением в условиях тотальной экономической войны против неё и диверсионной войны как на этих территориях, так и внутри самой России государство Путина не сможет. Оно надорвётся. Таков был план. Этот план разбился. Во-первых, о его понимание руководством России, и во-вторых, что самое главное, о мужество и стойкость русского народа Донбасса.

В отличие от Крыма, правящая элита Донбасса не пошла со своим народом. Она его предала, сбежав в Киев и присягнув американской власти вместе с Порошенко. Этим была обусловлена невозможность для Донбасса пойти путём Крыма. Донбасская власть, как и Янукович, попросту сбежали. Народу Донбасса пришлось самоорганизовываться, самим выдвигать лидеров, самим создавать свою власть и государственность. Народ Донбасса с этим справился. С помощью и при поддержке России. В 2014 году Путин сказал: «Мы не дадим задавить их силой», и он это обещание сдержал. Более того, в результате правильно поставленных руководством России целей и благодаря подлинному русскому выбору и мужеству народа Донбасса сценарий с невыносимой нагрузкой, который готовили американцы для России, стал таким сценарием для Украины. Украина не в состоянии выдержать нагрузку, которую на неё возложила американская власть. Эта нагрузка разрушает Украину и в конечном итоге окажется для неё фатальной. Русский выбор Донбасса является историческим и будет реализован.

Настойчивое стремление США втянуть нас в войны на наших границах или как минимум стремление создать для нас дополнительные сверхнагрузки (смешная история времён Обамы – Медведева с кнопкой «перегрузка» вместо «перезагрузка» выглядит сейчас как оговорка «по Фрейду») было ещё и весьма искусной попыткой отвлечения нашего внимания от готовящегося в США направления «главного удара». Мы не отвлеклись и это направление вычислили. И нанесли превентивный удар, неожиданный и сокрушительный.

Речь идёт о нашей операции в Сирии. Конечно, мы помогли выстоять сирийской государственности, в геополитическом раскладе радикально усилили наши позиции на Ближнем Востоке и в мусульманском мире в целом. Конечно же, мы создали геополитический кейс, альтернативный трагедиям Югославии, Ирака, Ливии. Вдобавок мы получили и в полном объёме использовали с минимальными издержками уникальный «полигон» для наших вооружённых сил. Но как сегодня уже понятно всем (а не только руководству страны, как в 2015-м), не это было главным.

Президент Путин неоднократно говорил, что мы даём бой терроризму на дальних подступах, и это не просто слова. Возникшее на руинах разрушенного американцами Ирака так называемое Исламское Государство (запрещённая в Российской Федерации террористическая организация) являлось инструментом далеко идущих американских планов. Оно должно было выступать средством хаотизации и разрушения государств на Ближнем Востоке. Сначала Сирии. Вслед за ней Турции (хорошо, что это вовремя понял Эрдоган), параллельно с ней – Ирана. Должно было возникнуть гигантское пространство разрушенных государств, где единственной властью будет террористическая организация как раз с очень подходящим названием – Исламское Государство. Территория, богатая ресурсами и с большим населением, которое в условиях нищеты и разрухи и с учётом религиозного фактора может быть легко и дёшево мобилизовано в боевики. Куда дальше направится эта сила? На Север. На Кавказ и в Среднюю Азию – «освобождать» братьев по вере, да так, чтобы эта «освободительная» борьба ещё и перекинулась в мусульманские регионы России. Это стало бы для нас действительной, настоящей и серьёзной проблемой. Эту проблему мы решили, ещё только осознавая её как потенциальную. Разгром ИГ, сохранение Сирийского государства, создание партнёрства России с Турцией и Ираном сделало невозможным реализацию такого сценария. Если бы он реализовался, мы оказались бы вынуждены вести большую войну на континенте, а американцы отсиживались бы за океаном и поддерживали наших врагов. Любимый способ англосаксонского действия.

Провал планов нашего противника был обеспечен правильной (соразмерной) постановкой целей нашим руководством, новым качеством наших вооружённых сил. Выяснилось, что русские способны как эффективно вести боевые операции, так и организовать переговорный процесс внутри Сирии. Кроме вооружённых сил следует гордиться отменной работой нашей дипломатии, способной обеспечить эффективное взаимодействие с региональными игроками.

Необходимо заметить, что мы не преследовали цели захвата других государств и даже цели роста своего влияния. Мы просто решали прежде всего наши собственные проблемы, но с учётом интересов других региональных игроков. В результате происходит рост нашего влияния. Это очень важный принцип современного русского государства: рост влияния не может быть целью, а является следствием успешного достижения правильно поставленных целей, обеспечивающих наши интересы с учётом интересов других. На пути от Цхинвала до Багдада через Украину мы этот принцип успешно освоили. И ещё один важный стратегический результат: если попросить современную Россию о помощи, она может её предоставить – и помощь будет эффективной, даже если противником является страна, считающая себя мировым гегемоном. Сегодняшняя Россия может обеспечить свою безопасность и может предоставлять её другим. Потому у нас ключевая позиция в глобальной проблеме мира – формировании нового миропорядка на смену американскому проекту их мирового господства.

II.4.2.8. Многополярный мир как новая реальность

Ещё недавно все были уверены, что в мире безраздельно доминируют США, и почти все стремились лишь адаптироваться к такому положению вещей. В самих США считалось, что они добились этого своими силами, победив СССР в «холодной войне».

Поэтому необходимо сказать несколько слов о том, что же это такое.

Часто ставят знак равенства между «холодной войной» и «гонкой вооружений». Это, безусловно, ошибка. Гонка вооружений – это явление, можно сказать, нормальное. Оно существует, когда есть угроза войны: si vis pacem, para bellum! А она есть всегда.

Другое распространённое мнение сводит «холодную войну» к серии так называемых «опосредованных войн»: локальных войн, в ходе которых одни и те же подлинные противники отстаивают свои собственные интересы, скрываясь за спинами официальных воюющих сторон. Но и это, пожалуй, не совсем так. Корейская и Вьетнамская войны были, безусловно, гражданскими войнами этих народов, от участия в которых СССР и США[206] всеми силами пытались уклониться или по крайней мере минимизировать своё в них участие. В ходе арабо-израильских войн стороны решали свои проблемы, а США и СССР никакой пользы они не принесли, разве что США подзаработали-таки на продаже оружия, а мы – нет (кредиты нам так и не вернули). Конфликты в Эфиопии, Анголе и Мозамбике имели другой состав «вдохновителей», и, наконец, Вьетнамская и Афганская войны не вполне были опосредованными: во Вьетнамской войне явно участвовали США, введшие для этого всеобщую воинскую обязанность, а в Афганской – СССР.

Много написано о политических аспектах «холодной войны», ведь если это война, она должна быть продолжением политики. Причём для достижения политических целей войны нужно в ней победить. Тут приходится констатировать, что только эти вышеупомянутые две войны завершились определённым политическим результатом. Но это были всего лишь отдельные кампании, а всем известно, что успешная кампания не означает победы в войне.

Главная ценность наиболее интенсивных из этих войн для «косвенных участников» состояла в том, что они, будучи крупнейшими производителями вооружений и военной техники, имели возможность испытывать в боевых условиях её новые образцы и способы их применения. То есть обслуживали гонку вооружений. И ценность эта была обоюдной.

Так что «холодная война» была главным образом особой формой экономического соревнования – гонкой на истощение. Постоянно поддерживаемая угроза войны не только заставляет иметь и поддерживать в боевой готовности значительные вооружённые силы. Необходимо также обеспечивать способность жизненно важных отраслей экономики продолжать своё функционирование («устойчивость экономики») в условиях войны, в том числе войны с применением оружия массового уничтожения. А также создавать и пополнять запасы наиболее важных «стратегических материалов» для компенсации их потерь при военных действиях. Всё это повышает нагрузку на экономику в целом (снижая её обычную, «коммерческую», эффективность) и на отдельные её отрасли (вызывая диспропорции). Это также идёт вразрез с частными интересами экономических субъектов. Поэтому для классической капиталистической экономики существование в таком режиме оказалось серьёзным испытанием. Тем более для страны, привыкшей к жизни вдали от театров военных действий, какими были США до 1957 года. А для советской экономики, никогда не знавшей ничего иного, это было просто очередным этапом её органического развития. Поэтому лишив США их «географической неуязвимости», СССР уравнял условия соревнования. Неудивительно, что первый этап «холодной войны» СССР выиграл вчистую, принудив Запад пойти на «разрядку».

Важно понимать, что частичная обособленность международных рынков «Восточного» и «Западного» блоков, а также замкнутость внутренних рынков большинства социалистических стран, обеспечиваемая государственной монополией внешней торговли, были важным фактором экономической безопасности этих стран. Они не позволяли процессам, происходящим на «мировом» (то есть контролируемом ведущими странами Запада) рынке, непосредственно влиять на их хозяйство. Брешь в этом «экономическом железном занавесе» СССР, увы, пробил собственными усилиями. Хорошо заработав на нефтяном экспорте в период «мирового энергетического кризиса» 1970-х и развив на этом собственную нефтяную промышленность до масштабов, соразмерных мировому нефтяному рынку, СССР поставил себя в зависимость от его конъюнктуры. США увидели в этом возможность для реванша. Хотя последующие события обычно связывают с вводом советских войск в Афганистан, мы убеждены, что он был лишь использован в качестве повода.

Главным последствием распада СССР и соцлагеря стал взлом барьеров, отделявших экономику социалистических стран от остального мира. Мировая капиталистическая экономика получила на этом дополнительное пространство для экспансии и тем самым некоторую отсрочку (не слишком долгую) надвигавшегося кризиса. Но, глядя на эти события из сегодняшнего дня, следует подчеркнуть: именно тогда США открыли в себе потенциально успешного участника экономических войн. С этого момента и берет своё начало практика применения – по всякому поводу и без такового – «экономических санкций», а главное – убеждённость в их действенности.

В 2007 году на конференции по вопросам политики безопасности в Мюнхене Путин констатировал, что современное состояние международных отношений определяется противоборством двух тенденций:

однополярной – к поддержанию мировой гегемонии одного государства (США), отрицающего суверенитет других стран, присваивающего себе роль арбитра в международных отношениях, настаивающего на применении своего национального права на территории других государств, требующего их подчинения своим национальным интересам, а также применяющего по своему усмотрению силу к несогласным с этим;

многополярной — к неприятию чьей-либо мировой гегемонии, отстаиванию собственного суверенитета странами, требующими неукоснительного соблюдения международного права, равноправия национальных интересов всех стран, допускающими применение силы для решения международных проблем исключительно по решению ООН.

Провозгласив принадлежность России к сторонникам второй тенденции, Путин призвал лидеров всех стран «серьёзно задуматься над всей архитектурой глобальной безопасности».

Если отбросить учёные формулировки, легко увидеть, что эти две тенденции сводятся к простым вещам: мы стоим перед выбором собственного будущего между миром для всех и миром для избранных. Особенно пикантно, что за вторую из этих альтернатив выступают главные в мире поборники «демократии».

Выбор в пользу мира для всех требует в первую очередь сокращения возможностей применения силы в международных отношениях. Тут же Путин указал на факторы, которые этому способствуют или могут способствовать:

• необходимость мирового консенсуса (достигаемого в рамках устава ООН) по каждому конкретному случаю применения силы;

• система договоров, ограничивающих наиболее опасные виды вооружений (были названы ДСНП[207], ДРСМД[208], Договор по ПРО, в то время уже прекращённый по инициативе США, Договор об обычных вооружённых силах в Европе, подписанный в 1999 году, но фактически не действующий из-за позиции НАТО).

Надо полагать, его вовсе не удивило, что в последующие годы США последовательно отказывались от соблюдения договоров этого ряда, как и от переговоров о заключении новых.

Мы знаем: любая власть прекращается сама собой, когда кто-либо отказывается ей подчиняться. Это в равной мере относится и к мировой гегемонии. Речь Путина как раз и отметила конец такой недолгой (неполные 20 лет) мировой гегемонии США. Последовавшие шаги США были вполне предсказуемы: в их глазах власть неотделима от насилия, значит последует, как ultima ratio, угроза применения силы. Зная, сколько времени нужно для воплощения перспективных разработок, мы не сомневаемся: ответ на подобную угрозу уже лежал у Путина в кармане. Россия оказалась готова и к пробе сил (грузинской агрессии против Южной Осетии), и к полномасштабному нападению, которым стал путч 2014 года на Украине. Не было сомнений, что главная и по существу единственная его цель – овладение Крымом, стратегическим фокусом всего черноморского театра военных действий. Ясно, что этого Россия допустить не могла: отныне – без Крыма – Украина могла совершать любые безумства – ей и только ей предстояло за это отвечать. Нам могут сколько угодно говорить о международном праве – мы услышали бы это и даже согласились бы, если бы международное право оставалось универсальным. Но если оно значит одно для Косова и что-то другое – для Крыма, оно будет пустым звуком для любого, кто привержен здравому смыслу.

Стоит проследить логику всей цепочки действий.

Мюнхенская речь была воспринята Западом как призыв к восстановлению Ялтинско-Потсдамского миропорядка, который там считали безвозвратно канувшим в Лету. Однако это было совсем другое действие: Путин просто констатировал восстановление на мировой арене другой силы – России, с которой придётся считаться.

Почему это с русскими нужно считаться, недоумевали США? Демонстрация силы (в Осетии) не удалась. Тогда была предпринята попытка прямой агрессии – захват стратегической позиции противника (Крыма) может квалифицироваться только так. Нападение отбили, доказав тем самым, что с этой силой следует считаться. Не поверили – ввели «экономические санкции», одновременно превратив краткий по замыслу[209] эпизод силового противостояния в затяжную и изнурительную опосредованную войну (Донбасс). Обнаружившаяся безрезультатность и этого хода должна была бы привести к более здравому подходу (что лидеры Франции и Германии и попытались совершить, созвав Нормандскую встречу). Но на инициатора конфликта это не подействовало.

Ответ России был асимметричен: она стала доказывать на практике, что предложенный ею в Мюнхене подход к урегулированию международных проблем эффективнее простого и произвольного применения силы. Его реализация в Сирии довольно быстро это подтвердила и полностью обесценила все действия, предпринятые США в этой стране и регионе в целом. А значение сформированного для решения сирийской проблемы альянса России, Ирана и Турции вышло далеко за её рамки. Даже накануне своего возникновения он казался условному Западу противоестественным, идя вразрез с вековыми политическими тенденциями, культивировавшимися этим Западом (Британией, а затем США). Нисколько не переоценивая возможности его сохранения в будущем и потенциальных последствий, мы можем считать его убедительным доказательством действенности российского подхода к международным делам.

И это, наконец, побудило США сбросить маску и открыто заявить, что они ведут-таки с Россией войну – за европейский и мировой энергетический рынок, ведут её (пока) экономическими средствами, но не остановятся и перед применением грубой силы. В ответ на это Россия продемонстрировала свои новые возможности, дабы её оппоненты могли задуматься об исходе силового противостояния.

Многополярность уже фактически сложилась – и не только в результате особого стратегического партнерства России и Китая, России и Индии. Не только благодаря неожиданно возникшему политическому треугольнику «Россия – Турция – Иран». Многополярность ещё формируется в таких, казалось бы, ранее невозможных ситуациях: Япония поставлена перед выбором – ликвидировать зависимость от США и обрести возможность вести суверенные переговоры с Россией или остаться американским вассалом, с которым политические вопросы суверенным странам решать бессмысленно. Такая же проблема фактически встала в полный рост перед Германией. Франция изо всех сил старается выглядеть суверенной страной для того, чтобы с ней всерьёз имели дело. Это и есть многополярность, в ней участвуют те, кто реально суверенен и может это доказать.

II.4.3. Стратегия и тактика государства Путина

II.4.3.1. Провал «тихого реванша» и попыток восстановить политические элиты (2012)

Объявив в Мюнхене о суверенитете России как основе её государственной политики, Путин ушёл с поста президента России в связи с истечением второго президентского срока. На пост заступил другой человек – Дмитрий Медведев. И сложившаяся конфигурация власти сразу же приобрела в народе устойчивое, широко и безальтернативно употребляемое название – «тандем». Педали крутят оба, но руль – в руках одного. Название доброе и выражающее понимание происходящего, доверия к нему. В каком-то смысле Путин решил фундаментальную проблему Николая II – как остаться государем вне должности, формально для этого необходимой.

Путин в реальной политике показал, что власть не тождественна положению в административной системе и самой этой системе в целом, что государство нельзя отождествлять с его аппаратом, что в самом своём основании государство есть действенное единство государственно мыслящих людей, включая самые широкие народные массы. Русская «кухарка», может, и не научилась, по завету Ленина, управлять государством, но явно научилась рассуждать по-государственному. Четыре года работы Путина в должности председателя Правительства (для него не новой) подтвердили государственный характер его авторитета и существование путинского консенсуса задолго до возвращения Крыма в состав России.

Последующий ход событий показал, что «рокировка», блестяще исполненная Путиным и Медведевым в рамках признания и сохранения государственной власти Путина, и сам способ её осуществления были не только тактической необходимостью для сохранения в неприкосновенности текста Конституции (опять-таки ради сохранения взаимного доверия власти и людей).

Путин пошёл в председатели Правительства для налаживания им же созданной государственно-частной экономики. В период налаживания системы её создателем многое воспринимается как ручное управление, как отсутствие системы. Однако это не так. Создаваемая система сложнее как капитализма, так и социализма, поскольку баланс отношений в ней устанавливается государством, стоящим и над трудом, и над капиталом. Труд в такой системе распределён между обоими укладами, одновременно образуется и государственный капитал. Труд не отождествляется с государством, как это было в СССР, а капитал – с частной собственностью, как в системе капитализма. Развитие этой системы потребует ещё многих усилий, однако сам факт её создания налицо. Россия решительно рассчиталась с «клубом кредиторов», исключив как долговой рычаг внешнего управления, так и возможность выкачивать из нашей экономики существенный процент, против которого не стоят превышающие его наши собственные прибыли. Сегодня эта линия суверенизации экономики продолжена стратегическим наращиванием золотого запаса. С началом открытой борьбы с Россией в 2014 году российская государственно-частная экономика с руководящей ролью государства по отношению к труду и капиталу показала неожиданную для противника способность адаптации к экономической агрессии (так называемым «санкциям»), использовав их для собственного тактического (импортозамещение) и стратегического (экономика БРИКС и ЕАЭС) развития.

Мало было объявить в Мюнхене о суверенитете России. Нужно было ещё обеспечить её перевооружение, что после нанесённого внешним управлением ущерба считалось на Западе невозможным. США готовились к превращению Крыма в свою военную базу. Однако, как показали последующие события, перевооружение России не только было проведено в плане воспроизводства ядерного и неядерного потенциалов сдерживания. Но и привело – впервые в истории России и мировой истории – к появлению у России стратегического военного преимущества оборонного профиля, причём без изматывающих экономику и хозяйство затрат, характерных для гонки вооружений, в которую был вовлечён СССР.

Трудно переоценить значение этого достижения российской государственности путинской исторической фазы. Как бы ни превозносила пропаганда противника «неотразимость» и «эффективность» санкционной, информационной, политической агрессии против России именно в качестве объединённых усилий Запада, эта агрессия имеет выраженный источник. Без США ни отдельные европейские страны, ни даже объединённое их большинство («все вместе») не решились бы на подобную политику в отношении России – пусть даже и резко ослабленной после утраты ею главенствующего положения в СССР, самоубийства политической коммунистической монополии, неизбежной идеологической дезориентации, слома хозяйственно-экономической системы. А США отнюдь не всесильны. Вся эта «гибридная» подготовка вторжения не имеет смысла, если не заканчивается собственно вторжением и военным решением «русского вопроса». Весь украинский сценарий являлся для США конкретными рельсами такого вторжения и войны против России и был рассчитан по времени как раз к рубежу ожидаемого выбытия русского ядерного потенциала. Теперь это «решение» реализовать невозможно.

Вообще угроза так называемых «цветных революций» по отношению именно к России неадекватно преувеличена политическим воображением США. Поскольку последние к настоящему моменту убедили себя, что одержали политическую и экономическую победу над Россией, добившись и идеологического превосходства, то логичным представляется военное закрепление этой «победы», переход к господству над русскими во всей полноте, включая силовой элемент и принцип «разделяй и властвуй».

Однако в момент распада СССР и «присяги» Бориса Ельцина американскому гегемону происходящее казалось американскому руководству невероятным и неожиданным. Никто не мог ничего понять. Почему русские уходят? Почему они сдаются? Именно как капитуляцию и сдачу восприняли США самоликвидацию КПСС, хотя отказ религии коммунизма носил сугубо внутренний, домашний характер и не был следствием какой-либо борьбы. Он был следствием публичности русской коммунистической идеологии и принципа истины, лежащего в основе коммунистической русской политики. Ведь и русское коммунистическое стремление построить новый социальный порядок не было стремлением завоевать какие-либо страны и государства в традиционном смысле. Если бы это имело место, русские не допустили бы появления национального элемента в республиках СССР (и самих республик бы не было). Вместо этого создавалось бы унитарное государство, а по отношению к странам Восточной Европы проводилась бы завоевательная политика (понятная самим этим народам и неоднократно испытанная ими на собственной шкуре), а не цивилизационная политика развития (не понятая и не оценённая ими).

В течение девяностых США объяснили себе post factum произошедшее как свою закономерную победу, опираясь именно на концепцию «русской безоговорочной капитуляции». Но ни Ельцин, ни даже Горбачёв, обнимая и лобзая новообретённого «друга», не имели в виду ничего подобного. КПСС была нежизнеспособна – в этом оба были правы. Горбачёв был привлечён осуществить её эвтаназию, а Ельцин – похоронить. Мы деоккупировали Восточную Европу, справедливо считая, что насильно мил не будешь, а раз не будет СССР, то не будет и социалистического лагеря. Фантазёр Горбачёв, в отличие от реалиста Ельцина, считал, что возможен другой, неясно на чём основанный союзный договор. Он ошибался, а Ельцин – нет. Ельцин считал, что даже «славянского единства» Белоруссии, Украины и России не будет, так как это единство погибло на полях сражений ещё Первой мировой войны. А точнее – его никогда не было. Но ни Горбачёв, ни Ельцин не давали ни намёка на сдачу или капитуляцию, которая тем более может быть истолкована в военном смысле. Они же с «другом» дружили. А друзьям не сдаются. То, что США квалифицируют сдачу нами позиций как капитуляцию, говорит только о том, что другом они не были ни секунды. И не собираются.

А если забыть о руководителях и вспомнить о самих русских как народе, то крайне наивно было бы думать, что если русские в чём-то каются, то это значит, что они сдаются. Даже признавая и разбирая свои (свои!) ошибки или тем более то, что только кажется ошибками в определённый исторический момент, русские вовсе не подразумевают, что вследствие этого они передадут власть над собой в чужие руки, тем более капитулируют в военном смысле. Русские не сдаются, и это известно всем, кто с ними воевал. Но вот США не воевали. Ограниченные локальные конфликты в третьих странах такого знания не дают.

«Цветные» революции в отношении постсоветского пространства первой зацепили Польшу. Под этим же соусом прошло «воссоединение» Германии – не интегрированной по существу и сегодня. Грузия, Прибалтика и Украина стали их активным «носителем» (как и Польша, как отчасти и послевоенная Германия) потому только, что всё это страны, у которых нет собственной укоренённой исторической государственности (либо она была фундаментально утрачена или разрушена). «Государство» в них – лишь аппарат внешнего управления.

Между тем Российская Федерация, ослабленная и униженная, но вовсе не собиравшаяся распадаться и самоликвидироваться – в отличие от КПСС, – не только является пятисотлетним государством, постоянно и стратегически оборонявшимся и именно поэтому расширявшимся не в режиме завоевания других народов, а методом полноценного включения их в цивилизационное целое. Россия – ещё и империя, а не национальное государство. Это качество не подлежит преобразованию, империя может быть только уничтожена.

США перепутали в отношении КПСС самоликвидацию с капитуляций (самоликвидация – более глубокий экзистенциальный акт, капитулируют, чтобы выжить, КПСС погибла, но не сдалась), а в отношении самоликвидации – Россию и КПСС. Россия вовсе не собиралась повторять судьбу КПСС и следовать за ней в историческую могилу. Более того, русские коммунисты ничего такого от России и не требовали, в отличие, скажем, от Гитлера, который провозглашал, что если немецкий народ не сможет стать народом-зверем, не приведёт нацизм к победе и гегемонии над другими народами, то он должен погибнуть. Как и все русские люди, русские коммунисты в массе своей возлагали вину на себя, что извне воспринимается как слабость, хотя ею вовсе не является.

Горбачёв верил в «общечеловеческие ценности», в наступивший «мир во всём мире» (а к чему ещё его должна была подталкивать «разрядка», начатая совсем не им, но им, по его мнению, триумфально завершённая). Ельцин верил в демократию как в инструмент, который даст ему личную власть в ситуации, когда государство слабо и властвовать неспособно. Путин же верил собственно в Россию. Без этой веры русский государь не может исполнять свою миссию. Уйдя на четыре года с позиции президента России и занявшись неотложными мероприятиями по налаживанию нового хозяйственно-экономического порядка и перевооружению, Путин понимал, что угроза подрыва России изнутри принципиально преодолена и теперь нужно решить неотложную и традиционную задачу предотвращения угрозы извне.

Путин обоснованно решил, что россияне, русский цивилизационный народ, уже в состоянии сами оценить «феномен девяностых», что необходимый институт взаимного доверия власти и народа восстановлен, а значит, опираясь на это доверие, власть может и должна сделать то, что может сделать только она, организовать оборону. То, что военный фактор будет ключевым в самом ближайшем будущем, подтвердили два эпизода периода 2008–2012 годов. Разгром Ливии силами её «друзей», в который (в отличие от последовавшего сирийского эпизода) Россия не могла и не стала вмешиваться. И война Грузии против Южной Осетии, которая была пресечена Россией в течение пяти дней, а «мировое сообщество» (США вместе с их западной клиентелой) вынуждены были уже год спустя признать правомерность российских силовых действий.

США, считающие, что они уже пришли к мировому господству, просто это ещё не всем очевидно, восприняли уход Путина в период 2008–2012 на второй план не как акт ответного доверия Путина народу (чем этот акт, собственно, и являлся), а как подтверждение капитуляции «путинского режима», продолжающей общую капитуляцию КПСС, СССР и России в 90-е (как её понимали США). Как попытку Путина мягко уйти со сцены, договориться, «избежать последствий», подобных судьбам Саддама Хусейна и Муаммара Каддафи. Ведь если бы Путин «хотел остаться», он «просто» изменил бы Конституцию, пошёл бы по пути Лукашенко, Назарбаева, Алиева (Алиевых), Рахмона (Рахмонова), Туркменбаши, Ниязова. Значит, понял, кто в доме хозяин. Естественным для такого сценария было сделать ставку на Медведева, поддержать его избрание, превратив во второго, сильно улучшенного (для США) Ельцина – без закидонов, патриотических издержек и личной власти, переформатировав его из менеджера Путина в менеджера американского Госдепа.

Эта концепция вызвала плохо скрываемое воодушевление у всей «элиты» времён ельцинского правления, отставленной от политического влияния, но вовсе не от источников дохода и тем более никак не репрессированной. Вся эта среда стала активно готовиться к смене режима, новой приватизации и радикальным мероприятиям по политическому и экономическому ослаблению России с непременным личным превращением в новых долларовых миллиардеров. Впереди забрезжило повторение «счастья девяностых» – для тех, кому они стали счастьем. Тезис необходимости «возврата к политике девяностых» даже формулировался некоторыми «ожидающими» как публичный идеологический тезис – для эффективного объединения в политическую силу. То, что населению, народу он никак не мог понравиться, реваншистов не смущало – кого из «демократов» когда останавливало мнение народа? Куда он денется? Чрезвычайно популярным – вплоть до самогипноза – в этой среде стал ходячий рассказ о том, как именно Путин «устал» от государственной деятельности и насколько сильно он хотел бы погрузиться в личную жизнь, уйти на пенсию. Все эти глупости широко пропагандировались непосредственно вплоть до момента, когда было официально объявлено, что Дмитрий Медведев в президенты не пойдёт, а станет лидером (!) путинской (!) «Единой России».

Жестокое разочарование подстерегало не только наших доморощенных «младолибералов», но и прежде всего особо дальновидных политических деятелей США. Они буквально сорвались с цепи. Путин обманул их! Как он посмел! То, что он ничего им не обещал, как Ельцин и Горбачёв (а если бы и обещал? Правда, трудно себе такое представить), значения не имело. Он их переиграл, а этого не должно было, нет – просто не могло случиться! Этот факт сам по себе куда более угрожающий, чем само существование путинского режима. Выдвинувшись в третий раз на должность президента, Путин совершил открытый акт неподчинения американской власти. США практически открыто требовали от Путина не выдвигаться. Он проигнорировал эти требования.

Смириться с открытым неповиновением США не могли. Ведь ни Хуссейн, ни Каддафи подобной прыти не демонстрировали. Правда, и Иран, после падения шаха Пехлеви, и Вьетнам, и Северную Корею, и Китай не удалось привести к подчинению. Но ведь это всё Азия, религиозный фундаментализм, неважно – мусульманский или коммунистический. А Россия-то на самом деле абсолютно западная страна! Что подтвердил горбачёво-ельцинский период истории, а это целых пятнадцать лет! И каких! Поэтому в России все приёмы западной политики должны работать! Ведь работают же они на Украине, которая ничем, как кажется, кроме отсутствия в ней Путина от России не отличается? Путину и России была объявлена война. На этот раз открытая.

II.4.3.2. Проект «Анти-Россия» и барьеры на путях его развертывания

Экспедиционная операция США против России возможна только после эффективного обезоруживающего ракетного удара, который относительно недавно стал проектироваться как неядерный. Если ядерные силы России не будут воспроизведены (а они не могут и не должны быть воспроизведены в условиях неразвитой и кризисной русской экономики, по мнению руководства США), то после такого удара в бой должны пойти страны-добровольцы, которые будут сами хотеть войны против России по мотивам обогащения и мести. Страны Старой Европы для этого явно не годятся – уже не раз ходили восточными «заколдованными путями». Значит, нужно вербовать и мобилизовать «младоевропейцев».

Для этого их ускоренным порядком включили в ЕС и НАТО или же посулили перспективу вступления. А вот следом на уже покорённую территорию могут вступить полноценные оккупационные войска НАТО (ни к чему другому в войне с Россией НАТО в целом непригодно) и приступить к её более-менее планомерному разделу. За США – роль силового «зонтика» и морального лидера, источника необходимых технологий абсолютного превосходства над противником. Таким образом, первыми на русских должны наброситься поляки, грузины, прибалты и прежде всего украинцы, то есть сами же русские, переформатированные и перепрограммированные в «антирусских» на базе имеющейся в католической украинской провинции (а теперь уже не только в ней) в достаточном количестве фашистско-нацистской инфекции, давно стремящейся распространиться на весь украинский простор.

Этот план в общих чертах готовился и реализовался в ходе внешнего управления Россией, Украиной, Прибалтикой, Польшей, Грузией при расширении Евросоюза и НАТО на Восток. Возвращение Путина на авансцену российской и мировой политики послужило спусковым крючком. Тактическая готовность к агрессии (против России) при наличии стратегического намерения в таком случае постулируется, иначе сам план и проделанная работа обесцениваются и обессмысливаются. Как казалось, точным был и расчёт времени. На Украине выросло поколение, учившееся по учебникам националистов. В Прибалтике и Польше начали сносить памятники советским воинам-освободителям. В России должны были схлопнуться Вооружённые силы, оружие которых западная пропаганда иначе как «металлоломом» и «ржавым железом» не называла. Если Путин верил в Россию, то США – в её близкий конец.

В 2010-м на Украине пришёл к власти Янукович, якобы «путинский ставленник» (каким, безусловно, его считали США), в 2004-м уже едва не выбивший из седла Ющенко (ставленника США) на пророссийской и антинатовской повестке. Была проделана работа над ошибками. Всё окружение Януковича к 2010-му за единичными исключениями представляло собой американскую агентуру. Организовать конфликт и государственный переворот представлялось делом техники – благо одна «оранжевая революция» против Януковича на Украине уже была проведена как раз в 2004-м, когда Ющенко всё-таки стал президентом Украины на пять лет.

Правда, Янукович «выучил урок» и старался, в том числе благодаря своим помощникам, как можно меньше перечить американским и европейским кураторам, а также набирающим силу националистическим радикалам. Последних он даже, по мудрому совету окружения, финансировал и поддерживал, рассчитывая сделать их основным техническим оппонентом на будущих выборах и демонстративно «победить». Всё у Януковича получилось – кроме выборов и победы. Демонстративно победили как раз его. Произошёл государственный переворот. Янукович бежал. Но перед тем два мучительно тянувшихся для американской агентуры года Янукович старательно сотрудничал с европейцами в подготовке кабального для Украины соглашения о евроинтеграции, в котором экономически, но не политически мыслящие и заинтересованные европейцы видели свою стратегию. Удивительным образом Янукович отказался от подписания соглашения непосредственно перед запланированной датой, потребовал компенсационной выплаты в полторы сотни миллиардов евро, о которых до того и речи не было, а в нагрузку – гарантий избрания его президентом на второй срок. Вообще-то, вассалы так себя не ведут. После долгого «майданного стояния» Янукович, казалось, нечто получил, пусть и существенно меньшее, – европейские гарантии, что он хотя бы досидит свой срок до конца 2014-го и что выборы всё-таки будут. Уже на следующий день эти гарантии превратились в туалетную бумагу и были использованы по назначению, а боевики приготовили Януковичу точное повторение конца М. Каддафи. Тут уж действительно пришлось обратиться к Путину за личной защитой.

Дебют мобилизации Украины против России был бы разыгран почти безупречно, если бы не Крым и Донбасс. В целом антирусский потенциал Украины за годы подготовки Украины к войне с Россией был поднят весьма высоко. Националистический путч практически не встретил сопротивления. Те территории, которые не поддерживали нацистов активно, поддержали их пассивно (особенно показательны Одесса, Харьков, Днепропетровск), смертельно испугавшись неопределённости распада страны и гражданской войны на всей её территории. Этот страх был оформлен как новый украинский патриотизм и дополнил новое бандеровское «единство» бывшей УССР, до окончания президентства Л. Кучмы державшейся как целое только по инерции, советским ещё государственным аппаратом обеспеченной.

Однако два региона категорически не приняли украинский нацизм и его госпереворот.

Крым был в значительно лучшей ситуации из-за давнего самостоятельного противостояния украинизации в современную эпоху (в советское время украинизация была официальной политикой властей), из-за наличия давних воинских традиций в Севастополе, подкреплённых размещением русского флота, из-за собственной государственной формы организации и фактического островного географического положения.

Донбасс восстал из крайне невыгодного положения. Ни одного из крымских преимуществ у Донбасса не было. И всё-таки он самоопределился исторически, политически и культурно, а прежде всего этически, доказав тем самым, что народное самоопределение реально, было и остаётся фактором истории и не может в решающий момент быть заменено никакой желательной «демократической» имитацией по результатам применения «всесильной» политтехнологии.

Американцев устраивал восставший Донбасс, но никак не полноценно политически действующий Крым. Тут они проигрывали стратегический плацдарм вторжения, который планировали превратить в свою «европейскую Окинаву» и контролировать без всякой Украины, непосредственно или в крайнем случае при некотором титульном участии Турции. В любом случае титульной нацией полуострова должны были стать крымские татары – и повторился бы косовский сценарий.

Таким образом, военная операция против России должна была начаться с сокрушительного военного поражения, немедленно закрепляемого политически, организационно, социокультурно. И уж совсем не собирались США дарить Путину славу собирателя земель русских, подтверждать и укреплять его электоральный консенсус, не говоря уже о прямой поддержке русского государя народом. Случившееся можно объяснить только полным непониманием американским агрессором ни русской исторической психологии, ни сложившейся политической ситуации.

На фоне нарастающего системного кризиса внутри самих США и во всей сфере их глобального влияния вдруг публичным стал неприемлемый факт – Россия не сдавалась, не сдаётся и не собирается сдаваться. А кроме того, у России есть скрытый резерв действия неясного объёма и качества. Удар по престижу США, нанесённый потерей Крыма и возвращением его России, да ещё и волей абсолютного большинства самих крымчан, трудно переоценить. Начинать войну с Россией в Крыму оказалось совершенно невозможно. Поэтому крымский вопрос реально тут же отошёл на второй-третий план в риторике и политике США, получив статус «дежурного ультиматума», и мало чем отличается от вопроса о четырёх островах Курильской гряды, уныло повторяемого Японией без всякой надежды на позитивный результат уже более полувека.

А вот донбасский пожар первоначально представлялся США весьма перспективным. Вот оно, искомое начало войны Украины с Россией! Россия вторглась в Украину! Не вторгалась? Неважно. Кто потом это разберёт? Войну в Ираке, например, тоже начинали по несостоятельному поводу. А тут всё гораздо серьёзнее. Пусть Украина только начнёт! А уж там навалимся всем цивилизованным человечеством, пустим в расход всех, кого не жалко ради такого дела. Порошенко обязан был начать войну с Россией. Но не начал. Пытался, но не смог. Оказалось, для этого нет ни ресурсов, ни военной силы, ни стратегии, ни идеологических оснований (при всех националистических потугах), ни политической поддержки. А главное, нет ни малейшего желания большинства самих украинцев, и это при всех интегральных достигнутых антирусских настроениях.

В отношении России был достигнут эффект, обратный желаемому, который можно сравнить с эффектом прививки. Вакцина, ослабленная инфекция, вызывает появление у организма антител и иммунитета. Такая война с Россией, какая ведётся США в Донбассе, за пределами территории России и силами местного ополчения, мобилизовала военный, организационный и идеологический потенциал России. Если до этого у россиян были «перед глазами» девяностые, то теперь – новая украинская Руина. Украинская тема стала одной из самых действенных тем русской контрпропаганды.

II.4.3.3. Новое качество сдерживания, его неядерные компоненты и восстановление в правах идеологии русского государства

Как кажется, само вступление России в сирийский сценарий оказалось другой неожиданностью для США. Такое могла позволить себе только сверхдержава – не выпутавшись из одного конфликта, ввязаться параллельно в другой, а самое главное – бросить прямой и открытый вызов мировому гегемону перед лицом всего человечества.

Так же как Обама был уверен, что «разорвёт в клочья» русскую экономику, считалось, что американцы сотрут русских в Сирии в порошок. Но Россия не могла не вступить в сирийскую проблему. В результате гибели государств Афганистана, Ирака и Ливии («арабской весны») после крушения ещё и Сирии возникала государственно неурегулированная территория критических масштабов. На Ближнем Востоке должно было образоваться террористическое формирование такого уровня организации, вооружения (вплоть до ядерного), обеспеченности ресурсами, что дальнейшее направление его по «чеченскому следу» в кавказское и азиатское подбрюшье России (при полной поддержке этого мероприятия Европой) было бы делом нескольких ближайших лет. В военной операции против России – это второе стратегическое направление вторжения наряду с Украиной. И если украинская интервенция – «традиционное» европейское направление нашествия на Россию, то ИГ – это попытка восстановить давно преодолённую Россией угрозу со стороны ушедших в прошлое Османской империи и Персии.

Россия сработала в Сирии комплексно – новыми вооружениями (которых и быть-то у неё не должно), политически, экономически, культурно. То есть методом цивилизационного воздействия, правда, без обязательной для прошлого века России коммунистической компоненты. Этот метод воздействия куда эффективнее, чем все суррогаты «мягкой силы» или «гибридной войны», которыми нас пытается соблазнить западная пропаганда.

Помимо укрепления безопасности наших границ дополнительным результатом сирийской операции стало значительное падение не только силового, но и цивилизационного престижа США, что в свою очередь не может не сказываться на общем контуре борьбы с Россией, включая её украинское (европейское) направление. Из контура влияния США начала выходить Турция, одна из ключевых стран НАТО. Саудовская Аравия, одна из самых вооружённых в мире стран, переориентировала ценовую политику по нефти и перестала подчиняться командам США. Вслед за покупкой стратегических оборонных российских вооружений страны региона начинают тяготеть к российскому контуру безопасности. Малайзия отвергает американское давление в сторону обвинения России и не признаёт результатов голландского «расследования» гибели рейса МН-17. Германия всё-таки построит «Северный поток-2». Россия не допустит США в Арктику в своём секторе и на Северный морской путь. Таковы неутешительные для США текущие результаты антирусской агрессии.

Подтачиваются устои «трансатлантического единства». Рушится в Европе проамериканское влияние Великобритании, которая стоит перед реальной перспективой распада и окончательного возвращения из имперского положения к статусу национальных государств Англии, Шотландии, Уэльса и наконец-то целостной Ирландии. Судорожные попытки сохранить позиции США в Европе привели Трампа к «креативной» идее покупки Гренландии. А что? Аляску ведь удалось купить в своё время у России.

Свою четвёртую избирательную кампанию Путин традиционно провёл сам, как и подобает реальному носителю власти. И начал он её с таких заявлений в Послании Федеральному Собранию, которые фактически являются прямым продолжением его же мюнхенской речи (2007). Гиперзвуковое оружие России, которое немедленно постарались объявить блефом, как это ни печально для США, является суровой реальностью. Дело не только в самом оружии, но также в целях и цивилизационных технологиях его применения.

Наша концепция безопасности состоит в том, что мы считаем себя в безопасности, если никто не в состоянии напасть на нас или в крайнем случае победить нас. США считают, что они в безопасности, если в состоянии напасть первыми и превентивно уничтожить кого угодно, в первую очередь нас. Их ставка – на сверхпревосходство в военной технологии, ставящее все остальные страны в положение индейцев с луками и стрелами против винтовок и пушек. США стремятся полностью исключить потери личного состава (по крайней мере убитыми), поскольку подписываться на такой контракт желающих всё меньше. Русский воин будет исполнять свой долг ценой своей жизни даже в условиях локального конфликта за пределами России. Соединение этой решимости с опережающей технологией вооружения не сулит для агрессора ничего хорошего.

Сегодня мы ясно осознаём, что имеет место кардинальное расхождение концепций безопасности. Русской – оборонительной, основанной на многосотлетней традиции стратегической обороны, и американской – агрессивной, имеющей под собой не более 75 лет обладания ядерным оружием и ни разу не проверенной на практике. Это положение дел не может привести к установлению в ближайшей или среднесрочной перспективе всеобщего коллективного порядка безопасности, основанного на договорах. И в период существования СССР мировой порядок и глобальный мир держались в большей степени именно на состязании вооружений, а не только лишь на дополнительных к самому этому состязанию договорах об ограничении некоторых его параметров. Поскольку США, по-прежнему вопреки реальности, считают Россию капитулировавшей стороной, обязанной выполнять безоговорочно все требования победителя, то у них нет оснований для пересмотра стратегии агрессии и решающего наступательного превосходства. Договоры поэтому им не нужны вовсе, кроме разве что для введения в заблуждение и обмана. Но эта возможность для США в настоящий момент исчерпана, им никто не верит, что начинают понимать уже и в самих США. Эпоха договоров закончена.

Всё ещё часто можно услышать сохранившееся со времён 90-х ходячее анонимное мнение, иногда авторизуемое сомнительными «экспертами», что России якобы «нечего предложить» другим странам и народам, даже ближайшим соседям, бывшим русским и советским людям. Думаю, что сирийцы точно не согласятся с этим положением уже сегодня. Поскольку им Россия предложила спасение в прямом и точном смысле слова. Украинцы разделяют это антироссийское мнение сегодня. В отличие от сирийцев, они не хотят русской цивилизационной помощи. Напротив, они «спасаются» от нас и ищут цивилизационную платформу в США. Что будет дальше, во многом зависит от того, останутся ли вообще в будущем сами украинцы как таковые и какая национальная и государственная идентификация будет характерна для постукраинского пространства. После реализации американских программ всестороннего внутреннего и внешнего социального конфликта, комплексной культурной деградации, радикальной депопуляции выжившие в зоне американского цивилизационного влияния, может быть, и смогут выработать критическое отношение к случившемуся, а может быть, будут считать, что так было всегда, поскольку будут лишены исторической и даже социальной памяти. Спасти всех мы не сможем, тем более если за спасением не обращаются.

В советское время была распространена ироническая реакция на советскую же идеологическую фразеологию о «загнивающем капитализме»: «Вот бы нам так погнить!» Что же, теперь мы в достаточной мере «так погнили» и знаем, о чём идёт речь. Предложение «погнить с комфортом», неизменно воспроизводимое западной пропагандой, никогда не предполагало действительной передачи нам реального западного порядка вещей (будь это возможно, мы бы сделались в их представлении недопустимыми конкурентами). А предполагало как раз передачу исключительно деструктивных программ поведения. Но сегодня дело западной «свободы» зашло так далеко, что стало попахивать настоящим, а не киношным цивилизационным самоубийством.

Наша коммунистическая церковь сама в одночасье свернула лавочку и испарилась, сплотив страну в тот период, когда это было необходимо, сохранила её, защитила от интервентов, но добровольно ушла, когда страна смогла существовать самостоятельно, пусть и без бывших окраин. Иначе организованная – капиталом, а не трудом – западная церковь «демократии» (то есть отрицания государства) и научной веры в господство вида homo sapiens над биологическими и социальными основами собственного существования пока никуда уходить не собирается. И чем будет больше её господства над цивилизацией, то есть над государственным способом существования народов, тем больше будет геноцида, трупов и неродившихся людей. Научная вера в руках власти, свергнувшей государство, – смертоносное оружие. Мы единственные знаем, каково это – избавиться от светской веры и искать способ продолжения человеческого существования. Так или иначе, но сознательный период этого возрождения и представляют собой 20 лет путинского государства.

Российская цивилизация – цивилизация жизни. Дело не в традициях самих по себе, а в том, что любой человек, любой народ заслуживает жизни, и традиция в том числе помогает её сохранить. Государственная идеология – это не система взглядов, навязываемая гражданину государством (в этом качестве любая идеология употребляется не по назначению). Государственная идеология – это прикладное знание, которым должно обладать само государство и те, кто строит его, развивает, обеспечивает преодоление кризисов. Идеология русского государства имеет цивилизационное значение планетарного масштаба. То, что государство должно быть системой жизнеобеспечения для народов, его поддерживающих и им управляющих, – уникальное цивилизационное достижение России. И то самое «предложение», которое тщательно и последовательно игнорирует западная цивилизация.

Принцип американской, а вслед за ней и всей западной социальной организации и сегодня гласит, что выжить должен сильнейший. Ирония этого так называемого «социального дарвинизма» заключается в том, что Дарвин сам спроецировал на животный мир конструкцию социальных отношений английского общества, к которому принадлежал. Примерно так же, как доступно объяснял в сюжете известного анекдота отец сыну брачные игры животных: «Помнишь, сынок, мы ездили с тобой в город и я водил тебя в бордель? Так вот, у птичек то же самое». В конечном счёте гитлеровский нацизм исходил из того же самого принципа: народ-зверь должен стать хозяином других народов-животных.

II.4.3.4. Замысел разрушения Российской Федерации: возможное и невозможное

Замысел разрушения Российской Федерации и сегодня является безальтернативной стратегической установкой США. Явное отклонение хода реальных событий от этого результата при Путине лишь обострило и усилило поиск сценариев её реализации и даже привело к открытому политическому опубликованию самой этой цели как насущной необходимости, условия выживания самих США. На фоне собственного кризиса, не добившись демонтажа России, США постепенно проигрывают России европейское пространство и политически, и экономически, поскольку в настоящем европейское антироссийское единство в основном держится внешней политической волей американского гегемона, а многие страны в отдельности имеют интерес в глубокой кооперации с Россией. Проблема, осознаваемая, но пока не признаваемая нашим противником, состоит в том, что путинское государство будет существовать и без Путина, хотя, возможно, не без его дополнительного личного участия на первых порах.

Между тем расчленённая Россия была обещана европейским странам как ресурс будущего грабежа, призванного оплатить издержки евросоциализма и отодвинуть коллапс долговых механизмов европейской и американской экономик. НАТО вообще имеет смысл только как коллективный оккупационный контингент для решения этой задачи. Если НАТО не удастся задействовать с этой целью, его экономическая эффективность обернётся огромными убытками и конфликтом.

Что пока всё ещё возможно в этих деструктивных сценариях?

Опыт показал, что при известной слабости государства возможен спровоцированный внутренний межнациональный конфликт (первая и вторая чеченские войны), требующий, правда, интенсивной внешней политической и террористической поддержки. Этот межнациональный конфликт можно и нужно строить на базе отказа части населения «быть русскими» – в смысле цивилизационной, культурной, политической, исторической идентификации и единства. На смену чеченской авантюре пришла украинская.

Возможно пока ещё организовать коллаборационистские элементы, пусть и относительно немногочисленные, на открытую поддержку любых сценариев вторжения, включая при этом радикальный пересмотр интерпретаций российской истории в пользу всех прошлых вражеских вторжений, в том числе гитлеровского.

Возможно изолировать сознание и поведение значительных групп молодёжи от какого-либо действительного представления об исторической динамике российского государства и народа, открыв тем самым перспективу для создания и распространения произвольной антирусской и антироссийской мифологии.

Возможно создать политическую неопределённость в отношении текущего электорального поведения, основанную на неожиданном ухудшении экономического положения конкретных слоёв населения, необоснованном, с точки зрения массового участника экономических отношений, изменении баланса доходов в пользу «богатых», к которым относят и высшую номенклатуру государственного чиновничества. Олигархов от власти отодвинули, а вот чиновников от бизнеса – нет. В этом пункте сложившееся доверие государству Путина наиболее уязвимо.

Возможно использовать несуверенизированное информационное русскоязычное пространство для развёрнутых провокаций всех видов: от дезинформации военного типа до тонких интерпретационных искажений значимых культурных и политических ориентиров.

Что в этих сценариях уже сегодня невозможно?

Невозможно доказать массовому россиянину, что он и лично, и вместе со всем народом в целом обязан подчиняться внешней воле «просвещённого» и более развитого «цивилизованного» Запада. А поскольку Новый Завет утверждён на русской земле, то каждое наше поколение отвечает за себя, а не за все предыдущие. Если же речь идёт о том, чтобы дать оценку действиям отцов, дедов и прадедов, то прежде нужно хорошенько узнать, разобраться и понять, что именно они делали. И если бы все они были «недоразвитыми варварами», то вряд ли бы мы сегодня имели самое большое государство в мире. Скорее вызывает глубокое этическое сомнение западная «свобода», отвергающая любые конфессиональные и традиционные рамки, покушающаяся на естественные основы жизни человеческого рода, на его воспроизводство и выживание. Это мы уже понимаем.

Невозможно доказать нам, что Россия должна поступаться своими интересами, отдавать и далее свои территории и ресурсы, что она должна быть виновна и принимать назначенные ей «наказания».

Запад уже не сможет доминировать во внутреннем информационном пространстве России.

Невозможно организовать классовый конфликт. При всём различии новых бедных и новых богатых общество продолжает оставаться бесклассовым, каким его сформировал советский период истории.

Невозможно доказать населению целесообразность революции и подвигнуть его к поддержке явлений типа украинского «майдана». Мы уже не придаём «улице» решающего идеологического значения. Это эксцессы девиантного поведения, заработок для статистов и проявления внешней идеологической интервенции – так понимают «цветную технологию» большинство россиян.

Уже нельзя непосредственно превратить национальные администрации субъектов Российской Федерации и их элиты в мятежников и инкубаторы сепаратизма. Последний вынужден уйти в террористическое подполье, где для него не так много места.

Совокупность вышеуказанных параметров говорит об открытой государством Путина исторической возможности для российского государства эволюционно накапливать ресурсы развития без обращения к механизмам репрессий. Но вернёмся к пониманию становления этого государства.

II.4.4. Концепция и идеология государства Путина

Государство Путина преемственно по отношению ко всей нашей истории и по отношению к государству Ивана III, государству Петра I, государству Ленина-Сталина. Это выборная народная монархия, которая воспроизводится в форме народной империи.

Политическая система основана на балансе между самодержавной природой власти в нашей стране с персональной ответственностью государя и широким народным доверием, которое есть единственный источник этой власти. Русская политика (внешняя и внутренняя) разумна и моральна.

Федеральное собрание (Государственная Дума и Совет Федерации) является законосовещательным органом и результатом эволюции Боярской думы, Сената Петра I, Государственного Совета, Государственной Думы Николая II и Верховного Совета СССР. Это не парламент и не парламентаризм, которые являются местом и формой политической борьбы (войны) за власть. Не станет Федеральное собрание парламентом и в результате развития нашей Конституции. Отвечать за правительство перед народом станет, а местом борьбы за власть – нет. Русская демократия соразмерна тем задачам, которые она может решать на самом деле на уровне самоуправления местных общин, которое реально может и должно реализоваться в её рамках.

Миссия российского (русского) государства остаётся неизменной – стратегическая оборона и спасение российского многонационального народа и тех, кто на самом деле захочет спастись вместе с нами. Пока существует русское имперское историческое государство, невозможен никакой проект установления мирового господства. Мы уничтожили французский проект власти на миром, потом немецкий, теперь очередь англосаксонского. Россия – гарант мирового культурно-исторического многообразия и сосуществования разных цивилизаций.

Государство Путина является хозяйственно-экономическим субъектом. Государственные корпорации обеспечивают стратегическую цель воспроизводства жизнедеятельности страны. Самодеятельное население и частная инициатива обеспечивают потребности населения и работают в зонах, сопричастных большим государственным проектам.

В государстве Путина нет политической элиты и правящего класса. Не надо спекулировать на этом как на проблеме. И не должно быть. Исторически мы понимаем, что у нас может быть только один тип элиты – служилая. Служба государю и народу – единственное основание для элитарности.

II.4.4.1. Суверенитет

Надо отдать должное Борису Ельцину – о преемнике он начал заботиться заранее, испытывая возможные кандидатуры на посту председателя Правительства. Тут снова проявился один из механизмов воспроизводства власти – преемник должен был обеспечить безопасность самого Ельцина в отставке и всего его клана, что вполне универсально. Но то, что местом и гарантом своей защиты Ельцин выбрал всё-таки Россию, русское государство, говорит о принадлежности и Бориса Ельцина русскому народу. Ельцин тем самым отделил себя от паразитической элиты — он не искал защиты от преследования на Западе, в США. Задача осталась бы нерешённой, если бы преемник не удержал власть или, более того, развалилось бы само российское государство. Тут интересы Ельцина и русского государства полностью совпали.

Элита не обратила внимания на это обстоятельство. А зря. Выбранный в конце концов на роль преемника Путин сам, по всей видимости, не предпринял никаких усилий для этого невероятного взлёта своей карьеры. Его призвали и назначили. Сотрудник спецслужб, которые и при Андропове на должности государя не смогли стать политической силой, партией или чем-то подобным, а после распада СССР, казалось, и вовсе превратились в сервис при бизнесе. Лояльный и преданный помощник Собчака, типичного представителя и лидера новой элиты, собиравшейся командовать страной во имя «демократии». Сможет ли этот преемник соответствовать должности? Как оказалось, смог. Ничто не предвещало произошедшего немедленно после назначения самоопределения и появления персоны власти, русского государя. Олигархические элиты не просто согласились с Ельциным. Они видели собственную заманчивую перспективу в назначении преемника – кто бы им ни был. Если Ельцин сделал себя президентом России сам, то назначенный преемник, с точки зрения возникшей имущественно-политической элиты, должен был слушаться команд Совета директоров корпорации «Россия», держателями паёв в которой эти господа себя уже считали без особых сомнений.

Однако первое, что взял в собственные руки Путин, это его собственная избирательная кампания. Вторую кампанию Ельцина целиком делали олигархи, отведя «царю» роль скомороха и шута. Голосовать надо было сердцем. Именно новая элита озаботилась тем, чтобы у Ельцина не было конкурента кроме Зюганова, ни при каких обстоятельствах не претендовавшего на победу, собиравшегося быть вечным «оппозиционером», политическим пенсионером. Да и второе издание коммунистов, превратившихся в думских болтунов, после политической самоликвидации настоящих коммунистов претендовать на власть не могло. За безальтернативного Ельцина поэтому предлагалось голосовать сердцем, глядя на его пьянство и экстравагантные выходки. Одну истину олигархические политтехнологи усвоили – для русского народа лучше такой царь, чем вообще никакого, чем «политик» или «демагог». Если уж удалось второй раз поставить на трон самородка Ельцина, то тем более следовало сделать это в отношении службиста, мало что понимавшего в народных настроениях и PR. Но трюк семибанкирщины в отношении Ельцина применить к Путину не получилось. Путину не нужно было объяснять, в отличие от советского партийного босса, что думает и чувствует народ. Он сам был плоть от плоти народа, из коммуналки и ставшего пролетарской провинцией Ленинграда. В качестве «избирательной кампании» Путин немедленно взялся решать неотложный вопрос войны и мира – прекращения западной чеченской авантюры.

Ельцин, при том что его «контролировали» – залоговые аукционы он обеспечил, – всё-таки «не совсем устраивал» олигархическую верхушку, поскольку сам лично «стоял», держал ответ перед американцами. Даже его МИД не играл никакой роли в силу полного ничтожества. Поэтому с ним приходилось считаться, договариваться, а по определённым вопросам стратегического свойства – и слушаться. Обойти «царя» (так называла Ельцина вся правящая верхушка) не получалось. Стратегически с этим никак не могли согласиться хозяева положения. Надежды на ограниченность и управляемость преемника стали перспективной рабочей политической концепцией элиты.

Путинские качества, которые впоследствии без всякой политической рекламы превратились в основу его прямого доверительного контакта с народом, в тот момент казались залогом его управляемости – простота, доходящая до провинциальности, исполнительность, непритязательность, одним словом, типичные свойства советского человека, считающего, что «работать надо», неважно, по внутреннему убеждению или по внешней необходимости. Отсутствие самомнения, гордыни (в православном понимании), стремление всё делать ответственно, а значит лично, вникая и разбираясь, не полагаясь на «систему» (которой как раз и не было), в режиме ручного управления (за что его часто упрекали, а ведь только для этого и нужен всегда во власти именно этот, а не другой человек) – всё это вкупе с реальным опытом работы в разведке создало особый путинский стиль и метод работы – безошибочность. Последовательность проводимых им мероприятий по укреплению собственной власти, ставших одновременно и шагами по укреплению и эмансипации российского государства, становлению народной империи, была, похоже, единственно возможной. При этом Путин действовал молчаливо – в самой минимальной, исключительно необходимой степени поясняя свои поступки. Как кажется, допустимый запас словоблудия власти, классической демагогии был израсходован ещё Горбачёвым на ближайшие сто лет.

Путин безотлагательно взялся за пресечение импорта в страну терроризма через чеченский коридор, прекращение вторжения во внутренне пространство России сил, перед которыми была поставлена цель разжечь костёр многостороннего межнационального конфликта, в том числе с использованием многочисленной и представленной в различных регионах мусульманской общины. В том, как была купирована чеченская авантюра, просматривался – как мы ясно видим теперь – принцип решения «крымского вопроса», созданного Ельциным. Если народ хочет быть с русскими и русскими по цивилизационной и государственной принадлежности, никто не имеет права мешать ему в этом. И если понадобится, это желание и право Россия будет защищать силой оружия и всего своего политического влияния.

На примере «ЮКОСа» Путин доходчиво объяснил, что никто не получит право покупать власть в России. Опомнившийся олигархат, политическим лидером которого выдвинул себя М. Ходорковский, попытался перейти от приватизации к захвату власти. Очевидным направлением этого захвата была Государственная Дума, в которой – легально и нелегально – надо было взять «контрольный пакет», а потом превратить Госдуму в парламент, назначающий правительство, ответственное перед ним. Вот эту попытку и пресёк президент. СМИ были изъяты у олигархов, а сами олигархи перестали быть олигархами, будучи «равноудалены» от власти, превратившись в «простых крупных бизнесменов». И даже если эти «простые крупные бизнесмены» не оставили коррупционной деятельности по созданию для себя режима наибольшего экономического благоприятствования со стороны чиновников, то речи об их влиянии на политические решения и о распределении власти между ними идти больше не могло. С этого момента с американской идеей «демократизации» России – то есть с концепцией разрыва России на домены под властью борющихся друг с другом миллиардеров, стоящих вне каких-либо реальных государственных рамок, но под эгидой и прямым контролем США – было покончено окончательно и бесповоротно. Самая большая ошибка, которую может допустить богатый человек в России, это считать, что он может купить власть, сам стать властью, которая манипулирует государством. Это ошибка боярской аристократии начала XVII века и ошибка русского капитала в начале XX века. Да, это ставило Россию на грань выживания, но в итоге исчезали лишь те, кто допускал такую ошибку, а Россия шла дальше.

Плач о судьбе этой «демократии» можно услышать ещё и сегодня – прежде всего в качестве ностальгических причитаний несостоявшейся паразитической политической элиты по ушедшим в прошлое девяностым. К финалу своего второго срока Путин вышел к принципиальной практической и идеологической постановке вопроса об историческом выживании России, а именно: Россия не может выжить без государственного суверенитета, континентального масштаба, цивилизационного статуса своего существования, и только в этих параметрах могут быть преодолены последствия величайшей гуманитарной катастрофы, сравнимой с Великой Отечественной войной – распада СССР. О занятой им позиции (а значит, и о позиции весьма обширной уже к тому моменту путинской группы власти) президент России сообщил всему миру в известной Мюнхенской речи (2007 г.). Это было как легендарное разрывание ханской басмы Иваном III, поскольку суть американской гегемонии тождественна сути ордынского ига. Времена разные, а сущность одна и та же. Провозглашение суверенитета России перед лицом мирового сообщества и, прежде всего, мирового гегемона шло вразрез с утвердившимся представлением об окончательной капитуляции русского народа и его безоговорочном отказе от права на самостоятельное определение своей исторической судьбы. Оно сформировалось в период внешнего управления страной при Борисе Ельцине, развала СССР и самоликвидации КПСС, толково проведённых в жизнь специалистом по представительским мероприятиям и партийному PR (как это называют теперь) Горбачёвым, которого партия назначила главным ликвидатором и который ни на йоту не отклонился от этого последнего отрезка «линии партии».

Появление первого направленного на утверждение государственной идеологии текста, принадлежавшего В. Суркову, отметило момент начавшегося официального расхождения с навязанной извне риторикой «демократии» – осторожного, ещё очень дипломатичного, но логически бескомпромиссного. Если в России и должна быть «демократия» – власть, стоящая над государством (что казалось логичной заменой ровно такой же над-государственной коммунистической власти), то она должна быть властью суверенной, выражающей интересы и этику России и её народа, а не внешних агентов. Дальнейшее развитие путинского государства покажет, что искомая суверенная российская власть никакой надстройкой быть не может и должна быть полностью помещена в рамки суверенного российского государства. Засилью импортированной концепции «демократии» как аннигилятора всякого государственного оформления и контроля власти будет положен конец.

II.4.4.2. Народная империя

За первые два срока путинская власть добилась восстановления авторитета государства в глазах населения. Прежде всего заслуженного авторитета добился сам Путин и возглавляемый им институт президентства, осуществляющий, согласно ельцинской Конституции РФ, фактически монархические полномочия. Власть, сконцентрированная в Путине и вокруг Путина, вновь установилась на основаниях доверия, столь характерных для русской истории на всём её тысячелетнем протяжении, исключающих требования так называемой «сменяемости», считающейся одним из непременных идолов антигосударственной «демократии». Путин встал вне установившегося анархического общественного договора, тем самым противопоставив себя паразитической элите. Он заявил стартовый для своего правления объём ответственности государственной власти как исполнение минимума социальных гарантий в духе социалистического государства за счет различных государственных активов, а не только налогов и страховых платежей населения. На такой подход во внутренней политике был прямо и недвусмысленно установлен запрет идеологией внешнего управления. Фактически, выплачивая пенсии и бюджетные зарплаты после провала девяностых, финансируя ядро бесплатного здравоохранения и образования не только из налогов (то есть денег, взятых у самого населения), но из нефтяных и других государственных доходов от использования государственных имуществ, Путин вернулся в определённом объёме к конструкции общенародного достояния и народного траста в экономике, подтвердив статус государственных имуществ как систем народного жизнеобеспечения. Стоит вспомнить, что государство Древнего Египта существовало тысячелетия, пережив в том числе внешнее завоевание, опираясь именно на государственно организованную систему жизнеобеспечения (ирригационные системы и хранение урожая).

Неудивительно, что это вызвало резкое недовольство на Западе и в прозападных новообразовавшихся элитных кругах в самой России. Мало того, что таким образом социализированные доходы были изъяты из олигархической сверхприбыли (а новая элита уже твёрдо считала все доходы народного хозяйства России своей собственностью) и из вывоза капитала в экономику Запада, но социализированное государственное хозяйствование генерировало устойчивую властную государственную позицию, не подверженную эрозии межпартийной борьбы и не реагирующую на попытки подвергнуть её внешнему контролю за счёт либеральной идеологии и светской веры в «демократию». Путинская концепция и идеология первых двух президентских сроков принципиально определила пределы использования демократических процедур в осуществлении и воспроизводстве власти в России: демократия будет использоваться ровно в той мере, в которой она будет внутриполитически обеспечивать суверенитет. Суверенная демократия ещё не была концепцией принципиального возвращения всей полноты власти государству, она по-прежнему допускала альтернативу «демократия – государство», но даже и не ограниченная государством власть не должна была быть властью внешних агентов. Период внешнего управления закончился. Таким образом, на базе принципа суверенитета были исключены расхождения между внешнеполитическим, мюнхенским, контуром внешней политики России и её внутренней политикой. Был установлен запрет демократическими методами передавать в руки олигархии системы жизнеобеспечения народов Российской Федерации.

В основе устойчивого российского суверенитета были поставлены не только вооружённые силы, но и государственно организованное народное хозяйство. Конечно, с неолиберальной стороны звучали упрёки в «покупке голосов» Путиным. Однако сам этот приём покупки голосов, происходящий как раз из неолиберальной политтехнологи манипулирования избирателями, предполагает абсурдно ничтожное вознаграждение за желательное голосование. Предоставление же вовсе не популистски обещанного, а реального экономического базиса для воспроизводства жизни в её цивилизованных и культурных формах – это уже не «покупка», а как раз законный и ожидаемый эффект от акта выбора, в котором выбираемые отказываются от личной претензии на власть, передают её выбираемому и обязуются тем самым подчиняться ему. Таков подлинный институт действительной передачи и концентрации власти, в отличие от её имитации, в рамках которой избирателя убеждают, что он лишь выбирает для себя наилучший «сервис», а сам имеет лишь права, но никак не обязанности. Суверенная демократия исключает паразитические элиты, стоящие за сценой и манипулирующие электоральным поведением масс.

Однако восстановление народного траста в качестве основы воспроизводства народной жизни не исключает частный сектор из российского хозяйства и экономики. Напротив, именно правление Путина уже в ходе его первых двух президентских сроков сформировало двухукладную структуру народного хозяйства, с одной стороны закрепив за государством право хозяйствовать (вопреки всем неолиберальным запретам) и научив государственных управляющих хозяйственно-экономическим компетенциям (недоформированным в период коммунистического волюнтаризма, господства политической монополии над государством и хозяйством), а с другой – открыв возможность применения частной инициативы практически во всех сферах, включая секретные военные разработки. Как следствие, впервые появилась возможность для эффективной хозяйственно-экономической синергии, создающей почву как для частно-государственных партнёрств, так и для разумной и управляемой конкуренции между частным и государственным сектором. Похоже, именно этим объясняется бо́льшая эффективность наших затрат в области вооружений по сравнению с США.

Путинское государство разрешило вопрос «о капитализме и социализме». Никакого возвращения к капитализму в России не произошло, хотя ельцинские девяностые годы, несомненно, были периодом такой попытки. Дело в том (и российская история XX века это ярко показала), что капитализм и социализм, в отличие от догматических представлений марксистской политэкономии, являются не вариантами «общественного строя», понимаемого как связь политической «надстройки» с хозяйственно-экономическим «базисом», а обладающими собственной автономией и самодостаточностью системами власти, основанными, соответственно, на монопольной политической власти капитала или труда. Обе системы одинаково стараются подчинить государство, задачей которого является упорядочение власти, и в максимально возможной степени контролировать его.

Исторически более ранняя (и более слабая из-за внутренней борьбы) форма над-государственной политической монополии – власть капитала – сложилась в Западной Европе и США под воздействием буржуазных революций. Народная масса поддерживала эту новую власть лишь временно и относительно, никогда не считая её своей. Отсюда – современная «демократия» (не имеющая ничего общего с античной демократией кроме одного – противопоставления себя государству), осуществляющаяся как перманентная бескровная революция. Отсюда также принцип «сменяемости власти», сущность которого – имитация «обновления» власти. И общественный договор как система разумного взаимного недоверия власти и народа, характеризующая самую основу западной цивилизации. Пресловутые буржуазные «свободы» были, с одной стороны, открытием возможностей политического произвола капитала, не ограниченного в этом произволе исторической и религиозной традицией, то есть собственно государством. А с другой стороны – упразднением прежней власти монарха и аристократии (что и подавалось народу как «освобождение»), вместо которой, впрочем, были введены институты куда более жёсткой и жестокой власти найма, замаскированного под договор, но им не являющегося, поскольку трудящийся не имел возможности не наняться. М. Фуко метко назвал эту власть «дисциплинарной». В конечном счёте капитал перешёл к политике массовой эксплуатации труда именно благодаря захвату над-государственной, монопольной власти, превращению государства в своё средство (вместо формы организации осуществления власти), что и позволило собственно извлекать прибыль, ставшую основным хозяйственно-экономическим понятием капитализма. Ею даже обосновывали денежный оборот и рост денежной массы, хотя развитие капитализма на современном этапе показывает, что в конечном счёте эта стратегия ведёт к созданию долговой экономики.

Маркс, зафиксировав подчинённый характер государства на примере современной ему буржуазной постреволюционной Англии, посчитал, что с государством в исторической перспективе покончено, а следовательно, нужно исходить из того, что в будущей эмансипации труда от капитала (снятии отчуждения), в перераспределении прибавочной стоимости в пользу труда – труд должен будет выработать и завоевать собственную политическую монополию, более мощную, нежели монопольная власть капитала, поскольку труд обладает относительным абстрактным единством в силу отсутствия прямой конкуренции трудящихся и возможной их солидарности (в отличие от капитала), а политическая сила, выражающая волю труда, будет единством абсолютным, основанным на теории и объективном знании об истории и обществе. Так всё в России и вышло. Очень слабая, только-только наметившаяся буржуазная претензия на власть капитала (да ещё и в условиях Первой мировой войны) была побеждена русской коммунистической партией, уже осознавшей мощность принципа тотального политического единства, основанного на власти от имени труда. Правда, труд в России не был в основном эксплуатируем как труд промышленных рабочих, а лишь обложен оброком – (крестьянский труд за вычетом барщины), но на момент социалистической революции октября 1917-го необходимый социальный эффект в отношении крестьян, эквивалентный промышленной эксплуатации (отчуждению жизни), с лихвой был достигнут за счёт нахождения этих самых крестьян в окопах в течение трёх лет. При этом они были вооружены и обучены воевать за государственный счёт – готовый порох революции.

Русские большевики впервые в мировой истории создали властную политическую монополию труда. Правда, для этого пришлось действительно перевести основное население страны – крестьянское – в положение эксплуатации, отчуждения жизни, исключив элемент самодеятельности. По факту часть крестьянства при этом переселилась в город, часть погибла, оставшиеся на селе были организованы в колхозы и совхозы, в которых принцип найма также стал абсолютным. Коммунистическая монополия, чтобы говорить и действовать от имени абстрактно единого труда, должна была его в ускоренном историческом порядке создать искусственно, поскольку буржуазия проделать эту долгую (если идти эволюционным путём) историческую работу просто не успела. Власть труда в качестве основного хозяйственно-экономического понятия рассматривала (в противоположность прибыли) нужду, дефицит, который и нужно последовательно компенсировать и устранять в различных областях жизни, ориентируясь на приоритетную последовательность. Если в Конституции 1918 года речь идёт о диктатуре городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства, то в Конституции 1936 года – уже о власти трудящихся города и деревни, то есть народа, который был приведён усилиями коммунистического политического гегемона к равному трудовому знаменателю, при этом всеобщим нанимателем стало советское социалистическое государство. Поэтому оно не только никак не могло быть устранено с исторической арены и стало не только системой внутренней и внешней безопасности, но ещё и хозяйствующей системой в невиданных ранее масштабах.

Путинское государство, вернув себе власть из любых надстроек над собой – капиталистических, коммунистических, демократических – встало равным образом и над трудом, и над капиталом, запретив диктатуру обоих. Отказалось государство Путина и от попыток на послевоенный германский манер построить политический компромисс между капиталом и трудом, их «союз», установить равновесное (в наблюдательных советах немецких предприятий – просто равное) представительство обеих политических воль, «разделив» власть между ними. Прежде всего, такое социальное государство (как называет его родная ему немецкая терминология) остаётся не только слабым, но ещё и неустойчивым – теперь из-за подчинения не одному, а двум надстроенным над ним источникам власти, имеющим несогласуемые интересы, а потому и неразрешимый конфликт. В результате капитал приобретает в такой системе больше фактических властных полномочий и ограничивает претензии труда.

Социальное государство, в отличие от народного, социалистического, ничего само не зарабатывает для народа. Его хозяйственно-экономические претензии принципиально ограничены властью капитала, обоснованно видящего в государстве эффективного (вопреки всей неолиберальной пропаганде) конкурента. Так что социальное государство может только перераспределять налоги – то есть не своё, а чужое. Возможность капитала уйти от налогов несопоставимо шире, чем у труда, так что в результате перераспределяются в первую очередь доходы труда, а растущая прибыль капитала фактически защищается. Та степень контроля над капиталом, которая позволила бы изымать для социального перераспределения справедливую долю его доходов в сопоставлении с изымаемой долей доходов труда, предполагает лишение капитала власти и возвращение государству роли не арбитра и посредника, а полновластного хозяина положения. Именно такое государство, являющееся системой жизнеобеспечения народа (основу которой заложил ещё СССР), на этом основании обладающее доверием населения и потому способное ставить долгосрочные стратегические цели, не позволяющее встать над собой ни труду, ни капиталу, и сформировал Путин. Мы называем его народной империей. «Демократической» борьбы труда и капитала, перманентной внутренней революции у нас не будет.

II.4.4.3. Феномен русского государя

Очень любопытно, что именно те республики бывшего СССР, правление в которых западной пропагандой характеризуется как «авторитарное», сохраняют гораздо большее пространство геополитического манёвра, реальную «многовекторность» внешней политики, позволяющую гораздо более гибко защищать интересы своих стран. В этот перечень можно смело включить даже Белоруссию, не говоря уже об Украине времён «застойного» и «авторитарного» Кучмы. Азербайджан. Казахстан. Таджикистан. Узбекистан. Туркмению. Те же, кто принял «демократию» в качестве внутреннего регулятива власти, безоговорочно сдались на милость США и ЕС – Прибалтика, Грузия, Молдова, пост-Украина – и теперь будут исправно сдавать донорскую кровь на благо гегемона.

Русское государство исторически складывалось как сильное и высокоразвитое в политическом отношении (а потому значительно отличающееся от современных ему западных государственных конструкций), как решающее преимущество русского народа в исторической борьбе за цивилизационное самоутверждение. Русским не нужна была промежуточная между ними и государем элита-посредник. Такая элита исторически происходит из верхушек завоёванных этносов при создании ксенократических государств, как это было в Европе, но не в России. Народы там подчинялись своим привычным властям, а те – уже завоевателям. Русское государство сложилось как существенно метрократическое, все составляющие его народы имели равный и непосредственный доступ к власти. Двухуровневая власть была просто не нужна. Соответственно, были не нужны представительство и демократия, потребные элите-посреднику. Русские стояли благодаря простому единству. Русское боярство, а потом дворянство должны были служить, а не править. Всякая эволюция этих сословий в сторону политической элиты, претендующей на раздел власти, а потому нуждающейся в так называемой конституции, приводила к ослаблению государства и кризису.

Только такое русское государство смогло в самых неблагоприятных климатических и геополитических условиях, находясь в постоянной обороне против превосходящего противника с востока, юга и запада, не просто выстоять в течение тысячи лет, но и создать непревзойдённые образцы культуры, социальной организации, человеческих качеств и научных достижений, создать не имеющее равных по размеру сухопутное жизненное пространство, русскую ойкумену, предоставляющую ресурс развития и защиту тысячам народов. Русский народ, все этносы, вошедшие в его цивилизационную семью и прибегшие к его политической и культурной защите, всегда отвечали своему государству взаимностью, становились на его защиту и не жалели крови и жизней, отстаивая свой общий дом. Это самоопределение является в том числе не только родовым, групповым или семейным, но и личным самоопределением русского человека.

Русский человек ценил своё государство и знал, как им пользоваться. Русская жизнь никогда не была лёгкой, и комфорт никогда не был её главной или предельной целью (да и вообще особо значимой целью не был). Русские ценили полноту жизни и её историческую перспективу, уходящую как в прошлое, так и в будущее. Не будучи завоёванным народом – не в полной мере даже в период монгольского ига, – русские никогда не противопоставляли родину, страну, материнское начало существования государству, власти, отечеству. Монарх рассматривался как отец именно в аспекте доверия, уважения и любви к нему, а не только как начальник и собственник. Советское государство в этом отношении точно такое же абсолютно историческое, полноценное русское государство с прямым правлением государя и служилой элитой.

В условиях политической монополии, над-государственной власти личность и само существование государя приобретали ещё большее значение в качестве гаранта сохранения именно государственного способа существования для народа в целом (поскольку внутри партии он сменился общественной борьбой, не ограниченной каким-либо законом или иным порядком). Генсек в советский период был и государем, и главным лицом политической гегемонии – по-другому быть просто не могло. Этим во многом объясняется эффект «культа личности» всех красных монархов, а не только Сталина. Сегодня, когда мы вернулись к традиционному первенству государства в вопросах власти и обустройства жизни, защиты русского жизненного пространства, роль и значение государя по-прежнему определяются особенностью русского государства и продолжают русскую государственную традицию, не только не прерванную, но и подкреплённую советским периодом. Русский государь – это человек, обязанный «пропустить» государство «через себя» и гарантировать его своей жизнью, выразить человеческое лицо государства (без которого оно превращается в безответственную машину в неизвестных абсолютному большинству людей руках), а не просто поработать несколько лет избранным президентом. Вот этот феномен на протяжении всей русской истории превращал людей, призванных на эту руководящую роль, в нечто гораздо большее, чем они были до и вне этой роли, иногда неожиданно для них самих. Путинский период русской истории не является исключением.

Дело не в том, что русский государь правит всю жизнь. Дело в том, что всю свою жизнь он посвящает правлению. Включая жизнь до и после правления. Иначе на этом стуле не усидеть. Русское государство превращало в великих русских государей немецких принцесс из мелких княжеств, не говорящих по-русски. Коммунистов-террористов, собиравшихся использовать Россию исключительно в качестве горючего для мировой коммунистической революции. Сделало оно настоящим русским государем и Владимира Путина, спецслужбиста, на которого возлагала надежды паразитическая элита как на лояльного порученца. Не делая широковещательных заявлений о своих намерениях, он начал с наведения порядка там, где беспорядок был вопиющим, а пришёл к полноценному новому типу русского государства – народной империи. В этом достижении первых своих двух президентских сроков Путин предъявил безуспешно искомый теоретиками предмет – не «русскую идею», а конкретное русское достояние, которое необходимо защищать, доказал радикальную неправоту всех идеологов, утверждавших, что русская история закончена, что якобы защищать нечего и русские, не говоря уже о других титульных нациях Российской Федерации, должны разойтись по нескольким десяткам среднего и мелкого размера демократий, а чтобы не было при этом кровопролития, призвать в качестве полиции США и НАТО.

Когда-то князь Владимир чудесным образом преобразился и стал тем, кем стал: из языческого князя превратился в великого русского государя. Принятие им православия нельзя представлять себе как акт «рыночного выбора» для себя и народа между «конкурирующими» религиями. Обращение Владимира – личный подвиг, без которого не последовало бы никакой русской истории. Русское государство и сегодня сильно́ личным подвигом всех русских государей, включая и Владимира Путина.

II.4.4.4. Система государственной власти

Так называемый принцип «разделения властей», с которым носится идеология «демократии» не меньше, чем с принципом «сменяемости власти», не более чем объяснительная конструкция. Каждое государство есть исторически сложившийся уникальный организм распределения и оформления власти, её контроля с помощью государственных институтов. В США, где государство изначально создавалось как инструмент стоящей над ним «демократии», власти капитала, политическая система трактуется как «система сдержек и противовесов», то есть как поле конкуренции властей, равнодействующую которых и обслуживает государство.

Российское государство, в том числе государство Путина, не может быть устроено так же, как США, поскольку оно исходит из исторической стратегии контроля и организации власти, а потому организовано иерархически. Демократии – то есть негосударственному уровню власти – выделен нижний этаж социума, всё, что относится к самоуправлению. Там, в масштабах коммун, возможна такая стандартизация и однородность участников процесса осуществления власти, которая допускает демократическое перераспределение власти. Ещё раз подчеркнём: демократия характеризуется не выборами, а прямым разделом власти между её носителями и очевидностью результатов их властного волеизъявления. Выше коммун, на уровне стран и народов, входящих в российскую ойкумену, такой однородности и стандартизации достигнуть нельзя, а всякое действие, направленное на их достижение, будет и разрушением целостности российского государства (на что и была направлена демократизация в период «перестройки» и внешнего управления при Борисе Ельцине).

Совет Федерации представляет собой сенат, который необходим только государствам имперского типа и масштаба. Он может отвергнуть или поддержать любую законодательную волю Государственной Думы, но сам не может быть источником закона (не следует путать эту функцию института власти с формальным полномочием законодательной инициативы его членов). Президент России – особый институт власти, институт государя, придающего личный характер государственной власти, обеспечивающий верховенство государства как целого во всех делах власти, открытость, ответственность и служение.

Государство Путина восстановило устойчивость русского государства после избавления его от политической монополии и над-государственной власти КПСС. У Ельцина была лишь личная власть, параллельная внешнему управлению и олигархической «демократии», – все эти власти стояли над слабым советским государством без коммунистов и, соответственно, конкурировали между собой (совсем не по-американски), Путин выстроил на этом месте систему государственной власти, в которую институт президента включён в качестве верхнего иерархического уровня. Президент России даёт содержательные задания, приказы нижележащим уровням государства. Будучи фактически конституционной монархией с принципом передачи власти преемнику через народное голосование и с выборами всех уровней государственной иерархии, наша монархия реальна, в отличие от формальных конституционных монархий Европы. Однако терминология не должна смущать нас: Франция является выборной монархией, и французы знают это. В данном конкретном историческом случае на этом установилось равновесие между роялистской и республиканской тенденциями в её истории.

Государственную Думу Российской Федерации не следует даже в обиходной речи называть парламентом, потому что она им не является. Достаточно сравнить Государственную Думу сегодня с одноимёнными институтами царского времени и 90-х годов XX века, а также с Верховным Советом СССР, чтобы понять её принципиальное отличие от них всех.

Государство Путина имеет смысл анализировать и характеризовать, с одной стороны, по тому, какие нерешённые самодержавием задачи ему удалось решить, и с другой – по тому, какие новые конструкции государственности, механизмы воспроизводства власти и контроля над ней, рождённые советским периодом, удалось сохранить, адаптировать и применить. В том числе для решения вопросов, поставленных русской революцией. Среди этих достижений путинского государства – создание Государственной Думы, действительно выражающей волю народа, а также конституционной народной монархии (института российского президента), использующей преемственность власти, свободную от семейных механизмов и подкреплённую вотумом доверия. Обе эти задачи стояли перед Николаем II, но не могли быть разрешены в его эпоху. От советского периода государство Путина сумело взять государствообразующий принцип верховенства народного жизнеобеспечения, решив проблему «противостояния социализма и капитализма» в её вульгарном понимании. Исторически же государство Путина воспроизвело империю, на этот раз как народную, основанную на континентальной стратегической обороне, суверенитете, равноправной семье народов под эгидой русской политической культуры и цивилизационной самодостаточности, защищающей естественную жизнь человека и в этом качестве – просто жизнь. Ради этого происходит восстановление народного траста (чей основной бенефициарий – народ) в отношении всего, что сейчас признается главным достоянием страны.

Все попытки загнать русский социум в прокрустово ложе «демократии» неизбежно предполагают его предельную гомогенизацию, подгонку под единый социальный стандарт, который может быть введён только путём сведения русского эволюционного многообразия к единому уровню, то есть его деградации. Развитие (движение вверх, усложнение), напротив, всегда приводит к наличию в социокультурной системе множества различий, самостоятельных персон и сообществ. Их сборной формой может быть только имперское (избыточное) пространство и личностный, персональный, а не машиноподобный способ осуществления власти. Это вовсе не значит, что мы против выборов. И династия Романовых пришла к власти выборным путём. Но выбирая своих руководителей, мы осознаём всё яснее, что при этом не только осуществляем право, но и приобретаем обязанность подчиняться и действовать как организованное целое, что выбираем именно власть, а не обслуживание и должны делать это разумно и ответственно, проявляя достоинство и реализм.

Вообще, мы должны исходить из того, что исторический опыт для того и предназначен, чтобы в конечном счёте знать, что нам подходит, а что нет, и опираться на достигнутые именно нами, а не другими результаты. Всё фантазии насчёт двух(трёх)партийной системы (имеются ввиду правящие партии, реально осуществляющие государственную власть, а не политические маргиналы, «вечная оппозиция») неприменимы к России по той простой причине, что в истории России эти партии никогда таким образом не были сформированы, не выросли из разных частей общества, как это имело место в США или Англии. Не было у нас ни войны Севера и Юга, ни войны парламента с королём. И правящая партия в России неизбежно, даже при наличии оппонентов «справа» и «слева», должна действовать в интересах всего народа. Только в этом случае она сможет осмысленно выполнять законодательную функцию.

II.4.4.5. Социальная структура народного государства

Социальная структура западного общества второй половины XX – начала XXI века трехслойна и задана имущественным признаком. Есть бедные, есть богатые, и между собой они непримиримо враждуют. А есть ещё «средний класс», который по задумке проектировщиков должен был составлять лояльное западному государству большинство, от имени которого осуществляется власть. Кроме того, средний класс должен был быть социальным демпфером между богатыми и бедными, снижать накал классовой борьбы. Марксизм они там изучали глубоко и проектировали свою социальность в его рамках. За это среднему классу и платили – через «социальное государство» или через налоговую систему. Проблема заключается в том, что к началу XXI века средний класс на Западе исчез. Совсем. Средний класс – это те, кто в условиях капитализма имеет возможность накапливать и за счёт этого приобретать социальную устойчивость. За счёт своих накоплений в нескольких поколениях. Это и обеспеченная старость и образованные, профессионально подготовленные к жизни дети, которым тоже обеспечены стартовые возможности. Уничтожило средний класс общество потребления. Когда начиная с конца 50-х годов большинство стало стремиться не к накоплению, а к потреблению (росту трат), средний класс начал умирать. Сегодня, когда потребление обеспечивается не только отказом от накопления, но и кредитом, те, кто раньше назывался средним классом, накапливают только долги, их передают в качестве наследства своим детям, а вместо перспективы обеспеченной старости имеют страх нищеты. Именно поэтому сегодня на Западе так встревожены растущим расслоением общества. Дескать, богатые богатеют, а бедные беднеют. Но так было всегда, просто исчезли те, кто раньше стоял между ними. Остались снова только богатые и бедные. Запад ждёт сильнейший социальный кризис.

В советском государстве, которому наследует государство Путина, имущественное расслоение было – и довольно сильное, однако не оно определяло социальную структуру советского общества. Эта структура задавалась функционально (а не имущественно, как на Западе) по отношению к целостной социальной системе «власть – государство – общество – человек». Социальная структура определялась деятельностным участием в жизни социального целого: трудящиеся (рабочие и крестьяне), служащие, трудовая и творческая интеллигенция (промышленность, наука и искусство), партийная номенклатура (которая публично в структуру не входила). Да, имущественный статус часто был связан с социальной функций, но он был не основанием социальной стратификации, а её следствием.

Нам очень важно сохранить это наследие советского государства в нашем сегодняшнем народном государстве. Имущественный статус не должен быть определяющим по отношению к социальной структуре общества. Он у разных людей будет, безусловно, разным, даже советское государство не достигло заявленной цели – имущественного равенства. Социальная структура должна определяться типом деятельности, в которую включены большие группы людей. Наше общество сегодня так и структурируется, нужно только разглядеть эту структуру, а на следующем шаге политически оформить.

Есть в нашем обиходе такое слово – «бюджетники», обозначающее огромную социальную категорию современного российского государства. На самом деле это все люди, состоящие на государственной службе, включая не только военных, правоохранителей и чиновников, но и врачей, учителей, работников культуры (музеи, библиотеки). Это категория служилых людей. Необходимо её так и оформить, не допуская двусмысленности. Проблема советского общества заключалась в том, что социальной структуре явно не хватало ясности. Врачи и учителя были то ли служащими, то ли трудовой интеллигенцией, партийная номенклатура вообще не упоминалась, что понятно: она ведь служащим государства быть не могла, поскольку стояла над этим государством и им управляла. Хотя на практике «партийная, советская и хозяйственная номенклатура» (так тогда говорили) не была как-то разграничена, так как её перечисленные функциональные сегменты во многом совпадали. И это было повседневной практикой, ведь партийная сверх-власть так и осуществлялась – за счёт присутствия её выразителей на всех уровнях государственного организма. За счёт чего советское народное государство и выстояло, собственно говоря. Это, пожалуй, означало, что все эти советские и хозяйственные (то есть государственные) руководители служили партии. И тем самым продолжали российскую историческую традицию так, как это тогда было возможно.

Государственная (Государева) служба – это исторически сформированный стержень нашей государственности, её фундамент. И согласно вышеописанной советской традиции, правильно было бы относить к этой категории и управляющих государственными предприятиями. Не бизнесом они там занимаются, а служат государству в хозяйственной сфере. Двусмысленности надо избегать.

Следующая большая категория граждан – это трудящиеся, то есть продающие своё время и квалификацию для осуществления труда (как фактора производства) частному или государственному нанимателю. Отношения «наниматель – нанимаемый» в сфере хозяйства являются базовыми и нуждаются в своём регулировании. Параметры стоимости труда, эксплуатации труда, защиты труда являются ключевыми и требуют серьёзного государственного регулирования. Труд является фактором всех производственных процессов и умирает с отсутствием производства. Но с отсутствием производства умирает и весь социальный организм, а не только труд. Поэтому трудящиеся (продающие труд организаторам производства) всегда будут оставаться значимой социальной стратой. Что касается популярных теорий о том, что труд больше не нужен, всё будут делать роботы и автоматы, то авторы таких теорий как минимум не различают абстрактный и конкретный труд, его форму и содержание. Труд по форме есть время и квалификация – и они будут нужны всегда, пока существуют производственные процессы, а вот содержание труда (что именно нужно делать) будет меняться: одни конкретные виды труда будут исчезать, а другие появляться. Безусловно, отмирание видов труда и появление новых является социально кризисным процессом. Предсказания К. Маркса о том, что труд умрёт, а все люди без исключения будут заниматься творчеством (наукой и искусством), по-прежнему выглядят социальной утопией.

И функция служения, и функция труда являются вполне традиционными для нашей социальной организации и нуждаются лишь в политико-правовом оформлении в соответствии с современными требованиями. Но есть две функции, которые должно нести на себе население страны. Это функции хозяйственной инициативы и хозяйственной самодеятельности, выполняемые крупным, средним и мелким частным бизнесом.

Бизнес (дело) – это и есть реализация такой человеческой активности – хозяйственной инициативы, предпринимательства конкретного человека или малой группы. С другой стороны, бизнес (дело) есть форма осуществления процесса производства, для которого он покупает труд (является работодателем).

Отечественное предпринимательство в большом историческом долгу перед страной. Именно оно организовало падение самодержавия, а само не смогло организовать сколь-нибудь дееспособную власть, способную решить вопросы войны и мира. Приход к власти большевиков, а точнее – построение её ими с нуля заново и на совершенно новых исторических основаниях, был спасением, хотя и очень жестоким, русского народа и русской империи, без которой народ жить бы просто не смог. Интернациональная интервенция готовилась к оккупации пары десятков «молодых демократий» на месте бывшей России уже в 1918-м. Хотя бы уже поэтому вопрос об «ответственном правительстве» получил у нас окончательный и отрицательный ответ. И в государстве Путина получил подтверждение деолигархизацией.

Крупный частный бизнес сегодня – это во многом результат приватизации. Судьба его исторически остаётся неясной. Роль частного бизнеса – организатора диверсифицированных экономических процессов, не позволяющих «порвать в клочья экономику», как этого хотелось одному американскому президенту совсем недавно и как это реально случилось с советской командной экономикой, когда её штаб и командование дезертировали, – несомненна. Но она не может быть основным и тем более единственным двигателем экономического развития. Само предпринимательское сословие обязано своим возрождением в России принципу радикального расширения состава лиц, принимающих экономические решения. Однако этот же принцип требует включения в экономический процесс, в пределе, каждого человека, выводя его из пассивной роли конечного потребителя (в руках, голове или желудке которого умирает потребительская стоимость товара, ликвидируется сам товар, освобождая место для производства нового). Совершая траты, самый обычный человек должен иметь возможность уверенно рассчитать, какой эффект это принесёт в его жизни ему, его детям и внукам. Что лучше – потратить на новый смартфон месячный заработок или вложить средства в жильё, здоровье, ребёнка? Инвестиционный характер такого расчёта, сама его возможность впрямую зависит от национальных возможностей накопления – на крупное приобретение, образование детей, старость.

Здесь рядовой гражданин и государство оказываются по одну сторону в вопросе о допустимой и даже желательной, требуемой длительности вложений, в надёжности которых нужна уверенность, а частный бизнес – по другую. Какой бизнесмен готов ждать отдачи десятилетиями или даже не при своей жизни? А вот государство и гражданин могут и даже должны по многим позициям. Сколько раз в нашей истории бывало, что вложения, представлявшиеся неподъёмными и невозвратимыми при оценке их в текущих рыночных параметрах, оказывались ресурсами стратегического выживания и развития при смене экономических условий? По большому счёту вся наша экономика и держится на таких ресурсах, созданных предыдущими поколениями.

Нам сейчас необходимо вложиться в развитие и модернизацию именно с долгосрочной перспективой. Вкладывать нужно в отрасли, которые либо уже имеют свой рынок, либо могут быть высококонкурентоспособными после окончания разворачивающегося сегодня мирового хозяйственно-экономического кризиса. Особенно в преддверии кризиса вкладывать нужно в «вечные ценности», а не в текущее потребление. Прежде всего это модернизация технологических линий в сфере ОПК, космоса, авиа- и судостроения, производства машин и оборудования для сырьевых отраслей, машин для строительства и функционирования инфраструктур[210]. Нужно на порядок интенсивнее вкладывать ресурсы и в строительство самих инфраструктур. Нам необходима двухконтурная хозяйственно-экономическая система: первый контур – с глобальными государственными проектами, второй – с широкой сетью локальных частных предпринимательских инициатив. Лишь бы между этими контурами не возникала «китайская стена».

Особенностью нашей хозяйственно-экономической стратегии является то, что требование её долгосрочности должно быть реализовано в условиях кризиса глобальной модели рынка и её американской метрополии. Мы не должны позволить кризису, созданному не нами, пресечь наши долгосрочные экономические процессы – и это не то же самое, что ситуативно противостоять санкциям за счёт появившихся у нас рыночных механизмов и хозяйственного приспособленчества. Всё переразвитое лучше всего выглядит перед смертью – и это в полной мере относится к американским финансовым технологиям, которые не могут работать без стремительно нарастающих необеспеченных заимствований. Вместе с неизбежным списанием долга – вне зависимости от конкретного сценария списания – придёт конец и американской финансовой машине. В этот момент недооценённые ею долгосрочные активы резко вырастут в цене. Обеспечением рубля должны быть не только металлические запасы, которые наращивает ЦБ, но и долгосрочные активы государства и граждан. Эту же задачу – создание долгосрочных активов – нужно ставить и перед бизнесом, поскольку сегодня любой частный бизнес-план заканчивается через 5–7 лет продажей построенного «бизнеса» и выходом в «кэш», то есть финансовая логика заведомо превалирует над экономической и тем более хозяйственной (когда актив вообще не оценивается в логике ликвидности). Такие активы заведомо не могут быть долгосрочными. Чтобы государство доверяло бизнесу – в чём он нуждается не меньше, чем оно в его доверии, – необходимо, чтобы бизнес создавал долгосрочные активы, стремился к воспроизводству экономической деятельности, а не к терминальному сценарию. В этом требуемый вклад бизнеса в воспроизводственную экономику. Нам требуется уверенность не только в завтрашнем, но и в послезавтрашнем дне.

Сегодня средний и малый бизнес ещё только должны сформироваться. Исторически в царской России этот слой вырос из крестьян – менеджеров общинных денег, по большей части старообрядцев с жёсткой и определённой этикой. Именно крестьянская и старообрядческая этика, а вовсе не протестантская стала духом российского капитализма. Государство добивалось от этих фактических управляющих (управление, траст не были оформлены легально) приватизации ими подконтрольных капиталов (вместо того чтобы предложить трастовую, доверительную конструкцию управления для легализации реальных отношений). Управляющие действовали фактически нелегально, но их психология и поведение никогда не были криминальными. Эти люди никогда не исходили из пиратско-авантюрной модели поведения, характерной, например для англосаксов. Советская Россия эту кадровую базу планомерно и последовательно уничтожила.

Так откуда должны появиться новые русские предприниматели, которые не будут крупными бандитами или мелкими жуликами? Какой социальный слой пригоден для их рекрутинга? Сегодня нет ответа на этот вопрос, и государство реализует широкую, фронтальную, ненаправленную программу поддержки малого и среднего предпринимательства. В любом случае этот процесс не может быть особенно ускорен, основную роль играет в нём социальная эволюция. Должно вырасти новое поколение деятелей, свободное от криминального прошлого страны. Эти люди, скорее всего, выйдут из рабочих профессий, которые ждёт возрождение.

И ещё одна социальная категория, возникшая в процессе распада СССР и кризиса 90-х. Это самозанятое и самодеятельное население. Оно у нас достаточно большое. Оно не продаёт свой труд и не покупает чужой. Это не только лавочники, мастеровые (ремонтники), ремесленники, извозчики (водители), репетиторы-воспитатели, няни-сиделки и т. д., но и люди традиционных свободных профессий: адвокаты, артисты, художники. Все вместе это миллионы граждан нашей страны. Важная социальная категория, которая живёт на самообеспечении – и не только лично, но и обеспечивает свои семьи. Эта социальная категория пока ещё менее других осознает себя, однако она является очень ценной в социальном смысле: людей, способных самоорганизоваться и самообеспечиваться, нашему обществу всегда не хватало.

Такова реальная социальная структура нашего общества. Она нуждается в дальнейшем правовом и политическом оформлении. Но даже если эти общественные группы однажды явно сформируются и будет создано партийное представительство всех четырёх социальных категорий, это вовсе не значит, что они имеют право на долю во власти. В нашей истории формируется тип государства, в котором общественная дискуссия не может и не должна превращаться в механизм борьбы за власть. На этом принципе построена работа путинской Государственной Думы и всех государственных институтов. Обратное для нас – верная дорога к распаду.

II.4.4.6. Вес рубля и пределы экономики потребительского кредита

Суверенное государство, то есть государство-империя, государство-ойкумена, не может зависеть от экономических ресурсов вне своих границ. СССР умудрился поставить себя в критическую зависимость от импорта зерна! Это дорого ему обошлось. Сейчас мы зависим от экспорта нефти и газа. Внешнее управление при этом требовало с целью «прекращения зависимости» прекратить сам экспорт. Зачем болеть, если можно умереть? В период внешнего управления при Ельцине было сделано всё, чтобы заместить импортом вообще максимальную массу любого внутреннего потребления (прямая реализация принципа, что если собственное хозяйство не может быть сильнейшим, оно должно умереть). Государство Путина последовательно идёт по пути достижения экономического суверенитета. США не устраивает подобная позиция России не только потому, что такая русская стратегия ведёт к укреплению России. Дело в том, что сами США длительное время последовательно десуверенизировали собственную экономику, и наличие суверенных экономик России, Китая, Ирана и других стран создаёт опасную ситуацию конкуренции, на которую стратегия США не рассчитана.

Критическая экономическая зависимость возможна как от импорта, так и от экспорта. США поставили себя в зависимость от ресурсов всего мира, сделав ставку на удержание в своих руках неких ключевых технологий, прежде всего военных, а также на доллар как мировую валюту. Такая стратегия, как ни странно, размывает суверенитет страны и ведёт к кризису, поскольку требует несоразмерного силам одной страны контроля над миром, создаёт самую жёсткую внешнюю зависимость – финансовую. США живут в долг, который не имеет инвестиционного смысла и проедается потреблением и сверхприбылями частных корпораций. Экономический суверенитет есть обязательное условие и составляющая суверенитета как такового. Суверенитет неделим. Не случайно создатели послевоенного американского демократического порядка прямо провозглашали статус демократии как светской веры, условием создания которой является ниспровержение идеологии суверенитета. Фактически государство США, находящееся в руках олигархической власти в качестве инструмента для её «заработка», используется американской над-государственной политической монополией «демократии» как центр размещения убытков. На бюджете делаются фантастические прибыли без всякой коррупции (которая также имеет место, как и везде в мире). Такое государство обязано собирать драконовские налоги (которые всё равно не покрывают растущего дефицита), что США и делают. При этом в США нельзя болеть и умирать – большинство населения не может позволить себе лечение и похороны. Самый дешёвый вариант уйти в мир иной – кремация – обходится примерно в 5000 долларов. Такое государство по определению не может быть системой жизнеобеспечения населения, главные его функции – полицейские.

Мы находимся на пути к пониманию и установлению нужного нам баланса экспорта, импорта и внутреннего производства. Если мы обратимся к хозяйственной истории России конца XIX и начала XX веков, то можем сильно удивиться, осознав, насколько картина экономических конфликтов того времени, собственно и породивших революцию, похожа на сегодняшнюю. Русские купцы и промышленники, выросшие из внутреннего производства и потребления (текстиля прежде всего), более всего пеклись о защите внутреннего рынка от импорта из стран, где соответствующая промышленность и сбыт получили опережающее развитие. Политика Александра III полностью соответствовала этим чаяниям. В ответ купечество не скупилось на верноподданнические проявления, всячески поддерживало и продвигало славянофильскую риторику. Но у российского «бизнеса» был и другой родовой источник, который можно охарактеризовать как крупный рентный, в конечном счёте – финансовый капитал. Те помещики, которые оценили перспективы реформы Александра II, скупали земли и наживались на экспорте зерна. Экономически продвинутое дворянство сообразило, что импорт западного капитала в Россию станет одним из ресурсов промышленного роста и можно обогатиться уже на проценте от самого этого финансового импорта, создавая на его базе банки, которые имеют гораздо больше шансов выжить и вырасти, нежели создаваемые вскладчину кредитные союзы и банки купечества и отечественных промышленников. Эти капиталисты-рантье имели куда более разветвлённые и укоренённые связи в царском окружении и правительстве, чем выросшее из крестьян самодеятельное предпринимательство, русский промышленный капитал. Пока престол удерживал равновесие в покровительстве обеим ветвям русского делового сообщества и их способам обогащения, российское хозяйство и экономика активно развивались.

Однако с началом царствования Николая II ситуация кардинально изменилась. Так или иначе, престол перешёл к однозначному приоритету в обслуживании интересов крупного рентного, финансового капитала. Толчком к этому решению послужило введение Германией заградительных ввозных пошлин для русского зерна, объясняемое недоступностью для германских товаров внутреннего российского рынка. И без всякого предупреждения для русского купечества и промышленников для Германии было сделано исключение из общего таможенного тарифа (1902). Представляется, что дело было не только в германском экономическом вопросе. Последовательно возраставшая степень влияния финансовых – банковских и экспортных – кругов на власть достигла критического уровня, и, по сути, престол утратил позицию «над схваткой», сросся с этой ветвью капитала. Введение николаевского (Николая II) золотого рубля было мерой, прямо направленной на включение России в мировую, то есть западную, финансовую систему.

Было и другое – абсолютно современное нам – требование престола и правительства к русскому предпринимательству. Оно прямо вводило в оборот социалистический принцип организации хозяйства без всякой передачи государственной власти труду. Самодержцы хотели, чтобы внутренний «бизнес» вёлся социально ответственно, чтобы русские предприниматели сами обеспечивали «социальный пакет» своим работникам, строили жильё, школы, больницы, обеспечивали выплаты по несчастным случаям на производстве. Старообрядческая часть купеческого сословия сама создавала такие «социально-производственные» системы хозяйствования – для своих, но и они, и большинство купечества было против подобного «корпоративного социализма» для всех и требовало, чтобы такие социальные обязательства несло на себе исключительно государство.

Осознав радикальную смену государством экономической позиции, его фактическое слияние с крупным капиталом, отечественный внутренний «бизнес» перешёл с патриотических позиций на революционные, решив, что, захватив власть, он сам будет назначать желательные ему пошлины и устанавливать удобные правила, ограничит влияние крупных финансистов и оттеснит их от правительства. Вот тут и была объявлена война «царизму», центру финансового капитала. Конечной целью отечественного делового сообщества был парламент, то есть законодательное собрание, назначающее ответственное перед этим собранием правительство. Именно парламент мог бы, как казалось отечественным промышленникам и торговцам, объединить весьма многочисленный в персональном выражении и распылённый средний капитал, стать площадкой договорённостей и выяснения отношений. Крупный капитал, сконцентрированный у меньшего числа лиц, имеющих к тому же аристократический статус, довольствовался как раз компактными консультативными институтами вокруг трона, держал правительство в своих руках. Купечество решительно взялось за дело революции, профинансировав, возможно, самый масштабный в царской России культурный проект мобилизации интеллигенции, мелкого чиновничества, офицерства и просто мещанства на базе левой социалистической идеологии. То, что мы знаем как расцвет русского театра, литературы, живописи, искусств начала XX века, просто не состоялось бы без продюсерской и меценатской роли русского внутреннего капитала. Этот расцвет имел идеологические и политические цели по расшатыванию устоев самодержавия и целей этих достиг. А с другой стороны, те же политики от внутреннего «бизнеса» всячески поддерживали и продвигали террористический, в том числе большевистский фланг, понимая, что наступит момент, когда в деле захвата власти нужно будет действовать не убеждением, а принуждением. В этом революционном деле русское купечество продемонстрировало исключительную сплочённость, по существу организовав и профинансировав революции 1905–1907 годов и февраля 1917-го. К моменту последней, добившей самодержавие окончательно, именно внутренний капитал приобрёл огромный дополнительный финансовый, организационный, идеологический ресурс за счёт захвата (и создания) купцами и промышленниками системных всероссийских организаций, призванных снабжать фронт от имени общества, а не государства. Но на государственные средства. Таким образом, революция делалась на бюджетные деньги.

Почему мы вспоминаем обо всём этом при анализе государства Путина начала XXI века? Дело в том, что от истории не уйдёшь. Конфликт, который был прекращён в силу истребления самих его участников и уничтожения их отношений, не был тем самым разрешён. Вернувшись к «исторической России», мы возвращаемся и к проблеме баланса труда и капитала, с одной стороны, и баланса видов капитала (внешнего и внутреннего, крупного и среднего, финансового и промышленного) – с другой, а также к защите интересов труда при любой конфигурации капитала. Мы возвращаемся к той точке, на которой остановились. Сегодня мы много знаем об этом, чего не знала последняя царская администрация. Мы знаем, что нельзя отдавать власть одной из этих экономических структур. Все они должны быть «под» государственной властью – тогда только она имеет возможность определять структуру хозяйства и отношение между его укладами. Задача Путина состояла в том, чтобы вся власть в России перешла обратно государству (а не внешнему управлению в исполнении олигархической группы), которое справится с этой задачей, сможет взять власть.

Мы знаем, что именно средний бизнес с его желанием переложить на кого угодно свои риски, готов на организацию и поддержку революционных авантюр, но решительно не имеет политического мировоззрения, чтобы представить себе действительные последствия своих действий в этом направлении. Мы знаем, что крупный капитал имеет тенденцию к интернационализации и одновременно к тихому, ползучему захвату государственных структур. Заметим, что проблему эмансипации государственной власти от капитала – как среднего, так и крупного – весьма наивно и бессмысленно представлять себе как проблему борьбы с коррупцией. Любая коррупция – это анархия, в то время как капитал стремится именно захватить власть и избавиться от государства над собой. Мы знаем, что царское требование социальной нагрузки на предприятия оказалось жизненным и реализуемым; в советский период оно было выполнено – и каждое предприятие несло на себе соответствующий общественный фонд потребления, несло социальные издержки, определяло на месте точный адрес социальной поддержки вплоть до конкретного человека, чего не может сделать государство, распределяющее налоги (дотацию), поскольку оно не видит, не знает конкретных людей. Из опыта западных социальных государств (так называемого «евросоциализма»), которые оплачивают социальные расходы из перераспределения налогов, мы видим, сколь трудно в такой системе определить адекватно адрес, характер и объём социальной поддержки; кроме того, в конечном счёте эта система оказывается перераспределением средств самих трудящихся. Но мы также знаем, что чрезмерная социальная ответственность бизнеса и тотальная привязка социальной нагрузки к предприятиям может критически снизить их деловую и экономическую эффективность. На деле мы только теперь можем приступить к социальному проектированию, когда власть не принадлежит ни капиталу, ни труду, ни их компромиссу, но является гарантом существования народной империи.

Конечно, собственная валюта как показатель уровня хозяйственно-экономического развития демонстрирует «вес» не только в зависимости от достигнутого уровня комплексного и самодостаточного производства и распределения цивилизационных благ, привлекательных в том числе для других государств. Сорос, играя в чисто спекулятивную игру, обрушил британский фунт – валюту одного из самых экономически развитых государств в мире, по крайней мере по общепринятому мнению. С другой стороны, такие государства, как Швейцария, Дания и др., делают всё, чтобы их валюта не ушла в катастрофический рост (а вовсе не падение), вводят отрицательную учётную ставку (абсурдную с точки зрения натуральной трактовки денег как самостоятельной ценности). Таким образом, то, что валюта является управленческим инструментом, осознано уже многими государствами. Монополия США на управленческое использование финансовых систем подходит к концу. Не случайно предложение отказаться от доллара как от мировой резервной валюты (а значит, и универсальной валюты расчётов), осознать, что доллар импортирует кризис в ведущие экономики мира, исходит уже не только от экспертов, но и от финансовых властей Великобритании. Мир ждёт мультивалютная система.

Финансовая система, обслуживая хозяйство и превращая его собственно в экономику – на глубину монетизации, которая вовсе не должна быть стопроцентной, – должна служить хозяйственно-экономическому целому, а вовсе не наоборот. В этом состоит задача подчинения финансового капитала государству и цивилизационному воспроизводству и развитию. В то же время для среднего промышленного капитала, не имеющего ресурсов спекуляции для своего поддержания и несущего реальные риски деятельности (в отличие от финансовых институтов), валютная система должна служить основанием и механизмом снижения рисков и управления ими, быть основанием управленческого расчёта, который и берёт на себя риск деятельности (а не наоборот – источником самостоятельного риска, который может сделать саму деятельность несостоятельной и невозможной).

Доллар «обеспечен» спекуляцией на себе самом. Финансовый мировой капитал извлекает сверхприбыли, не рискуя (отдельные банкротства финансовых организаций не в счёт, но и они предотвращаются и покрываются за счёт бюджетов, то есть самодеятельного хозяйства). Отсутствие риска объясняется тем, что финансы – главная инфраструктура экономики. Но тогда и финансовая прибыль должна быть минимальной и находиться под государственным контролем, поскольку не должно быть инфраструктур вне юрисдикций, а мировые инфраструктуры должны быть контролируемы международным правом (в форме, аналогичной морскому праву). Сегодняшняя финансовая инфраструктура имеет мировой масштаб, не подчиняется никакой юрисдикции и переносит все риски в национальные экономики и на своих пользователей. Чем-то она должна покупать их лояльность при таких несправедливых условиях использования денег. Средство завоевания доверия – кредит, неизбежно ставший из инвестиционного потребительским, риск которого несёт на себе должник, не имея никакого реального сценария его возврата по определению, поскольку потребление – конец всякого экономического цикла, у него нет будущего.

Доверие к финансовой системе в таком масштабе невозможно без поддержки веры. И вера тут напрямую связана с риском и отношением к нему. Финансовая вера рождалась в Новое время, когда предприниматели обнаружили, что могут массово обогащаться. То ли без особой помощи божественного начала – отсюда атеизм, обожествляющий научное знание и его субъекта, то ли за счёт особой избранности, предполагающей их прямой, в обход церкви, контакт с богом, – отсюда протестантизм, который М. Вебер считал источником капитализма, поставив телегу впереди лошади. Современное долларовое (со всеми производными валютами) денежное обращение прямо обосновано (обеспечено) либерально-демократической верой в то, что любой индивид является носителем доходного риска, что он – гений, то есть источник экономического блага. Практически это выражается в его экономическом статусе потребителя, поскольку рог научного изобилия должен производить все блага сам по себе. Однако такая модель, в пределе ничем не отличающаяся от Марксова коммунизма, не предполагает денег. Капиталистическая финансовая система не умеет распределять избыточный, а потому обесценившийся промышленный продукт. Она вынуждена придавать ему фиктивную цену, что выражается в избыточной эмиссии, которую приходится извлекать через сверхприбыли или сжигать в масштабных банкротствах, военных убытках (как победившей, так и побеждённой стороны) и т. п. Это и обнаруживает, что обеспечивающая доллар вера в рядового массового индивида беспочвенна, ибо он на деле несостоятелен, так как система не рассматривает его как производителя и даже не допускает для него подобного статуса. А крушение веры влечет за собой падение самого доллара.

Начавшееся падение доллара выражается пока в том, что падают производные от него (в той или иной степени) валюты, в том числе рубль, британский фунт, иена. Отвязка их от доллара приведёт к относительной стабилизации этих валют, а доллар вынужден будет принять удар. Падение самого доллара вызовет распродажу и истребование американского долга, что ведёт к перспективе американского дефолта. Так или иначе, стратегически дальновидные финансовые власти готовятся к этой перспективе, наращивая металлическое обеспечение, двусторонние расчёты в национальных валютах. В том же направлении будет действовать регионализация мировой торговли и экономики. Но доллар потеряет при этом весь мир, а пространство обращения национальных валют не только не сократится, но и вырастет. Мы находимся в этой тенденции. Чтобы воспользоваться ею, нам предстоит определить те ценности, которые обеспечат вес рубля, то есть то, что мы намерены ценить и, следовательно, производить и защищать. В 1991 году одному из авторов довелось взять глубинное интервью у профессуры Университета штата Вашингтон (граничит с Канадой), особо компетентной в области агротехнологий. На третий день коллеги «раскололись» по вопросу ценностей – ими оказались: 1) лес; 2) лосось. Вот так-то. Никакие не права человека. И даже не деньги. И нам придётся ответить на более глубокий вопрос: чтобы доверять государству в денежном вопросе, какую общую веру, которой подчинён и гражданин, и государство, какую этику (нравственность и мораль), связующую гражданина и отечество, мы и государство способны нести на себе? Государство Путина исходит из того, что светская религия либерализма не способна обеспечить рубль, отсюда ценность традиций (объём которых ещё предстоит определить, а некоторые – создать), которые представляют собой базовый хозяйственно-экономический ресурс. Представляется, что среди них обязательно будут душевное и физическое здоровье, здоровая пища (продукт пищевой, а не химической промышленности), здоровая природная среда, русское жилище (русский дом), русское гуманитарное и социальное знание. Тогда вклады в человека смогут рассматриваться как государственная инвестиция (учитывая длительность цикла), а не затрата, и реально включаться в обеспечение национальной валюты.

Мы пережили шок обесценения вкладов, труда и собственной жизни при падении СССР, гарантиям которого в отношении этих ценностей безусловно верили. В нашем анамнезе – феномен переадресации безоговорочной веры от государства – иностранцам, жуликам и криминалу. Сегодня мы уже понимаем, что как государство, так и финансы должны держаться не на вере, а на доверии – критически осмысляемом отношении. Установление доверия государству идёт у нас опережающими темпами по отношению к росту доверия к русской валюте, рублю, что отражает нормальную причинную последовательность и связь явлений. Сегодняшний рубль и рубль 90-х или даже 2000-х – «две большие разницы». И чем меньше мы будем измерять рубль долларом, тем больше будет доверия к рублю, тем большим будет его вес.

II.4.4.7. Семья народов русской цивилизационной идентичности и судьба России в свете её высшего назначения

Россия – не ксенократическое, а метрократическое государство. Оно возникло в результате обороны русских от внешнего врага и внутренней борьбы за власть, но никак не за счёт завоевания русскими других народов. Напротив, народы, жившие вместе с русским народом, сражались плечом к плечу с русскими против внешнего врага. Так складывалась семья народов русской цивилизационной идентичности, расширялась этническая база самого русского народа.

Сами русские были завоёваны только один раз, но своё первое государство, оформленное Иваном III, они построили на освобождении от внешнего врага и больше никогда не допускали завоевания. Поэтому русской конструкции государства никогда не были нужны промежуточные элиты регионального или национального типа, за исключением лишь окраин, не вошедших окончательно в русское государство. Аристократия должна была служить царю – и тем самым народу и отечеству. Это не всегда ей нравилось, не всегда она с этим была согласна, но каждый раз воспринятый западный феодальный соблазн разделить государство на два сегмента – «государь – феодалы» и «феодалы – их народы» – дорого обходилось России и в конечном счёте самой элите, пожелавшей политического влияния или даже всей полноты власти. Ядерная многонациональная аристократия России всегда была единой и русской по цивилизационной идентичности. К России присоединялись и получали право жить и быть «как все» другие народы именно потому, что бежали от ксенократии завоевателей, с которыми не могли справиться.

Поэтому Россия была империей с самого начала своего полноценного государственного существования, хотя формально была так названа лишь при Петре Великом. В этом имперском качестве она была унитарным государством, условный федерализм которого к концу самодержавного правления сводился к наличию в его составе царства Польского и княжества Финляндского (на основании династической унии), а также Бухарского эмирата и Хивинского ханства (в качестве протекторатов). Падение самодержавия вызвало к жизни процесс национального самоопределения. Именно по итогам Первой мировой войны и революции сформировались те государственные образования, которые были объединены политической монополией коммунизма в СССР. Эффект распада СССР, который был предпосылкой появления государства Путина, – это «размороженный» результат кризиса царской России. Окраины России соблазнились независимым государственным существованием, надеясь на бо́льшие свободу, безопасность и доходы. Насколько реалистичны такие концепции, покажет время. Пока что все, кто решительно двинулся от России в сторону Запада («независимыми» им остаться не удалось), переживают период системной деградации, для компенсации последствий которой понадобится не одно десятилетие, если ресурсы и возможности такой компенсации вообще когда-нибудь появятся. Наиболее ярко эти негативные результаты видны на Украине, но страны Прибалтики с Грузией находятся в не менее плачевном положении. А самое главное – выяснилось, что дальнейшие перспективы изменений более чем туманны. Будущее неясно. И как минимум оно зависит от милости новых хозяев этих «независимых» стран, то есть от воли США и старых стран Западной Европы. Их будущее не в их руках.

Мы, русские, знаем, что подобное положение не сулит ничего хорошего и что за иллюзии придётся очень дорого заплатить. Но навязать своё знание невозможно, да и не нужно. Особенно тем, кто сам желает оккупации и чужой власти, думая, что прибился к победителю. Для тех народов, которые способны и готовы, с нашей точки зрения, войти в семью народов России, двери открыты. Так вернулся домой Крым. Население Донбасса во всяком случае получило возможность быстро и безоговорочно обрести российское гражданство, что в случае отсутствия изменений во внутриукраинской политике почти безальтернативно приведёт к переходу в состав России (или в самую тесную ассоциацию с ней) и территории Донбасса.

Однако у России нет цели наступательно двигать свои границы. Те, кто осознанно не хочет быть русским (даже говоря по-русски), кто сделал иной исторический и цивилизационный выбор, должны прожить определённую этим выбором судьбу и узнать, что он означает на самом деле, на собственном опыте испытать ответственность за сделанное. И уж точно нам не нужны среди нас враги и предатели. Мы, конечно, не будем покупать лояльность антирусского и антироссийского окружения экономическими бонусами и преференциями – это и невыгодно, и бессмысленно. Но Россия предоставит рано или поздно гражданство и защиту всем, кто себя причисляет к русской цивилизационной идентичности и имеет для этого основания в истории своей семьи. Очень многие потомки граждан СССР и царской России вернутся в современное гражданство России. Начало этому процессу уже положено. И Россия не позволит убивать русских за пределами своих границ, какими бы соображениями ни прикрывались государства-убийцы.

Федеративная форма современного российского государства не должна вводить в заблуждение относительно её устойчивости и постоянства как целого, глубины интеграции. Глубина, устойчивость и постоянство высоки. Подчеркнём ещё раз: какая-либо аналогия между СССР и Российской Федерацией в этом отношении полностью отсутствует. Российская Федерация объединена не надгосударственной политической волей, а общностью исторической судьбы и единством имперского пространства. Она не уникальна в этом отношении – таковы же федеративные общности США, Индии, Бразилии, Аргентины, Мексики, Швейцарии, Германии. И напротив, старательно считающая себя унитарной Италия – гораздо менее крепкое и целостное государство. Россия вышла из испытаний XX века, утратив заколебавшиеся и усомнившиеся окраины, но тем самым определив устойчивое и единое ядро, из которого даже в момент его наибольшей слабости и несамостоятельности не удалось выдрать с кровью чеченский народ, несмотря на все предпринятые извне террористические усилия.

Именно эта ядерная территория и её народы – основа государства Путина, именно её население не сомневается в целесообразности своего единства, а потому она способна генерировать доверие к власти, невозможное для кризисных «демократий», разделённых на почти в открытую враждующие группы и заведомо не доверяющих никакой общей администрации. Этот ресурс единства и доверия, заново исторически оформленный путинским государством, мы и должны охранять и сохранять. Разумеется, о подобном единстве не приходится говорить в отношении Европейского Союза, построенного теперь (в отличие от периода своего зарождения) не на общей судьбе и взаимном доверии между народами, а на формально-бюрократических процедурах. Так называемые «общие европейские ценности» уравновесить этого не могут, будучи сугубо имитационной конструкцией, находящейся под большим историческим вопросом. К России, давно объединившейся на иных исторических и цивилизационных основаниях, они вообще отношения не имеют и сближению России и Европы вряд ли способны помочь.

При этом фактическое неравенство европейских народов нарастает, и факт эксплуатации одних другими становится всё более очевидным для всех. Так теперь работает конструкция ЕС, перегруженная принудительно вовлечёнными в неё младоевропейцами. Поэтому они по любому поводу ищут возможности получить какие-то бонусы непосредственно от США. В ситуации, когда США всё настойчивее требуют от европейцев уплаты всё большей ренты за всё более странное «обеспечение безопасности», следует серьёзнее отнестись к перспективе критической нестабильности европейского объединения, по отношению к которому историческая Россия будет демонстрировать всё больше признаваемых и привлекательных преимуществ.

Принцип общежительства народов в России на уровне конкретного человека означает полноту народа. У русских нет лишних людей – как их никогда не было в русской крестьянской семье, сколь бы ни была она бедна, сколько бы в ней ни было ртов. Русские никогда не продавали своих «лишних» детей, как это было принято в историческом Китае, Индии (и не только в них). Но проданные (по сути в рабство) люди всё-таки нужны, раз их купили. В современных США приблизительно 200 миллионов человек – классические лишние люди. Да, они без труда найдут дармовое пропитание, а случайная работа даст им 10–20 долларов в день на дешёвые наркотики. Но они не живут. Смысла в их существовании не видит ни общество, ни они сами. Они не нужны никому, в том числе друг другу, не будут никогда нужны – и они это знают. Если ты не делаешь деньги, то смысла нет. Общество, построенное на морали успеха, в принципе – не для всех. Смысла жизни не даёт даже потребление, поскольку истинным смыслом жизни в таком обществе является власть, даваемая деньгами, а вот её массовому потребителю никто не предложит, в социальный пакет она не входит. Это делает лишних людей законным материалом для любой социальной инженерии, в том числе с неограниченным в перспективе вторжением в биоид, тело человека, и в его сознание. Но прежде чем до них доберётся наука, основную массу съест наркомания – легальная и нелегальная. Наркотики в США в их тотальном употреблении – обыденность, рутина. Без них жизнь не мыслится, не представляется.

При всех российских проблемах, в том числе с наркоманией (во многом привнесённой нам извне), ничего подобного в гуманитарной сфере русской цивилизации нет и не будет. Это невозможно. Каждый наш человек кому-то нужен, в конечном счёте нужен всем. Поэтому, говоря о русском народе, мы имеем в виду всех наших людей, всех граждан и даже гостей страны, а не избранную их часть, пусть и многочисленную, треть, четверть или даже половину. Мы хотим, чтобы россиян было больше и каждый нашёл своё место в жизни.

Россия представляет собой заведомо не менее прочное историческое единство, чем США, Китай, Индия. Но из всех этих континентальных пространств сопоставимого масштаба Россия реализует намного более доброе отношение к конкретному, а не абстрактному человеку в его массовом существовании. Все имперские альтернативы России на планете намного более жестоки. Одни – древней жестокостью, не знающей даже ветхозаветного закона. Другие – жестокостью науки, видящей в конкретном, а не абстрактном человеке материал экспериментального познания и прагматического использования. И они исходят из того, что борьба между людьми за существование – основной социальный закон.

В России же даже коммунистический кодекс трудовой морали должен был, чтобы получить право на существование и минимально необходимое признание, максимально соответствовать новозаветным заповедям. В конечном счёте Россия есть выражение и защита русского образа жизни, когда для самого обычного человека естественно и неабсурдно сделать что-то для другого человека, или нескольких, или многих, или страны в целом, пожертвовать чем-то, временем, имуществом, частью или целым, возможно – жизнью. Русский человек считает это нормой, а не подвигом. В этике русского человека (включающего и живую до сих пор христианскую православную нравственность), выражаемой и защищаемой русским государством, сохраняется шанс к выживанию человечества в целом.

Основные человеческие жертвы, принесённые Россией, приходятся на период мировых войн, революций, Гражданской войны, продолжавшейся и после окончания собственно военных действий в форме волн репрессий. Все эти события пришлись на период воинствующего политического и государственного безбожия. Этические системы, исходящие из концепции воздаяния за содеянное (а это не только христианство, но и буддизм, иудаизм, мусульманство – все основные мировые конфессиональные системы), вполне закономерно могут оценить русскую трагедию XX века как следствие совершённого святотатства, в котором народ в достаточной мере поддержал власть. Но многие носили крест под военной формой, на которой были коммунистические ордена. Русский народ не наказывал немецкий народ за учинённые зверства, не мстил ему, а по-православному простил, что никак не противоречило партийной линии. Во время самых жестоких сражений лозунг «Убей немца!» не был принят ни командирами, ни политруками, ни рядовыми, не был он принят и партией. В конечном счёте и убиенные святые страстотерпцы, царская семья, принесли себя в жертву во искупление русского греха. Новый Завет не возлагает на сыновей грехи отцов. Всё это даёт нам надежду, что мы переболели смертельной болезнью человекобожия, но выжили и теперь несём в себе «вакцину» по отношению к любым попыткам поставить абстрактного, метафизического человека (в чём коммунизм и либерализм вполне едины) выше государства. То есть того достижения человеческой цивилизации, которое выражает и защищает конкретного исторического человека – культурно, социально, индивидуально разнообразного. Каждого человека.

II.4.4.8. Государство Путина и человек

Если бы в эпоху греческих полисов, античной демократии, прежде всего военной, существовало государство, Платону не нужно было бы создавать своё великое одноимённое произведение. Государство – относительно недавнее цивилизационное достижение человечества. Власть характеризует любые человеческие социальные общности, о чём мы рассуждали в самом начале. Не моложе власти и мораль. Действия человека не рефлекторны, они основаны на посылках, которые ему известны и осознаны им, а значит, могут подвергнуться критике и сознательному изменению. «Открытие» бессознательного (как по Фрейду – в смысле мотивов «низа», под-сознательного, тяги к воспроизводству, так и по Юнгу – в смысле мотивов «верха», сверх-сознательного, тяги к божественному) вовсе не означает, что мотивы, не осознанные индивидом (или даже коллективом, общностью), не осознаны человеческой культурой. Это не значит, что человечество полностью разумно и контролирует себя. Вроде бы нет. Но человеческая история заключается в раскрытии человеческих мотивов и осознании их. Принцип человеческого бытия заключается в том, что человека делают человеком знаемые, осмысляемые им основания собственного действия.

Великий древний моральный соблазн заключается в том, что человека человеком делает уже сама власть – и этого вполне достаточно. Умение править и умение подчиняться осознанно и разумно. Само по себе это верно, а соблазн в том, чтобы этим и ограничиться. Однако мораль – знание об основаниях человеческого действия, о допустимом и недопустимом в этой области – в конечном счёте оказывается способной подвергнуть анализу, а значит, обременить требованиями и основания власти. Именно в этом суть проекта Платона о государстве. Власть должна принадлежать, по Платону, тем, кто размышляет и знает о благе. Не воинам. Не торговцам. Не народу. Само знание о благе должно «обслуживаться», перепроверяться и развиваться. Аристотелево учение об ойкумене – пространстве человеческого существования – поставило перед властью задание создания империи, государства континентального масштаба, попытку исполнить которое предпринял Александр Македонский.

Ко времени жизни Гоббса, эпохе английской буржуазной революции, то есть «войны всех против всех», с которой боролся Гоббс, государство уже существовало как доминанта социальной и культурной жизни. И пришло к кризису, поскольку власть обрела новый, до этого не существовавший мотив своей эмансипации от государства – промышленный капитал, социальное воплощение науки Нового времени. В «Левиафане» Гоббс доказывает принцип цивилизационной ценности и верховенства государства, повторяя аргументацию Платона и вводя ещё один новый принцип, для которого позже появился специальный термин (у Гоббса его ещё нет), – системность. Государство представляет собой систему, которая урегулирует и властвующих, и подвластных, которая способна воспроизводиться сама и воспроизводить государственно организованную власть сама по себе. И хотя новая – по сравнению с античной – европейская демократия установила механизм перманентной «бескровной» гражданской войны в обществе, сама «война всех против всех» – социальная борьба – вовсе не прекратилась, государство из кризиса не вышло. Что и зафиксировал Маркс в концепции антагонистической классовой борьбы. Собственно гоббсовский «ремонт» исторического государства начался в России – на базе весьма слабого и неспособного защищаться буржуазного порядка. Скорее всего, только в таких условиях и мог вестись практический поиск нового государства, в полной мере отвечающий вызовам буржуазных революций, устанавливающих демократическую, не подчинённую государствам власть. Созданное новое, социалистическое государство, «красный Левиафан» само по себе получилось также весьма слабым, хотя и масштабным, всеобъемлющим. Государство Путина, возможно, первое постреволюционное, постбуржуазное государство, укрепившееся после снятия «строительных лесов» коммунистической властной монополии, по сути, более не нужной для создания условий по конструированию такого государства.

Если государство вновь контролирует и структурирует, ограничивает и направляет власть, значит, оно манифестирует вполне определённую новую мораль, разумное основание человеческих действий, которому должна следовать в том числе и в первую очередь власть. Может показаться – так этот вопрос и освещается в многочисленных учебных курсах «государства и права», – что власть ограничивают законы, а их устанавливают люди, государство же есть организация по исполнению законов. Да, именно так и звучит концепция верховенства власти над государством. Все попытки создать в этих концептуальных рамках апологию закона, доказать именно его «верховенство», прикрыть власть законом вынуждены исключать из поля внимания тот факт, что закон, как говорили и писали древние римляне (времён республики), «есть выражение воли римского народа». Манипулятивная всеобщая демократия, в отличие от римской, умеет подставлять на место абстрактной переменной «народ» из «социальной алгебры» нескольких человек. Чем руководствуется законодатель, кем бы он ни был? Откуда он знает, «что такое хорошо и что такое плохо»? Если это не старая добрая система, в которой власть права только потому, что она власть, неважно, монархическая или демократическая, то основанием может быть только мораль, направленная на создание и воспроизводство государства, – государственная мораль. Цивилистские попытки свести государственную мораль к праву, отличному от закона, никогда не были успешны – такое «право» на деле не может выбраться из содержания и формы закона и не существует без них.

В действительности никакая – ни примитивная, ни высокоразвитая – юрисдикция, осуществление права и работа закона неэффективны и попросту невозможны без работы морали. Если врач будет лечить только на основании закона, но не врачебной этики, призвания и клятвы Гиппократа, то он ничем не будет отличаться от автоматической мясорубки. Очищенный от человека, автоматизированный закон перестаёт быть законом, становится социальной машиной, внешней по отношению и к индивиду, и к коллективу. Устранение из реализации закона человека – то есть элемента понимания человеческих поступков – в конечном счёте ведёт к противопоставлению человека закону, к справедливому человеческому желанию уничтожить такой закон. И задолго до бунта (или революции) такой закон утрачивает доверие. Ведь оно осмыслено только по отношению к человеку. Человека должен судить человек. Все либеральные идеологемы, прославляющие так называемые «правила игры» (так они пытаются часто представить свою версию закона как привлекательную, привычную и общепонятную), разоблачают сами себя, ведь там, где действуют правила (некоторые области человеческой деятельности действительно могут регулироваться только ими), нет места правам. Закон работает как закон только через механизм суда, через рассмотрение действия и закона в их соотношении при понимании (истолковании) и того, и другого. Судья судит по внутреннему убеждению, основанием которого является мораль, знание того, что до́лжно и не до́лжно в человеческом действии. Поэтому все общественные дисциплины до вторжения в сферу их ответственности идеологии естественных наук, строящих знание об объекте, справедливо и точно назывались моральными науками (и экономика тоже). Государство же есть государственная мораль, структурирующая отношения власти, саму власть, основания подчинения и использующая закон в качестве инструмента, корректирующего отказ от подчинения. Ядро власти, её основная «масса» – добровольное подчинение – при государственном порядке власти обеспечивается не законом, а государственной моралью. Последняя известна всем, тогда как закон даже в общих чертах – лишь специалистам.

Римское государство – империя, победившая римскую демократию и создавшая римское право, не требующее дальнейших демократических «пересмотров» (настолько, что было принято совсем другими народами в совсем другие времена), – опиралось на мораль римского гражданства. Её основное содержание: чтобы быть человеком, надо быть римским гражданином. В этой форме принцип, что человеком является человек власти, то есть римлянин, получил наибольшее развитие. Когда римское гражданство получили все жители империи, римская мораль обесценилась. Рим пал. Сегодня эту мораль унаследовали США: американский гражданин и только он – в отличие от всего остального человечества – человек. Поскольку американский гражданин есть носитель власти над миром. И раз американское гражданство всему миру не светит, то эта мораль защищена от девальвации по римскому сценарию. Власть США над другими народами осуществляется в принципе без образования государства. Поэтому «варвары» – все остальные – никогда не будут иметь американской морали. Любая попытка принять «американские ценности» без американского гражданства абсолютно бессмысленна. С учётом этого обстоятельства эти «ценности» и производятся исключительно на экспорт, не имея отношения к подлинной американской морали. То, что американский гражданин обязательно богат и успешен, показывает, что американская мораль не рассчитана на всех, лишние люди, неудачники – аморальны и недостойны высокого звания американского гражданина.

Становление в европейской (и русской) истории государства шло параллельно распространению христианства и его этики. Христианская нравственность исходит от Бога, человека человеком сделал Бог, всякое отступление от воли Бога лишает человека его сущности. Первоначально это моральное знание было доступно лишь избранному народу – иудеям. Моисеевы заповеди, полученные от Бога, трактуются как закон, но именно сведение морального содержания к юридической форме, к умственным ухищрениям было тем «неисполнением закона», в котором уличил фарисеев (а вместе с ними и большинство еврейского народа) Иисус Христос. Новый Завет прямо ввёл принцип превосходства морального содержания над юридической формой, Закон Божий дан с этого момента людям «в уме», через примат совести. Именно в этом виде он и распространился далеко за пределы иудейской общности. Впоследствии христианство в его римско-католической версии снова продемонстрировало тяготение к форме закона, начав взвешивать грехи и добродетели на точных финансовых весах, предлагая доплатить до равновесия, покупая индульгенции. Крепнущая в германских и нидерландских землях, а также в Англии буржуазия, обосновывая свою моральную автономию и даже моральное превосходство по отношению к папскому Риму, который напрямую претендовал на власть, стоящую выше государств, положила в основание протестантской Реформации восстановление морального значения Закона Божия.

Русское государство изначально строилось на христианской морали. Обратившийся князь Владимир принял веру Христу как личную нравственность, основывал на ней свои поступки. То есть он не рассматривал веру как «инструмент управления» народом. Не в этом был смысл его «выбора» веры. Ещё княжеская Русь, предшествующая первому полноценному русскому государству Ивана III, стала полем поиска отношений между государством и церковью, что не имело бы особого смысла, не стань христианство русской государственной моралью. Иван III прямо провозгласил русское государство Третьим Римом, установив таким образом ориентацию на византийский образец в вопросе связи власти, государства и веры, утвердив также принцип защиты православной церкви и веры русским государством. А поскольку православие не практикует прозелитизм и не навязывает себя на уровне догматов и канона, русское государство бескровно пришло к морали веротерпимости, распространения фактической защиты и на другие конфессии. Русское государство оказалось спасено от религиозных войн со всеми их зверствами – за исключением войны в XX веке коммунистических безбожников с носителями православной государственной морали, которая отождествлялась с самодержавием.

Тюдоры решили проблему противостояния папским властным притязаниям, использовав протестантские тенденции, и прямо возглавили церковь – вместо папы римского. Тем самым англиканская церковь связала себя с английским государством, дав ему моральное превосходство над католическим миром. Позднее, уже после революции, Гоббс требовал обязательного исповедания гражданами официальной христианской веры, допуская при этом «свободу совести» – у себя на кухне пусть верят во что угодно. Тем самым Гоббс выделял функцию государственной морали, её значение в устойчивости государства, а также утверждал, что исполнить её может лишь христианская вера.

Пётр Великий не пошёл по английскому пути – в случае православия это было и не нужно, и невозможно. Русский царь не стал главой церкви, оставшись помазанником Божиим. Однако в условиях противостояния европейским государствам, борьбы за имперское жизненное пространство не могла не быть сформирована позиция государственной морали. В подходе Петра государство взяло на себя управление делами церкви, учредив Святейший Синод. Некоторые религиозные обязанности верующих были прямо вменены им государством (например, требование причащаться минимум раз в год), но только для православных.

Серьёзный удар государственной православной морали был нанесён расколом, во многом таинственным событием русской истории, ждущим своих исследователей. Исправление богослужебных текстов по греческим образцам, несущественное изменение обряда привело к ожесточённому и бескомпромиссному конфликту, в результате которого значительная (а возможно, и бо́льшая) часть народа отошла от Русской православной церкви и, как следствие, морально дистанцировалась от самодержавия. Сам феномен раскола, сверхчувствительность к форме вероучения показывает, какое значение имела для русских православная вера и – что особенно для нас важно в данном анализе – православная мораль, обосновывающая само существование русского государства. Расколом было заложено моральное основание для русской революции.

Государство Ленина-Сталина вернуло церкви всю полноту самоуправления, отделив православную церковь от государства и объявив ей войну. То, насколько удалось продвинуться коммунистам в ликвидации православия в России, собственно и показывает, насколько в реальности под поверхностью воинствующего безбожия сохранилась в народе православная вера (и православная государствообразующая мораль). Понятно, что коммунистические репрессии не смогли дотянуться до староверов, поскольку последние за три сотни лет привыкли жить в подполье. Но и прихожане РПЦ не оставили храмы. Коммунисты крестились тайно и тайно крестили детей. Главное дело Маркса – убийство христианства – так и не свершилось в самом сердце христианской веры, русском православии. Подвергнутое гонениям и мучительству, русское православие лишь укрепилось в вере, просияло новыми святыми и мучениками.

Как мы уже подробно разбирали выше, мораль советского государства была построена на труде. Труд сделал человека человеком. Эту моральную максиму забавно обосновывали «материалистической» теорией эволюционного происхождения человека из обезьяны. Но прямо отразить в государственной морали тезис основоположников марксизма, что человек должен вернуть себе отчуждённые Богу человеческие качества, забрать у Бога своё человеческое достояние и таким образом занять место Бога, – на это практики социалистического строительства не решились. Ведь тогда вопрос о Боге должен быть поставлен и атеистически разрешён каждым гражданином. А если он решит этот вопрос не в пользу атеизма? Поэтому casus Dei[211] реально был превращён в фигуру умолчания в советской государственной морали. Для более пытливых в метафизике труда открывали ипостась научного знания о ходе человеческой истории и предшествующей эволюции. Трудом становилось и исследование учёных, и политическая работа коммунистов (почему тогда трудом не считались волевые и умственные усилия капиталиста – тут предлагалось не зацикливаться на вопросе). Кризис советской трудовой морали мы описали выше – она утратила связь с иным трудом, самодеятельным, обладающим исходным нравственным значением. Мораль, утратившая связь с нравственностью, долго не живёт. Преувеличение моральной роли труда в советской морали отметил ещё Осип Мандельштам: «Есть блуд труда, и он у нас в крови». Царская Россия усердно трудилась, опираясь на православную мораль, в которой элемент труда находится на своём достойном, но далеко не первом месте, а люди и сословия, не желавшие трудиться, уходили со сцены. Но трудовая советская мораль позволила вовлечь крестьянское население в социалистическое строительство, не поднимая вопроса о Боге в непосильном для коммунистической политической монополии масштабе.

Очень показательны моральные поиски Уварова, приведшие к известной формуле «Самодержавие. Православие. Народность». С первыми двумя членами формулы всё ясно. А вот что такое «народность»? Разве самодержавие и православие в сумме (системе) уже не есть народность сами по себе? Что с ними не так? Что помимо первых двух позиций нужно для получения народной поддержки? Уваровская формула, по сути, отражает моральный дефицит государства, вызванный так и не уврачёванным расколом. Русское революционное народничество разночинцев растёт прямо из третьего члена уваровской формулы. Русские солдаты шли в бой не с уваровской, а совсем с другой формулой: «За веру, царя и отечество!». И хотя военная мораль – «только» составная часть государственной, она всё-таки несёт в себе всю полноту культурного кода последней. Мы видим в боевой формуле конкретное «отечество» вместо абстрактной «народности». Великая Отечественная война шла под призывом «За Родину! За Сталина!». То есть дело создания народного государства коммунистическим гегемоном присутствовало в ней отдельным вторым членом, но, конечно, и смысл «за царя» поглощался этим вторым членом. За что воюют русские сегодня? Это ясно сформулировал Александр Захарченко, герой обороны Донбасса и первый глава ДНР: «За свободу, Родину, веру, семью». И добавил: «А иначе грош цена нашим матерям, отцам и дедам, десяткам поколений наших предков».

Авторитет русской государственной морали выразился и в том, что Россия стала одним из немногих государств, создававших другие государства (и отнюдь не методом захвата и последующей утраты эмансипирующихся колоний, как это «делали» империи Испания и Британия). Россия создавала другие государства с нуля или предоставляла защиту и помощь, без которой они бы никогда не появились на свет. США получили критически важную помощь от Екатерины Великой в войне с метрополией. Швейцария получила демократическую Конституцию из рук Александра I, который не видел такой возможности для России в тот исторический момент, но видел для Швейцарии. Финляндия была освобождена от шведского господства, получила статус Великого княжества, парламент и в этом виде включена в Российскую Империю. Советским Союзом созданы государства Украина, Белоруссия, Азербайджан. А сегодня при защите со стороны России создаются ДНР и ЛНР, Южная Осетия и Абхазия.

Мы не уйдём от традиций русской государственной морали. Это исторически самоубийственно. Крушение советской морали и соблазн перейти к морали американской привели к аморальному безвременью 90-х. Безвременью, поскольку ни в какую русскую историю – в отличие от советского времени – этот период вписать нельзя. Отказ от трудовой морали как государствообразующей оказался прикрытием для нежелания работать у самых «свободолюбивых» представителей интеллигенции (они и до этого фактически не очень напрягались на службе). И не только у них. Подлинная американская мораль нам не подходит, поскольку грабить мир мы не собираемся (никогда этого не делали и не будем), а экспортный вариант американской этики, прославляющий потребление и вседозволенность, по сути моралью не является, поскольку не содержит никакой формулы долга. Но помимо возвращения к русской государственной моральной традиции, что невозможно без осознанного решения каждым гражданином вопроса о Боге (без воинствующего безбожного политического принуждения), мы должны ясно ответить на вопрос о моральных претензиях науки, которые по-прежнему кладутся в основу цивилизационного превосходства Запада.

Человек Запада по-прежнему считает себя человеком только потому, что он человек власти, неограниченное расширение которой и превосходство над любыми государствами обеспечено наукой. Но наука естественного типа не предъявляет к человеческому действию никаких требований, касающихся оснований. Субъект Декарта может делать всё, что сможет. Он радикально аморален. Наш аморализм 90-х лишён властного могущества аморализма Запада. Хайек и Фридман, идеологи неолиберализма, прямо поставили задачу разрушить любые моральные (а значит – и государственные) основания существования любых групп и общностей, включая самые многочисленные народы, ради глобального расширения рынка, ради вовлечения в экономический оборот «ценностей» – вот и посмотрим, сколько они на самом деле стоят. Мы так жить не смогли. А смогут ли они?

Либерализм ставит во главу угла абстрактного человека. То есть человека человеком делает якобы сам человек. Это и есть свобода. Значит, нет никакой этики – ни морали, идущей от земных условий существования, ни нравственности, идущей от Бога. Человек делает то, что хочет, из того, что сможет. А сможет тем больше, чем больше у него власти и научного знания, причём чем больше последнего – тем больше власти. Научное знание создаёт новые потребительские ценности, лежит в основании предпринимательства. Казалось бы, что тут не так? Кризис такой цивилизационной позиции рассматривал уже Ницше, во многом понятый с точностью до обратного. Вслед за ним – уже на фоне Первой мировой войны как очевидного проявления кризиса – его предметно-историческое описание дал Освальд Шпенглер в знаменитом «Закате Европы». После войны западный постмарксизм, начиная с Хайдеггера, искал выход в обнаружении бытия, восстановлении метафизики, полностью сведённой наукой к фигуре субъекта. Американский идеолог Квигли говорит о трагедии Запада и его последней надежде – рационализме.

Но мы в сжатые исторические сроки опробовали на себе прямую власть научного знания, выжили, превратив свои страдания в своё оружие, и теперь можем обоснованно утверждать, что постнаучный рационализм, который только и может решить проблему выживания человека (а не только природы, как этого требует экологическая религия), должен придавать значение не только знаемому, но и незнаемому (как и предполагал проект рационализма Николая Кузанского), а значит, требовал бы от человека прояснения и критики оснований собственного действия. Русская неофициальная философия в советское время выработала концепцию и подход такого рефлексивного мышления, отталкиваясь именно от опыта советского государственного строительства, различив (и назвав) социотехническую позицию (общественного демиурга) и позицию власти, решив ту задачу, которую большевики не смогли решить в начале и по ходу своего господства (см. выше). Научное знание вовсе не отражает мир. Научное знание заменяет реальность знаковым объектом, который соразмерен и подогнан к средствам мыслительного оперирования им, к наличным методам мышления. Потом этот объект реализуется как новая вещь мира, как актуальность, противостоящая реальности, вытесняя массу реальных явлений из человеческой жизни, деятельности, сознания. Эти явления реальности должны быть спасены, и русская государственная мораль – их, возможно единственная, защита.

Миссия России в том, что она обязуется защитить человека от убийства наукой, поставив науку под контроль более развитой, постнаучной мысли. Так что дело, повторимся, не в экологии, которая в конечном счёте предлагает ликвидировать как раз человека с его деятельностью и эффективно используется в корпусе агрессивных средств воздействия западной пропаганды для обоснования различных современных форм геноцида. Дело также не в одном лишь консервативном возвращении к традициям. Нужно их осознание, а значит восстановление историзма всего корпуса идеологического знания. Но устойчиво воспроизвести государство Путина возможно только при полноценном восстановлении самого статуса государственной морали, при содержательном и ясном её определении.

Как кажется, этой моралью становится императив сохранения жизни, за которую отвечает человек. Сознание, открытое откровению, найдёт в этом императиве волю Божью, а сознание, для откровения не готовое, должно будет тем не менее принять включённость человека в объемлющее целое, которое всё больше зависит от него и его действий. Экономика потребления сама по себе не является препятствием для такой моральной ориентации. Собственный экономический смысл потребления заключается в завершении цикла обменов, в смерти конечного товара, в достижении границы экономизации хозяйственной деятельности. Неэкономическая сторона потребления раскрывается в метафизике потребности – а что нам нужно? Чего мы хотим? Если бы ответ на этот вопрос определялся исключительно природными причинами, мы до сих пор бы не знали ни огня, ни колеса. Сегодня вопрос, что нужно человеку, – поле его свободного самоопределения. Если нам будет нужна семья, а не выпивка и наркотики, благо всех, а не только «избранных», то и потребление не только не снизится, но и радикально возрастёт. Новые финансы России и мира будут обеспечены новыми «ценностями», новым капиталом, новой сакральностью (святостью). Содержание потребления диктует экономике мораль и практику самодеятельного выживания человеческого рода, а не отдельного индивида.

Как это ни странно, экономика на уровне целого (а не на уровне предприятия) только тогда развивается, то есть ведёт к прибылям, когда последние обеспечены убытками, невозвратными расходами. Частично такие расходы обеспечиваются военной сферой. Поэтому капиталистическая «экономическая идеология», не признающая публично убытки ценностью, нуждается в разрушительных войнах, чтобы периодически обнулять достигнутый рост и начинать его сначала, а при отсутствии (нехватке) фактора разрушения вынуждена генерировать фиктивные (виртуальные) товары, то есть исповедует убытки тайно. Но государство, ставшее системой жизнеобеспечения народа, точно знает, что «невозвратные затраты», которые нельзя посчитать в доступных прогнозу инвестиционных циклах, возвращаются при смене господствующей хозяйственной формации в виде «ценностей», образующих национальный капитал. Такой ценностью стали великие каналы, БАМ, космическая программа СССР и многое другое. Если мы сместим фокус потребления (а это делается не экономическими, а моральными мерами) на семью, воспроизводство здорового (то есть того, кто не болеет, а значит и не лечится) и образованного человека, на умножение ресурсов здоровой среды, включая здоровую натуральную пищу (она будет стоить дорого!), то мы создадим – не в инвестиционном экономическом, а в хозяйственно-историческом цикле – новую стоимость и экспортный потенциал, превышающий энергетический экспорт. Экономика жизни оперирует вкладами, отдачу которых получат только следующие поколения – дети, а возможно, только внуки. Которые вновь должны сделать такие же вклады. Такой экономический цикл длинный, через обязательное наследование и народный траст, через выгоду для всех, а не для «успешных» невозможно представить как инвестиционный в рамках либеральной экономической модели, поскольку она опирается на натуральное тождество субъекта. Системой отсчёта такого экономического цикла может быть только государство, поскольку общество мыслит себя сиюминутно, самотождественно, но никак не исторически – оно не помнит дня вчерашнего и не печётся о завтрашнем.

Кризис Западной цивилизации, научного рационализма в социальном применении выражается в противостоянии США России и Китаю, как государствам, воспроизводящимся и развивающимся в истории вопреки американской мечте.

Американская мечта состоит в существовании свободного человека на собственной земле, над которыми в принципе не властно никакое государство. Формулы о «священной частной собственности» и «моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого» – не метафоры, а буквальное определение «права земли», свободного от государства и составляющего содержание американской мечты. Американская мечта – не риторика, а реальная идеология эмиграции из цивилизованной Европы христианских государств, засилья культуры и истории. Свободной американская земля являлась постольку, поскольку индейцы её собственностью не считали и науки (оружия) у них не было. Так что их место – в резервациях. А на всём остальном просторе – моя свобода буквально до границы моего земельного участка.

Отсюда – американское право как рассуживание конфликтов и запрет вторжения на частную территорию. Ведь право – это возможность действовать без разрешения. Так что вторгшегося можно убить. Любой конфликт по праву земли ведёт к уголовной ответственности. Моя земля меня и кормит. Высшим воплощением американской мечты, ныне недостижимым, были южные штаты. Разумеется, не хозяин будет работать на свободной земле. Заново искусственно воссозданное, извлечённое из античной могилы рабство стало основой свободы. Человеческий скот, быдло (в польском наименовании), рабы должны были работать на свободного человека. И работали. Американская мечта есть прямое продолжение и вскрытая подоплёка феодальной европейской мечты: я господин своей земли и нет короля надо мной (не говоря уже о государстве). Те, кто считал себя не менее достойным свободы, то есть своей земли, чем феодалы, уехали на «свободную» землю. Феодалы добивались своего положения военным искусством и службой. А чем могли гордиться свободолюбивые личности эмигрантов? Знанием. Тем самым, которое бросило вызов европейской традиции. Реализация мечты, однако, оказалась вполне традиционной.

О том же мечтали и русские помещики, бояре, а потом дворяне – хозяйствовать на своей земле, владеть людьми и животными без оглядки на верховную власть, на царя, последовательно стремясь уклониться от государственной службы. Удивительно ёмким оказывается взгляд на социальную историю под моральным углом – с точки зрения мотивации и оснований человеческих поступков. Впрочем, методология истории от Джамбаттиста Вико до Роберта Коллингвуда и определяет цели человеческого действия как собственный предмет исторического исследования. Между тем на всех земли не хватит, если нарезать участки по меркам американского Юга. А на маленьком участке особо не разжиреешь. Право земли даёт возможности свободы лишь немногочисленной элите, учреждающей для урегулирования собственных отношений ту самую демократию, о которой мечтают «оборванцы» и «нищеброды», не имея понимания, что к ним она никакого отношения не имеет. Надо, впрочем, отдать цивилизационное должное американской мечте о праве земли – каждому человеку нужна личная территория: жизнь в коммунальных квартирах, работа в колхозах может устроить только незначительное меньшинство радикальных социалистов, образцом для которых стал израильский киббуц.

Другим источником американской морали, также определившей американское право, стало пиратство, а помимо него – всякое морское предприятие, всякая морская авантюра как таковая – военная, промысловая или торговая. Ещё до того как поставили вопрос о своей независимости английские колонии в Северной Америке, стать признанной системой власти и самостоятельной страной пытались пиратские острова со «столицей» в Нассау. Не зря именно там сейчас находится одна из самых знаменитых офшорных юрисдикций. Право моря, адмиралтейское право исходят не из земельного участка, граничащего с другими участками, а из корабля, у которого нет границ в открытом море. Столкновение с другим кораблём – крушение, бой или торговая сделка – всегда особый случай. А потому право моря предполагает только то, о чём сказано явно в соглашении, в отличие от права земли, которое не обязано объяснять себя до наступления конфликта. Адмиралтейское право даёт начало торговому праву как таковому, потому что «кораблём» со временем становится любое коммерческое предприятие, которое не зависит от земли так, как аграрное производство, и может перемещаться, двигаться, даже если это фабрика, завод, не говоря уже о чисто торговых конторах. Универсальный коммерческий код даёт основание гражданскому праву. В его недрах живёт и другая, гораздо более народная модель демократии (которой также не нужно государство) – на пиратском корабле капитан избирается командой. Но в бою команда беспрекословно подчиняется капитану. На промысловом и торговом судне капитан назначен владельцем. Но в море жизнь каждого зависит от других, и капитан так же полагается на команду, как и команда на капитана. Народный вариант американской мечты – стать «капитаном» предприятия и найти удачу в море свободного бизнеса.

Две модели свободы, демократии и американской мечты сошлись на полях сражений войны Севера и Юга, которая закончилась общественным договором переучреждения США, как раз теми самыми «сдержками» и «противовесами». Может ли американская мечта в борьбе и компромиссе двух своих сценариев стать основой выживания человечества? Всех его народов? Точно нет. Потому что в её основе – захват свободной земли или успех «морской» авантюры. Это принципиально несбалансированная система. Она не может жить за счёт своих внутренних ресурсов. До какой степени – показывает достигнутый размер совокупного американского долга. Расчёт на то, что человечество удастся покорить так же, как индейцев, пока не оправдывается. Китай и Россия суверенны, вооружены, будут жертвовать жизнями за своё жизненное пространство, которое они рассматривают как достаточный источник своего существования.

Удивительным образом критик европейской цивилизации Ницше был понят неправильно, в том числе и революционно настроенными русскими кругами. То обстоятельство, что каждая позиция действия, каждое знание в конечном счёте имеют моральный аргумент в своих основаниях (что и сформулировал Ницше), действительно умаляет претензию естественной науки на объективное обладание истиной. Это проблематизация науки. Но не истины. Кто сказал, что истиной вообще можно «обладать»? Что истина может быть «измерима» категориями субъективного-объективного? Какой из деятелей, опираясь на своё наличное знание, на веру, позволяющую «перепрыгнуть пропасть не-знаемого», не включает в набор оснований и должное, учитывая, что такой набор всегда неполон? Какой из деятелей не исправит ошибки своего знания, которые сможет обнаружить к моменту необходимого осуществления действия, поступка? Так что отказ от ориентации на истину в действии – сомнительный вывод из ситуации знания, обрисованной Ницше. Правда – не «приближение» к истине (разве можно установить расстояние до неё?), а то, что безоговорочно принимается за истину при безусловном стремлении к ней в тот момент, когда мы должны осуществить, реализовать знаемое. Наша жизнь, наше действие ограничены прежде всего временем – это ограничение непреодолимо. Время и отделяет правду от истины, а не расстояние.

Нет миллионов «правд», но есть различные, хотя и совсем не произвольные и отнюдь не многочисленные варианты аксиом, развивающиеся исторически и требующие положить жизнь на своё утверждение. Научное мышление – первое, попытавшееся стать безнравственным, – также перестанет существовать, если изъять из человеческой мотивации стремление к истине. Господство над истиной провозгласила не сама наука, а научная идеология, рассчитывающая найти в науке источник безграничного могущества, господства и как минимум власти, в том числе над истиной. Раз истина недоступна, значит ею можно пренебречь – неверный вывод ницшеанства. Христианство ответило на вопрос о доступности истины: истина у Бога и сама открывает себя человеку. Хайдеггер попытался обосновать самораскрытие истины человеку без божественного участия – не очень успешно, но сама эта попытка говорит о понимании европейским рационализмом, что без восстановления в правах истины в рамках человеческого мышления нельзя мыслить жизнь и спасти её. Истина не принадлежит никому за полной невозможностью установить над ней господство собственности или власти. Русская государственная мораль основана на правде, которая есть стремление к истине, на мечте о ней, а не на свободе землевладельца или капитана. Сегодня вызовом истины, адресованным государству как высшей достигнутой цивилизационной форме человеческой деятельности, является необходимость понять требования жизни как чуда, как того, что не найдено пока нигде за пределами Земли.

II.4.4.9. Русская истина моральна

Важнейшая наша цивилизационная характеристика заключается в том, что мы как народ всегда относились к власти и государству в соответствии с их подлинной сутью и предназначением. Мы добровольно призвали Рюрика и признали его власть для наведения у нас порядка (установления государства), хотя это оказалось не простым делом, и окончательно наша государственность сформировалась только при Иване III. Также мы призвали и признали Романовых и их государство на долгие 300 лет. Мы призвали (в форме гражданской войны) большевиков и окончательно признали их власть после победы в Великой Отечественной. Мы призвали Путина во власть на руинах советской страны и государства, когда казалось нам, что Россия кончилась, и признали его в форме Крымского консенсуса, который не есть феномен социологических исследований, а подлинная самоорганизация большого исторического русского многонационального народа. Эта самоорганизация народа всерьёз и надолго.

Исторической особенностью Российского государства, непрерывно за всю его тысячелетнюю историю обеспечивающей восстановление и преемственность власти (даже при радикальной смене политических систем) и цивилизационную идентичность русского человека, был вынужденный оборонительный характер государственной стратегии и соответствующий этой стратегии военный тип государства.

Несмотря на трудности природно-климатической зоны, Россия остаётся одной из немногих территорий, имеющих самодостаточный комплекс природных и людских ресурсов. Это вызывает непреходящий интерес к отъёму этих территорий или желательному введению внешнего управления ими. Защита нашей территории как базового пространства нашей жизни – это условие нашего существования, а суверенитет – единственно приемлемая для нас форма этого существования.

Каждый волен сдаться и умереть или же восстать и бороться. Но воля к борьбе состоит в том, чтобы пропустить исторический процесс через себя, через свою собственную жизнь, воля имеет своим содержанием ход истории, воля появляется тогда, когда мы «движем» историю, понимая её как должное, как моральный императив. Русское действие исходит из воли к истории, а не воли к жизни. Русские понимают мышление как способ разрешения безвыходной ситуации жизненного риска, который мы создали себе сами (а не возникшего «естественным» путём), поставив цели, превышающие ценность нашей собственной жизни. Таков русский категорический императив. Русские не расщепляют мысль и волю, не разделяют тем самым «рациональное» и «иррациональное». Они побеждают, будучи правы, убедившись в своей правоте, через стремление к правому делу, а не простым применением силы, решающего военного превосходства. На Западе не могут понять серьёзность и важность принципиального исторического вопроса, стоящего перед всем нашим народом, перед нашей цивилизацией и озвученного Путиным: «Зачем нам мир, в котором не будет России?» Это вопрос для подлинного нашего национального самоопределения. Мы сегодня это понимаем. И действуем соответственно.

Русская история стратегической обороны определила непомерно высокий по сравнению с западноевропейским уровень взаимного доверия власти и населения (народа). В результате сформировался, возможно, самый развитый на европейском пространстве тип государства, который до революций 1917 года назывался самодержавием. Его неотъемлемым системным элементом являлось фактическое народное (цеховое, гильдейское, сословное) самоуправление. Царское (государево) дело и дела народные двигались в синергии и симфонии, дополняя и поддерживая друг друга, не нуждаясь в посредниках. Этот сугубо русский государственный принцип сохранился и при коммунистической монополии, и при посткоммунистической автократии. Этот принцип восстанавливал власть и государство в России в великие смуты 1612, 1917, 1991 годов. Положение аристократических, экономических, а позже и интеллектуальных элит в России всегда характеризовалось их ущемлённостью, попытками затесаться между государем (правителем) и народом, при этом закрепостить и поделить народ. По-простому можно сказать, что это непрекращающиеся попытки части элиты учредить на нашей русской почве своё «глубинное государство», которое по замыслу прячется за фигурой государя, распоряжается его властью, а ответственность за это их распоряжение должен нести государь, а не они. Именно в этом интересе всегда предпринимались попытки перенести на русскую почву «западные институты», поскольку они сулили выгодную элитам феодализацию населения и, следовательно, зависимость государя от элит.

Российская интеллигенция (расширительно понимаемая), которая тоже причисляет себя к элите, присвоила себе функцию «совести нации» только потому, что в силу отказа от идеологии служения государю и народу она не в состоянии выполнять важнейшую и очень нужную функцию «ума нации». Идеология служения – единственная в нашей стране, которая позволяет элите быть признанной народом в качестве таковой, быть фактической публичной, а не теневой (глубинной) группой власти и только в виде служилого, а не правящего сословия (класса).

Нам нужно своё русское право, обеспечивающее неразрывную связку прав и обязанностей гражданина, общества и государства и максимальное их соответствие друг другу. Существует романо-германское и англосаксонское право, мусульманское право, должно быть и русское. Мы должны его создать как пространство существования наших законов, отражающих и регулирующих нашу жизнь, а не создавать законы на нормах, регулирующих жизнь других цивилизаций.

Нам необходимо русское право как пространство баланса прав и обязанностей, баланса интересов и ответственности, как пространство, где устраняется несправедливость и восстанавливается справедливость. Это та часть нашего суверенитета, которая пока не отстроена, а без неё он никогда не будет полным. Государство и право оба должны быть в полной мере нашими собственными.

Русская мысль не противопоставляет себя чувству и не отрывает его от себя. Наша мораль должна быть содержательна, а мышление – давать нам моральную опору. Русская истина моральна. Готовы ли мы отказаться от своей земли и своей разумной морали (способности обдуманно рисковать жизнью ради того, что мы считаем более важным) ради «жирного», «американского» потребления (которого точно не будет)? Этот вопрос во многом риторический. Тайна русской души. Состоящая в том, что у русских душа есть, поскольку мы её не изгоняли, – мы изгоняли буржуев, любовь к имуществу, но не к ближнему. Нужны ли русским институты посредничества, профессионального представительства, чтобы настраивать власть? Традиционно у русских не было «войны всех против всех», войны народа с властью. Русские институты государственности всегда были сильнее европейских, поскольку перед ними не стояла проблема управления внутренним конфликтом. Русские были и остаются цивилизацией солидарности и глубоко социального, а не только политического общего дела. Поэтому республика как политическая форма кажется нам странным излишеством. Разумная мораль людей непосредственно объединяет и не требует приватизированного элитами посредничества и представительства. И миру она потребуется именно в русской версии морального разума – как выжить всем, а не только отдельной группе претендующих на мировую власть, которая собирается сделать это за счёт гибели подавляющего большинства остальных людей земли.

Часть III. Конституция в России

Непростые процессы, протекающие сегодня в мире, заставляют нас взглянуть по-новому на многие концепции политической мысли. Ещё недавно они представлялись незыблемыми, едва ли не само собой разумеющимися. Но вот они перестают удовлетворительно объяснять ход событий, от участия в которых нам не уклониться. А вместо их критического анализа и переосмысления мы все чаще слышим от хозяев жизни (политиков, государственных мужей и дам) и властителей дум (учёных авторитетов): Trust me, I am wiseacre! Поэтому осмыслением и переосмыслением важных понятий приходится заняться самим.

Одним из центральных понятий, подпирающих пошатнувшуюся идеологему демократии, является конституция. Между тем в нашей собственной стране конституция есть, и она только что претерпела – при посильном участии всех нас – большие изменения. Поэтому нужно разобраться в том, что такое конституция, зачем она нужна и какое отношение она имеет к России, её истории и нашему месту в ней.

III.1. Конституция – что это?

Нет ничего более гибкого и уступчивого, нежели юридические рамки. Их можно указать, но их нельзя перейти.

Стругацкие. Сказка о Тройке

Сейчас принято считать, что каждое государство должно иметь конституцию. По крайней мере все государства, возникшие с XIX века по настоящее время (а это подавляющее большинство ныне существующих государств), конституции имеют. И практически все они получали конституции в момент своего создания, а нередко именно принятие конституции считается этим моментом.

В учебниках и энциклопедиях конституцию определяют как «основной закон государства, имеющий высшую юридическую силу и определяющий основы его политической и правовой систем», иные добавляют «социальной» и «экономической».

Вот некоторые из таких определений:

Конституция (от лат. constitutio – устройство, установление, сложение) основной закон государства, обладающий высшей юридической силой и устанавливающий основы политической, правовой и экономической систем данной страны[212].

Конституция – основной закон (лат.) – учредительный закон, основной закон, устанавливающий основные начала государственного устройства данной страны. Обычно название это даётся основным законам тех стран, государственное устройство которых основано на начале народного представительства (см.), а также в странах демократических (республиканских)[213].

Constitution, the body of doctrines and practices that form the fundamental organizing principle of a political state. In some cases, such as the United States, the constitution is a specific written document. In others, such as the United Kingdom, it is a collection of documents, statutes, and traditional practices that are generally accepted as governing political matters[214].

Constitution (con-sti-tu-tion /.kän(t)-stə-ˈtü-shən)

a: the basic principles and laws of a nation, state, or social group that determine the powers and duties of the government and guarantee certain rights to the people in it;

b: a written instrument embodying the rules of a political or social organization[215].

Constitution – Loi fondamentale, ensemble des lois fondamentales qui, dans un pays, règle l’organisation et les rapports des pouvoirs publics et, éventuellement, détermine les principes qui régissent les relations des gouvernants et des gouvernés[216].

Verfassung, Konstitution, Grundgesetz, die Grundordnung einer juristischen Person, besonders die eines Staates. Im Rechtssinn ist die Verfassung eines Staates der Inbegriff der geschriebenen oder ungeschriebenen grundlegenden Rechtssätze über Organisation und Funktionsweise der Staatsgewalt und die Rechtsstellung des Einzelnen[217].

Некоторые историки усматривают наличие конституций (у государств или квазигосударственных образований) в Средние века и даже в Древнем мире. К примеру, законы Солона, Клисфена и некоторые другие, рассмотренные в «Афинской политии» Аристотелем, они прямо называют «конституциями»[218].

Есть ли основания для подобных утверждений? Сейчас, когда вопрос о конституции, её изменениях и их значении для государства занял важное место на театре идеологической войны, самое время разобраться с этим.

Итак, конституция определяет «основы политической, правовой и экономической систем страны». В таком случае конституция Сомали должна бы гласить, что основу экономической системы страны составляет морское пиратство, что полицейский самостоятельно определяет, в чем состоят права человека, а человек, не согласный с этим, может (если выживет) апеллировать к шариатскому суду[219]. Однако в конституции Сомали, принятой в нынешней редакции в 2012 году, ничего такого нет, а есть набор стандартных благоглупостей про парламент, правительство, судебную систему, права человека, выборы и природную среду. Единственное её отличие от десятков ей подобных состоит в том, что она называется «переходной», а к каждому из названий государственных институтов добавлено то же определение. Она, конечно, «имеетвысшую юридическую силу», но только в глазах горстки дипломатов и международных чиновников, поставляющих туда гуманитарную помощь. Если это – конституция, то в каком смысле?

С другой стороны, ещё в начале XVIII века на Багамах существовала Республика Пиратов (так и называлась) со столь же скудным государственным устройством, чья конституция, известная под названием «Пиратский кодекс», исполнялась беспрекословно. И горе было тому Воробью, Флинту или Сильверу, кто дерзал её нарушить, – за ним незамедлительно являлся верховный судья Линч.

Сравнение этих двух конституций позволяет многое понять.

«Пиратский кодекс» выражал сложившийся, общепринятый, освященный обычаем порядок вещей, которому в основном следуют добровольно, то есть был фиксацией обычного права, такой же, как вавилонские законы Хаммурапи, афинские законы Драконта, древнеримские Законы XII таблиц и т. д. вплоть до английских многотомных law reports. К этой же категории в основном относится и британская конституция[220], не случайно вышеприведённое определение из «Британики» включает в её понятие также и traditional practices, иногда называемые «конституционными обычаями». Ясно, откуда её «высшая юридическая сила».

Современная конституция Сомали – это декларация намерений. Принимая её, законодатель (кто бы он ни был) указал, куда, к какому политическому и правовому состоянию он хотел бы привести страну. То, что она прямо названа «переходной», только подчеркивает эту её роль. Но эта роль присуща и всем конституциям. Искусство же государственного деятеля состоит в том, чтобы конституция не оставалась лишь декларацией.

Как это достигается, мы постараемся разобрать ab ovo, то есть начиная с этимологии слова и истории явления.

Все согласны, что слово «конституция» почти во всех языках происходит от латинского глагола constituo. В античных и средневековых[221] латинских текстах он используется во многих значениях (от 10 до 27 по разным словарям), но авторы энциклопедических определений отталкиваются от разных, чаще всего это: устраивать, утверждать, устанавливать. Однако исходным, архетипическим его значением является: ставить, помещать, водружать, водворять. Коренная семантика этого действия такова: чего-то или кого-то тут не было, но вот теперь есть, с оттенком непреложности этого факта. Жертвенного тельца поместили на алтарь, теперь священнодействию до́лжно свершиться со всеми положенными последствиями. Энея с чадами и домочадцами в Лации отродясь не было, а вот теперь они здесь водворились, извольте с этим считаться. Приняли новый закон, высекли его текст на камне и водрузили его на форуме – извольте исполнять.

Этот смысловой оттенок «небывалого ставшего действительным» был главным (отличавшим от близких по значению слов) и лёг в основу всех более поздних смыслов слова constituo: утвердить (акт), учредить (коллегию), устроить, организовать (упорядочить что-либо) и т. д. Естественно ожидать его наличия и в слове «конституция».

Насколько можно судить, термин «конституция» в специфическом значении учредительного документа организованного сообщества впервые стал употребляться вольными каменщиками. Им обозначалась грамота, определяющая основные правила деятельности конкретного масонского братства (определённого устава, национальной или территориальной ветви). Возможно, в этом проявилось стремление масонов избегать общеупотребительных терминов[222], чтобы подчеркнуть: они – другие. Отцы-основатели США свой первый документ[223] назвали всё-таки хартией, хотя среди них было немало масонов. Теперь уже не узнать, кто первый предложил использовать этот термин для обозначения документа, учреждающего новое государство или его новую политическую форму. Но первой конституцией государства в современном смысле этого слова и по названию стала Конституция США, принятая в 1787 году специально для этого созванным Филадельфийским конвентом. А путёвку в жизнь термину дала Французская революция, так как начиная с Конституции Франции 1791 года он стал общеупотребительным.

И с тех пор понятие конституции неразрывно связано с переменами, причём с такими, которые уже в принципе свершились, перестали быть просто замыслом, но ещё подлежали окончательному утверждению. То есть как всякое действительно историческое событие означали завершение одного процесса (освободительной войны, революции, реформы) и в то же время начало другого (государственного строительства, утверждения и налаживания нового порядка).

Выражаясь метафорически, конституции стали как бы вехами, отмечающими поступь истории конкретного государства и его народа. В таком метафорическом понимании можно назвать «конституциями» законы Солона и Клисфена, действительно реформировавших организацию общественной жизни в Аттике и изменивших некоторые государственные институты. Но не более того.

Рассмотрев обстоятельства принятия более 200 конституций Нового Времени (см. ниже), мы убедились в том, что каждая из них предвосхищала будущее состояние общества и, более того, предписывала, каким ему надлежит стать. Это в равной мере относится и к учредительным актам возникающих государств, и к плодам революций, и к конституциям, принятым, казалось бы, в спокойные времена.

Так что конституция – это проект государства, подлежащий последовательной реализации.

Проект – это схваченное в мышлении и воплощённое в знаке устройство какого-либо искусственного, создаваемого человеком объекта, в данном случае – государства как социального объекта. Конкретно же каждая конституция в момент своего принятия – это совокупность норм, определяющих будущее политическое устройство государства. Эта-то нормативность и создаёт обманчивое впечатление юридического акта, «закона», которым конституция отнюдь не является. Потому что политическое устройство создаётся не законами, а властью и требует добровольного следования её воле (см. V.4). Законы же всего лишь придают должную форму поведению людей в рамках данного политического устройства, которое их и создаёт. Именно поэтому конституцию практически никогда не принимают законодатели: это делает персона власти (индивидуальная или коллективная), особая, специально для этого созванная ассамблея или, наконец, сам народ. В двух последних случаях смысл широкого участия народа в принятии конституции (как, впрочем, и любого голосования) – это как раз декларация его готовности следовать воле власти, в этой конституции изъявленной. В этом смысле такое голосование равносильно присяге на верность устанавливаемому государственному порядку. Только после этого к своему делу может приступить законодатель.

Общая же последовательность событий всегда такова:

Неготовность народа следовать воле власти обнаруживает несостоятельность предложенного проекта, а точнее – указывает на то, что это был вовсе не проект, а то, что мы называем «прожектом»: действием, основанным не на знании, а на предположении. Это нередко случалось с «высочайше дарованными» (октроированными) конституциями. Так было, например, в Австро-Венгрии, когда Октябрьский диплом, изданный Францем-Иосифом 20.10.1860 года, просуществовал всего четыре месяца и был заменен 26.02.1861 года Февральским патентом, который 21.12.1867 года был заменен Декабрьской конституцией, действовавшей уже до распада империи.

Тут мы сталкиваемся с главной проблемой любого искусственного воздействия на социальную систему: «Оно является… принадлежащим социальной системе потенциальным источником ее самоуничтожения. Любая познавательная ошибка, необоснованно принятое проектное решение или чья-то злая воля способны нарушить устойчивость социальной системы. <…> Вставшая на путь проектного существования социальная система имеет лишь одну возможность самосохранения и саморазвития – всемерное совершенствование своих познавательных средств»[224]. Достоверность знания о своей стране и своём народе, которым располагает персона власти, является, таким образом, главным условием успеха любого конституционного начинания.

Всё это остается не замеченным теми, кто видит лишь юридическую оболочку конституций, а это практически все, кто до сих пор занимался их исследованием. Так что к соотношению конституции и права нам ещё придётся вернуться.

III.2. Конституционный паноптикум

Ещё одно массовое заблуждение состоит в том, что конституция якобы ограничивает персону власти в возможностях её применения.

Рассмотрев большинство конституционных инициатив Нового Времени, мы можем систематизировать их с точки зрения того, какие именно процессы вызвали их к жизни и каковы были связанные с ними персоны власти. Система эта представлена в нижеприведенной таблице, где отмечены, конечно, только наиболее известные и типичные примеры.

Первые конституции были созданы ниспровергателями старых режимов: лидерами освободительных движений (в Испанских Нидерландах и американских колониях Великобритании) и революций в Англии и Франции. А именно аристократическими и городскими олигархическими группировками. Их неподчинение власти монарха первоначально оставалось в русле феодальных традиций, сводясь к отстаиванию освящённых обычаем вольностей и привилегий (см. выше о Великой хартии вольностей). То есть, действительно, к ограничению власти монархи обычаем, иначе говоря – к сохранению status quo, а не к переменам.

Путь от мятежа элит к народному возмущению быстрее всего был пройден там, где монарх был чужеземным, то есть «выжимал соки» ради решения задач, далёких от нужд местного населения, и вообще не был связан местным обычаем (см. V.1). Поэтому и в Нидерландах, и в колониях его логическое завершение не замедлило себя ждать, выразившись в парных конституционных актах: Акте клятвенного отречения[225] с Утрехтской унией (1579–1581) и Декларации независимости со Статьями конфедерации (1776–1777), один из которых декларировал выход из-под суверенитета прежнего монарха, а другой закладывал основы новой государственности – Республики Соединённых провинций и Соединённых Штатов Америки соответственно. Это было не ограничение власти монарха, а отказ ему во власти, упразднение прежней власти и учреждение новой. Хотя сам монарх никуда не девался, оставаясь там же, где был, – «за горами-долами, за морями-акиянами».

Генезис конституций нового времени

* То есть общностей, обладающих признаками государственности.

** Здесь подразумеваются не только доминионы Британской империи, но и любые зависимые (вассальные) государственные образования, например Сербское и Болгарское княжества в Османской империи.

*** Подводящие итоги Гражданской войны.

По сути то же происходило в Англии и Франции, но упразднить власть монарха, находящегося здесь и сейчас, оказалось сложнее – пришлось осудить его и казнить, а этого в обычае не было!

Для Англии, где всё – от манер поведения до государственного устройства – было основано на обычае, это было непросто. Судить короля – это было ещё приемлемо: знать и до того восставала против бессудных кар (в отношении самих себя). А раз уж были суд и приговор – что поделаешь… Но самое сложное было потом: следовало учредить новое правление, обычаем не предусмотренное. И парламент, предварительно очищенный (уже безо всякого суда) от потенциальных противников[226] такого решения и лишившийся палаты лордов, в 1649 году упразднил английскую монархию и объявил Английское Содружество парламентской республикой. Но никак не конкретизировал, как будет осуществляться такое правление, а лишь создал как бы прецедент. И началась эпоха «ручного управления» с взаимоисключающими парламентскими решениями, назначениями и отставками должностных лиц и т. п. Наконец в 1653 году члены этого «Долгого Парламента», не переизбиравшиеся 13 лет, решили сделать свой статус пожизненным и были разогнаны Кромвелем, чей авторитет к тому времени стал непререкаемым. Кромвель понял, что без конституции не обойтись, провёл-таки выборы в парламент[227], который и принял единственную в своем роде первую и последнюю письменную конституцию Содружества Англии, Шотландии и Ирландии[228]: The Instrument of Government («Орудие правления» – очень точное определение с нашей точки зрения[229]).

Но в конечном счёте обычай одержал верх. Весь этот «конституционный порядок» держался на личной власти Кромвеля и не пережил его. Вначале королевский сан был предложен самому Кромвелю (который с негодованием его отверг – за что, мол, боролись), но после его смерти конституция была отменена, а монархия – восстановлена.

Республиканский проект для Англии не состоялся. Для него не нашлось идеологов, которые смогли бы его снабдить знанием, обеспечившим его будущее. Гоббс был роялистом, создавшим своевременную идеологию монархического государства. Протекторат Кромвеля, привлекший было его на свою сторону, был агонией республики. В результате идеология Гоббса оказалась востребована деятелями контрреволюции, обессмертившими его имя.

После недолгой реставрации Стюартов, к концу всё больше напоминавшей старый режим, был достигнут общественный консенсус по поводу равновесия между обычаем и новым порядком. Он свёлся к единственному важному для состояния нации акту: Биллю о правах (Bill of Rights). Он был принят так называемым Конвентом, образованным из Лорд-мэра Лондона, членов Палаты лордов, восстановленной при реставрации, а также оставшихся в наличии членов Палаты общин двух созывов, состоявшихся при Карле II[230], в общем – из всех, кто хоть кого-то представлял. Это собрание парламентом не было, никаких законов принимать не могло и было созвано исключительно для того, чтобы выработать условия, на которых какой бы то ни было кандидат мог бы занять королевский престол.

Это чрезвычайно важное обстоятельство, к которому нам ещё предстоит вернуться.

Именно эти условия и определял документ, названный впоследствии Биллем о правах. В точности он назывался An Act declaring the Rights and Liberties of the Subject and Settling the Succession of the Crown и был адресован не «любому», а совершенно конкретному кандидату – Вильгельму Оранскому, штатгальтеру Нидерландов и зятю Якова II, призванному вместе с его экспедиционным корпусом для наведения в стране порядка. Акт был составлен по согласованию с ним и сводился к двум основным требованиям: кандидат должен был соблюдать освящённые обычаем права и вольности определённых слоёв общества и быть протестантом.

Вильгельм, участвовавший в составлении документа, заранее знал, что готов с ним согласиться, согласился, и был провозглашён королём.

Но в исторической судьбе документа важную роль сыграли два обстоятельства:

• он был сформулирован как публичная оферта, чтобы выглядеть применимым к любому кандидату на престол;

• некоторые из «прав и вольностей, освящённых обычаем» вытекали из «новых» обычаев, сложившихся за последние полвека смуты, поэтому их для вящей определённости в документе перечислили. Тем более что кандидат, будучи иностранцем, знать английские обычаи был не обязан. Перечислили не все, а только те, которые благодаря новизне ещё не были у всех на слуху, хотя кандидат, соглашаясь стать королём, обязался соблюдать их все независимо от давности обычая.

В результате документ оказался одновременно универсальным в отношении субъектов, к которым мог быть применён, и конкретным по содержанию. Это позволило ближайшему должным образом созванному парламенту легализовать его, признав равным по силе закону. Хотя он никаких новых правил не устанавливал, а лишь оглашал уже признанные, для сведения тех, кого это касается.

Добрый король Вилли был умным человеком и тёртым политиком, натренированным в хитросплетениях как сложной внутренней политики федеративных Нидерландов, так и в общеевропейском контексте противостояния католицизма и протестантизма. Он остался в благодарной памяти британцев не как установитель нового режима, а как благодетель нации, водворитель мира и порядка, восстановивший старую добрую Англию в её изначальном достоинстве. Бездетный, он озаботился приисканием преемников и в последний год жизни добился принятия Акта о престолонаследии (Act of Settlement), предложившего Британии новую/старую династию: твёрдых протестантов, но в то же время потомков Стюартов (по женской линии) – ганноверских курфюрстов. Она благополучно правит страной и по сей день.

Резюмируя всю эту непростую последовательность исторических событий, мы вынуждены назвать всё своими именами.

1) Пуритане, круглоголовые и железнобокие, во главе с Кромвелем совершили революцию: упразднили в Англии монархию и учредили республику, ознаменовав это принятием соответствующей конституции.

2) Элиты (знать и городская верхушка) при полном непротивлении народа этим остались недовольны, конституцию отменили, упразднили республику, восстановили монархию и пригласили признанного специалиста (короля Вилли) для наведения порядка.

3) Специалист им всю эту контрреволюцию (названную впоследствии «Славной революцией») lege artis оформил, подобрал «правильную» династию, завещав и впредь жить по обычаям.

Так что революция осталась в прошлом, а нация продолжила жить без конституции, нимало в ней не нуждаясь. Впоследствии, когда иметь конституцию стало приличным, многоумные Блэкстоны, Бэджеты и иже с ними собрали все вышеперечисленные акты (и кое-что ещё), приправив их «конституционными обычаями», и назвали всё это «английской некодифицированной конституцией». Но, признав наличие конституции, понадобилось объяснить, что же она конституирует. Тут и пригодилась вышеприведённая трактовка договора как закона. Которая означает не что стороны договорились употреблять власть в пределах, определённых обычаем, а что эти пределы персоне власти установлены законом.

Так что главный источник мнения, что конституция является средством ограничения власти, – это умозрительная попытка обнаружить конституцию там, где её нет!

И этот случай, похоже, единственный. Мы не намерены отрицать роль Англии в истории конституционализма – выше мы её отметили. Но эта роль была сыграна с начала до конца, и никто – ни власть, ни народ – к этой постановке больше не вернулся. И в сегодняшней Великобритании монарх пользуется, по сути, неограниченной властью, хотя, согласно обычаю, прибегает к ней лишь в случае крайней необходимости.

Нужно подчеркнуть, что обычно употребляемое определение «некодифицированные конституции» является эвфемизмом, поскольку используется и для британской «конституции», и для «составных» конституций, просто включающих несколько актов различного содержания (обычно разновременных). Ярким примером последних является конституция Израиля, отдельные части которой принимались и будут приниматься по мере надобности, то есть по мере того, как конструкция соответствующих частей государственного организма обретает желательную форму. Нельзя не согласиться с разумностью такого экспериментального подхода при создании с нуля государства, не опирающегося ни на какую традицию, кроме Священного Писания.

Тем не менее конституционность (то есть проектность и зачинательность) всех актов в составе таких конституций не вызывает сомнений – каждый из них обозначает начало новой конфигурации властных отношений в государстве, а значит, нового этапа в его истории. Точно такую же роль играют поправки, вносимые в более привычные нам «кодифицированные» конституции, существующие в виде единого акта. Так устроены даже имеющие непосредственно британское происхождение конституции Канады и Новой Зеландии, в основании каждой из которых лежат акты, учреждающие конкретную форму правления для соответствующей общности.

Итак, каждый значимый новый этап в истории любого государства начинается с принятия конституции в целостном виде, внесения поправок в существующую конституцию или принятия нового акта – части составной конституции.

Что именно из этого происходит в каждом конкретном случае, определяется прежде всего намерениями персоны власти, а также политическими и культурными традициями общности.

Понятно, что конституцию практически всегда принимают при учреждении нового государственного образования (столбцы А и Б в таблице). Этот акт, помимо своей основной роли, всегда имеет символическое значение, отмечая Начало – начало собственной истории.

Бывает, что государство возникает в результате объединения (добровольного или вынужденного) нескольких государств[231] или квазигосударственных образований[232] (столбец Б в таблице). В таких случаях по большей части заключался союзный договор, чаще всего и становившийся конституцией нового государства или основной её частью. Как правило, такое государство получает федеративное устройство, которое с большим или меньшим упорством стремится сохранить. Такой была конституция Германской империи, непосредственно созданная из конституции Северогерманского союза и основанная на союзном договоре.

Хотя, например, Итальянское королевство на волне революционного движения создавалось как унитарное государство с изгнанием «чужеземных» правителей, упразднением их государств и присоединением их территорий к Сардинскому королевству, чья конституция (Альбертинский статут 1848 года) и стала первой конституцией объединённой Италии. А объединение частей Польши, бывших провинциями трёх распавшихся империй, после Первой мировой войны воспринималось действующими лицами как восстановление прежней целостности[233].

О конституциях, непосредственно обязанных своим появлением революционным процессам, выше было сказано достаточно. Но нельзя обойти вниманием такое явление, как «экспорт революции». При этом ни в коей мере нельзя руководствоваться таким примитивным его пониманием, которым пользовались советологи прошлого века: революцию несут-де на своих штыках армии агрессора.

Первый опыт такого рода был предпринят Наполеоном. При этом он и его дипломаты искусно пользовались волной революционных настроений, распространившихся по Европе, когда весть о победе революции во Франции упала на общественную почву, удобренную идеями Просвещения. В духе времени её восприняли (буквально) как эксперимент, подтвердивший, по всем канонам тогдашней науки, истинность её представлений о разумном (то есть правильном) устройстве общества. Так что инициаторы революций во многих государствах Европы были вполне подготовлены и вооружены идеологически. Иного оружия им и не понадобилось, достаточно было готовности революционной Франции поддержать их. Но она, конечно, приходила, поддерживала, и в каких-то странах эта поддержка склоняла чашу весов в нужную сторону.

Конечно, старые режимы видели в новых государствах сателлитов Франции. Это отразилось даже в терминологии, сохраняющейся до сих пор: во французской исторической науке их называют République sœur – «Республики-сёстры», а в остальных европейских странах – «дочерние» или даже «вассальные» республики, согласно тому пониманию духа событий, которое сложилось по свежим их следам.

Безусловно, не все новые государства были республиками в узком смысле слова, во многих сохранилось монархическое правление, особенно в СРИГН, где правящие дома с Наполеоном вступили в союз (как Бавария и Баден) или просто нашли общий язык. Но все получили конституции (новые, если таковые уже были). И во всех просматривался некий общий канон. Не следует думать, что они были списаны с французской: народное представительство при их составлении и принятии вовсе не было декоративным, как полагают некоторые историки. Но все они предусматривали разделение властей, светский характер власти, выборные законодательные органы и – важная деталь – унитарный характер государства. Тут к Монтескьё прибавляется Гоббс с его ясным пониманием необходимости централизации власти. Уместно думать, что и личные представления о власти Наполеона (принцип единоначалия) также имели значение. Он упорно пытался из Соединённых провинций сделать Батавскую республику и Гельветическую республику – из Швейцарской Конфедерации. Но вот это-то ему и не удалось, пришлось отступить самому, к чему нам придётся ещё вернуться.

Но в целом «конституционный канон Гоббса – Монтескьё», как мы вправе его назвать, оказался жизнеспособен. Хотя большинство конституций наполеоновской эпохи не пережило Венского конгресса (что было, скорее, форс-мажором), все они дали плоды на следующих этапах развития тех из государств, которые сохранились, и их разнообразных преемников.

И это возвращает нас к мысли о проектном характере конституций. Потому что наполеоновский проект послереволюционной Европы не сразу, но состоялся, в отличие от его же проекта Французской империи. Ближайшими доказательствами чему стали Германская империя и Итальянское королевство. Сопоставление же проекта и его результатов указывает на то, что проект состоялся ровно настолько, насколько адекватным реальности было социальное знание, на котором он был основан, то есть его идеология. И это позволяет сделать важнейший вывод: конституция – это акт не правовой, а идеологический[234]. Что никак не удаётся усмотреть через призму существующих теорий государства и права. Пока идеология, заложенная в конституцию – проект государства, выдерживает испытание практикой, то есть сохраняет свои научные основания, государство живёт и развивается. Несостоятельность идеологии влечёт крушение государства. А изменение идеологии требует изменения способа существования государства (в том числе и его устройства, хотя это и необязательно), а значит, и его конституции.

III.3. Конституции до конституций – этюд о небывальщине

В исторических трудах встречаются порой удивительные утверждения. Всем известно, что Россия – родина слонов. Но вот уважаемый профессор А. Янов утверждает, что Россия – родина конституционализма:

«Салтыков предложил новость – не только в русской, но и в европейской истории: по сути, полноформатную Конституцию. В начале XVII века! Пройдут столетия, прежде чем идея конституционной монархии овладеет умами европейских мыслителей. Откуда она взялась в периферийной, отсталой и главное, неевропейской, если верить консенсусу, Москве?»[235]

О чём это он? Оказывается, о выдвинутых Семибоярщиной условиях, на которых Владиславу Вазе (сыну польско-шведского короля Сигизмунда III) было предложено занять российский престол. В другом месте[236] он примерно так же, хотя и с меньшим восторгом (всё-таки XVIII век на дворе) квалифицирует «кондиции» – условия, выдвинутые Верховным тайным советом, на которых на российский престол приглашалась герцогиня Курляндская (Анна Иоанновна). Между тем кондиции (будем дальше пользоваться этим термином) – это почтенный и общепринятый в Европе политический жанр[237]: когда призывают на престол иноземную венценосную особу, то обычно формулируют условия. Главным из них всегда является соблюдение местных обычаев (которые иноземец вправе не знать). А для надзора за соблюдением условий образуется комиссия из местной знати (регентский совет, Семибоярщина, Верховный тайный совет, Боярская дума и т. п.). Так поступали множество раз при смене династий. Кондиции польская знать выдвигала всем избранным монархам: Иоганну Люксембургскому, Генриху Валуа, Стефану Баторию, Вазам и пр.

Бывало и так, что кондиции выставляли даже собственным природным монархам. Так венгры поступили с королём Андрашем II Крестоносцем ввиду того, что за время похода он утратил связь с родиной и «онемечился».

Ничего не напоминает? Конечно, Билль о правах! Тов. Янов это сходство тоже усмотрел, но сделал противоположные выводы – принял кондиции за конституцию. И это, конечно, не «случайная ошибка», а презумпция: раз Билль о правах уже сочли конституционным актом, значит и это – конституция. И вообще, конституция должна быть. Потому что, как считают многие, она является средством ограничения власти. А власть следует ограничивать – ведь это прилично, цивилизованно.

За этими утверждениями скрывается полное непонимание природы власти. Потому что власть всегда ограничена, если это не власть всемогущего Бога. Она ограничена суммой отношений, в которых властители повелевают, а подвластные добровольно подчиняются. Причем власть ограничивает себя сама ровно настолько, насколько она знает, в чём эти отношения состоят. В точности как Маленький принц Сент-Экзюпери, точно знающий, когда следует повелеть солнцу взойти. То есть власть – это также непротивление сторон, поэтому может, в частности, основываться и на «договоре», хотя тут его природа состоит лишь в том, что стороны осведомляют друг друга о характере своих отношений, обмениваясь необходимым знанием. Что может быть сделано и другими способами, а также может и не понадобиться, если нужное знание общеизвестно, например сохраняется в обычае.

Уместно рассмотреть это подробнее на примере истории человека, давно уже провозглашённого «предтечей русского конституционализма, парламентаризма, демократизма и прочая, прочая, прочая» – Андрея Михайловича Курбского[238]. Его называют «борцом за свободу» и даже «первым русским диссидентом», что вполне ясно сообщает нам, какие общественные группы эксплуатируют такой его образ. Сегодня он, несомненно, превратился в идеологическое клише, используемое для антигосударственной пропаганды.

Полезно разобраться, каков был на деле князь Курбский и почему его память получила такое употребление.

«Князь Курбский от царского гнева бежал»[239]… чтоб Крупским[240] прослыть меж поляков.

К началу XIX века жизнь князя-изменника представляла лишь антикварный интерес[241]. Его превращением в историческую личность мы всецело обязаны Н.М. Карамзину, который использовал заочную полемику Ивана Грозного с Курбским как инструмент продвижения собственных взглядов на роль дворянства в российском государстве (см. II.2.1.2). То есть, выступая в качестве идеолога дворянства, Карамзин подчеркнул идеологическую составляющую (довольно скудную) взглядов Курбского и по-своему её интерпретировал.

Для этого ему понадобилось возвеличить Курбского и создать на основе его оценок образ Грозного, в одночасье «обуянного безумием» и превратившегося в «необузданного и кровожадного деспота». Хотя необузданным деспотом был как раз Курбский, что стало ясно всему свету, когда он переселился в Литву[242], но было, конечно, свойственно ему и прежде, хотя оставалось шито-крыто. В своих сочинениях Курбский отстаивал как раз своё – и всех бояр-вотчинников – право на ничем не ограниченные своеволие, необузданность и деспотизм, освящённые, в его глазах, обычаем. А намерение царя всех их обуздать рассматривал как попытку их «пожаловать в звание холопов государевых».

И ещё один «обычай старины» горячо отстаивал Курбский: свободу бояр отъехать в чужую землю, то есть перейти на службу к иному государю (что он сам и сделал). Хотя в глазах не только русского царя, но и значительной части знати (даже на Западной Руси) такое поведение уже воспринималось как предательство земли русской, а значит как преступление. В своих письмах, номинально адресованных Иоанну, но достаточно широко расходившихся в списках по обе стороны границы[243], Курбский о-правдывает[244] свой отъезд не столько особыми своими обстоятельствами, сколько тем, что любой боярин в любых обстоятельствах по собственной воле вправе был так поступить.

Курбскому вольно́ было видеть во всём этом обычай, и такой обычай в прежней, догосударственной Руси действительно существовал. Обычай предательства – предавали всех: родичей, союзников; подданные – правителей, правители – подданных. Но этот обычай не просто отжил своё, он был изжит – и дорогой ценой. Божественная педагогика, которую на Востоке именуют кармой, предоставила русским неумолимого учителя: Чингис и его потомки не только показали им, какого могущества может достичь народ, не допускающий предательства, но и карали железной рукой любые его проявления на всех подвластных им землях, как того требовала Яса[245]. И только изжив обычай предательства в своей среде, русские смогли стать нацией – выйти из состава монгольского государства и создать собственное (см. II.0.4).

Так что Курбский в обоих случаях отрицал свою (и боярства в целом) причастность к русскому государству и настаивал на своей свободе от него. Русское государство уже было (со времён Ивана Великого, как мы помним), но Крупский его не заметил и сводил всё к своим личным отношениям – не с царём, олицетворяющим это государство, а с Иваном Васильевичем Московским, таким же, по сути, как он сам, вотчинным владетелем. Да, могущественным владетелем, но не строящим государство, а просто расширяющим свои владения с использованием доступных средств, в том числе содействия (не службы!) других владетелей – князей и бояр. А содействует кому-либо любой человек не по долгу, а по собственной воле: хочу – помогаю, а хочу – нет. В этом суть отстаиваемой Курбским воли – в другом смысле этого слова, как неограниченной свободы, вольницы. В этом и состояло единственное идеологическое содержание сочинений Курбского. А Грозного ему удобно было представить Ужасным[246], чтобы объяснить, почему помогать ему больше не хочется.

Карамзин не мог этого не понимать – об этом за полвека до него со всей определённостью написал В.Н. Татищев. Но Карамзин решал свою задачу: идеолог «вольности дворянской», он стремился обесценить само понятие службы. Для этого рассуждения Курбского, отождествлявшего службу с холопством, как нельзя более подходили.

Обращаясь к своим современникам-дворянам, среди которых потомки старого боярства выделялись лишь гербами и родословными, полностью интегрировавшись социально, Карамзин мог быть уверен, что обстоятельства противостояния боярской верхушки Ивану Грозному эти современники легко примут на свой счёт[247]. Современники вспоминали, какое потрясение умов вызвал IX том «Истории государства Российского», посвящённый этой эпохе.

В решении своей задачи Карамзин блестяще преуспел, но последствия этого вышли далеко за её рамки. И дело не только в том, что тиранический образ Ивана Грозного был усвоен общественным сознанием на столетие вперёд[248], внеся свой вклад в формирование антигосударственных настроений в российском обществе. Сделав «Историю» Курбского главным источником по истории царствования Грозного, Карамзин оставил российской исторической мысли тяжёлое наследие, не до конца изжитое и поныне. Мы остановимся лишь на немногих тесно связанных его аспектах.

Вышеупомянутое понимание Курбским отношений боярства с Иваном Грозным как сотрудничества с Великим князем Московским, а не службы царю – это причина главной, многократно повторенной претензии князя к Грозному: упрёка в том, что тот отверг добрых советчиков и приблизил дурных.

Здесь ключевое слово – «советчик[249]». Мы-де помогаем тебе решать твои задачи, причём небезуспешно. Это значит, что мы знаем своё дело и вообще как жизнь устроена. Воспользуйся нашим знанием, и будет тебе счастье. Великолепное в своей практичности суждение практического разума. И действенное – пока не перейдены границы его применимости. Его обоснованию посвящена большая часть писем Курбского царю. И он нигде не выходит за рамки такого понимания.

Но что, если царю нужно решать другие задачи – сегодняшнего времени, не укладывающиеся в рамки обычаев и выходящие за рамки бесспорной компетенции этих советчиков? Задачи строительства государства, которого они в упор не замечают, а значит и понятия о них не имеют. Тогда, наверное, понадобятся другие советчики. Но этой возможности Курбский, не понимая природы таких задач, не допускает. И подставляет на место государственной необходимости хорошо ему знакомые мотивы придворных интриг: корысть, зависть, личное соперничество. Которые, конечно же, имели место, но в его глазах заслоняли все другие. Так рождается противопоставление добрых и дурных советчиков.

В стремлении подчеркнуть свою былую значимость, Курбский причисляет себя к «добрым советчикам» (что, может быть, и было верно), но для этого он придаёт им статус консолидированной группы, которую называет Избранной радой[250]. С лёгкой руки Карамзина это обозначение становится общепринятым в российской историографии, употребительным и до сих пор. Более того, её начинают считать «неофициальным правительством» Ивана IV, то есть не просто консолидированной группой, а как бы даже государственным институтом, которому приписывают ряд действительно важных реформ, обеспечивавших строительство российского государства (о чём речь пойдёт ниже).

Однако ни один источник, кроме Курбского, не подтверждает её существования. Начиная с середины XIX века многие историки подвергают её существование сомнению. Не подвергается сомнению личная историческая роль отдельных лиц, включавшихся Курбским в её состав, прежде всего протопопа Сильвестра и окольничего Алексея Адашева, тогда как в отношении других её участников определённости нет. Но нет оснований считать, что:

• они составляли организованную группу, действовавшую согласованно;

• царь наделял эту группу какими-то особыми полномочиями;

• исторические события, связываемые по традиции с этой группой, были обусловлены её консолидированными усилиями, а не волей отдельных лиц, в том числе самого царя.

Важно понимать, что обращение за советом и использование советов являются коммуникацией по поводу обмена знаниями и в этом качестве не институциональны, оставаясь всецело в рамках доброй воли участников коммуникации.

Курбский, дав советчикам общее имя, дал повод считать их организованной группой. Карамзин, истолковав это в свете усвоенных им идей эпохи Просвещения, дал повод считать их авторами и организаторами реформ, взявшими в свои руки управление государством и оттеснившими на задний план официальные институты – Боярскую думу и Ближнюю думу. Тем самым он допустил, что государственная воля, исходящая от персоны власти, могла в этот период модифицироваться «Избранной радой» или даже исходить от неё. Оттолкнувшись в том числе от слов самого Иоанна, писавшего о поведении её участников (обозначенных как «поп Сильвестр, Алексей [Адашев] и советники его[251]»): «И паче вы растленны, что токмо повинны хотесте мне быти и послушны, но и мною владесте, и всю власть с меня снясти, и сами государилися как хотели, а с меня все государство сняли: словом аз бых государь, а делом ни чего не владел»[252].

Звучит совсем как расхожая характеристика статуса «конституционного монарха» – как тут не вспомнить пресловутую «английскую королеву»[253]. Хотя таков же был и статус любого «слабого монарха» в правление всесильных временщиков как Ришельё, Мазарини, Сесил или Болингброк. Но пытливая интеллигентская мысль после Карамзина всё-таки устремилась в сторону парламента и конституции, опираясь на как бы неоспоримый факт ограничения власти государя. Хотя фактически он был властилишён, а временщики готовились уже и к формальной передаче царской власти князю Владимиру Андреевичу Старицкому. В этом они ничем не отличались, к примеру, от графа Ричарда Уорика[254], прозванного «Делателем королей» во время Войны роз в Англии. И ни на какую «конституцию» при этом не ссылались.

Репутацию участников «Избранной рады», как «прогрессистов» и «предтеч парламентаризма» укрепило то, что многие историки, и особенно публицисты, стали впоследствии приписывать им некоторые реформы, осуществлённые в 50-е годы XVI века: созыв Земских соборов, составление Судебника 1550 года, совершенствование приказной системы.

Статью 97 Судебника некоторые вообще считают доказательством того, что для внесения в Судебник дополнений якобы необходимо было подтверждение царской воли приговором Боярской думы[255] – парламентаризм, да и только! Между тем эта статья гласила: «А которые будутъ новые дҍла, а в семъ судебнике неписаны, и какъ тҍ дҍла со Государева указу, и со всҍхъ бояръ приговору вершатца; и тҍ дҍла в семъ судебнике приписывати»[256]. Вполне очевидно, что эта формулировка отсылает нас к правилам Судебника о подсудности, согласно которым высшими инстанциями по разным категориям дел были, соответственно, царский и боярский суды (ст. 27, 28 и др.). А поскольку Судебник был сводом обычного права, его пополнение происходило за счёт включения прецедентных решений соответствующих высших инстанций по факту их принятия. Это явствует и из самих дополнительных статей, лишь немногие из которых содержат формулировки «приговорил Царь Государь со всеми бояры», или «…с Митрополиты», или с теми и другими вместе, что означало результаты рассмотрения дел со сложным составом или неопределённой подсудностью царским судом совместно с боярским и/или церковным. В целом же Судебник 1550 года отражал новую стадию развития русского права, начавшего освоение гражданского и уголовного римского права[257], о чём свидетельствует регулярное присоединение извлечений из Дигест Юстиниана к спискам Судебника.

Не лучше дело обстоит и с другими реформами.

С опорой на многочисленные источники доказано, что «земские соборы» в 50-е годы XVI века были ad hoc собиравшимися совместными собраниями[258] двух постоянно действовавших совещательных коллегий: светской Боярской думы (думного собора) и церковного освященного собора[259]. Признаки сословно-представительного учреждения сообщило соборам расширение представительства знати (за счёт служилого сословия) и духовенства (помимо архиереев). Сторонники такого взгляда ссылаются также на эпизодическое приглашение отдельных лиц из других сословий. Но это стало происходить не ранее 1566 года, то есть уже после опалы Адашева и его приспешников[260]. Так что приписывать именно им формирование сословного представительства в России безосновательно. Впервые представители иных сословий стали участвовать в Земском соборе 1610–1613 годов, когда ополчившийся народ устами гражданина Минина, князя Пожарского и патриарха Филарета (Федора Никитича Романова) громко заявил о своём участии в делах государства. Включение же в число участников Земских соборов выборных представителей иных сословий произошло лишь при Михаиле Романове.

Важное значение для развития русского государства имела реформа приказной системы. Первоначально приказами назывались временные органы, создававшиеся для решения конкретных задач по приказу великого князя (отсюда и само слово). При Василии III появились первые постоянно действующие приказы, управлявшие великокняжеским двором и ведавшие казной[261]. Лишь при Иване Грозном стали появляться приказы и родственные им «четверти» для управления присоединяемыми к государству территориями. Реформа приказной системы, приписываемая «Избранной раде», состояла в учреждении постоянно действовавших приказов «по отраслевому принципу», то есть выполнявших отдельные общегосударственные функции. К ранее единственному не придворному Казённому приказу прибавились Челобитный, Посольский, Стрелецкий, Пушкарский, Бронный, Печатный и другие. При этом происходило формирование дьячества (то есть бюрократии) как особой группы в составе служилого сословия. Это, бесспорно, способствовало централизации государственного управления. Но даже если верно, что создание новых приказов – заслуга Адашева (о чём нет иных свидетельств, кроме совпадения времени), как раз дьячество последовательно демонстрировало, что служит именно царю, а не кому бы то ни было ещё, и стало главной опорой царя в его противостоянии боярской верхушке, подавлении её возмущений и устранении «Избранной рады»[262]. Так что и эта реформа содействовала оформлению и укреплению самодержавия, а не ограничению царской власти.

Всё это заставляет думать, что Иван Васильевич пользовался советами приближённых, пока они были полезны и способствовали реализации его намерений. Это было так, пока ход событий в основном сохранял инерцию обычая. А когда накапливающиеся перемены обычай потеснили, эти советы перестали быть полезными. Тогда-то царь и счёл за благо советчиков сменить. А может, и сделать что-то ещё.

С высоты сегодняшнего понимания можно сказать, что если знания всех советчиков оказываются бесполезными, нужно добыть новое знание методом проб и ошибок. А главное знание в таких ситуациях, как сказано выше, это знание о пределах власти. Трудно не увидеть эксперименты по добыче именно этого знания в таких действиях Грозного, как передача власти Симеону Бекбулатовичу или опричнина.

Резюмируя, можно сказать, что так называемые участники «Избранной рады» в целом действовали в рамках обычая, сложившегося порядка вещей. А более консервативные из них, как Курбский, продолжали считать обычаем тот порядок, который прекратил своё существование уже при Иване III, то есть не только не способствовали переменам, но активно противостояли им, добиваясь возврата в прошлое.

Поборником же и организатором перемен выступал как раз Иван Грозный. Его нетрадиционные действия потому и шокировали современников, что шли вразрез с обычаем и разрушали его. Его упорство в таких действиях указывает на то, что образ (прожект) будущего государства у него был. Но он не был обеспечен необходимым прикладным знанием (идеологией), а потому и не мог быть явно выражен в какой-то конституции. Царь просто утверждал своё видение государства делами, решая проблемы по мере их возникновения.

Так же поступили в 1613 году и вышеназванные вдохновители Земского собора, избравшего на царство основателя новой династии Михаила Романова. Они руководствовались собственным государственным сознанием, а вовсе не какой-то «конституцией», никаких признаков каковой ни в актах Собора, ни в свидетельствах современников не обнаруживается. Что неудивительно.

Ведь рождение западноевропейского конституционализма Нового Времени – продукт века Просвещения, результат проникновения научных методов в сферу знания о человеке и обществе. Мы утверждаем, что раньше это и не могло произойти: невозможно создать проект государства, не располагая проверенным знанием о его устройстве (пусть даже частичным и схематическим), а значит не имея языка, пригодного для его описания. Но и этого мало: общество становится пригодным для проектного развития – сознательного и целенаправленного изменения своей государственной формы – лишь тогда, когда в нём вырастает достаточно людей, владеющих этим знанием, этим языком, но также и готовых осознанно взяться за это дело.

III.4. Конституционализм в Российской Империи

Мы знаем, что конституция, в современном смысле этого слова, появилась в России в начале XX века, когда прочие государства Европы и многие – остального мира конституциями уже обзавелись. Что это – поздно или рано? Почему тогда, а не в другое время?

В царствование Екатерины II и Павла I в российском обществе нужными знаниями и языком владело едва ли несколько сот образованных людей, большинство из которых усвоило их из общей любознательности, а вовсе не ради практического применения. Конечно, заявлявших о своём интересе к идеям Просвещения было несколько больше, но эти просто любопытствовали или следовали моде. И уж совсем немногие сознательно стремились распространить эти знания в перспективе их будущей полезности (см. II.2.10), что властью вовсе не одобрялось (вспомним судьбу Новикова).

Однако первая попытка использовать эти знания в собственной деятельности на государственной ниве была предпринята именно тогда.

Её совершил Никита Иванович Панин[263] – сподвижник Елизаветы Петровны, деятельный участник переворота и глава Коллегии иностранных дел при Екатерине II, воспитатель цесаревича Павла Петровича – влиятельнейший вельможа трёх царствований.

Свой первый проект реформы управления страной он представил именно Екатерине, справедливо полагая, что уж она-то необходимым языком владеет. Документ предусматривал создание Императорского совета, наделённого законодательными и контрольными полномочиями, повышение роли Сената, а также ряд «антикоррупционных мер», как мы бы теперь сказали. Императрица всё поняла[264], но ничего не приняла. Она усмотрела в проекте вторичность, подражательность западноевропейским образцам, что неудивительно для человека, прожившего долгую жизнь дипломата, «более сведущего в заморских порядках, чем в русских».

Вторую попытку Панин предпринял в конце жизни (это уже 80-е годы XVIII века), составив вместе со своим братом фельдмаршалом Петром Ивановичем и доверенным секретарем Д.И. Фонвизиным[265] уже развёрнутый проект конституции (избегая, правда, самого этого слова), адресованный Павлу, с которым они вроде бы хорошо понимали друг друга. Похоже, что тут Панин учёл критику его предыдущего проекта Екатериной. Во всяком случае князь П.А. Вяземский позже писал: «Граф Панин, …был Русским не только по характеру и направлению своей политики, но и истинно Русским человеком с головы до ног. <…> Ничто, касавшееся до России, не было ему чуждо или безразлично».

В дошедшей до нас преамбуле[266] документа подчёркивалось: верховная власть вверяется государю «для единого блага его подданных». А источник его власти – согласие народа с правителем, которого народ избрал, чтобы тот управлял им. Иначе устроенное государство слабо, ибо это «колосс, державшийся цепями. Цепи разрываются, колосс упадает и сам собою разрушается…». В этом Никита Иванович, похоже, придерживался того же взгляда на власть, что и мы: власть основана на добровольном согласии подвластных, а вовсе не на принуждении и насилии.

Никита Иванович не смог вручить свой проект Павлу Петровичу (что было опасно при Екатерине) – он скончался на руках цесаревича, оплаканный им с искренней любовью. Это, при воцарении Павла, сделал брат Никиты Ивановича – Пётр. Тут-то и обнаружилась вся условность взаимопонимания Павла со своим любимым наставником. Панин учил Павла принимать во внимание опыт Западной Европы и, подобно прародителю Петру I, не стесняться брать из него образцы. Но Павел, им же воспитанный в свободной воле, избрал другие образцы. А проект Панина, отвергнутый Павлом, остался семейным достоянием[267] Романовых.

III.4.1. Александр I Благословенный

Так надо ли удивляться, что наследник Екатерины II и Павла I цесаревич Александр Павлович писал уже своему прежнему наставнику Ф.-С. Лагарпу[268]: «Полагаю… после воцарения даровать России конституции. <…> После чего я власть с себя сложу полностью и, если Провидению угодно будет нам способствовать, удалюсь в какой-нибудь тихий уголок, где заживу спокойно и счастливо, видя благоденствие моей отчизны и зрелищем сим наслаждаясь. Вот каково мое намерение, любезный друг»[269].

После воцарения Александр непосредственно столкнулся с тем, что раньше только наблюдал: государство в России вроде бы есть, а вот устройства, то есть устойчиво и единообразно действующего механизма, «государственной машины», у него как бы и нет. Такое de facto отсутствующее государственное устройство он сам при первом обращении к членам созванного им Негласного комитета назвал «безо́бразным».

Тем не менее Александр постоянно возвращался к мысли о конституции, подробно обсуждал её с ними, а потом – много лет – со Сперанским (см. II.2.6). Тот составил для него ряд записок, одна из которых – «Введение к уложению государственных законов» – представляла собой, конечно, не «проект конституции» (каковым её иногда представляют), а развёрнутое рассмотрение того, что именно конституция должна содержать и к чему должно вести её принятие. Причём каждому очерку того или иного элемента государственного устройства Сперанский предпосылал развёрнутое теоретическое обоснование. Так что эта записка была руководством к размышлению о конституции.

В ней он писал в частности:

«Образ правления должен быть соразмерен той степени гражданского образования, на коей стоит государство. Каждый раз, когда образ правления отстает или предваряет сею степень, он испровергается с большим или меньшим потрясением. <…>

Сим изъясняются также и те неудачи, коими нередко были сопровождаемы самые благотворные усилия политических перемен, когда образование гражданское не приуготовило еще к ним разум»[270].

Тем самым он подчеркивал: чтобы изменить образ правления, надо прежде этот образ правлению придать. А также что разум к этому следует подготовить, то есть вооружить его теми самыми знаниями и языком, о которых мы говорим. И с годами Александру становилась всё яснее несоизмеримость поставленной им перед собой задачи со временем собственной жизни. В горьких словах «некем взять», сказанных им по поводу пробуксовки реформ, воплотилось всё: и отсутствие опоры в окружении, и нерадивость служащих, и неготовность общества.

Так что государю пришлось сконцентрироваться на не столь радикальных, но всё же очень важных реформах, архитектором которых и стал Сперанский: реформах государственного управления и судебной системы.

И всё же Александр не упускал возможности накопить опыт государственного строительства на конституционной основе. Таких возможностей ему представилось две, и обе по-своему уникальные.

Как мы писали выше, Наполеону пришлось своим Посредническим актом от 18.02.1803 года восстановить федеративное устройство Швейцарии, сохранив за ней, однако, название Гельветической республики. Но в стране продолжались разногласия как по поводу состава союза, так и по поводу государственного устройства. В 1813 году Александр послал в Швейцарию графа Каподистрию[271]. В результате переговоров при активном содействии Лагарпа (тогда члена управлявшей страной Директории) Швейцария примкнула к антинаполеоновской коалиции, а Александр I приобрёл репутацию главного защитника и гаранта независимости Швейцарии. После окончательной победы над Наполеоном возникла возможность вернуть в состав Швейцарии отторгнутые им кантоны Вале, Невшатель и Женеву. Воспользовавшись этим, Александр, уже признанный главным архитектором послевоенного устройства Европы, привлёк на свою сторону многих представителей Швейцарии на Венском конгрессе (среди которых был и Лагарп) и побудил их к принятию обновлённой конституции Швейцарской Конфедерации. Она кроме прочего предусматривала нейтральный статус[272] страны, отмену крепостного права, обязательное начальное образование и другие новации. И сделал это Александр, в отличие от Наполеона, не ради приобретения власти над этой страной и выгод для своей страны, а потому что видел в этом свой долг государя и миротворца. В дальнейшем он добился закрепления нейтралитета Швейцарии Венским конгрессом. Именно эта конституция дала начало продолжительному независимому существованию страны и нынешним её границам, так что Александр I заслуженно причисляется к основателям современного Швейцарского государства.

Вторую возможность Александр I реализовал в собственной империи. В ходе своих завоеваний Наполеон овладел теми частями Польши, что достались после её последнего раздела Австрии и Пруссии. Он объединил их в Герцогство Варшавское, которое снабдил конституцией, запретив кроме прочего использовать даже слова «Польша», «польский» и т. п. Добившись в результате сложных политических манёвров присоединения большей его части к Российской Империи, Александр I смог воссоединить историческое ядро польских земель. И он не остановился на этом, а создал из них автономное[273] государственное образование – царство Польское и даровал ему Конституционный устав, ставший одной из самых прогрессивных (некоторые говорят – либеральных) конституций своего времени. Совершая этот акт исторической справедливости и уважения к польскому народу, государь имел основания полагать, что гражданское состояние этого народа соразмерно избранной форме правления. Но тут, увы, его ожидания были обмануты. Его[274] знание польского народа оказалось неполным и недостоверным: мечта об «исторических границах», что возвратили бы под власть польских магнатов русское население, взяла верх над гражданским состоянием народа. Поэтому всего через 15 лет польское восстание положило этому конституционному проекту конец.

Нельзя оставить в стороне и ещё один проект Александра I/Сперанского: реформу управления Сибирью. Она создавала элементы местного самоуправления с введением представительных органов на всех уровнях – от уездов до генерал-губернаторств. Она к тому же обеспечивала гарантии традиционных прав инородческих самоуправляемых общностей, что способствовало их дальнейшей интеграции в российское общество. А крепостного права в Сибири и так никогда не было. Эту реформу Сперанский реализовал сам в качестве сибирского генерал-губернатора, проведя при этом колоссальную чистку, отставив и предав суду более полутысячи должностных лиц и инородческих начальников. К «конституционному» направлению эта реформа примыкала как необходимый элемент опережающего развития гражданского состояния народа.

III.4.2. Эпоха мечтаний

Как же обстояло дело с гражданским состоянием в России?

Дело обстояло плохо: народ в европейской России оставался в прежнем своём потаённом состоянии (см. II.3.1.2), а вот дворянство обуяли мечтания. В том числе мечтания о конституции. В первую очередь это затронуло часть офицерства, нахватавшегося поверхностных впечатлений о «цивилизованных» европейских порядках во время заграничных походов. Никаких положительных знаний, в том числе о современных социально-политических учениях, это им, конечно, не дало. И даже знания о том, чем привлекательный для них порядок обязан «конституции», а чем – всей предшествующей феодальной и абсолютистской истории. Университетов они в подавляющем большинстве не кончали, правда, читали много: и классиков Просвещения (Вольтера, Монтескьё, Дидро, Руссо) и новейших мыслителей – Дестюта де Траси[275], Б. Констана, И. Бентама[276]. Но те читали одно, а иные – другое, полузнайство их и погубило. Они, которых потом стали называть декабристами, составили довольно много конституционных проектов, главными из которых принято считать «Конституцию» Н. Муравьёва, «Русскую правду» П. Пестеля и «Манифест к русскому народу» С. Трубецкого и К. Рылеева. Первый из них долго дебатировался в Северном обществе, изменялся и уточнялся, но так и не был принят им из-за неустранимых разногласий. Второй был принят Южным обществом как программа действий. И он действительно, как и положено конституции, был программой государственного строительства, его подлинное название начиналось со слов: «Заповедная государственная грамота великого народа российского, служащая заветом для усовершенствования России». Но по содержанию они были несовместимы.

По-муравьёвски предстояло строить монархию, но на основе высосанного из пальца федерализма, объяснявшегося, вероятно, как раз противоречиями между разными группировками и желанием предоставить каждой из них возможность создавать государство «под себя». А по-пестелевски – «единую и неделимую» унитарную республику с пока неясным способом управления, ввиду чего предполагалось временно установить диктатуру. Примечателен был и подход Пестеля к национальному вопросу, предполагавший избирательную депортацию народов Кавказа в Среднюю Азию, принудительное крещение цыган и вывоз евреев в создаваемое для них особое государство. То есть он хотел «России для русских» и предполагал строить вместо империи национальное государство.

Ясно, какова была цена их конституционных фантазий. До полувековой давности проекта Никиты Панина им было как до неба. Уже тот факт, что ни к какому согласию между собой они по конституционному вопросу не пришли, указывает на отсутствие у них языка, на котором можно обсуждать подобные темы. Тов. Эйдельман писал – «общего языка», но мы утверждаем, что вообще языка, то есть адекватных знаковых средств описания государства в разных аспектах его бытия, а не ярлыков вроде «возвышенных обязанностей гражданина». Наивно думать, что конституционные проекты декабристов имели какое-то влияние на последующие общественные движения в России, ведь их содержание публике оставалось неизвестным: они были реконструированы по материалам следственного дела и опубликованы только при советской власти, возжелавшей видеть в них своих предтеч.

Не было у декабристов основанной на знаниимудрой осмотрительности Александра и его сподвижников, а были вынесенные с полей сражений отвага и готовность рисковать при незнании обстановки. А потому, когда дошло до дела, появился третий из упомянутых документов, провозглашавший лишь то, что не вызывало разногласий[277]: отмену крепостного права, подушной подати и введение временной диктатуры с одновременным роспуском армии (sic!).

Для них дело кончилось не так плохо, как можно было ожидать, для России – много хуже. Потому что Николая I и влиятельную часть общества в целом восстание убедило в том, что гражданское состояние российского общества к конституционным переменам не готово. А значит из повестки дня их надо исключить – до поры до времени.

III.4.3. От Александра II Освободителя к Николаю II Страстотерпцу

Время наступило при Александре II (см. II.2.7). Совокупность актов, обеспечивавших его Великие Реформы, по справедливости должна быть признана «составной конституцией», настолько значимы были вводимые ими перемены в государственном устройстве. Увенчать её должен был акт о реформировании законодательного механизма – так называемая «Конституция Лорис-Меликова» (см. II.2.7.4), которая, отдельно от них, такого названия не заслуживала. У нас нет сомнений, что при иных обстоятельствах она была бы принята (может быть, и в более радикальном виде) и способствовала бы дальнейшему развитию гражданского состояния российского общества и русского народа. Эта уверенность основывается на том, что весь комплекс реформ был (на уровне знаний того времени) основательно продуман, а данный акт точно в него вписывался.

Но, как мы знаем, Провидение распорядилось иначе. Видимо оно и в самом деле своим непостижимым образом было на стороне русского потаённого народа, так как реформы Александра II, даже во всей своей полноте, разрыва между ним и остальным обществом не устраняли и устранить не могли. Хотя, фактически придавая крестьянству гражданский статус, может быть, и открывали какое-то дополнительное «окно возможностей» в неопределённом будущем.

Историю первой фазы русского конституционализма замыкают Основные законы Российской Империи[278] – первая общероссийская конституция, переступившая рамки замысла, легитимно введённая в действие и действовавшая 11 лет.

Технически это Свод основных государственных законов Российской Империи, составленный (путём кодификации) М. Сперанским и введённый в действие Высочайшим манифестом от 31 января 1833 года с изменениями, внесёнными манифестами «Об учреждении Государственной Думы» от 6 августа 1905 года, «Об усовершенствовании государственного порядка» от 17 октября 1905 года и «О переустройстве Государственного Совета» от 20 февраля 1906 года.

Главным плодом этой конституции стало введение народного представительства. Оно не было ни всеобщим, ни равным: эпоху «цензовой демократии» с присущими ей экспериментами над избирательным правом стране предстояло пройти на собственном опыте. Потому что органическим изъяном этого проекта было формальное заимствование организационных форм западного парламентаризма, предполагающих партийную политическую организацию общества, работу партий с населением для мобилизации его в качестве избирателей и т. п.

Но гражданский статус крестьянства, недооформленный в эпоху Великих реформ, обрёл свою полноту, что сказалось уже на результатах первых выборов в Государственную Думу. Это стало возможным, поскольку неформальные группы, инспирировавшие Первую русскую революцию, владели эффективными методами массовой пропагандистской работы (см. II.3.1), созданные ими партии оказались в преимущественном положении по отношению к проправительственным партиям и прочно доминировали в Думе до 1917 года.

Последующие манипуляции избирательным законом ничего в принципе изменить не могли. Решающее значение имело то, что разрыв крестьянско-купеческой общности с остальным российским обществом был этой конституцией легализован, но не устранён. И его устранение как задача переустройства российского общества даже не ставилась. Да и решить её путём политических маневров, на что только и были способны новообразованные партии, было невозможно.

Судьба этого проекта вполне определилась в день роспуска Первой Государственной Думы, обнажившего разрыв между взаимными ожиданиями власти и тех слоёв общества, которые только что совершили победоносную, как им казалось, революцию (крестьянства и купечества). Это был, в отличие от предыдущих конституционных эпизодов, уже не когнитивный разрыв, а конфликт проектов: противостоящие стороны прекрасно знали, какое будущее хотят построить оппоненты, но оно было для них неприемлемо. Поэтому конституция, не воплощавшая ниодин из конкурирующих проектов, обрекала основанное на ней государство на борьбу за выживание. Будущее показало, что это была конкуренция неосуществимых проектов (утопий), что сделало их борьбу особенно бессмысленной и беспощадной, но и расчистило путь новому типу социальных проектов.

III.5. Советский конституционализм

III.5.1. Конституция РСФСР 1918 года

Как мы уже писали (см. II.3.2.1), советское государство с самого начала было проектом. Причём проектом даже не государства или страны, а будущего человечества. И более того, проектом, к участию в осуществлении которого открыто и явно призывались пролетарии всех стран. И вообще все, кто по своим убеждениям захотел бы присоединиться.

Конечно, такой проект должен быть провозглашён для всеобщего сведения. И описан так, чтобы всё в нём было понятно, ведь каждый участник проекта должен был к нему примкнуть осознанно, по собственной воле. Поэтому рождавшееся советское государство было обречено на конституцию. Неудивительно, что уже в январе 1918 года III Всероссийский съезд Советов принял решение о подготовке конституции. А ведь едва прошло два месяца после взятия большевиками власти в столице России, и до утверждения этой власти во всей стране оставались годы! И через полгода (10 июля) она была принята.

Современная исследовательница-филолог с нескрываемым изумлением обнаруживает в тексте первой советской конституции то, чего там, как ей казалось, не может и не должно быть, – будущее время:

«Сложность модального статуса текста Конституции 1918 г. – в соединении модальности долженствования и возможности, выраженной глагольными предикатами в формах будущего времени, а также конструкциями с именем существительным задача в значении ‘план’, ‘планируемые действия’»[279].

И приводит примеры:

«Основная задача рассчитанной на настоящий переходный момент Конституции Российской Социалистической Федеративной Советской Республики заключается в установлении диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства в виде мощной Всероссийской Советской власти… (ст. 9)».

«Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика ставит своей задачей предоставить рабочим и беднейшим крестьянам полное, всестороннее и бесплатное образование (ст. 17)».

И тому подобные.

А ещё её ставит в тупик экстерриториальность ряда положений:

«Ставя своей основной задачей уничтожение всякой эксплуатации человека человеком, полное устранение деления общества на классы, беспощадное подавление эксплуататоров, установление социалистической организации общества и победы социализма во всех странах… (ст. 3)».

Всё это решительно противоречит всем цитируемым ею общепринятым (то есть правоведческим) определениям конституции. Но мы-то уже знаем, что конституция – акт не правовой, а идеологический. Так что тут всё в порядке. Другое дело, что это проектное и идеологическое значение оказалось явно выражено уже в самом первом конституционном акте советской власти. Что прямо указывает на главное новшество, внесённое большевиками в российский конституционный процесс: это больше не «подравнивание» под прогрессивное человечество, не следование каноническим образцам, а творческое проектирование будущего. Небывалого будущего, которое не является слепком с чужого прошлого и обусловлено лишь волей персоны власти и её знанием о человеке, обществе и государстве. Знанием нового для такой ситуации типа – научным знанием. Это знание гласило: будущее человечества – это социализм. С этим уже почти все в мире были согласны, ещё немного – и стали согласны все – сразу после Великой войны. Но воли к этому будущему никто, кроме большевиков, в себе не нашёл. Что стало на многие десятилетия неизбывным вызовом остальному «цивилизованному человечеству».

Важно понимать, что советская власть устанавливалась в классовом обществе, что приводило к переводу классовой борьбы из состояния, непосредственно не наблюдаемого, обнаруживаемого лишь путём научного исследования, в открытое противостояние. Ради будущего «устранения деления общества на классы, …установления социалистической организации общества» (ст. 3) устанавливается «диктатура городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства в виде мощной Всероссийской Советской власти в целях полного подавления буржуазии» (ст. 9). То есть во всё ещё классовом обществе силовым путём меняется расстановка сил: прежние формы дискриминации, создающие предпочтения для эксплуататорских классов, заменяются противоположными формами дискриминации, прямо ущемляющими их. А именно:

• «эксплоататорам не может быть места ни в одном из органов власти» (ст. 7);

• «Республика лишает отдельных лиц и отдельные группы прав, которые пользуются ими в ущерб интересам социалистической революции» (ст. 23). В частности, лишались избирательных прав (были лишенцами) лица, прибегающие к наёмному труду с целью извлечения прибыли, живущие на нетрудовые доходы, занимающиеся торговлей и коммерцией; монахи и духовные служители; служащие и агенты бывшей полиции, особого корпуса жандармов и охранных отделений (ст. 65);

• «финансовая политика… способствует основной цели экспроприации буржуазии и подготовления условий для всеобщего равенства граждан Республики в области производства и распределения богатств[280]. В этих целях она ставит себе задачей предоставить в распоряжение органов Советской власти все необходимые средства для удовлетворения местных и общегосударственных нужд Советской Республики, не останавливаясь перед вторжением в право частной собственности» (ст. 79).

Эти меры были временными и впоследствии были отменены (см. ниже).

Но нам следует сказать ещё о двух важных особенностях этой конституции, оказавших влияние на всю последующую историю.

Советское государство учреждалось как инструмент — инструмент мировой пролетарской революции. В этом качестве оно должно было удобно лежать в направляющей его руке. Это проливает дополнительный свет на природу сверх-власти и её отличие от власти в обычном смысле слова. Власть, рождающаяся и реализующая себя в государстве, ставит перед собой задачи, неотделимые от его сохранения, укрепления и, возможно, экспансии. Сверх-власть ставит перед собой задачи, значимые лишь для неё самой; государство сохраняют, пока оно для этого полезно, а иначе им можно и пожертвовать (к чему мы позже вернёмся). Хотя всемирная революция и была со временем снята с повестки дня, сам этот служебный, зависимый характер советского государства сохранился до самого его конца. Его преодоление стало первой задачей постсоветского периода.

Вторая часть наследия, доставшегося нам от первой советской конституции, это федерализм.

Историческая Россия – по самому способу формирования её территории и народа – никогда не имела признаков федерации. Такие признаки возникли лишь с появлением в составе Российской Империи окраин, имевших государственную предысторию: царства Польского, княжества Финляндского (на основании династической унии) и протекторатов[281] – Бухарского эмирата и Хивинского ханства (см. II.4.4.7). И к этому обстоятельству нам предстоит вернуться ниже.

Тем не менее начиная к конституции 1918 года Россия получает в своём названии (РСФСР) слово «федеративная», остающееся в нём и сейчас. Как мы уже писали (см. II.3.2.2.6), это было «изобретение» Я. Свердлова (председательствовавшего в комиссии по составлению конституции), возможно инспирированное его заокеанскими покровителями в видах последующего расчленения России. Конституция не только объявила Россию федерацией национальных республик (ст. 2), но и предоставила право участия на федеративных началах также и «автономным областным союзам, отличающимся особым бытом и национальным составом»[282] (ст. 11). В глазах тех из соратников[283], что сочли возможным согласиться с этим, такое новшество объяснялось тем, что революционные процессы-де на территории страны развивались децентрализованно, по-разному в разных регионах и приводили подчас к провозглашению «государств». Так, уже 20 ноября 1917 года съезд народов Поволжья принял решение о предстоящем провозглашении Идель-Уральской республики в Казанской, Уфимской губерниях и некоторых сопредельных им территориях. 28 ноября 1917 года был провозглашен Башкурдистан (с января следующего года – Малая Башкирия). Вот такие-то новообразования и предлагалось интегрировать в «федерацию». На деле, конечно, большевики старались препятствовать таким начинаниям. И способ принятия конституции РСФСР был избран унитарный – Всероссийским Съездом Советов без подписания какого-либо общего «федеративного» договора. Вхождение республик в состав РСФСР происходило по-разному: с Малой Башкирией был подписан двусторонний договор (после чего она стала называться Автономной Башкирской Советской Республикой, впоследствии БАССР), Туркестанская Советская Федеративная Республика, провозглашённая 30 апреля 1918 года, объявила себя частью РСФСР (Автономной Туркестанской Республикой[284]) в одностороннем порядке, а Татарская АССР была учреждена в 1920 году декретом ВЦИК и Совнаркома РСФСР. В дальнейшем все решения о создании автономий принимались только так – органами власти РСФСР.

Условность и искусственность оставшегося в основном на бумаге «федерализма» позволили Сталину в 1936 году воспрепятствовать превращению ТАССР и БАССР в союзные республики. Они же, как мы полагаем, были и в числе факторов, предотвративших распад России в начале 90-х.

III.5.2. Конституция СССР 1924 года

Создание Союза Советских Социалистических Республик знаменовало новый этап воссоздания исторического русского государства и новый способ государственного строительства.

Территория РСФСР, заявленная на момент её учреждения, включала большую часть территории Российской Империи, кроме Привислянского края (Польши) и Финляндии, воспользовавшихся предоставленным правом на самоопределение, а также Украины, части Белоруссии и Закавказья[285]. Однако и на этих последних территориях были провозглашены независимые советские республики: Белорусская (2 января 1919 года), Украинская (10 марта 1919 года), Азербайджанская (28 апреля 1920 года), Армянская (29 ноября 1920 года), Грузинская (25 февраля 1921 года), Абхазская (4 марта 1921 года). 12 марта 1922 года закавказские республики объединились в Федеративный Союз Социалистических Советских Республик Закавказья.

Все эти процессы шли под непосредственным руководством РКП(б). Хотя некоторые её региональные организации (например, азербайджанская) были переучреждены под национальными названиями, на единство политической воли это не влияло.

В начале 1922 года по завершении гражданской войны и прекращении иностранной интервенции партия решительно заявила о необходимости объединения всех советских республик. Мотивы такого решения были очевидны:

• необходимость выживания во враждебном окружении, а значит, обороны всего контролируемого пространства консолидированными силами и под единым руководством. Ясно, что восстановление единой территории в пределах, защитимость которых исторически доказана (см. IV.1), было важным условием выживания;

• необходимость всемерной концентрации производительных сил, понёсших огромный ущерб в период Гражданской войны.

Ключевым стал вопрос о способе объединения, при обсуждении которого в специально созданной комиссии ЦК обнаружились два принципиально разных подхода. Первый, сформулированный Сталиным, предусматривал вступление всех советских республик в состав РСФСР на правах автономий. Очевидной основой этого замысла было восстановление имперского единства России. Альтернативный подход, предложенный Лениным, предполагал создание объединения разнородных государственных организмов, принципиально открытого для присоединения вновь возникающих советских государств. Он должен был обеспечивать неограниченное расширение советского пространства в ходе мировой социалистической революции.

Сопоставляя эти подходы с историческими прецедентами, нетрудно обнаружить, что линия Сталина принципиально продолжает путь собирателей Российского государства, а линия Ленина вполне аналогична стратегии Наполеона, вовлекавшего в орбиту своей сверх-власти возникающие «республики-сёстры».

Задумаемся, однако, какой из этих планов был практически осуществим?

Вспомним, что революционные процессы в Российской Империи были круто замешаны не только на крестьянском, но и на национальном вопросе. Не вдаваясь в обсуждение причин его остроты, скажем лишь, что различные формы национальной дискриминации, безусловно, существовали и определение империи как «тюрьмы народов» в революционной среде не только не оспаривалось, но и использовалось в пропагандистских целях. В этих условиях любое появление призрака империи в послереволюционном обществе способно было поставить крест на любой попытке объединения уже возникавших национальных государств. Тем более что государства эти создавались сначала именно националистическими партиями и движениями (Мусават, Дашнакцутюн, Грузинская СДП, ОУП, УСДП и пр.), а их советизация и большевизация потребовали значительных усилий.

С другой стороны, социализм рассматривался как желанное будущее всеми, включая и эти националистические группы. К тому же курс на продолжение мировой революции в этот момент разделялся практически всеми большевиками. Поэтому возобладал ленинский замысел создания полноценной федерации – союза суверенных государств на основе договора между ними. Проект по-своему разумный, ясный и не беспрецедентный.

30 декабря 1922 года I Всесоюзный съезд Советов утвердил Договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик, согласованный накануне делегациями от съездов Советов четырёх республик: РСФСР, УССР, БССР и ЗСФСР. Он стал основой и составной частью первой конституции СССР, единогласно принятой 31 января 1924 года II съездом Советов.

Вышеприведённые мотивы создания союза изложены в Декларации об образовании СССР, ставшей преамбулой конституции. Но первым делом эта Декларация провозглашала, что «государства мира раскололись на два лагеря: лагерь капитализма и лагерь социализма», в этой действительности формулируя задачи нового государства:

• «уничтожить в корне национальный гнет, создать обстановку взаимного доверия и заложить основы братского сотрудничества народов»;

• послужить «решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику».

Именно в такой последовательности. Поскольку устранение любого намёка на неравенство участвующих в этом процессе народов было признано необходимым предварительным условием объединения.

Но, по сути, конституция СССР 1924 года учреждала вовсе не просто какое-то новое государство, она учреждала мировой лагерь социализма, зародыш Мировой Социалистической Советской Республики и – ради этого – Советский Союз, который должен стать его центром кристаллизации, обрастающим «социалистическими советскими республиками как существующими, так и имеющими возникнуть в будущем», пока чаемое не свершится.

И ради этого делалось всё остальное:

• граждане союзных республик обретали единое римское гражданство СССР, которым вознаграждались присоединившиеся пролетарии всех стран. Какие права оно им даёт и какие обязанности на них возлагает, конституция умалчивала[286];

• особым конституционным органом признавалось объединённое государственное политическое управление (ОГПУ), организующее «революционные усилия союзных республик по борьбе с политической и экономической контр-революцией, шпионажем и бандитизмом», хотя его председатель входил в Совнарком (правительство) лишь «с правом совещательного голоса»;

• в руках союзных органов власти концентрировались все жизненно важные полномочия: внешние сношения, право войны и мира, оборона, пути сообщения, связь, деньги и кредит, планирование экономики и иностранные инвестиции, бюджет и налоги, юстиция, трудовые отношения, меры и веса… И венец всему: «Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР[287] имеет право приостанавливать или отменять декреты, постановления и распоряжения Президиума ЦИК’а Союза ССР, а также С’ездов Советов и ЦИК’ов союзных республик и других органов власти на территории Союза ССР». Не нравится – уходи: право выхода из Союза конституцией гарантировалось. Но перед лицом сокрушительной угрозы куда вы денетесь?

Эта предельная централизация, концентрация всех признаков государства на уровне Союза обнаруживала в проекте СССР политически неизбежный компромисс между линиями Ленина и Сталина: возможность империи, скрытую «в порах» орудия мировой революции.

И с этого момента роль носителя исторической преемственности государства переходит от РСФСР к СССР, конституируя именно его как Россию советской эпохи.

III.5.3. Сталинская Конституция СССР 1936 года

Смысл и основания принятия этой конституции современникам, похоже, были ясны безо всех рассуждений, кои последуют ниже. Но переживание текущего момента давно миновало, и без рассуждений не обойтись.

Хотя почувствовать это переживание нам нетрудно: мировая революция не состоялась, мы остались одни, наедине со всем враждебным миром. Равное по силе экзистенциальное переживание западный мир испытал после Великой войны, но оно было противоположным по модальности. После недолгой эйфории от победы Запад оказался во власти ужаса от пережитого; желание любой ценой избежать его повторения надолго стало там доминантой общественного сознания, демобилизующей волю к сопротивлению. Во многом из-за этого гитлеровский рейх потом так легко овладел Европой.

А в Советском Союзе все понимали – враждебный мир неизбежно обрушится на нас. Нам придётся ему противостоять. И следует решить, в каком качестве это делать.

Вне перспективы мировой революции СССР больше не был зародышем Мировой Социалистической Советской Республики. Но должен был оставаться лагерем социализма. Поэтому лагерь следовало укрепить, а социализм – построить. Это означало, что цель предыдущего конституционного проекта не может быть достигнута.

Но следовало по крайней мере завершить решение задач прежнего проекта, не обусловленных его главной целью. Так появилась доктрина построения социализма в отдельно взятой стране, утверждённая в 1925 году XIV съездом ВКП(б). Именно этот момент следует считать началом подготовки нового конституционного проекта.

Для консолидации многонационального народа нужно было на деле продемонстрировать, что с национальным угнетением покончено, все народы нашли достойное место в братской семье. Решению этой задачи была посвящена программа упорядочения федеративного устройства СССР (1929–1936), в ходе которой были учреждены, восстановлены, упразднены или изменили свой статус многие союзные республики и автономии. В результате этого все народы СССР, претендовавшие на государственный статус, его получили.

Обобществление и монополизация всех сфер народного хозяйства, означавшие в тогдашних представлениях его «перевод на социалистические рельсы», также были осуществлены (см. II.3.3.3).

Основные контуры нового проекта проявлялись постепенно, в процессе их отстаивания и превращения в общепартийный консенсус в ходе дискуссий и борьбы с «уклонами» (см. II.3.2.6). Но в голове его инициатора – Сталина – они, думается, уже сложились к моменту смерти Ленина.

Консолидированное государство, противостоящее посягательствам многочисленных врагов, должно утверждать историческую неизбежность своего существования. И видеть основания этого в самом себе, а не в целях, выходящих за его рамки и не нуждающихся в его сохранении по своём достижении.

Тезис первый: Такое государство мы привыкли называть империей.

Таким оно виделось Сталину и раньше, ещё при подготовке первой конституции.

Римская империя (как до неё и республика) обозначала себя формулой SPQR – Сенат и римский народ. В ней сенат с той или иной мерой условности обозначал персону власти. И пока империя не отказалась от двуединства этой формулы, она жила и процветала. В последующих империях акцент всё более переносился с народа на персону власти – до полного забвения народа. Великая война, ликвидировавшая самые могущественные империи предыдущей эпохи, вынесла исторический приговор: империй, не опирающихся на народ, а использующих его, больше не будет!

Тезис второй: Новая империя должна быть народной.

Новая империя должна в глазах всего мира и собственных граждан не уступать своим врагам в том, что они считают важным. Они считают важными гражданские и политические права. Но стать народной новая империя сможет, только если докажет своим гражданам, что стремится к тому же, что и они.

Тезис третий: Новая империя даст гражданам те же гражданские и политические права, что своим гражданам дают её враги. Но гарантирует также права социальные и экономические, в чём враги своим гражданам отказывают.

Права граждан защищает и обеспечивает государство. Если государства не станет, всех гарантированных им прав они лишатся. Граждане могут ответить на это, только приняв на себя важные для государства обязанности. Когда государству угрожают враги, его защита становится главной и неоспоримой обязанностью граждан. Воспитывать у них сознание этого – важнейшая задача государства.

Тезис четвёртый: Новая империя вменяет своим гражданам обязанности, уклонение от которых является преступлением.

Для воплощения проекта, выраженного вышеприведёнными тезисами, 7 февраля 1935 года ЦИК СССР создал Конституционную комиссию под председательством Сталина. Впоследствии тов. Бухарин утверждал, что является основным автором конституции. Если считать автором текста того, кто расставил правильные слова в правильном порядке, то он, возможно, был прав. Николай Иванович был грамотным, образованным человеком, пользовавшимся авторитетом в партии, – разумно было подбор слов доверить ему. Но автором идеологического документа, каковым является конституция, следует считать того, кто определил его содержание. Поэтому правы те, кто назвал конституцию 1936 года сталинской.

Её называли также Конституцией победившего социализма, но и это неверно: что социализм в СССР победил и в основном построен, было заявлено ещё в 1934 году на пресловутом «Съезде победителей» – XVII съезде ВКП(б). В конституции про это нет ни слова, что правильно, потому что это уже состоялось, а конституция – она про будущее.

Проект конституции был опубликован для всенародного обсуждения, в котором приняло участие 75 млн граждан, внёсших более миллиона предложений (многие из них были в проект внесены). Конституция была принята VIII Всесоюзным чрезвычайным съездом Советов 5 декабря 1936 года.

Она провозгласила народное государство: «Вся власть в СССР принадлежит трудящимся города и деревни в лице Советов депутатов трудящихся» (ст. 3).

Она наделила его граждан общепринятым набором гражданских прав (ст. 125–128), всеобщим, равным и прямым избирательным правом (ст. 134), гарантированно свободным от любых цензов и ограничений (ст. 135). Тем самым был положен конец диктатуре пролетариата с её классовой дискриминацией и провозглашена будущая социальная однородность советского общества, в котором весь народ – это трудящиеся (ст. 3, ст.134). Будущая, потому что место ограничений политических прав по формальным признакам занятий и социальной принадлежности (в том числе бывшей) заняло общепринятое во всём мире ограничение: «лиц, осужденных судом с лишением избирательных прав» (ст. 135). Тем самым окончательную очистку советского общества от чуждых ему и враждебных элементов должно было осуществлять правосудие. Этот шаг некоторые деятели партии считали преждевременным, и нам остаётся лишь гадать о роли, которую сыграла эта конституционная норма в запуске «большой чистки» 1937 года.

Беспрецедентным стало провозглашение конституционных гарантий экономических и социальных прав граждан: на труд, отдых, материальное обеспечение в старости, в случае болезни и потери трудоспособности, образование, защиту материнства и детства (ст. 118–122).

Одновременно были объявлены обязанности граждан (ст. 130–135), среди которых защита отечества провозглашалась «священным долгом каждого гражданина СССР, нарушения которого… караются по всей строгости закона, как самое тяжкое злодеяние» (с. 135). Причём обязанность трудиться не обусловлена конституцией, это моральный долг каждого (см. II.3.2.3).

Тем самым конституция 1936 года учреждала народную империю, которая (в сопоставлении с известными словами Александра III) могла опираться только на собственный народ, в котором черпали свою силу и армия, и флот.

Оставалось разобраться с ролью партии.

Сверх-власть коллективной персоны – большевистской партии – стала бесспорным фактом. Это не могло остаться за рамками конституции. И она провозгласила: «Гражданам СССР обеспечивается право объединения в общественные организации…, а наиболее активные и сознательные граждане из рядов рабочего класса и других слоев трудящихся объединяются во Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков), являющуюся передовым отрядом трудящихся в их борьбе за укрепление и развитие социалистического строя и представляющую руководящее ядро всех организаций трудящихся, как общественных, так и государственных»[288] (cт. 126). Тем самым конституция поместила партию в сферу общественной самоорганизации граждан, вынеся её таким образом из сферы государственных отношений.

Однако народное сознание всё равно уже сфокусировало своё представление о власти партии в лице вождя, «народного царя» – Ленина. Было ясно, что это представление – важнейший фактор консолидации народа, который нужно закрепить, сделать постоянно действующим. Способ это сделать известен со времён Римской империи: императора обожествляли, чтобы всем было очевидно – его власть и воля присутствуют везде и всегда. Поэтому «Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой», и всякий может в этом убедиться, придя в мавзолей. Вопрос оформления преемственности власти позже также был решён: «Сталин – это Ленин сегодня»[289]. Чем было предрешено посмертное помещение Сталина в тот же мавзолей. Не может ускользнуть от внимания, что римский образец был воспроизведён с буквальной точностью: первым (посмертно) обожествлён был Цезарь – основатель нового государственного устройства (ещё консул и диктатор, а не царь и не император).

Итак, СССР, согласно конституции 1936 года, трансформировался в народную империю, основанную на социалистических общественных и экономических отношениях и возглавляемую народным монархом, преемственность власти которого определяется партией, выражающей волю народа.

И этот проект был успешно реализован, принеся плоды в виде Великой Победы и последующих политических, социальных и экономических достижений.

III.5.4. Конституция СССР 1977 года

Подготовку новой Конституции в 1962 году начала Конституционная комиссия Верховного Совета СССР под руководством Хрущёва. Её проектным замыслом первоначально было построение коммунизма, провозглашённое XXII съездом КПСС и положенное в основу принятой на нём новой программы партии. Примечательно, что именно эта «хрущёвская» редакция Конституции имела шанс не только стать de facto проектно-идеологическим актом, но и быть провозглашена таковым. В записке ЦК КПСС к её разработке говорилось: «Сталин, обосновывая проект Конституции 1936 года, говорил о коренном различии между Конституцией и Программой партии, что Конституция отражает то, что добыто и завоевано, а Программы провозглашают то, что предстоит сделать. Этот взгляд нельзя признать правильным. Между Конституцией Советского государства и Программой КПСС не может и не должно быть такого разрыва. Фиксируя достигнутые народом завоевания, Конституция одновременно должна показывать и перспективу развития социалистического общества и государства к бесклассовому коммунистическому обществу»[290]. При этом у Хрущёва и его идеологических советников[291] была, похоже, внятная и логически последовательная концепция перехода к коммунизму, имевшая солидное теоретическое обоснование. Коммунизм понимался ими как прямое непосредственное народное правление, осуществлявшееся единой системой Советов народных депутатов, полностью контролирующих исполнительную власть и опирающихся на разнообразные формы «коммунистического самоуправления» с передачей общественным организациям ряда государственных функций во всех сферах жизни. Поэтому в проекте 1964 года речь шла уже об «общенародном государстве», «народных советах» и имелась отдельная глава «Прямое непосредственное народное правление».

Концепция закономерно предполагала даже прочную связь партии с государством. Проект Конституции в редакции 1964 года гласил: «Политическую организацию советского общества составляет Советское социалистическое общенародное государство. <…> Коммунистическая партия Советского Союза – партия всего народа – является руководящей и направляющей силой советского общества и государства» (ст. 4)[292]. Здесь КПСС (как партия всего народа) прямо определялась как институт народовластия, при этом её сверх-власть трансформировалась в государственную власть. Можно предположить, что именно такая перспектива не устраивала тогдашних оппонентов Хрущёва в руководстве партии, видевших в этом «волюнтаризм». А вменённая ему «утопичность» проекта построения коммунизма состояла, в нашем понимании, всего лишь в нереальных сроках его реализации. Возможно, это была последняя попытка вернуть марксистско-ленинской идеологии её научные основания, и в этом состоял исторический смысл хрущёвского правления (см. II.3.4.1).

После отставки Хрущёва, отстаивавшего этот замысел, и особенно после событий 1968 года в Чехословакии, которые новые руководители КПСС не без основания восприняли как попытку на деле осуществить непосредственное народное правление, проект Конституции был надолго заморожен.

Именно эти события стали точкой невозврата, после которой догматизм в советской идеологии воцарился безраздельно и окончательно, что и предрешило самоликвидацию политической монополии КПСС и крах советского проекта (см. II.3.4.5).

У тех же, кто возглавил идеологическую работу партии при новом руководстве, возник ряд фундаментальных трудностей, связанных с тем, что непосредственное народное правление было снято с повестки дня, в остальном же реальный коммунизм был de facto уже построен (см. II.3.4.1), а что ещё следует достроить до его «полной реализации» – было неясно.

Всё это побудило разработчиков Конституции принять техническое решение, по существу вернувшись к вышеупомянутой сталинской концепции[293]. Было признано, что разработка и реализация проекта будущего – это прерогатива партии и что проект этот уже нашёл определённое воплощение в Программе КПСС. Нужно просто установить связь между этими документами.

Поэтому в преамбуле новой Конституции достигнутое состояние общества было названо «развитым социализмом» и указано, что «Высшая цель Советского государства – построение бесклассового коммунистического общества, в котором получит развитие общественное коммунистическое самоуправление».

А поскольку всё остальное про это сказала и должна была ещё сказать партия, в Конституцию была включена статья 6:

«Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу.

Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества[294], линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма.

Все партийные организации действуют в рамках Конституции СССР».

Эта формулировка недвусмысленно выносила проектную функцию за рамки Конституции и вместе с самой партией – за рамки государственного устройства вообще[295]. С партией от этого ничего не произошло – она осталась, как и была, персоной сверх-власти, стоящей вне и над государством. Но вот Конституция, утратив своё основное назначение, уже не была Конституцией.

Пикантная деталь состояла в том, что партия, в своё время приобретшая политическую монополию благодаря сознательному применению научного знания к социально-политической практике, громко заявила об этом как раз тогда, когда подлинно научное основание её власти иссякло, а знание сменилось догмой. И как раз это обстоятельство не позволило партии справиться с проектированием дальнейших перемен в советском обществе и государстве. Но, громко заявив об этом своём предназначении, партия подставилась, дала повод возложить на неё всю полноту ответственности потом, когда её бессилие стало очевидным. Организационно это выразилось в отмене статьи 6, что было равносильно упразднению всей политической Конструкции СССР и предрешило его исчезновение.

С момента принятия Конституции 1977 года СССР остался и без Конституции, и без источника развития, продолжая существовать лишь по инерции. Можно было бы удивиться, что инерции хватило ещё без малого на полтора десятка лет, если не понимать, что стойкость этой инерции была обусловлена коренными чертами советского народного государства, прочно встроенными в него при реализации предыдущего проекта и сохраняющимися по сей день.

III.6. Постсоветский конституционализм

В период перестройки с учётом поправок, внесённых в Конституцию СССР, в СССР и в РСФСР были восстановлены в качестве высших представительных органов власти Съезды народных депутатов, на чём нам следует остановиться особо.

Съезды народных депутатов (первоначально – Съезды советов рабочих, крестьянских, солдатских (красноармейских) и казачьих депутатов) занимали центральное место в устройстве советских государств до 1937 года. В период революции и в первые последующие годы советы всех этих разнообразных депутатов были стихийно сформированными органами самоуправления соответствующих общностей: трудовых коллективов, городских и сельских поселений, административно-территориальных единиц (волостей, уездов, губерний), войсковых частей (полков, кораблей), соединений (дивизий, эскадр) и т. п. Они формировались членами общностей по собственному усмотрению, обычно вне каких бы то ни было избирательных процедур. Их полномочия не распространялись за пределы сформировавшей их общности. Необходимость вовлекать эти общности в скоординированные совместные действия побуждала революционные партии (которые в этом были единодушны) создавать надстройку над всеми этими советами – коллегиальные органы из делегированных советами депутатов. Это и были съезды, организующие ad hoc совместные действия представленных на них советов и стоящих за ними общностей. Доказав на практике свою действенность, съезды были востребованы большевиками в качестве инструмента организации единых действий многочисленных разнородных по составу сообществ. Поэтому именно съезды стали органами, принимавшими первые программные документы советской власти, и по мере налаживания государственного устройства подчинялись определённым процедурам (организации выборов, нормам представительства, регулярности созыва и т. п.). Но в качестве созываемых не по мере надобности, а регулярно они быстро доказали свою неэффективность и были упразднены Конституцией 1936 года.

Вот эту-то архаику нам и предложили деятели перестройки. Им, возможно, казалось, что они устанавливают (или восстанавливают) народовластие, хотя на деле оно было установлено именно с упразднением съездов прежнего образца.

Тем не менее 12 июня 1990 года Первый Съезд народных депутатов РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете РСФСР. Хотя суверенитет союзных республик никогда не оспаривался и гарантировался Конституцией СССР, они были связаны необходимостью соответствовать Конституции СССР и союзным законам, принятым в соответствии с конституционной компетенцией. Декларация принципиально меняла ситуацию, провозглашая примат Конституции и законов РСФСР над союзным законодательством. Тем самым она открывала возможность независимого законотворчества. Первым делом в Конституцию РСФСР были внесены поправки, вводящие многопартийную систему, исключающие упоминания о социализме и коммунизме, учреждающие Конституционный суд и должность Генерального прокурора, а также легализующие частную собственность с одновременной отменой обязанности «беречь и укреплять социалистическую собственность», «бороться с хищениями и расточительством государственного и общественного имущества, бережно относиться к народному добру»[296] (ст. 59). Из последующих поправок (1991 года) наиболее важной стало введение должности Президента, опиравшееся на результаты референдума и повлекшее далеко идущие последствия.

Несмотря на то что изменения государственного устройства, введённые этими поправками, могут показаться значительными, подлинного обновления Конституции не произошло, так как образ будущего в этих поправках отсутствовал.

Истинное значение этого этапа конституционного процесса состояло в том, что роль исторической России вернулась от СССР к России/РСФСР/Российской Федерации.

III.6.1. Конституционный кризис

Трудно сказать, почему большинство российских политиков, политологов и историков избегают называть революцией события, приведшие к распаду СССР и образованию на его территории новых государств. Между тем это была подлинная революция, от каких бы её теорий и определений ни отталкиваться.

Именно поэтому съезды народных депутатов оказались, как и в 1918 году, адекватным эпохе средством структурирования аморфного и многообразного политического пространства. Чему немало способствовала их беспрецедентная открытость для большинства граждан.

Но, как и тогда, их использование в качестве инструмента, с помощью которого власть могла бы управлять многоликим ансамблем общностей, было крайне сложным и требующим постоянной работы «в низах». Именно таким ансамблем стал советский народ, лишившийся руководящей и направляющей роли КПСС. Рудиментарная КПСС, отказавшаяся от власти, на такую работу была уже не способна, лишившись идеологической цельности и превратившись в конгломерат различных фракций и платформ. Иной же партии, стремящейся к захвату и удержанию власти, в стране не было. Как не было и вообще каких-либо партий, которым предстояло сформироваться именно на съездовских площадках.

Так что основные политические процессы, включая и этот, как при Октябрьской революции, развивались во многом стихийно и вызвали к жизни множество политических партий и движений, выражавших цели и интересы самых разных социальных групп. Но, в отличие от 1917–1919 годов, у них не было ни общей социалистической направленности, ни вездесущего большевистского присутствия, с которым нельзя было не считаться. Мы не усматриваем и иных факторов, которые могли бы содействовать консолидации каких-то значительных общественных сил. Эту задачу, в частности, не решили и группы, и отдельные агенты иностранного влияния. В том числе и потому, что на предшествовавшем этапе их главной задачей было как раз разобщение советского общества, то есть разрушение главной опоры советского народного государства.

В подобных обстоятельствах на первый план обычно выступает личностный фактор: способность того или иного деятеля приобрести власть. В свете всего, что мы знаем о власти, она возникает из доверия членов общности, приобретаемого за счёт мобилизации возможно большего числа внешних и внутренних оснований власти (см. V.4.8).

Это прежде всего способность:

• ставить перед общностью задачи, понимаемые и разделяемые большинством её членов:

• доносить эти задачи до возможно более широкого их круга;

• использовать для этого максимальный набор средств прямой и косвенной коммуникации с членами общности.

А поскольку люди, стремящиеся к власти, присутствуют везде и всегда, вопрос был лишь в том, у кого из претендентов эта способность проявится сильнее.

Единственный общественный консенсус той эпохи с безупречной проницательностью подлинного художника выразил – скандировал – Виктор Цой: «Пе-ре-мен! Мы ждем перемен!»[297] Сюда укладывались и косметический ремонт советской системы, названный перестройкой (для одних), и радикальная смена политического строя (для других), и оздоровление экономики, при котором магазины наполнились бы товарами (почти для всех).

На этом фоне любой деятель, продемонстрировавший, что может совершать перемены и твёрдо намерен их продолжать, мог получить значительный кредит доверия.

Мы говорим «деятель», потому что он не мог быть «человеком с улицы» (условным Навальным или Зеленским), так как должен был на деле показать свою способность совершать перемены к лучшему, то есть иметь достаточное влияние при существующем порядке. Даже авторы реформаторских проектов вроде Явлинского и Сабурова, назначенные на высокие посты специально для их реализации, на подобное доверие рассчитывать не могли, так как за их плечами не было таких практических доказательств.

И мы говорим «кредит», потому что впервые приобретённая (не унаследованная тем или иным способом) власть может располагать только таким доверием – предоставленным авансом и на том условии, что его придётся оправдывать будущими делами.

Волею Провидения таким человеком в России оказался Ельцин. При котором в любом магазине Свердловска всегда можно было купить вожделенную синюю птицу[298], о чём в других промышленных городах народ мог только мечтать, а поэтому знал и ценил это. Он показал и упорство в своих намерениях, за что удостоился опалы, и это народ тоже оценил по достоинству.

Так что свой кредит доверия Ельцин получил. Это выразилось и в его решительной победе на выборах Президента РСФСР, и в широкой общественной поддержке в его противостоянии ГКЧП. Но особенно значимым его подтверждением мы считаем предоставление ему в ноябре 1991 года V Съездом народных депутатов фактических законодательных полномочий «на период проведения экономических реформ», оптимистически ограниченный декабрём следующего года. В этом, конечно, выразилось то, что сердца депутатов требовали перемен немедленно. Но это было и первым неявным признанием того, что ни Съезд, ни даже Верховный Совет работать в необходимом темпе не смогут: обнаружилось, что на утрясание разногласий даже по незначительным вопросам уходит слишком много времени. И дело было даже не в том, что депутатских фракций и групп было слишком много, отсутствовал иной опыт «парламентской» работы, кроме унаследованного от СССР, не были проработаны процедурные вопросы. Дали о себе знать коренные ограничения возможностей Съездов народных депутатов (и вообще всей многоэтажной системы Советов): они годились для структурирования политической среды, но принимать решения не могли, в отсутствие железной направляющей руки, прямо указующей, кто прав, при возникновении разногласий. Именно на эту роль и заявила в тот момент претензию президентская власть.

Тут-то и выяснилось, что договориться о несогласии куда проще, чем о согласии. Неудивительно, что свою долю кредита народного доверия депутаты (народные!) считали преобладающей и на этом основании попытались его отозвать, не дожидаясь назначенного срока – уже на следующем съезде, в апреле 1992 года. Но Президент (всенародно избранный!) с оценкой их доли не согласился и добился дальнейшего расширения своих полномочий.

В различных сочинениях, принадлежащих даже участникам событий, можно встретить утверждения, что якобы в то время в России никаких реформ не осуществлялось, а были либо оперативные реакции на стихийно возникавшие проблемы[299], либо действия под диктовку МВФ[300]. О том, как в действительности обстояло дело с «диктатом МВФ», написано в другом разделе (см. II.4.1.3), сейчас же нам важно понять, действительно ли эти реформы осуществлялись «без определённой цели»? Все подобные утверждения начали высказываться лишь по прошествии времени, так как современники событий точно знали, что цели и программа у реформ есть. В экономической части они были провозглашены Ельциным прямо на V Съезде народных депутатов. Напомним, кредит народного доверия был выдан ему за то, что он действительно был намерен продолжать перемены, осуществлять реформы. А чтобы никто в этом не сомневался, он возложил на себя ещё и обязанности председателя правительства, демонстрируя единство своей государственной воли и планомерных действий правительства. Это избавило Гайдара, фактически правительство возглавлявшего, от «холостого пробега» Явлинского и Сабурова, такой безоговорочной поддержки не имевших[301]. Но для Ельцина это было также элементом решения его собственной задачи – централизации и концентрации власти. Как и попытка сыграть роль КПСС в управлении Съездом и Верховным Советом.

Другим серьёзным вызовом, встреченным Ельциным на пути к решению этой задачи, стал так называемый «парад суверенитетов» разных территорий РСФСР. Бытует мнение, что он сам же его и спровоцировал, заявив якобы главам регионов: «Берите себе столько суверенитета, сколько захотите». Но его подлинными словами было: «Мы говорим Верховному Совету, правительству Башкирии: вы возьмите ту долю власти, которую сами можете проглотить»[302], – с очевидным акцентом на выделенных нами словах. Иными словами, речь шла о перераспределении полномочий региональных и центральных органов власти РСФСР – на основе уже не общесоюзного стандарта, а практической целесообразности. Что было необходимо сделать ввиду того, что центральные органы теперь уже суверенной РСФСР должны будут перенять часть полномочий от союзных, передав часть своих прежних полномочий регионам. И это было сказано в апреле 1990 года, тогда как подлинный «парад суверенитетов» республик в составе РСФСР начался лишь в 1992-м. Тогда-то слова Ельцина вспомнили и переиначили. И на фугасе, заложенном тов. Свердловым под фундаментом российского государства, затлел фитиль.

Но когда это произошло, Ельцин сделал то же, что Сталин в 1936 году: не допустил выхода Татарской АССР из РСФСР[303], только не через Политбюро, а через Конституционный суд. А затем провёл серию мучительных переговоров с руководством регионов, увенчавшихся 31 марта 1992 года подписанием Федеративного договора, состоявшего из трёх отдельных договоров «о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти РФ и органами власти»:

• «…суверенных республик в составе Российской Федерации»;

• краёв, областей, городов Москвы и Санкт-Петербурга;

• автономной области, автономных округов.

Вслед за этим VI Съезд народных депутатов сделал Федеративный договор частью Конституции Российской Федерации.

Но было ли заключение Федеративного договора действительно конституционным актом? То есть определял ли он желательное будущее состояние России?

Мы имеем основания считать[304], что сам Ельцин таковым его не признавал и считал весь этот исторический эпизод отчасти своим личным поражением.

Да, цель – сохранение территориальной целостности Российской Федерации – была достигнута, но какой ценой! Республики в составе Российской Федерации названы суверенными, и многие в самих республиках рассматривают это как признание их суверенитета. Исконно русские территории – края, области, столицы, искусственно созданные при советской власти квазиавтономии – получили почти такой же статус субъектов федерации – участников договорного объединения. А что происходит подчас с договорными объединениями, Ельцин сам только что убедительно всем продемонстрировал.

Условный и искусственный федерализм РСФСР приобрёл в Российской Федерации юридическое оформление и мог в результате стать реальностью. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

Это была, вероятно, уступка сиюминутной неизбежности, но не таким был в его глазах образ будущего России.

Было бы сложно, не обращаясь к личным воспоминаниям, привести его прямые высказывания, подтверждающие это. Но дела были красноречивее слов: утверждение России в качестве единственного правопреемника СССР в международных отношениях (включая постоянное членство в Совете безопасности ООН) и в статусе ядерной державы. Даже принятие на себя основной доли обязательств по внешнему долгу СССР[305] (что таило в себе немалые угрозы) – всё это указывает на принятый уже тогда курс к превращению России в могущественную державу, способную занять в мире место СССР.

И, по его представлениям, для этого общая конструкция советского государства вполне подходила, только место КПСС должна занять президентская власть. Как мы уже отмечали, это он и пытался реализовать в отношениях со Съездом народных депутатов. Возможно, именно этим мотивировалась его непримиримость к компартии: они не справились, поставили страну на грань выживания, но не оставили мыслей о реванше. А значит, её следует запретить, уничтожить. Вполне по-ленински. Мог ли иначе рассуждать человек с его жизненным опытом и характером: русский советский человек, воспитанный партией, высоко поднявшийся в ней, видевший своими глазами её деградацию, непреклонный и обладавший непреодолимым стремлением к власти? Мы полагаем, что нет.

Он отдавал себе отчёт в том, что такое устройство государства по сути является монархическим. Россия была великой при императорах и при всесильных вождях партии, а когда их не стало, величие она утратила. Похоже, что и себя он видел соответственно: народным монархом[306] и спасителем России.

Таким был его образ будущей России, такой она должна стать при нём и такой остаться после него.

И если в отношениях с теми, кто стремился и мог воспрепятствовать этому извне, Ельцину приходилось вести демонстративно дружелюбную и даже соглашательскую политику, к внутренним противникам и оппонентам Ельцин последовательно занимал бескомпромиссную позицию.

Эти-то противники и оппоненты[307] к концу 1992 года захватили фактический контроль над Съездом народных депутатов и окопались в Верховном Совете. Пользуясь сохранившимися с советских времён прерогативами «высшего законодательного, распорядительного и контрольного органа», они попытались ограничить полномочия Ельцина, а затем просто стали отменять его решения. Одному из нас пришлось неоднократно «перелицовывать» отменённые указы, чтобы издать их повторно: вначале под другим названием и в новой компоновке, а потом после повторной отмены – разделив на части и дополнив постановлениями Совмина и ведомственными распоряжениями. В попытке обуздать депутатов Ельцин требует назначить референдум о доверии себе, что при данных обстоятельствах означало одновременно и недоверие им. После ожесточённой борьбы, включавшей попытку отрешения Съездом Президента от власти, референдум всё-таки проходит 25 апреля 1993 года. Он приносит половинчатый результат: подтверждено доверие Президенту, его политика одобрена, но в досрочных выборах депутатов отказано (требовалось квалифицированное большинство).

Сохраняется патовая ситуация, деятельность Президента и всей исполнительной власти почти парализована. Становится ясно, что народу необходим ясный образ будущего страны – новая Конституция. 5 июня начинает работу Конституционное совещание, созванное Президентом для её разработки. После этого Ельцин решает проверить, можно ли использовать для разрешения кризиса механизм новообретённого федеративного устройства страны. 18 сентября он созывает глав исполнительных и представительных органов субъектов федерации и предлагает образовать из них Совет Федерации – с прерогативами верхней палаты парламента[308] и, в частности, правом отклонения решений Верховного Совета. Действовавшей Конституцией такой орган предусмотрен не был, но отдельные положения Федеративного договора можно было рассматривать как основания для его создания. Однако руководители регионов отказываются от этого предложения, лишний раз показав изъяны федерализма.

После этого становится ясно, что конституционные возможности преодоления кризиса исчерпаны, и 21 сентября 1993 года Ельцин издает указ «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации», которым прекращает деятельность Съезда народных депутатов и Верховного Совета, вводит временный порядок управления и назначает на 12 декабря выборы в новый законодательный орган – Федеральное Собрание.

В тот же день Президиум Верховного Совета объявляет эти действия противоречащими Конституции[309] и влекущими автоматическое прекращение полномочий Президента. На следующий день Верховный Совет принимает об этом постановление и созывает внеочередной X Съезд народных депутатов. 24 сентября съезд, едва набравший кворум, объявляет о переходе президентских полномочий к вице-президенту Руцкому, назначает альтернативных силовых министров и досрочные выборы Президента и народных депутатов. Воодушевлённые этим сторонники депутатов выходят на улицы и 3 октября переходят к вооружённой борьбе.

Тут-то правда и вышла на поверхность. Ни один служащий силовых ведомств и не подумал подчиниться Съезду и назначенным им «министрам»[310]. Введённые в Москву элитные войска обстреляли здание Верховного Совета («Белый дом») и взяли его штурмом, а городские служащие предварительно обесточили здание, чтобы снизить риск пожара.

В ходе стихийных столкновений в Москве сторонникам депутатов противостояло значительно большее число граждан. За пределами Москвы ряд органов власти (главным образом представительных) высказался в поддержку Съезда, но от иных действий воздержался, а силовых столкновений не было вообще. После 4 октября порядок был повсеместно восстановлен в считанные дни. Это яснее всего показало, что реальная власть в России принадлежала Ельцину – лично ему, а не фигуре, формально занимающей пост Президента. Но двусмысленная или уклончивая позиция, занятая руководством некоторых регионов, очередной раз напомнила об угрозах, таящихся в федерализме.

Внести окончательную ясность могло только принятие новой Конституции.

По сути весь период «поэтапной конституционной реформы», завершившийся её принятием, следует рассматривать как заключительный акт августовско-декабрьской революции 1991 года, подобно тому, как окончание Гражданской войны в 1921-м было завершением февральско-октябрьской революции 1917 года.

III.6.2. Конституция Российской Федерации 1993 года

Конституционное совещание, упомянутое выше, было созвано для разработки новой конституции по инициативе Ельцина. Им же, прямо или косвенно, определялся костяк его участников. И это притом, что уже существовал проект Конституции (так называемый «румянцевский»[311]), подготовленный Конституционной комиссией, созданной ещё в 1990 году I Съездом народных депутатов. Зачем же понадобилось готовить новый проект и создавать для этого новый орган?

Имелись, конечно, формальные основания: будучи органом Съезда, комиссия не могла продолжать работу, когда деятельность самого Съезда была прекращена.

Но куда важнее было то, что, формируясь всецело в орбите влияния Съезда, проект Конституционной комиссии постепенно воплотил популярные там идеи верховенства парламентской власти и ограничения президентских полномочий, а Федеративный договор оставался, как и в действовавшей Конституции, его неотъемлемой частью. В разгар противостояния Съезда с Президентом – в марте 1993-го – проект даже предполагалось вынести на референдум именно в таком виде.

Работой же Конституционного совещания руководили «твёрдые ельцинцы»: зампред правительства С. Шахрай, член-корреспондент РАН С. Алексеев[312] (бывший председатель Комитета конституционного надзора СССР) и мэр Санкт-Петербурга А. Собчак. Все трое – авторитетные юристы. Им Ельцин мог доверить адекватное воплощение своего проекта будущего России в новой Конституции. Ими же в основном определялся состав специалистов, привлекавшихся к работе Конституционного совещания. Пригласили, впрочем, и О. Румянцева с некоторыми другими членами Конституционной комиссии, чьи наработки нашли применение в новом проекте. Некоторые политические партии и отдельные группы специалистов представили Конституционному совещанию проекты конституции, разработанные ими по собственной инициативе. Базовый проект обсуждался в органах власти субъектов федерации, вносивших свои предложения, направлявших для работы своих представителей и экспертов. На разных этапах к обсуждению привлекались различные специалисты, представители политических партий, все они становились равноправными участниками Конституционного совещания, которых в общей сложности набралось более 800 человек.

Окончательная редакция была опубликована для всеобщего сведения и вынесена на всенародное голосование, которое состоялось 12 декабря 1993 года, одновременно с выборами в будущее Федеральное собрание.

Нет нужды подробно анализировать всё содержание Конституции. Мы остановимся лишь на её проектных положениях, которые составили суть наступавшего нового этапа развития российского государства.

Наиболее важные из них относятся к статусу Президента России.

Согласно наиболее распространённым классификациям типов республиканского правления, Россия считается президентской или полупрезидентской[313] республикой. Однако некоторые политологи считают её сверх– или суперпрезидентской. Этот термин употребляется, когда полномочия Президента в определённой степени затрагивают прерогативы всех ветвей и уровней власти. В отличие от классического разделения властей, при котором «сдержки и противовесы» обеспечиваются частичным взаимным перекрытием компетенций законодательной, исполнительной и судебной власти (см. «Лексикон»), здесь они сосредотачиваются именно в руках Президента. То есть нарушение нормального порядка вещей, превышение власти или злоупотребление ею, обнаруживающиеся в действиях любой из этих ветвей, могут быть устранены, исправлены или предотвращены именно Президентом. Он становится, таким образом, высшим арбитром в отношениях между ними. Он наделяется также исключительной компетенцией в определённых сферах деятельности, прежде всего в международных отношениях, обороне и безопасности, являясь, таким образом, и главным защитником государства в дни мира и войны.

Действительно, Конституция 1993 года все эти признаки содержит. А положение, что «Президент… определяет основные направления внутренней и внешней политики государства» (ст. 80, ч. 3), прямо указывает, что Россией правит Президент.

Нетрудно усмотреть в таком государственном устройстве параллели с монархией, с тем лишь отличием, что здесь «монарх» правит страной временно, и это время Конституция строго ограничивает.

В дни работы Конституционного совещания нередко проводились параллели вырабатываемого проекта с конституцией Франции. И в этом нет ничего удивительного, так как именно Франция, неоднократно переходя от республики к монархии и наоборот, смогла выработать разумное сочетание положительных черт этих режимов, став в итоге классическим образцом выборной монархии.

Россией всю её историю – кроме кратких периодов смут и революций – правили монархи. Не было исключением и советское время, с той лишь особенностью, что тогда монархический принцип таился внутри «руководящего ядра» (1936), «руководящей и направляющей силы» (1977) советского общества. Черта под смутой 1598–1613 годов была подведена возобновлением законной монархии, смуту 1917–1921 годов завершило воцарение «красных императоров». Ничто не могло лучше ознаменовать конец смуты 1991–1993 годов, чем восстановление в правах монархического принципа – основополагающего для русского государства.

А что монарха будут избирать – это для нас не новость: Борис Годунов и Михаил Романов были избраны (Земскими соборами), и «красные цари» – генсеки были избраны (партией). А теперь у нас будут цари всенародно избранные, прецедент уже создан.

Вторым важным проектным положением Конституции стала новая конструкция федеративного устройства.

Принципы федеративного устройства изложены непосредственно в тексте Конституции. Федеративный договор перестал быть её частью. Более того, согласно пункту 1 раздела 2 Конституции, он больше не является конституционным актом и наряду с другими возможными договорами может действовать лишь в части, не противоречащей Конституции. Такая трактовка окончательно подтверждена Конституционным судом (постановление № 10-П от 07.06.2000). Пределы его применения, в соответствии с названиями входящих в него договоров, ограничены разграничением предметов ведения и полномочий между органами государственной власти Российской Федерации и её субъектов (ст. 11, ч. 3).

В тексте Конституции отсутствуют какие-либо указания на то, что состав Российской Федерации и принадлежность к ней её субъектов могут основываться на договоре. Расширение состава Российской Федерации за счёт нового субъекта именуется «принятием в состав», а не «присоединением» (ст. 65, ч. 2). Не допускается возможность выхода из состава Российской Федерации: «Федеративное устройство Российской Федерации основано на ее государственной целостности» (ст. 5). Территория Российской Федерации включает в себя территории её субъектов (ст. 67), является целостной, неприкосновенной и всецело находящейся под суверенитетом Российской Федерации (ст. 4).

Так были устранены возможность какого-либо, даже гипотетического, «локального суверенитета» субъектов федерации, а также любые основания считать Российскую Федерацию договорным объединением. Тем самым были преодолены последствия драматического компромисса 1992 года и восстановлен нераздельный федерализм РСФСР.

И ещё один важный момент преемственности советского времени следует подчеркнуть. Состав социальных и экономических прав граждан, гарантируемых Конституцией, нисколько не сократился. Хотя государство на тот момент таких гарантий предоставить не могло и состояние экономики не позволяло считать, что это станет возможным в ближайшем будущем.

Ультралиберальные критики считали недопустимым даже упоминание о таких гарантиях, поскольку-де лишь в обществе, где только сами граждане заботятся о своём благополучии, Атлант сможет расправить плечи. Другие – прагматики – называли такие гарантии проявлением популизма, так как считали, что они так и останутся на бумаге.

Но, помня о проектной сущности всякой конституции, мы считаем их прямой декларацией сохранения народного характера нового российского государства.

И наконец, нельзя не упомянуть об одном из самых критикуемых положений Конституции 1993 года – пресловутом «примате международного права». Оно состоит из двух норм: общей и частной.

Общая норма гласит: «Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора» (ст. 15, ч. 4).

Частная же норма, с которой связано большинство нареканий, такова: «Каждый вправе в соответствии с международными договорами Российской Федерации обращаться в межгосударственные органы по защите прав и свобод человека, если исчерпаны все имеющиеся внутригосударственные средства правовой защиты» (ст. 46, ч. 3). Именно использование этой нормы при обращениях в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) и необходимость исполнять принятые им решения стали основным поводом для её критики. Но прежде чем разбираться с нею, нужно внести ясность в понимание общей нормы.

В обширном комплексе правил, именуемых «международным правом», следует различать две принципиально разные группы.

Первая из них вызвана к жизни, как и национальное право, практической необходимостью, прежде всего в сношениях (в том числе торговых) между государствами, их гражданами и организациями. Таковы дипломатическое и консульское право, морское и воздушное право, «гуманитарное право» (оно же «право войны») и т. п. Такое международное право покоится на естественных основаниях, главным образом – на обычае и на сродстве обычаев у разных народов. К этой группе относятся и «общепризнанные принципы и нормы международного права» (они же «обычные нормы международного права» = customary international law или jus cogens = неустранимые права) – их действительно соблюдают все, потому что с уклонившимися никто не будет иметь никакого дела. Они могут иметь параллели в национальном праве (разные у разных народов), а могут и не иметь – в зависимости от исторической традиции. Поэтому, чтобы не было путаницы, руководствуются международной нормой. А международные договоры в этой сфере заключают, чтобы избежать путаницы ещё в каких-то конкретных вопросах.

Другая группа правил, несмотря на такое же название, никакого отношения к праву не имеет. Кроме права победителей наводить порядок по своему усмотрению и в своих интересах. Потому что эти правила всегда рождаются по итогам большой и разрушительной войны. Вестфальская система подвела итог Тридцатилетней войны, «Европейский концерт» сформировался после победы над Наполеоном, а Ялтинско-Потсдамская система – после победы над Гитлером. В большой войне одного победителя не бывает, поэтому группа победителей и те, кто вовремя к ним примкнул, долго и мучительно согласуют вводимые правила, но согласовав – стараются по возможности их поддерживать, заключая для этого при необходимости какие-то дополнительные договоры (о нераспространении ядерного оружия, ОСВ и т. п.). Такие договоры тоже приходится соблюдать – их нарушение обходится себе дороже.

Так что в общей норме пока изъянов не видно.

И действительно, всех раздражает частная норма – про «права человека».

А эта область является пограничной между выделенными нами группами. Поскольку первоначальная постановка задачи о защите основополагающих прав человека была вполне разумна. Только что созданный мировой арбитр – ООН – в самом начале своей деятельности, в 1948 году, оптимистично принимает Всеобщую декларацию прав человека – рекомендательный документ, разъясняющий само понятие и рассчитанный на то, что народы и государства проникнутся его духом, отчего государства предоставят своим гражданам эти права, а народы будут радостно ими пользоваться. Первыми – в 1949 году – этому призыву последовали европейцы, создав для этого Совет Европы и выработав в его рамках Европейскую конвенцию о защите прав человека и основных свобод и особый механизм защиты объявленных ею прав, известный ныне как ЕСПЧ. Который до сих пор остаётся единственным работоспособным подобным органом, хотя его и пытаются клонировать.

Но с другими странами не вышло. Тогда в 1966 году ООН принимает уже обязывающий международно-правовой документ – Международный пакт о гражданских и политических правах, дав государствам ещё 10 лет на то, чтобы одуматься и подписать его. В СССР долго думали, как с этим быть, но в 1973-м всё-таки подписали, одновременно предложив созвать Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, чтобы там-то обо всём и договориться. И даже вроде бы договорились, заключив пресловутые Хельсинкские соглашения.

«Ага! – сказал где-то кто-то. – Попались!» И с этого момента у «прав человека» началась другая история. Потому что, подписав пакт и соглашения, мы заключили международные договоры, прямо касающиеся положения граждан нашей страны. И теперь стало возможным доказывать, что мы их не соблюдаем, и оказывать на нас всяческое давление. И, как всегда в споре о праве, одна сторона доказывает одно, а другая – другое. Так что нужен судья. А где его взять? ООН на эту роль не подошла. Нападки и препирательства шли до самого распада СССР и, вероятно, отчасти приблизили его.

Так что международно-правовые обязательства по правам человека принял на себя Советский Союз по воле КПСС. Провозгласив себя правопреемником СССР в международных отношениях, Россия обязана была с этим считаться. Поэтому при написании Конституции решили, что судья всё-таки должен быть.

Но не подумайте, что имелся в виду ЕСПЧ! Должен был появиться «правильный» судья, с юрисдикцией на всём пространстве бывшего СССР. Сразу же началась подготовка Конвенции СНГ о правах и основных свободах человека со своим арбитражным органом – Комиссией СНГ по правам человека. Однако Конвенцию в 1995 году подписали далеко не все члены СНГ. И вот в 1998-м, когда она вступила в силу, Россия вдруг присоединяется к Европейской конвенции, что означает признание юрисдикции ЕСПЧ! Правда вышла наружу только в 2001-м, когда Совет Европы официально не рекомендовал своим членам и тем странам, что намереваются в него вступить, присоединяться к Конвенции СНГ, так как она-де не обеспечивает должного уровня защиты нарушенных прав[314]. Но неофициально это было доведено до сведения всех, кого это касается, ещё в 1996 году. После чего ряд стран СНГ, подписавших Конвенцию, не стал её ратифицировать. В результате международный суд по правам человека для постсоветского пространства не состоялся.

Так что присоединение к Европейской конвенции не только не планировалось при создании Конституции, но и было, скорее всего, шагом вынужденным. И теории заговора[315], которыми обросла эта история, совершенно беспочвенны.

Что, впрочем, не умаляет проблем, порождённых этим шагом. Дело в том, что национальное законодательство «старых» членов Совета Европы по части прав человека довольно единообразно. И правоприменительная практика тоже, в чём присутствует вклад самого ЕСПЧ, 70 лет старавшегося её унифицировать. Законодательство же и правоприменение в постсоветских странах устроены иначе, что в соприкосновении с практикой ЕСПЧ само по себе создаёт множество коллизий. А их можно толковать по-разному – по усмотрению судей. Если же судьи предвзяты, их решения легко приобретают политическую окраску.

Это, к сожалению, и произошло, лишний раз подтвердив, что изделие, создаваемое согласно хорошему проекту, не всегда и не во всём оказывается столь же хорошим. Это верно даже в отношении сугубо технических проектов, при реализации которых человеческой мысли и воле сопротивляются только косная материя и несовершенство нашего знания о ней. И уж тем более это справедливо для проектов политических, реализация которых представляет собой столкновение и противоборство замыслов и воль многих действующих лиц. Так что расхожие упрёки первой постсоветской Конституции России в декларативности (в Конституции, мол, одно, а в жизни – другое) выдают просто непонимание этими критиками природы конституции как проектно-идеологического документа.

Принятая при Ельцине Конституция определяла желательное направление ближайшего развития нашего государства. На практике же что-то стало реальностью, что-то (ещё) не стало, а что-то следовало отбросить как не вписавшееся ни в жизненные реалии, ни в дальнейший ход проектной мысли.

Заняв пост президента, Путин унаследовал эту Конституцию. И первые два президентских срока он занимался буквально претворением в жизнь основных её проектных идей. И это понятно: ведь доверие ему – доселе отнюдь не публичному деятелю, как и до него Ельцину, было предоставлено народом в кредит.

По букве Конституции 1993 года Россия должна была стать, как сказано выше, суперпрезидентской республикой, что предполагало высокую степень концентрации власти в руках Президента. Однако на момент прихода Путина на этот пост власти у него почти не было. Фактическая же власть крылась в недрах олигархической и кланово-региональной «вольниц»: ею обладали многочисленные группировки, некоторые из которых были орудиями внешнего (западного) управления. Собирать власть под Президентом следовало аккуратно, но твёрдо, последовательно и – по разным направлениям – согласованно, если не одновременно. Власть следовало эмансипировать (освободить) от наброшенных на неё «скрытых сетей внешнего управления» и тем самым суверенизировать государство как форму существования и воспроизводства власти. Поэтому одни группировки были лишены прежнего влияния (или даже устранены), а другие – поставлены под контроль (см. II.4.2). Последнее было особенно трудной задачей, так как имевшуюся у них фактическую власть нужно было «приспособить к делу», перенацелить на достижение общегосударственных целей. А для этого требовалось в первую очередь продолжить реализацию провозглашённого Конституцией нераздельного федерализма. Именно этому служили и продвижение в регионы непосредственных проводников президентской власти (как в роли полномочных представителей, так и в роли высших должностных лиц субъектов федерации), и неуклонное требование полного соответствия Конституции региональных конституционных актов.

После самоликвидации политической монополии КПСС российское народное государство, созданное партией, выжило и, несмотря на все трудности и проблемы, смогло обеспечить и выживание нашего народа.

После распада СССР государство было слабым, причём самому жёсткому испытанию подверглась сама его народность. И Путин строил хозяйственную систему страны прежде всего как систему народного жизнеобеспечения. Принудительный демонтаж «Юкоса» был направлен не столько против преступных намерений «захвата власти в государстве» (как считают некоторые), сколько против недопустимой управленческой практики, преступно подрывавшей финансовую основу государства. Это было сделано ради создания надёжного порядка формирования государственных доходов. Налоги надо платить. Досужие разговоры о том, что с ценой на нефть Путину повезло и якобы поэтому мы выстояли, не касаются сути дела. Потому что рост цены на нефть нам никак бы не помог, если бы нефтяные компании по-прежнему присваивали то, что следовало платить в бюджет. По сути, заставляя платить налоги, Путин в первые два президентских срока превратил сырьевой сектор, независимо от форм собственности его предприятий, в систему жизнеобеспечения народа. Поскольку жизнеобеспечение народа не сводится, как часто утверждают, к социальным гарантиям, предусмотренным Конституцией, а характеризуется общим уровнем его благосостояния. Его же рост производен от развития народного хозяйства и от роста его доходности. Доходностью Путин и занялся в первую очередь. И даже кризис 2008 года, который Путин встретил уже на посту премьер-министра, был пройден без социальных катастроф. А беспрецедентное в нашей постсоветской истории решение использовать резервы Центробанка для плавного, а не скачкообразного снижения курса рубля дало время на адаптацию к меняющимся условиям не только импортирующим отраслям российской экономики, но и гражданам, имевшим рублёвые сбережения.

В целом же формирование действенных институтов власти, существенное повышение управляемости государства как важнейшего инструмента власти, укрепление финансовой базы государства и оздоровление экономики позволяют говорить о завершении формирования внутреннего (внутриполитического) суверенитета России. Непосредственным признаком этого является стабильно высокий уровень народного доверия власти президента Путина, выразившийся также в повторном избрании его на этот пост в 2012 году: первоначально предоставленный кредит доверия был им выплачен полностью.

Значительный прогресс был достигнут и в формировании внешнего (внешнеполитического) суверенитета России. Публично на весь мир Путин заявил о его реальности в Мюнхенской речи 2007 года. Сделанное на исходе второго президентского срока заявление не было всерьёз воспринято нашими внешними оппонентами: что её слушать-то, эту хромую утку[316]. Они уже ожидали «благоприятных», с их точки зрения, изменений.

Но Россия доказала справедливость утверждений Путина делами следующего президента – Медведева, – обуздав агрессию Грузии, и продолжила доказывать с возвращением Путина – присоединением Крыма и антитеррористической операцией в Сирии. Можно утверждать, что внешний суверенитет России вполне оформился и был подтверждён к концу 2015 года успешным противостоянием экономическим санкциям, когда осталась несостоятельной угроза президента США Обамы «порвать в клочья» экономику России.

Барак Хусейнович был не первым западным политиком, который в отношении России «попал пальцем в небо». По их определениям мы с момента распада СССР побывали и «Верхней Вольтой с ракетами», и «остатком советской империи, обречённым на дальнейший распад» (1990-е), и «страной-бензоколонкой» (2000-е), и «заурядной региональной державой» (2010-е). В целом все оценки нас Западом Россия опровергла и заявила о себе как об одном из тех 3–5 геополитических игроков, которые будут определять судьбы мира в XXI столетии.

За 20 лет (с учётом тандема) пребывания Путина у власти не только были реализованы основные положения Конституции 1993 года, но и сложились новые ориентиры дальнейшего развития России: укрепление отвоёванного суверенитета и утверждение (восстановление) подлинной народности нашего государства. Здесь в понятие народности государства входят совершенствование присущего ему особого механизма народовластия, консолидация многонационального русского народа и всех его здоровых общественных сил, возвращение на путь модернизации народа.

Чтобы решать эти задачи, нужно, с одной стороны, зафиксировать достигнутое, а с другой – сформулировать основные идеологемы, задающие стране курс движения в будущее, ведь вектор движения задают его исходная точка и направление. Возникла необходимость внесения содержательных изменений в Конституцию.

III.6.3. Конституция России 2020 года

Формально мы говорим о внесении поправок в действующую Конституцию. Но, как мы уже отмечали, способы оформления новой Конституции могут быть разными. В данном случае масштабы и значимость внесённых поправок позволяют уверенно говорить о новой Конституции. Однако она не отменяет ничего из достигнутого, утверждает правильность сделанного и задаёт направление дальнейшего движения. Так что её принятие в форме поправок вполне обоснованно.

В нашу задачу не входит детальный анализ самих поправок – дотошные юристы делают это без нас. Мы же собираемся восстановить из сухой юридической прозы их идеологические смыслы – то главное, что должен понимать каждый гражданин, намеренный вместе с народом и страной сознательно участвовать в строительстве общего будущего.

III.6.3.1. Территория и суверенитет

Мы уже писали о неразрывной связи нашего народа с территорией страны (см. II.3.3.3). На Западе постоянно звучат призывы к её расчленению, часто маскируемые под «прогнозы» её якобы неизбежного распада «под давлением внутренних противоречий», которые в действительности оттуда же и разжигаются. России предъявляются и конкретные территориальные претензии, находящие подчас громкоголосую поддержку подрывных элементов внутри страны. И даже, несмотря на доктрину нераздельного федерализма, провозглашённую Конституцией 1993 года, невежественные умы продолжают питать беспочвенные иллюзии на этот счёт просто потому, что наша страна называется «федерацией».

Нужно ли кому-то объяснять природу единства и неделимости русской земли? Можно ли это кому-то объяснить? Наша цивилизация в отличие, скажем, от западноевропейской и сходно, например, с китайской[317] росла вместе с нашей землёй подобно древу. Она не составлена из множества культурных ареалов, «малых родин», а образовала их внутри себя. Русскому человеку объяснять это не нужно: в какой ещё национальной поэзии вы найдёте подобные образы бескрайней, многоликой и родной Отчизны? Человеку, сформировавшемуся в лоне иначе устроенной цивилизации, это объяснить нельзя. Как и номинальному русскому, отрёкшемуся от своих корней или забывшему их. Им можно и нужно лишь объявить об этом. Поэтому новая Конституция устраняет всякую возможность сомнений относительно возможности отторжения каких-либо частей территории России (ст. 67, ч.2.1).

Основания этого тоже объявляются для всеобщего сведения – историческая преемственность. Это не «правопреемство»: Россия прямо провозглашена правопреемником СССР (ст. 67.1, ч. 1), но СССР не был правопреемником Российской Империи. Он прямо заявил об этом, отвергнув её обязательства как по международным договорам, так и по долгам. Поэтому в части 2 той же статьи провозглашается исторически сложившееся государственное единство России как результат всего её развития. И подчеркивается цивилизационная[318] природа этого единства (ст. 68, ч. 1 и 4; ст. 69, ч. 2 и 3). Удастся ли на этой основе прекратить «войну памятников» и добиться, чтобы Николай II покоился с миром в Петропавловском соборе, а Ленин – в своём мавзолее, чтобы на площади Ульяновска мирно соседствовали памятники Ленину и Столыпину? Мы хотели бы верить, что удастся, во всяком случае Конституция указует нам этот путь.

Причём последняя из упомянутых частей выражает намерение поддерживать единство всего пространства русской цивилизации, границы которого, как мы уже писали, драматически разошлись с государственными границами России (см. II.3.3.3). То есть осуществлять свой суверенитет – насколько это будет возможно – на всём этом пространстве[319].

Но в первую очередь новая Конституция устраняет возможность любых попыток «внешнего управления» Россией и создаёт ясные механизмы осуществления её суверенитета на собственной государственной территории. Для этого недостаточно было просто освободиться от «приводных ремней» внешнего управления – компрадорских элементов у власти и в бизнесе, о чём сказано выше, нужно ещё и не допускать их возрождения в будущем. Отныне ни один гражданин России, чьи центры жизненных интересов находятся за её пределами, не сможет оказаться причастным ко власти в качестве государственного служащего, депутата, судьи и т. п. (ст. 71, 77, 78, 81, 95, 97, 103, 110, 119, 129).

И наконец, становятся неосуществимыми попытки использовать межгосударственные и надгосударственные органы (не только пресловутый ЕСПЧ, но и органы любых международных организаций[320]) для неконституционного влияния на правопорядок, политические и общественные процессы в России (ст. 79, 125).

И два совсем небольших штриха. Во-первых, члены обеих палат парламента не будут больше собираться вместе «для заслушивания… выступлений руководителей иностранных государств», чтобы ни у кого больше не было соблазна ездить к нам инструктировать народных избранников (ст. 100, ч. 3). Во-вторых, открыто и неполиткорректно для западного слуха названа в качестве общегосударственной задачи «защита института брака как союза мужчины и женщины» (ст. 72). Мы, конечно, и до сих пор его защищали, но гусей старались не дразнить. Теперь же время оглядок прошло.

Это, конечно, не исчерпывающие и не окончательные меры по обеспечению внутреннего суверенитета, но в любом случае они определяют направление дальнейшего движения: теперь любой гражданин, намеренный делать карьеру в политике или на государственной службе, трижды подумает, так ли для него привлекательны тёплые моря и «западный образ жизни». А к ним, Бог даст, подтянутся и другие: это у нас хоть и плохонькая, но элита. Да и Запад нам поможет, с удовольствием конфискуя имущество российских компрадоров (явление довольно новое, но уже приобретшее заметный размах). Так, собственно, и воплощаются в жизнь конституционные проекты.

Так что в этой части Конституция ведёт Россию из состояния объекта воздействия в состояние субъекта действия. Именно это и называется суверенитетом.

III.6.3.2. Президентская власть и народовластие

Многие положения новой конституции служат усилению президентской власти – тому, что выше мы назвали монархическим принципом. Ключевым способом его реализации становится концентрация в руках Президента кадровой политики.

Все высшие должностные лица теперь назначаются Президентом или одной из палат парламента – по его представлению.

Пал последний реликт исключительной парламентской власти – Счётная палата. Напомним, что Контрольно-счётная палата РСФСР в 1992 году – в разгар противостояния Президента и Верховного Совета – была превращена в орудие в руках последнего. И Конституция 1993 года сохранила этот принцип: все аудиторы Счётной палаты самостоятельно назначались, на паритетной основе, Советом Федерации и Государственной Думой. И хотя с определённого времени их кандидатуры вносились от имени Президента, такое право сохранялось и за самими палатами – их бюджетными комитетами. Теперь же не только кандидатуры всех аудиторов, но и – персонально – председателя и заместителя председателя Счётной палаты могут быть представлены только Президентом (ст. 102–103).

Председатели Конституционного суда, Верховного суда и их заместители теперь также будут персонально назначаться Советом Федерации по представлению Президента (ст. 128), тогда как раньше их выбирали судьи из своего состава.

А Генеральный прокурор, его заместители и прокуроры субъектов федерации теперь будет назначаться Президентом «после консультаций с Советом Федерации» (ст. 129). Остальных прокуроров теперь также будет назначать Президент, кроме городских и районных, которых оставили Генеральному прокурору. В результате прокуратура заметно сместилась от судебной к исполнительной власти[321].

В довершение всего Президент теперь наделён правом увольнять (прекращать полномочия) всех должностных лиц, кроме судей всех судов выше городских и районных, о которых он вносит соответствующие представления в Совет Федерации.

Назначение/избрание глав субъектов федерации по представлению Президента в Конституцию не попало, хотя уже стало привычным.

Так что теперь в России кадры решают всё, а кто они – решает Президент.

Впрочем, за одним важным исключением – кроме членов правительства, о чём и пойдёт речь дальше.

Рассмотрим подробно новую процедуру формирования правительства (см. диаграмму ниже; мы думаем, «цифровому поколению» легче будет разобраться в ней с помощью блок-схемы).

Сбылась мечта воротил самой первой Государственной Думы – «ответственное правительство», но совершенно в ином виде. Они мечтали, что одобренное правительство будет отвечать перед ними, а сами они ни перед кем не будут отвечать.

Теперь Государственная Дума не только утверждает кандидатуру главы правительства, но и ведёт с ним переговоры о его составе, ведь ей предстоит утвердить предлагаемые им кандидатуры членов правительства[322]. Да, оно будет отвечать перед Думой, но и сама Дума разделит с ним ответственность! Ведь депутаты не просто «не стали возражать», а сами активно участвовали в отборе кандидатов: назначенный ими Премьер обсуждал кандидатов с ними, а не с Президентом, как раньше. Если правительство не справится с работой, Президент может его отправить в отставку. А вот с их ответственностью как быть?

Взаимодействие Президента и Государственной Думы при формировании правительства

В истории известен пока лишь один способ привлечения к ответственности парламента (и вообще любого коллегиального органа) – роспуск, разгон, ликвидация (вплоть до физической ликвидации входивших в него лиц). Масштаб его применения в конкретных случаях обычно пропорционален тяжести вменяемой ему вины, опыт практического применения (ликвидация с последующим разгоном) у нас есть. Но Конституция предусматривает самый мягкий вариант: роспуск с объявлением досрочных выборов.

Основания для этого, предусматривавшиеся Конституцией 1993 года, в новой редакции сохранены. Но смысл одного из них радикально изменился: двукратное выражение Государственной Думой недоверия ею же утвержденному правительству – это явка с повинной, признание собственной неспособности к управлению государством.

Но есть и более важное новшество: при формировании состава правительства Думу сразу же ставят на счётчик: сколько кандидатов на каждый пост было отклонено и сколько постов остались незанятыми после трёхкратного отклонения предложенных кандидатур. Если их окажется больше 1/3 от общего числа подлежащих утверждению членов правительства[323], значит, с задачей не справляется или Премьер, или сама Дума. Президенту остается лишь решить – кто? И если сочтёт нужным, вернуть виновника в первозданное состояние: несостоявшегося премьера – в кадровый резерв или бывших депутатов – в гущу народной жизни.

Как мы уже писали (см. II.4.2.3), политическая система современной России строилась так, чтобы большинство депутатов Государственной Думы действительно выражало устремления большинства народа, а не властных элит. Но помимо этого депутаты должны быть людьми компетентными и способными к политическому действию. Если выбрали «не тех людей», роспуск Думы должен сигнализировать об этом самим избирателям и, конечно, общественным и политическим объединениям, работающим на земле. То есть быть не призывом к ротации элит, а своего рода педагогическим приёмом в процессе обучения народа сознательному участию в политической деятельности. В чём, по нашему мнению, и состоит новый этап модернизации народа: на смену «народной политике» советской эпохи должен прийти «политический народ».

Это не «гражданское общество»: сообщество «политических животных», стоящих каждый сам за себя, которыми поэтому без особого труда «демократически» управляют выращенные элитами демагоги. «Политический народ» – это гражданская нация: общность людей, ясно понимающих, в чём состоит баланс общенародных задач и их частных интересов, солидарных в стремлении его достичь и готовых, если понадобится, противостоять стихийному эгоизму. Ключевым в этом определении является слово «солидарность», и не случайно оно появляется в новой конституции: «В Российской Федерации… обеспечиваются… экономическая, политическая и социальная солидарность» (ст. 75.1). Только такой народ способен к подлинному народовластию.

Конечно, для того чтобы достичь такого состояния, нужно, чтобы политическая система проработала в описанном режиме достаточно долго. Чтобы значимые политические результаты достигались опорой на реальное большинство, а не на политтехнологические приёмы. Народовластие – это не то, что мы имеем сейчас, а то, что планируем получить в результате. Так что включение нужных для этого механизмов в конституцию вполне оправданно.

Но мы обнаруживаем в новой конституции ещё один педагогический приём, более быстродействующий и рассчитанный непосредственно на народных избранников. Он состоит в изменении соотношения представительной и судебной власти.

Повышена роль Конституционного суда: теперь от его решения (заключения) может зависеть не только исполнение, но и принятие федеральных законов, конституционных актов субъектов федерации.

Не секрет, что выросшие из сложных компромиссов «рукодельные» формулировки[324] некоторых законов содержат скрытые противоречия (между собой, с нормами других законов и самой Конституции), так как при достижении этих компромиссов разногласия лишь маскировались, а не устранялись. По вступлении таких законов в силу ими всё равно приходится заниматься Конституционному суду, но уже после того, как они породили неправосудные решения, повлиявшие подчас на судьбы многих людей. Возобновление работы над принятыми обеими палатами законами, возвращёнными без подписания на основании позиции Конституционного суда, способно стать для депутатов и сенаторов подлинной школой законотворчества.

Поскольку привлечение Конституционного суда позволило решить одну из самых наболевших проблем Конституции 1993 года – проблему исполнения решений межгосударственных (надгосударственных) органов (см. выше), было вполне естественно ввести в его компетенцию рассмотрение международных соглашений до их ратификации, дабы избежать возникновения подобных проблем в будущем. А это тоже школа, но уже для наших дипломатов, подчас упускающих правовые тонкости в ходе политических манёвров.

Обсуждая изменения в конфигурации власти, нельзя пройти мимо судьбы положения Конституции 1993 года о возможности находиться на посту Президента не более двух сроков подряд. Уже после первых двух сроков народ поддержал бы возможность переизбрания Путина на третий срок, объяви он референдум. Однако Путин не стал этого делать, и наступило время «тандема». Именно тогда были приняты первые поправки к Конституции. Они касались изменения сроков полномочий Президента с четырёх до шести лет и Государственной Думы с четырёх до пяти лет. Необходимость таких изменений была очевидна для большинства народа и для политиков. Увеличение срока для такой страны, как наша, это прежде всего возможность разрабатывать и реализовать сколь-нибудь долгосрочные планы и проекты развития. Это тем более очевидно с точки зрения сегодняшнего дня. Например, какой трёхлетний бюджет страны можно принять, если и депутаты, и Президент находятся у власти всего четыре года? А такие многолетние программы, как перевооружение, вообще становятся почти неосуществимыми.

И всё же при разработке последних поправок слово «подряд» было устранено. Вряд ли это означает отказ от долгосрочных проектов. Скорее это способ привлечь внимание следующих президентов к проблеме преемственности власти. Эксперимент с «тандемом» показал, что такая преемственность в принципе возможна, но одного срока для её обеспечения недостаточно – нужны по меньшей мере 10–15 лет. Проблема же более длительного пребывания у власти в «привыкании» к ней не самого Президента, а его аппарата и высших должностных лиц вообще. С годами они усваивают стиль руководства конкретного человека и всё увереннее «играют короля», переставая задумываться о подлинном смысле его решений и поступков. А возможность изменений, обновления не менее важна для судьбы страны, чем возможность долгосрочного планирования. Одной лишь ротацией кадров эту проблему не решить. Вот и сошлись на 12 годах.

Смысл переходной нормы части 3.1 статьи 81 о применимости «правила двух сроков» к лицу, занимавшему пост Президента на момент принятия поправки, сводится к «перестраховке» применительно именно к текущему моменту, перед лицом разворачивающегося мирового кризиса, который, без сомнения, будет серьёзным испытанием. Закреплённое этими поправками право лично Путину принять решение о том, будет ли он избираться ещё раз, – это серьёзный дополнительный фактор стабилизации положения страны в ходе предстоящих испытаний. Решающая схватка впереди, и хорошо бы иметь возможность доверить руководство страной и государством тому, кто способен выиграть эту схватку. А эпидемия, развернувшаяся прямо в период обсуждения и принятия поправок, только укрепила позиции тех, кто настаивал на сохранении такой возможности.

III.6.3.3. Народное государство

Обсуждение этой темы мы начнём с сюжета, примыкающего к предыдущему параграфу.

Впервые – в Конституции и законодательстве[325] России – появляется понятие публичной власти, объединяющее органы государственной власти и местного самоуправления в их взаимодействии «для наиболее эффективного решения задач в интересах населения, проживающего на соответствующей территории» (ст. 132, ч. 3).

Напомним, что, в отличие от Западной Европы и стран, унаследовавших её цивилизационные особенности, местное самоуправление в Российской Империи (земство) не было отдельным от государства и независимо от него возникшим институтом[326] (см. V.5.2), а напротив, было целенаправленно учреждено Александром II, чтобы переложить на него часть функций «местной хозяйственной администрации» с государственных учреждений, подведомственных губернаторам. В советское время местное самоуправление входило во всеобъемлющую систему «советов депутатов трудящихся», то есть оставалось продолжением институтов государственной власти. Попытки переустроить его по западному образцу, предпринимавшиеся с начала 90-х, привели к почти тотальной недееспособности его органов. Не имея устойчивых самостоятельных бюджетных доходов, они не могли оставаться «независимыми». В конце концов они стали финансироваться из региональных бюджетов[327] за счёт средств, перечисляемых за «выполнение отдельных государственных функций», и дотаций, что дало главам субъектов федерации право участвовать в назначениях и отставках муниципальных руководителей. Независимость муниципальных органов стала эфемерной, а народного самоуправления (которое всё-таки было в СССР) не стало.

Мы считаем, что появление в Конституции концепции публичной власти означает начало возврата к непрерывности властной вертикали сверху донизу. У нас не может быть «государства элит» наверху и отдельного от него «народного самоуправления» внизу, для этого в России нет исторических и культурных оснований. А может быть только всеобъемлющее народное государство сверху донизу. И его ещё предстоит воссоздать – Президенту (ст. 80, ч. 2).

Нация – это народ, исторически самоопределившийся путём создания государства. Поэтому нельзя считать альтернативными (как это делают многие западные деятели) утверждения «государство должно служить народу» и «народ должен служить государству». Для продолжения их существования нужно и то и другое.

Поправки задают государству как системе жизнеобеспечения народа новый уровень социальной ответственности. Гарантируется минимальный размер оплаты труда не менее величины прожиточного минимума трудоспособного населения в целом по Российской Федерации. Система пенсионного обеспечения граждан, основанная на принципах всеобщности, справедливости и солидарности поколений, должна обеспечивать ежегодную индексацию пенсий. Гарантируются обязательное социальное страхование, адресная социальная поддержка граждан, индексация размеров пособий и иных социальных выплат.

III.6.3.4. Сегодня – дети, завтра – народ

«Дети являются важнейшим приоритетом государственной политики России. Государство создает условия, способствующие всестороннему духовному, нравственному, интеллектуальному и физическому развитию детей, воспитанию в них патриотизма, гражданственности и уважения к старшим. Государство, обеспечивая приоритет семейного воспитания, берет на себя обязанности родителей в отношении детей, оставшихся без попечения» (ст. 67.1, ч. 4). В свете этого важного новшества нужно рассматривать и появление «воспитания» в единой связке с «образованием» в перечне предметов ведения Российской Федерации (ст. 71, п. «е»).

Может показаться, что раз дети объявлены высшим приоритетом, значит, по-прежнему основные задачи лежат в области демографии. Но именно акцент на воспитании указывает на то, что в действительности здесь также речь идёт о поддержании исторической преемственности, но не за счёт проекции прошлого, а за счёт заботливого выращивания последующих поколений как воплощённого будущего народа.

Забота о детях была неотъемлемой особенностью нашего государства с начала советского периода. Большинство читателей, наверное, удивятся такому определению: разве это не естественно – заботиться о детях? Разве так было не всегда?

Не всегда – и надо отдавать себе в этом отчёт! Большую часть истории воспроизводство народов было внутренним делом семейных групп, действовавших в рамках сложившихся культурных моделей, экономических условий и – крайне редко – политической обстановки. Иначе и быть не могло – иное означало бы покушение на прерогативы родительской власти – древнейшей и самой устойчивой формы власти в человеческом обществе.

Воспитание детей впервые в мире стало государственным приоритетом в СССР в 1921 году (см. II.3.2.5). И хотя первым толчком к этому была необходимость ликвидации беспризорности, приоритет распространялся на всех детей и сохранялся всю советскую эпоху. Сравнивая с началом 1920-х годов положение советских детей уже в 1930-е, перестаёшь считать слова об их «счастливом детстве» простым пропагандистским клише. Утверждение, что «дети – единственный привилегированный класс в СССР», принадлежит не кому-то из советских идеологов (как сейчас думают почти все), а человеку непредвзятому[328] и способному – со своей последовательно христианской позиции – оценить нравственный смысл такого положения вещей. Его удалось добиться лишь благодаря тому, что советское государство считало заботу о детях и их воспитании приоритетной задачей и щедро предоставляло необходимые для этого ресурсы, несмотря на общую их скудость.

Оборотной стороной такой постановки дела, как и применявшегося педагогического инструментария, стал своего рода государственный патернализм: преобладание общественного воспитания над семейным и учительской власти над родительской. Воспитательные процессы шли преимущественно в школе, внешкольных учреждениях, и даже отдых стремились сделать коллективным и «организованным» – пионерские лагеря появились именно тогда. Это, впрочем, нельзя считать неоправданным, ведь большинство родителей – выходцы из бывших социальных низов – сами были недостаточно воспитаны, чтобы можно было полагаться на семейное воспитание. Так что педагогам зачастую приходилось воспитывать и их. В свете этого не вызывает удивления обилие в советских школах талантливых педагогов, благодарную память о которых бережно сохраняют поколения их учеников, отдающих себе отчёт в том, сколь многим в себе они обязаны этим учителям. Яркое выражение и памятник этого явления мы видим в благоговейном отношении к своим Учителям большинства героев А. и Б. Стругацких, отводивших им ключевую роль в идеальном будущем своих романов.

Уже в годы перестройки советская модель воспитания подвергалась критике, а после революции 1990-х её заклеймили как «тоталитарную» и стали энергично демонтировать. В попытках подражать англосаксонской модели образования из российской школы изгнали воспитательный процесс.

В России получили распространение и активно пропагандируются толкования «прав ребёнка», не вытекающие из фундаментальных прав человека, расширительно трактующие или извращающие их. В первую очередь это касается понятий «насилия», «жестокого обращения», «унизительных наказаний» и «уровня жизни, необходимого для развития». Они введены Конвенцией ООН о правах ребёнка, где достаточно ясно определены в соответствии с общепринятыми принципами права. Однако нам всё чаще предлагают трактовать «насилие» как синоним «принуждения»; «жестоким» считать любое обращение, способное вызвать неудовольствие ребёнка; распространять понятие «унизительного наказания» с практики уголовно-исправительной системы (как прямо гласит Конвенция) на внутрисемейные отношения, практику образовательных учреждений и т. п. Тем самым игнорируют ту самую специфику психосоциального развития ребёнка, ради учёта которой была принята Конвенция. Такие трактовки выглядят как противоестественное соединение пуританского взгляда на ребёнка как «маленького взрослого» и психоаналитической концепции «предотвращения психических травм раннего возраста». Между тем любой воспитательный процесс состоит в принуждении к усвоению культурных норм, а наказание, наряду с неотъемлемым от него поощрением, является одним из необходимых для этого средств. Воспитанник добровольно подчиняется этому порядку, доверяя воспитателю. Именно в формировании такого доверия состоит существо родительской власти, да и учительской власти тоже.

Требование «прекратить это», исходящее от «защитников прав ребёнка», означает призыв к уничтожению как родительской, так и учительской власти, место которых должна, по их мысли, занять «ювенальная юстиция», то есть власть публичная. Но эти ожидания тщетны, даже если приставить персонального полицейского к каждой семье и к каждому школьному классу (говорят, такие «школьные полицейские» кое-где уже появились…). Потому что результат воспитания как раз и состоит, как говорил один из нас своим дурно воспитанным студентам из разных стран, в том, что «полицейский должен быть у каждого в душе».

Семья потому и является предпочтительным пространством воспитания, что семейные узы помогают сложиться доверию воспитанника к воспитателю. Но эти узы возникают только между воспитанными людьми. Воспитанность как факт овладения культурой переходит от поколения к поколению в порядке её воспроизводства: навыки воспитателя передаются непосредственно в процессе воспитания, как бы банально это ни звучало. Достаточно однажды прервать эту преемственность, чтобы превратить последующие поколения в варваров, сколько бы они ни писали, подобно гротескному персонажу В. Катаева, на своих визитных карточках «Alfred Parasyuk, intellectuel». Последствия этого легко представить по аналогии с беспризорщиной, но преодолеть вряд ли будет возможно, если таким станет большинство населения.

Это пространное рассуждение понадобилось нам, чтобы понять, к чему ведёт наше общество конституционное провозглашение воспитания детей важнейшим государственным приоритетом в сочетании с преимуществом, отдаваемым семейному воспитанию.

Мы считаем, что это как минимум положит конец настойчивым посягательствам на родительскую власть и попыткам направить против неё мощь государства в лице извращённо понимаемой «ювенальной юстиции». «Ювенальная юстиция» должна заниматься тем, для чего она предназначена: гуманизацией отношения пенитенциарной системы к детям и подросткам, переносом центра тяжести её работы с наказания на воспитание, расширением сферы применения внесудебных процедур для урегулирования конфликтов и т. п. Так что это ещё одна декларация нашей независимости от западных образцов и догм.

Отдельной темой является обеспечение «уровня жизни, необходимого для развития детей». Учитывая, что Российская Федерация и её субъекты совместно обеспечивают «создание условий для достойного воспитания детей в семье» (ст. 72, п. «ж.1»), мы надеемся, что декларируемое преимущество семейного воспитания будет означать, что государство станет обеспечивать должный уровень жизни детей, оказывая поддержку семьям, а не изъятым из них детям. А также прекратит произвол органов опеки, являющийся зачастую лишь прикрытием для торговли детьми, запрещённой Конвенцией ООН.

Но означает ли приоритет семейного воспитания сохранение сложившегося сегодня разрыва с советской традицией единообразного общественного воспитания? Останется ли учительская власть в её нынешнем ущемлённом, почти запретном состоянии? Конкретизация значимых для государства направлений воспитания позволяет надеяться, что нет. Обнадёживает и отнесение к ведению Российской Федерации «установления единых правовых основ… системы воспитания и образования» (дополнение п. «е» ст. 72). Конечно, единая правовая основа – это ещё не единство содержания образования и воспитания и даже не «единая политика» в этой области. Но позиции учителя, воспитателя можно укрепить и правовыми средствами. В начале этого же пункта и до сих пор говорилось об «установлении основ федеральной политики… в области… социального, культурного и национального развития». Вроде бы образование и воспитание имеют отношение к перечисленным областям. Что же тогда означает дополнение: сужение (ограничение только правовым регулированием) или расширение (дополнение также правовым регулированием) федеральной компетенции? Текст Конституции не позволяет однозначно ответить на этот вопрос. Только политическая воля Президента в сочетании с государственной мудростью законодателей может в дальнейшем дать на него ответ.

Подводя итог этого раздела, мы можем констатировать, что Конституция 2020 года:

восстанавливает и провозглашает историческую преемственность и цивилизационную основу российского государства;

провозглашает воспитание детей в духе гражданских добродетелей приоритетным способом дальнейшего поддержания этой преемственности и обозначает преимущественную роль семьи в этом;

знаменует начало следующего этапа истории России в качестве единого и неделимого суверенного государства, способного и стремящегося играть активную роль в мире;

обеспечивает реализацию монархического принципа как исторического основания верховной власти в России, конституирует Президента страны как выборного народного монарха;

открывает новый этап модернизации народа – его превращения в гражданскую нацию: общность людей, ясно понимающих, в чём состоит баланс общенародных задач и их частных интересов, солидарных в стремлении его достичь и готовых, если понадобится, противостоять стихийному эгоизму;

восстанавливает прерванную в постсоветское время организационную связь государственной власти и местного самоуправления как частей единой публичной власти;

повышает уровень социальной ответственности российского государства.

Последние три аспекта Конституции предопределяют важные шаги на пути утверждения [восстановления] подлинной народности нашего государства.

Так что новая Конституция обеспечивает России ясную перспективу развития в предвидении нарастания мирового кризиса.

Наша задача пройти этот кризис с наименьшими издержками и оказаться в числе тех немногих государств, которые по его итогам будут строить архитектуру нового мира в ближайшие 50 лет. Тогда могут быть востребованы и новые принципы социальной организации, пока существующие лишь в теориях. Как нам кажется, среди них будут и новые подходы к поддержанию баланса взаимных прав и обязанностей государства и гражданина. В перспективе тех же 10–20 лет нам необходимо будет решить задачу перехода к принципиально новой политэкономической модели. В любом случае наша Конституция должна развиваться в соответствии с нашей базовой культурно-исторической доминантой: много народов – одна цивилизация – одно государство.

Часть IV. Концепция четырёх фаз развития русской государственности

IV.0. Древняя Русь. Основания русской государственности

Князья Древней Руси ещё не создали государств – систем воспроизводства власти и её нормировки с этой целью. Некоторые из них были государями, формировали предпосылки будущей государственности: собственно русский народ, законодательство, политику опоры на «чёрных» (на земле работающих) людей. Таковы равноапостольный князь Владимир «Красно Солнышко», Ярослав Мудрый, Андрей Боголюбский – три богатыря русской государственности. Многие же князья (большинство) занимались исключительно борьбой за личную власть, преимущественно со своей же роднёй. Княжеская власть во всех случаях основывалась на непосредственной защите тех, кто сам не мог этого делать. Что подразумевало относительно небольшую вместимость отдельного княжества для населения, ограниченность территории. Князья воевали друг с другом, вступали во временные союзы, предавали друг друга, власть и наследство дробились между братьями. Князья, как правило, не вникали в хозяйственные, имущественные и другие отношения защищаемых. Порядки складывались на почве обычного права и были более чем либеральны в современном понимании – за убийство человека полагалась только денежная плата.

Равноапостольный князь Владимир основал русский народ, обратившись в православную веру сам и крестив население. Если бы не крещение в православную веру, не было бы никаких русских, а остались бы десятки и сотни малых народов с неясной исторической судьбой, не осознающих себя единым целым. Тем самым Владимир стал первым государем – ещё без государства. Над его властью впервые появилась внешняя по отношению к ней система требований, целей и задач, вытекающая из необходимости защиты не только малого княжеского народа, но и всех православных. Эти требования были установлены самим государем, задав тем самым принцип и образец тождества этики государя и государственного разума. Так появилась первая неотъемлемая черта самодержавия: государь сам себя держит.

Ярослав Мудрый оформил первый свод русских законов – «Русскую правду». Запись обычного права в виде первого кодекса стала требованием и к власти. Власть в лице государя проявила волю и намерение ограничить себя, сделать предсказуемой и справедливой.

Андрей Боголюбский, севший на Владимирский стол, заложил стратегический механизм власти русских государей, а именно политическую и военную опору на народ, землепашцев и ремесленников, а не на купцов Новгородской, Псковской и Вятской олигархий, которые, как и княжества, были социальными системами ограниченной вместимости. Боголюбский добился от своих людей верности по сравнению с бесконечно торговавшимися в политике демократиями (не говоря уже о других князьях). Такой подход обеспечил новый масштаб расширения территориальных и количественных пределов государевой власти. Новое, северное положение ядра будущего русского государства оказалось оправданным не только с военно-стратегической, но и с социально-политической точки зрения. Отсюда и пошла современная московско-петербургская Россия.

Однако монголов, пришедших из Азии, князья не сдержали. Без государства такая защита просто невозможна. Большой уже русский народ, принявший в себя множество малых народов, оказался в трагическом положении народа без государства и под властью завоевателей. В каком-то отношении положение русских было суровее положения иудеев, курдов, илотов. Поскольку русские со своим положением не смирились. Русская церковь и её святые формировали и государственный дух русского народа. Напутствие Сергия Радонежского Дмитрию Донскому собрало этот дух в фокус, как линза – солнечные лучи. Трудно переоценить роль Русской православной церкви в формировании не только народа, но и государства. Русские духовные лидеры были и первыми его идеологами. Они утверждали: надо стоять.

Помимо военной концентрации и мобилизации создание государства подготавливалось административно – путём последовательной концентрации делегированных от Орды полномочий в руках сугубо русского руководства. Русским пришлось бороться за то положение, которое у многих других наций уже имелось на момент их завоевания, когда ксенократия завоевателей опиралась на уже существующие формы организации власти завоёванных, склоняя их элиту к подчинению и сотрудничеству, к предательству собственного народа. В результате русская элита двигалась уже не в сторону предательства, а в прямо противоположную. Русское руководство последовательно в рамках нескольких поколений готовило не обречённый бунт, а успешное полное освобождение. Без создания, в конце концов, своего русского государства этого бы не произошло.

IV.1. Фаза первая. Долгое государство Ивана III Великого

Государство Ивана III Великого – первое русское государство – должно было заместить собой всё пространство монгольской власти, создать русское единство, превосходящее любое русское княжество или олигархию, вместить весь народ. Таким образом, речь сразу шла о русской ойкумене, то есть империи, хотя «царство» было её первым именем (нас это не смущает, ведь царством звалась и Византия, и ордынский хан назывался царём). В то же время русские не стремились к завоеванию и подчинению других народов, хватало собственных масштабов расселения. Если такая задача и ставилась в дальнейшем, то только со стратегической целью обороны протяжённых, континентального масштаба, рубежей. И никогда не ставились русскими цели порабощения окраинных народов. Империя не претендует на чужое, ей нужно только своё. Она ищет собственные границы. Власть над миром империи не нужна. Русское государство должно было защищать православную цивилизацию, которой после язычников-монголов впоследствии угрожали и католики (прежде всего Польша), и мусульмане (Турция, Крымское ханство).

Иван III Великий создал первое долгое русское государство – для русского народа, рождённого князем Владимиром и пятьсот лет выращиваемого Русской православной церковью. Церковь по своей сути мыслила себя не в местных (как князья), а во вселенских масштабах. Так что континентальный масштаб русской цивилизации – своего рода компромисс между её светским и духовным началами, их среднее.

Центральной проблемой, стоившей народу и церкви Раскола, в этой первой фазе русской государственности, не могла не стать конкуренция церковной и светской власти, а неотъемлемым достижением – принцип континентального русского единства и стратегической обороны, а также прямых отношений царя и народа в обход любых элит. Путь к этому достижению оказался труден. Но после монголов это было привычно. Бояре были укрощены. Вотчины, в которых бояре самостийно властвовали, остались в прошлом. На смену боярам призвано служивое дворянство, наделённое поместьями. Стремительное и масштабное, но стратегически обязательное именно с такой высокой скоростью и на такое большое пространство расширение территории привело к неизбежному кризису государственного управления и первой русской Смуте, а на фоне Смуты – к польскому вмешательству. И Смута, и поляки были побеждены долгим государством Ивана III при непосредственном участии вооружённого народа. Именно государством, поскольку династия как раз пресеклась и государя не стало. С участием широкого народного представительства был избран первый царь новой династии – Романовых. А долгое государство продолжалось. Основным вызовом программе Ивана III, потребовавшим коренной реформы государственного управления, оказалось развитие науки и вытекающий из этого подъём экономики и военного дела на Западе. Эта задача решалась в рамках уже второй фазы развития русской государственности начиная с Петра I.

Иван III Великий ясно понимал и обеспечил необходимые масштабы государственности. Дело не только и не столько в византийском образце, хотя он имел значение. Масштаб требуемой государственной территории задали монголы своим завоеванием – с одной стороны. Но масштаб определялся и тенденциями роста русского народа, распространением православной веры. Государство должно было вместить русский народ – вместе со всеми его перспективами. Иван III сам в десятки раз увеличил размеры подчинённых ему земель из трезвого и точного расчёта, а не из страсти к завоеванию всех и вся, «всего мира».

Иван III Великий утвердил стратегию русской обороны. Стратегически – при условии политического и военного единства – оборонять можно только большое пространство. Все локальные укрепления и границы обречены. Только большое пространство даст нужные ресурсы. И ничего, что растут границы. Напротив: чем больше площадь, тем больше её приходится на одну версту длины границ. А значит, и ресурсов. Если территория достаточно велика, то количество ресурсов растёт в среднем пропорционально площади. А укрепляться следует на территориях, нужных по возможности меньшему числу завоевателей. И с наибольшей плотностью природных препятствий. То есть первоначально на севере.

Утраченный монголами и не захваченный Западом континент – так сразу и выглядело континентальное пространство русской обороны. Выходы к морям – её стратегические узлы и коннекторы торговых и культурных обменов. Мы начали при Иване III гонку за морскими нациями, чьими рубежами были берега, но не для колониальной экспансии, а для защиты русского пространства.

Единство православной веры – фактически достигнутое – не могло не стать предпосылкой государственного проекта, основанного на тотальном континентальном политическом единстве. Потому русские духовные православные лидеры по праву стоят у истоков русской государственности (что является прямым продолжением традиции, идущей от Владимира). Тем самым вопрос о теократии, о первенстве церкви или государства в вопросах воспроизводства и нормирования власти станет камнем преткновения в развитии государственной программы Ивана III.

У русского государства не было ни того исторического времени и предпосылок, ни ресурсов, ни культуры для сколько-нибудь похожего воспроизводства византийской «симфонии» государства и церкви – сложной, исторически эволюционировавшей системы их взаимоотношений, в которой басилевс считался покровителем и защитником православных всего мира, а значит и их царём. Мы никогда не собирались подчиняться Византии и быть её частью. Нам было чуждо папство, считавшее себя мировой властью, свободной от любых государственных рамок. Поэтому осмысление и преодоление теократической идеологии является одним из ядерных процессов становления русской государственности в первой её фазе.

Государство, основанное Иваном III и просуществовавшее в его модельных проекциях до Алексея Михайловича Тишайшего включительно, прошло через кризис власти и раскол веры, пережило смену династии Рюриковичей на династию Романовых. Его радикальная реформа была вызвана наступлением Нового времени в Европе, давшего Западу в руки оружие научного знания в военной сфере и хозяйстве.

Первая русская Смута – кризис власти государства Ивана III, вызванный продолжением стремительного расширения территории и после ухода основателя, правившего 43 года. Система государственного управления стала несоразмерна масштабам и целям развития государства. Поэтому Иван IV Грозный – народный царь – опирается непосредственно на население и борется с боярами. Не он последний. Преодоление Смуты стало возможным благодаря наличию государства и объединяющей народной роли церкви, призвавшей к защите отечества от польских захватчиков.

Михаил Романов, избранный народом царь, опирался в правлении на своего отца, патриарха Русской православной церкви, также именовавшегося государем. Отец научил Михаила править. Так теократическая концепция была реализована по-русски ситуативно, прагматично и конкретно, но без ответа на вопрос о развитии отношений государства и церкви в будущем.

Теократические претензии русской церкви, не имеющей ещё ясных богословских представлений и руководимой во многом личными амбициями патриархов в вопросах власти, выразились в концепции «Москва – Третий Рим», к которой Иван III был нейтрален – его насущные проблемы лежали в иной плоскости. А вот Алексей Михайлович Тишайший – благоволил. И рассчитывал даже на возвращение Константинополя в лоно православия (так в поле зрения нашей политики появились впервые Проливы). Что было чуждо церковной верхушке – она полагала Третьим Римом саму Москву, местные московские обычаи и сложившиеся обрядовые традиции. А также решительно противилась секуляризации церковных (прежде всего монастырских) земель и светскому суду над иереями по делам, выходившим за пределы церковного канона. Но если от Монастырского приказа Алексея Михайловича Тишайшего она смогла отбиться, то решить свою собственную задачу – провести исправление книг и литургии для соответствия их амбициям вселенского православия по-русски, Третьего Рима, теократического идеала РПЦ – оказалась не в состоянии.

Свершился раскол – конфликт веры и церкви, несоразмерной и не готовой к масштабам государственного проекта и исторической (социокультурной) ситуации. Раскол поставил точку в вопросе о теократической концепции развития русского пространства. Русское византийство оказалось невозможным. Государственное развитие опередило церковное. К великому счастью, Смута не совпала с расколом, опередила его, что открыло русскому государству возможность исторического выживания.

Войдя в раскол, Русская православная церковь утратила идеологическую инициативу, тем самым уступив государству первенство в вопросе власти, освободив его от необходимости считаться с собой политически. Государство Петра Великого воспользовалось этой ситуацией в полной мере, введя наш, русский вариант государственного управления церковными делами на англиканско-протестантский манер, тем самым избежав русской реформации, а также освободило от церковных ограничений всю сферу образования и освоения нового знания. Что, с другой стороны, позволило самой церкви наконец-то сосредоточиться на недостающих ей богословских основаниях, решительный прогресс в развитии которых привёл к появлению в России начала XX века – конца государства Петра Великого – религиозной философии, потенциально способной охватить общество и вернуть вере авторитет в глазах нового, просвещённого народа.

IV.2. Фаза вторая. Долгое государство Петра I Великого

Пётр Великий сделал государственную власть полностью светской, открыв дорогу просвещённому правлению и государственному аппарату управления европейского типа. Через столетие петровские коллегии будут превращены Александром I в почти уже современные министерства.

Стратегическая линия защиты православных при этом была продолжена – от польского ига освобождены и присоединены к империи Украина и Белоруссия. Позже от турецкого ига освобождены Балканы: Сербия, Греция и Болгария.

При Петре I империя достигла своих стратегических пределов, не дойдя до Босфора и Дарданелл на Западе, но выйдя к океану и Китаю на Востоке. Ясно обозначилось ядро империи, и её окраина – там, где граница «дышит».

Церковный раскол, которым завершилось существование долгого государства Ивана III Великого, лишил церковь народного авторитета. Долгое государство Петра Великого народным не было – оно преобразовывало только элиту. Разрыв с народом, получившим оружие и боевой опыт в ходе Первой мировой войны, привёл государство Петра Великого к финалу и второй русской Смуте февраля-октября 1917-го.

Пётр оформляет русскую империю и заставляет признать её – и внутри страны, и вовне. Побеждена обладательница сильнейшей армии Европы – Швеция. Дальше на нас будут наваливаться только скопом под предводительством узурпаторов: Франции, Германии, США.

Пётр заимствует из Европы естественные науки и инженерное дело. Модернизация по необходимости принудительная. Страна сопротивляется. Такая же будет и при Сталине, но уже не в отношении «верхов», а в отношении «низов». Усилий Петра – как и всех его преемников до Николая II включительно – хватит только на правящие сословия, на элиты. Народ этим преобразованием не был затронут ввиду суровой необходимости концентрировать усилия и ресурсы. Но также от недостатка политического воображения и доверия народу.

Впоследствии Великая реформа – отмена крепостного права – окончательно закрепит фактическое положение: одно государство, две социальные системы. Каждая – со своей моралью и верой (если учесть, что в народе ведущей духовной силой осталось старообрядчество). Закладывается конфликт между государством и народом.

Пётр ставит государственную бюрократию на фундамент научного знания и коммерции. Создаётся вполне современный государственный аппарат управления. В его рамках уходящее боярство и приходящее дворянство становятся служилым сословием, пусть и не хотят этого. Против своей служилой роли дворянство будет бунтовать – вынудив Петра III и Екатерину II Великую на указы «О вольности дворянской», устроив мятеж Николаю I, восходящему на престол. Закладывается конфликт между правящим классом и госаппаратом, бюрократией.

Пётр окончательно определяет отношения государства и церкви – государство выше церкви, управляет её делами и защищает её. Церковь обслуживает государство лояльностью подданных. Теократия времён государства Ивана III полностью преодолена. Тем самым Пётр осуществил протестантскую инъекцию в русскую культуру, а православие подтолкнул к восхождению на вершины мировой богословской мысли. Кроме русской литературы, живописи и музыки рождается и русская – первоначально христианская – философия.

Долгое государство Петра Великого расширяется до стратегических пределов и даже дальше – в Аляску и Калифорнию. Эти пределы определимы только опытным путём. Образуется окраина империи – в дополнение к её ядру. На Востоке мы закрепляемся на берегу Тихого океана. Попытка Англии и Франции захватить Крым и Камчатку в ходе Крымской войны пресекается. Но спустя полвека мы не сможем освоить Маньчжурию и потеряем Порт-Артур – арендованный порт и военную базу. Намеченный теоретически на западном направлении стратегический предел – проливы – остаётся недостижимым. Александр III доходит до него, останавливается непосредственно перед ним и поворачивает назад. На этом прожект Третьего Рима полностью исчерпывает себя, теперь уже чисто политически (в плане теократии он исчерпал себя ещё при жизни Петра). Однако мы ещё берёмся защищать православных сербов – и государство Петра Великого гибнет на полях Первой мировой войны, вылившейся для нас в революцию февраля 1917-го.

Разрыв государства (госаппарата, духовенства, аристократии, образованных слоёв, предпринимателей – во всех отношениях между ними) и народа (крестьянства, «вооружённого» лошадью и плугом на общинной земле, втайне исповедующего старообрядчество) становится критическим. Проблема народности обнаруживается как главная проблема империи Петра Великого и ведёт к её крушению. В этот момент и вера, и власть рушатся одномоментно. Великая удача XVII века с несовпадением Смуты и раскола не повторяется. Возникает великий западный соблазн считать Россию погибшей. Так же считает и изгнанная из России элита. На этом соблазне строится вся политика Запада в отношении России в XX и XXI веках.

Государство Петра так и не решилось «тронуть» народ – от греха подальше. Когда народ получил оружие и боевой опыт на полях величайшей человеческой мясорубки, которой не было ранее в истории, он сам «тронул» власть и государство. После непродолжительной второй Смуты – буржуазно-демократической анархии февраля-октября 1917 года – большевики эффективно возглавили этот процесс, предъявив исторически новое основание власти – научное знание, отрицающее всю предшествующую социальную структуру как своим содержанием, так и самим фактом своего применения и статуса. Новая власть претендует на тотальные масштабы не только в пространстве, но и во времени. Ведь речь идёт об управлении историческим процессом.

Ксенократические государства не знают проблемы народности – связь с народом поддерживают «местное самоуправление», князьки, феодалы и т. п. Отсюда возникает русский соблазн решить проблемы потери связи власти с народом по ксенократическому западному образцу путём введения «демократии» (этот соблазн характерен как для конца долгого государства Петра, так и для финала последовавшего долгого государства Ленина-Сталина). Однако – и потому мы заключаем в данном контексте термин «демократия» в кавычки – у нас нет тех социальных персон, которым адресованы демократические формы распределения власти в обход государства. Вместо демократии в России закономерно реализовалось народовластие.

IV.3. Фаза третья. Государство Ленина – Сталина: СССР

Третье долгое русское государство, Ленина – Сталина, впервые и в русской, и в европейской, и в мировой истории поставило задачу учреждения народовластия и создания народного государства, что подразумевало полное устранение элит. В создаваемую конструкцию народ был включён не как верующий, а как трудящийся. Теократия вернулась в негативном варианте церкви безбожия. Народовластие осуществлялось коммунистической политической надгосударственной монополией. Народное государство (оно же – реальный социализм) выстраивалось из материала самого народа (для чего его пришлось просветить и модернизировать по аналогии с модернизации элиты Петром I) и создавалось как система народного жизнеобеспечения.

Задача стратегической обороны в советский период решила отложенный германский вопрос: германский милитаризм был полностью ликвидирован.

Первоначальный соблазн использовать Россию как стартовый плацдарм мировой революции очень быстро был осознан как утопия и преодолён Сталиным ещё в 30-е при подготовке к продолжению мировой войны. Россия вернулась на путь имперского развития, правда, не успев (или не сумев) вернуть в свой состав окраину, поднявшуюся к национализму. Сборка СССР произошла за счёт политической монополии, сверх-власти. Что привело к отпадению окраины после прекращения государства Ленина – Сталина и самоликвидации КПСС.

Третья русская Смута – «перестройка» и 1990-е годы – фактически повторила внешнее управление, отведанное нами при первой Смуте: на смену полякам XVII века пришли американцы века XX и их западная клиентела. Чтобы иметь экономику, нужны капитал, ресурсы и труд. Если есть второе и третье, но не хватает первого – капитала (а это не просто финансы, это технологии и компетентность, это наличные средства производства, это рынки сбыта), то внешний иностранный капитал сделает всё, чтобы получить наши ресурсы и труд даром. Мы же решили, что он облагодетельствует нас вместо того, чтобы ограбить. Решению этой последней задачи – ограблению – будет подчинена и направленная на нас вся последующая западная политика грубого давления и/или (смотря по обстоятельствам) обмана, потакающего внутреннему предательству.

При коммунистах-большевиках мы жили под тиранией научной церкви без Бога. Причём господствовало не развивающееся знание – с ним тирания не справилась, – а его состояние, фиксированное на момент революции и даже ранее. Народовластие в реальности становится властью коммунистической партии, не ограниченной ничем, кроме коммунистической морали. Политическая монополия партии выше всякого возможного государства, в том числе и того, которое она сама строит. Теократия возвращается в радикальном негативном варианте человекобожия.

Коммунисты при поддержке крестьянского народа (девять десятых населения России) победили слабую и хилую русскую «буржуазию», не способную ни к какому правлению. Что неудивительно – русские купцы и промышленники снесли самодержавие исключительно с меркантильными целями (чтобы самим определять таможенные тарифы). Никакой политической концепции у них не было заготовлено. Общество (интеллигенция) было охвачено социалистическим энтузиазмом, крестьяне жили при фактическом социализме общинного земельного уклада, управления и мирового суда. Первыми шагами Временного правительства стали взаимоисключающие действия – решение продолжить войну и одновременно разрушить армию.

Однако политическая монополия, власть единой субъективной воли, конструирует новое народное государство, лишённое пока суверенитета, но не по внешним, а по сугубо внутренним причинам. Государство рассматривается как система жизнеобеспечения всего народа, воспроизводства жизни. Образование, медицина, жильё, минимальное, но гарантированное обеспечение едой, одеждой, отдыхом. Доступная – и великая – культура. Лишних людей нет. Каждый имеет право на жизнь. Но эта жизнь должна служить народному государству. Служба же вознаграждается социальным подъёмом.

Народ организуется через веру в безбожие (то есть в самого себя, в «человека») и через труд. Крестьянскую трудовую нравственность заменяет и вытесняет искусственно сформированная советская трудовая мораль. Собственность на средства производства действительно отменяется – в отличие от государства и семьи, хотя того тоже требовал марксизм. Создаётся народный траст, где учредитель и контролёр – партия, а управляющий – народное государство. Ресурсы и капитал в трасте называют «народным достоянием».

При этом само государство, его аппарат создаётся из народа. Конечно, не обходится без старых кадров, но вся их деятельность подчинена переделке в бюрократию народного, крестьянского материала. Именно это народное чиновничество сегодня вспоминается ностальгически. Месткомы, профкомы, горисполкомы, собесы и пр. При всех их недостатках, бичуемых сатирическим журналом «Крокодил»… Ведь были неотделимые от этих институтов директора, академики, инженеры, врачи, учителя, генералы, космонавты, писатели, актёры, спортсмены… И потом, никакая автоматизированная система обслуживания не заменит человека, будь он трижды тупица и сволочь. Но с ним возможен разговор. А автомат тебя – при смене настроек – отключит без лишних сантиментов, и звать будет некого.

Народное государство невозможно без трансформации самой народной массы, без её модернизации. Значительная её часть воспользовалась «социальным лифтом». Возникает «народная политика». Люди критикуют друг друга, пишут доносы, вступают в неведомую для них ранее политическую борьбу, и всё это происходит в массовых масштабах. «Народную политику» власть оформляет как репрессии, тем самым вводя в некоторые рамки, всемерно удаляя от её первоначальной формы – гражданской войны на истребление правящего класса.

Следствием русского народовластия становится радикальная национализация окраины. Там, где церковь не была русской (как в Грузии), не была православной (как в Армении, странах Прибалтики) или вообще не преобладало христианство (как в Азербайджане и Средней Азии), возникают нерусские народы, претендующие на создание или восстановление национальной государственности. Поэтому бывшая окраина империи была сплочена и прикреплена к бывшему ядру империи не столько государственными формами союзного договора, сколько монопольными средствами надгосударственной власти. Вместе с русскими они «идут к коммунизму», лишь пока действует коммунистическая русская сверх-власть.

Германский вопрос не был решён Россией в Первую мировую. Он остался отложенной проблемой. Великобритания сделала всё, чтобы Гитлер напал на СССР. Для этого под видом «политики умиротворения», оказавшейся, видите ли, неудачной, Гитлеру отдали Чехословакию, которую перед тем успокоили обещанием защиты. Без чехословацкой военной промышленности блицкриг против Советской России не просматривался даже в теории. Впоследствии Гитлер позволил британцам эвакуировать войска из Дюнкерка – странный способ вести войну, не правда ли? Польша страстно желала похода на восток вместе с немцами – и могла бы пойти, как пошли Болгария, Румыния и Венгрия. Но польский гонор толкал на выдвижение Гитлеру условий. За эту несоразмерность амбиции и амуниции Черчилль прозвал довоенную Польшу «польской гиеной».

Коммунисты вместе с народом как единое целое побеждают Германию. Немецкий вопрос окончательно решён. Проект Бисмарка ликвидирован. Германия демилитаризована, военная сила больше не будет основой её государства, теперь две Германии – национальные региональные государства под внешним управлением. Не империя даже в проекте. Только хозяйственные организмы.

Коммунистическая надгосударственная власть в СССР окончательно признаётся народной – этому служат и кадры партии, выдвинутые за три десятилетия из народной среды, а не из элит бывшей царской империи. Народовластие партии приобретает единый стиль с народностью государственного аппарата.

После войны вопрос о коммунизме распадается на две слабо связанные утопии. Во-первых, будет ли реальный коммунизм внутри СССР? И во-вторых, будет ли весь мир всё-таки двигаться к коммунизму? «Социалистический лагерь» охватывает значительную часть мира и состоит из довольно разнородных элементов. Охвачены коммунистической верой (но и интересом к народному государству) Китай, Вьетнам, Северная Корея. Идёт борьба со США за Латинскую Америку и Африку. Ведётся война за Афганистан. Сфера советского контроля в Европе занята скорее реальным социалистическим строительством, но коммунизм обосновывает власть над ней, превращая её во вторую (помимо наших собственных национальных республик) окраину имперского русского ядра.

Таким образом, коммунистическая светская вера (утопия), будучи основанием власти как внутри страны, так и вовне, не позволяет свернуть к реальному социализму как самодостаточному социальному проекту. Но этот последний внутри страны требует от коммунистической догматики проектной конкретики, которая в условиях власти утопии невозможна.

Последняя попытка на практике продолжить строительство коммунизма стала одновременно попыткой преодолеть догматизм, овладевший к тому времени коммунистическим учением, вернуть ему первоначальный творческий, научно обоснованный характер. К тому же она оказалась несовместимой с сохранением сверх-власти, политической монополии партии, требовала ее слияния с общенародным советским государством. Влиятельные силы в руководстве партии этому воспротивились и коммунистический проект был отвергнут, низведён до уровня утопии. При сохранении власти коммунистической монополии началось замещение утопии западной идеологией потребительского общества. Разумеется, утопия проиграла идеологии, властный статус ей не помог. А вот действительная борьба идеологии народного государства с потребительской идеологией просто не состоялась. Народное государство не обладало нужной для такой борьбы самостоятельностью. На этом фоне нелепо печальной выглядит судьба диссидентов-шестидесятников. Они-то всерьёз подумали – как и многие убежденные коммунисты в СССР и за рубежом – что объявленный «возврат к Ленину», «возрождение коммунизма» как стратегии, означают отказ от власти, переход на подлинно научные позиции. Они тоже оказались утопистами. Ведь реальный Ленин был персоной сверх-власти, её основателем. Первым сверхчеловеком.

Советское народное государство развёртывает большие жизнеустроительные проекты. Создаются новые масштабные системы народного жизнеобеспечения – добыча и распределение газа, БАМ, поиск и разработка нефти и других полезных ископаемых, развиваются курортные инфраструктуры на побережье Чёрного моря. Военная промышленность эффективно взаимодействует с гражданским и научным сектором – авиацией, ядерной энергетикой, освоением космоса. Однако кибернетика (нет задела, он есть у британцев) и генетика (есть Вавилов и другие, задел есть!) попадают под религиозный запрет (которого избегает квантовая физика под защитой Берии). Под полицейский запрет попадают информационные технологии, копирование, видео – в них видят угрозу безопасности.

Потребительские мотивации должны контролироваться, а потому нельзя доверить решение об их удовлетворении неопределённому кругу лиц. Поэтому джинсы – рабочая одежда! – не производятся, как и многое другое. В сельском хозяйстве мы не справляемся без частного сектора – и подъём целины не решает проблемы. Сельское хозяйство невозможно развивать методами тяжёлой промышленности. Тут нужна хозяйственная самодеятельность. Не хватает продовольствия, зерна, мяса. Строительство не может обеспечить расселение коммунальных квартир, а жить на общей кухне – «друг у друга на голове» – не хочет никто. Этот атавизм практического коммунизма должен быть изжит. Впрочем, причина очевидна. Крестьяне превратились в рабочих, переехали в города. Откуда взяться такому количеству жилья, да ещё после трёх войн?

Временные (пусть и действовавшие несколько поколений) механизмы существования коммунистической монополии исчерпаны. Новый человек и народ созданы. Народное государство построено. Зачем дальше нужна сверх-власть партии? Светская вера без Бога утрачивает паству внутри самой политической монополии, а в народе о ней просто никто не думает – её постигает самое страшное, что может случиться с верой, – забвение.

Кинематограф переключается с общественных проблем на вопросы индивидуальной психологии и частной жизни. Самым показательным примером принципиально изменившегося соотношения частного и общественного в тематизации народного сознания становится фильм «Ирония судьбы, или С лёгким паром» и его прокатная судьба.

Проблематизируется знание о механизмах истории. История давно ушла вперёд далеко от того среза, который анализировал Маркс. На самом деле это произошло уже к 1917 году. Но теперь игнорировать расхождение всё труднее. Основания для существования власти вне контура государства исчезают. Коммунистическая политическая монополия самораспускается. Как следствие – отходят окраины: и первая (национальные республики СССР) и вторая (социалистический лагерь). Китай как союзник, впрочем, утрачен ещё раньше, в 60-е, когда стало ясно, что КПСС сама сознательно и планомерно заменяет трудовую мораль на потребительские мотивации. С точки зрения веры это оппортунизм, что и фиксируют Китай и европейские левые. Но экономически и политически смена ориентиров не обеспечена введением соразмерных свобод, перед которыми власть испытывает религиозный страх и идеологическую беспомощность.

Россия остаётся политически слабым народным (советским) государством без эффективной власти. Монополия ушла, а государство не владеет полнотой воспроизводства власти, экономики (советская лишилась командного центра, а рыночные компетенции утрачены, плюс структура производства, хозяйственных связей и распределения не имеет с рынком ничего общего) и идеологии (реальный социализм так и не описан идеологически как самостоятельная сущность). Страна обречена на внешнее управление, поскольку – в отличие от 1917 года – власть брать некому и экстраординарных оснований для этого нет. Наступает третья русская Смута.

IV.4. Программа четвёртой фазы. Государство Владимира Путина

Трактовка современной России исключительно как «новой демократии» в отрыве от понимания преемственности русской государственной исторической традиции, включая все этапы её развития, в том числе СССР, не позволяет определять и поддерживать основания существования России в будущем, разработать эффективную государственную идеологию (прикладное социальное знание, обеспечивающее государственное строительство). Но именно такую трактовку навязывает неолиберальная идеология, не признающая себя идеологией, а притворяющаяся здравым смыслом. Вместо светской веры в коммунизм свободное место в религиозном сознании пытается заполнить светская вера в демократию, другой вариант человекобожия.

Коммунистическая власть в СССР представляла собой сверхвласть, надгосударственную политическую монополию, изначально рождённую религиозной трактовкой возможностей социальных наук, осуществлённой марксизмом. Однако научная позиция вне социальной системы должна быть и позицией вне власти как таковой. Это ведь заявленная позиция социальных творцов, «демиургов», но не персон власти.

Власть социальными творцами должна быть использована временно, только как «подпорка» и «строительные леса», не более того. Базовая позиция социального творчества – это позиция управления, социальной инженерии, в которой власть «снята» как компонент управления, когда управляемые не знают, что ими управляют, когда они субъективно свободны. Но к этой позиции коммунисты так и не вышли. Социотехническую, управленческую позицию не отыскали, провалившись во власть с самого начала и до конца. Именно в этом пункте коммунистическая монополия проиграла конкурирующей с ней западной управленческой инициативе, которая была направлена как на собственно западное, так и на наше общество.

Как забота о больших системах жизнеобеспечения связывает и организует власть? Это показал ещё Древний Египет с его заботой об ирригационных системах и общем хранении урожая. Возможно, вернувшись оттуда, Платон задумался о проекте «Государство» для европейского захолустья, раздробленного на деревеньки-демократии. В европейской истории государство всегда было развивающимся проектом, пришедшим к кризису в буржуазную (научную) эпоху.

Большевики использовали свою политическую монополию для строительства государства нового типа, а вовсе не для его «отмены» по Марксу. А вот англосаксонский либерализм на практике стремился к сужению деятельности государства до полиции и обороны, к древнегреческому образцу безгосударственной общественной жизни. Но им это не удалось. Даже у самого неолиберального государства сегодня есть неотъемлемая социальная ответственность. Коммунистическая монополия России, напротив, построила народное государство с максимально достижимым на практике объёмом социальной активности.

Коммунисты неизбежно исходили из этики истины, как бы ни старались выдать желаемое за действительное ради стремления к утопической идее. К этому обязывало заявленное научное основание власти, а также необходимость соответствовать народной нравственности. Поэтому конец политической монополии коммунистов связан не просто с тем, что не удалось построить коммунизм. Ведь вполне удался социализм – народное государство, которые уже не получится изъять из мировой практики. Но они не смогли отказаться от власти, занять управленческую позицию, передав власть построенному государству.

Не удалось справиться с ролью Бога в отношении истории, что было главной претензией коммунистов. Вместо божественного вмешательства получилась только диктатура. И пришлось признать именно это. Иначе дело обстоит в светской религии демократии. Она исходит не из стремления к истине, а из консенсуса, даже если он заведомо ложен. Управленческая позиция (тайная, не публичная, не институциональная) занята ею изначально.

Однако народное русское государство, созданное КПСС и Советами, не исчезло – напротив, только оно и осталось в России после падения КПСС и СССР и привело к воспроизводству русского суверенитета. Осуществил это воспроизводство Владимир Путин, основав тем самым четвёртое Русское государство – народную империю.

Владимир Путин настолько усилил народное русское государство, что вся полнота власти была возвращена в его контур. Русский суверенитет, таким образом, стал не только внешним, но и существенно внутренним, в отличие от главных олигархий Запада, что представляет собой системный вызов, адресованный последним.

Внутренний суверенитет основан на снятии проблемы выбора между социализмом и капитализмом. Нами осмыслена их сущность как политических систем надгосударственной власти – либо монополии труда, либо олигархии капитала – над государством и социумом. В этом качестве они обе равно неприемлемы для нас. Государство Путина, обладающее единством с властью во всей её полноте, развивает двухукладную государственно-частную экономику и идёт к сочленению экономики воспроизводства жизни с экономикой производства новых потребительских качеств. Риски деятельности, ориентированной на рыночный спрос и быструю отдачу, должны нести частные лица. Инвесторами, ориентированными на длительные циклы (соразмерные жизни одного или нескольких поколений), не могут быть частные предприниматели (такие инвестиции заведомо за пределами их интересов), но могут и будут как государство, так и простые люди, стремящиеся обеспечить свою старость, будущее детей и внуков. В контур народной экономики должны войти ценности здоровья (не лечиться, а не болеть), здорового, натурального питания, произведённого пищевой, а не химической промышленностью, природной среды, отсутствия навязанного стресса, доступного эффективного и комфортного жилища, образования, культуры и военного дела, а также транспортной и информационной доступности простора.

Государство Путина и его государственная власть стоят равно над трудом и над капиталом, обеспечивая их баланс, структуру и взаимодействие не как политических, а как социально-экономических систем. СССР и КПСС создали новое качество русского государства – его работу в роли системы жизнеобеспечения народа, которое было сохранено и теперь развивается в рамках государства Путина.

Внешний суверенитет основан на том, что стратегическая оборона России впервые достигла не просто вооружённого паритета с противником, но и решающего стратегического оборонного преимущества. СССР и КПСС создали не только советское русское имперское государство, но и национальные государства русской окраины, пошедшие своим путём. Им ещё предстоит выбрать между союзом с Российской цивилизацией-империей, являющейся донором развития, и зоной господства США, принципиально не берущих на себя ответственности за судьбу подчинённых народов. Русское государство – как традиционно построенное на стратегической обороне – не может не знать своего врага. Это азбука внешнего суверенитета. Сегодня этот враг – США, которые стали врагом сразу по окончании Второй мировой войны с приходом к власти президента Трумэна. США поверили в свою монополию на атомную бомбу и победоносную ядерную войну. США не только не отрицают этого своего позиционирования, но и провозглашают его открыто, сделав центральным пунктом собственной внешней политики. Все провалы нашей внешней политики имеют причиной иллюзию видения США в роли друга и сотрудника в деле мира.

Россия Путина суверенна и идеологически. Коммунистическое безбожие ушло в прошлое, отвергнутое в конечном счёте самими коммунистами. Государственная идеология получила долгожданную историческую возможность свободного развития. Ни светская вера в коммунизм, ни светская вера в управляемую демократию, которую нам навязывали вместе с внешним управлением, её уже не смогут запретить. При этом государство исходит из того, что вопрос о вере не может быть разрешён без свободного разрешения вопроса о Боге, хотя бы и отрицательного. А без рамок веры никакие конструкции нельзя будет сделать социальным проектом. Сегодня каждый гражданин может разрешить вопросы о вере и Боге самостоятельно, в том числе опираясь на защищаемые государством конфессии.

Государство Путина – продолжение уникального исторического развития русского государства, включая период СССР. Путин восстановил советское государство до полноты его собственной власти. А после СССР никакого другого государства, кроме народного советского, у России не было и быть не могло.

Государство Путина вернуло волю к власти в пределы, рамки и форму российского государства, осуществило эмансипацию государства от надгосударственных форм власти. Этим оно бросило вызов западным социальным системам, власть в которых за счёт современных форм демократии надстраивается не только над «собственным» государством, но и над другими – так реализуется политическая составляющая глобализма. Внутренний суверенитет путинского государства приводит и к внешнему его суверенитету.

Государство Путина положило конец внутреннему социальному конфликту «красных», требовавших народного правления, и «белых», требующих «исторической России», то есть власти элит. Путинская политика, после удаления политической монополии, системно соединила народное государство, советскую народную автократию и подлинную преемственную историческую Россию в единой конструкции народной империи. Суверенитет России, восстановленный при Путине, чётко отделяет управляемую демократию как институт надгосударственной и вне-государственной власти, в том числе осуществляемой извне, от собственно государства как носителя суверенитета.

Путин использовал и политически развил на благо государства и народа позитивное наследие Ельцина – институт российского президентства, позволяющий вместить традиции способов работы и службы русского государя. При этом государство Путина впервые опирается на ресурсы сохранения суверенитета, внутреннего и внешнего мира, необходимые для поступательного цивилизационного развития, без обращения в той или иной степени к репрессиям, что было характерно для государств Ивана III, Петра Великого, Ленина-Сталина.

Русский культурный код государства, синонимия в его контексте слова «русское» со словом «российское», указывают на континентальный, имперский, цивилизационный характер этого государства в противоположность национальным государствам русской окраины и Европы.

Русский народ неполон без любого из своих членов, у нас нет лишних людей. Мы предоставим всем, кто считает себя русским, имперскую защиту. Поэтому русский народ представляет собой целое, а не сумму частей, как при управляемой демократии. За XX век мы понесли такие человеческие потери, пережили столько горя и трагедий, что на ближайшие сто лет обеспечены для движения целями и идеалами сохранения жизни, дома, семьи и детей. Нашей ценностью является набор государственных систем жизнеобеспечения народа, в то время как Запад последовательно и планомерно утрачивает эти человеческие ориентиры, идёт по пути расчеловечивания индивида, расчленения как его тела, так и сознания, перемещения останков человека в контролируемые машинами механизмы и автоматы.

Часть V. Малая энциклопедия идеолога

V.1. Идеология

Авторы, принадлежа к двум последним советским поколениям, способны обсуждать, что такое идеология, основываясь на собственном многообразном опыте.

Фундаментальная роль идеологии марксизма-ленинизма в советском обществе была очевидна. Основы идеологии в той или иной форме доводились до всех. В школах преподавалось «обществоведение». В каждом, кто получал высшее образование, видели будущего «организатора производства», а значит (см. далее) и общественной жизни вообще. Поэтому их главным принципам идеологии учили как любым другим учебным/научным дисциплинам: читали лекции, вели практические занятия, принимали экзамены. А в тех, кто получал гуманитарное образование, видели ещё и будущих «бойцов идеологического фронта». Поэтому их (то есть нас) учили употреблять идеологические средства осознанно и целенаправленно. Ведь труды классиков изучали не для того, чтобы вовремя вспомнить подходящую цитату (как многие думают до сих пор), а для того, чтобы проникнуться ходом их мысли, освоить их метод и применять его.

В постсоветское же время мы постоянно слышим, что идеология вредна, что ещё Маркс-де утверждал, что это «ложное сознание», «превратное мировоззрение». Современные авторы дружно заявляют, что идеология – это средство насаждения иллюзий или мифов, то есть обмана масс людей для достижения скрываемых от них целей. А значит, в «правильном» обществе для идеологии нет места.

Полно, об одном ли и том же идёт речь? Попробуем разобраться в этом.

V.1.1. Знание – сила

Четыреста лет назад Ф. Бэкон, предтеча естествознания Нового времени, провозгласил, что знание – сила, так как благодаря ему человек повелевает силами природы. Его младший современник Т. Гоббс, предтеча социологии, провозгласил, что знание – ещё и власть[329], так как, пользуясь им, можно повелевать людьми. И действительно, самая первая идеология (которую так ещё никто не называл) – это знание «человеческой природы», тех тайных пружин, которые управляют поведением людей и их сообществ. И это действительно было тайное знание, сохранявшееся властителями и их приближёнными для внутреннего употребления (никто не хотел подрывать устои власти, делясь этим знанием с соперниками и подвластными). Даже Н. Макиавелли, однажды сказавший: «Я учил государей становиться тиранами, а подданных – от них избавляться», не считал правильным публиковать своего «Государя» – первый свод такого знания.

Между тем уже само это высказывание вполне раскрывает смысл явления: говоря современным языком, идеология – это прикладное социальное знание. Такое знание необходимо человеку, чтобы выживать и продолжать свой род, полагать цели и достигать их, исполнять миссию и нести судьбу. «Социальное» – поскольку оно характеризует отношения между людьми, образование ими сообществ и взаимодействие таких сообществ. «Прикладное» – потому что оно, так сказать, готово к употреблению: изложено языком, максимально приближённым к пониманию пользователя, и организовано так, чтобы служить руководством к действию. Кроме того, оно не универсально, а избирательно, оно не претендует на описание социума во всей его полноте, а касается только тех отношений, которые актуальны здесь и сейчас: «своих» и «чужих», «свободы» и «зависимости», «правильного» и «неправильного». Поэтому такое знание изменчиво в пространстве и времени.

Идеологическое знание существенно зависит от сообщества, которому служит, от его истории, устремлений и конкретных задач текущего момента. Именно это обстоятельство эксплуатируют приверженцы антиидеологических позиций. Они либо не принадлежат к данному сообществу – и тогда они судят о том, что для них неприемлемо, чуждо или неважно. Либо же они претендуют на то, чтобы занять «абстрактную» позицию, якобы не связанную с принадлежностью к какому бы то ни было сообществу. Но тогда именно они оказываются во власти иллюзии, созданной ими для самих себя. Ведь социальное знание – теперь мы это понимаем лучше, чем когда-либо – всегда конкретно, то есть зависит от места человека в системе отношений с другими людьми и от проявляемой им здесь активности. Так что чья-либо идеология мешает только врагу или постороннему.

С другой стороны, знание – это присущий человеку способ обнаруживать в мире неизменное, устойчивое, повторяющееся. Исторически люди вначале стали искусственно создавать правила – островки упорядоченности в своей собственной жизни, мы называем их «законами». И лишь потом они стали отмечать подобную же упорядоченность за пределами того, что упорядочили сами, в том, что происходит как бы «само собой», без их вмешательства, естественно. Постепенно человек выработал способы отделять такие упорядоченные участки окружающего мира и пользоваться ими к своей пользе. Для этого их силой, в буквальном смысле слова, отрывают от лона природы. Так были одомашнены животные, создано земледелие, затем гончарное дело и обработка металлов и другие многочисленные способы систематически использовать естественный, природный материал для удовлетворения собственных нужд, то есть хозяйство и техника. Их история – это история беспрестанного насилия над естеством.

По мере расширения и усложнения этих способов были созданы правила умственной, отделённой от самих вещей, фиксации таких искусственно обособленных упорядоченностей природы – это и есть знание. Но мы по-прежнему говорим: закономерности, «законы природы». Однако на деле понятые нами закономерные явления тесно переплетены с какими-то другими, непонятными. Отделить одни от других совсем непросто, поэтому всякое наше знание несовершенно, неполно, неточно. Это проявляется при его столкновении с жизнью. Поэтому чтобы поддерживать его практическую ценность, его подвергают сомнению, критикуют, проверяют и в конечном счёте изменяют[330]. Хотя важность этого была понята лишь тогда, когда сформировалась особая деятельность, создающая и упорядочивающая знания, которую мы называем наукой.

V.1.2. Наука и её применение к обществу

Знанием признается мыслительная (знаковая, символическая) конструкция, позволяющая на основе наблюдения одних («предварительных») явлений предсказать другие. Это один из важнейших принципов эмпирического метода – принцип верификации. В экспериментальной науке он функционирует совместно с принципом воспроизводимости: научным знанием вышеописанная конструкция признается, если предсказанное явление происходит всякий раз, когда наблюдаются «предварительные» явления. Это означает, что связи между явлениями, поддающиеся отражению в формах научного знания, должны быть инвариантны с течением времени. Именно таковы в сегодняшних представлениях законы природы. Такое знание – это знание о «природе вещей», которые мыслятся целостными и неизменными. Каждая такая «вещь», которая тоже, конечно, является мыслительной (знаковой, символической) конструкцией, в человеческой деятельности замещает определённое, искусственно (то есть насильственно) обособленное природное явление. Благодаря этому человек, собственно, и оказался в состоянии использовать их на практике: все используемые нами изделия, орудия, машины являются искусственно созданными комбинациями естественных явлений. Причём научное знание как раз и позволяет комбинировать, сочетать их между собой.

Поэтому деятельность, опирающаяся на научное знание, устроена тоже как своего рода «машина»: её проектируют для решения конкретной задачи, строят из имеющихся (то есть «познанных», выраженных в знании) частей, управляют ею и, наконец, пожинают плоды. А если каких-то нужных частей недостает, их добывают, насилуя природу.

Сразу же в скобках отметим: если облюбованный нами для практического применения очередной «кусок природы» способен меняться при употреблении, это создает проблемы для применения научного метода. Для того чтобы освоиться с такими явлениями (теперь мы называем их «процессами»), науке потребовалось не одно столетие. Классический подход состоял в том, чтобы последовательно расчленять такие явления на всё меньшие части, пока не удастся добраться до неизменных составляющих («атомов»). Учёные осознали необходимость знания о процессах во второй половине XIX века с появлением химической кинетики (Бертло, Аррениус, Вант-Гофф) и эволюционной теории (Дарвин, Геккель). Современное научное знание позволяет нам предвидеть ход разнообразных природных процессов: движения планет, химических реакций, динамики популяций живых организмов и т. п. Но лишь в последней трети XX века за счёт развития термодинамики, теории информации и кибернетики наука как-то освоилась с процессами, хотя понимания их специфики так и не достигла. Для нас важно подчеркнуть, что, в отличие от природных явлений, процессы, протекающие в обществе, формы организации общественной жизни и вообще человеческой деятельности, существенно изменяются с течением времени, в том числе и в результате сознательных человеческих усилий. И когда речь заходит о «законах» истории, психологии, социологии, экономики, инвариантности, в которой нуждается научный метод, ожидать не приходится.

Вместе с наукой возник соблазн использовать её приёмы для изучения общественных явлений. Первыми ему поддались мыслители-рационалисты (а в действительности – эмпирики) эпохи буржуазных революций. И это вполне закономерно, поскольку применение научного метода предполагает такое же обращение с общественными явлениями, как и с явлениями природы. А именно: их обособляют и пытают, то есть ставят эксперимент. Поэтому первые социальные эксперименты – революции – были поставлены над целыми народами, так как они были уже в основном обособлены границами своих стран или провинций. А давайте посмотрим, что будет, если обособить народ от его монарха?

Нидерланды были далёкой провинцией, почти колонией. Король был чужеземный, нужно было лишь не дать ему дотянуться до неё. Повоевали и не дали, поставили своего правителя – штатгальтера[331] Вилли, результат оказался удовлетворительным. Но научный метод требует убедиться в воспроизводимости результата.

Пришлось повторить в Англии. Но тут король был свой, поэтому его просто изолировали, взяв под стражу. Тот бежал и стал сопротивляться – его судили и казнили. Повоевать опять пришлось, поставили своего правителя – лорда-протектора[332] Олли, результат, в общем, получился примерно такой же.

Решили изменить условия эксперимента: а если вообще обойтись без монарха? Поставили в Америке. Король снова был чужеземный и очень далеко. Дотянуться он, конечно, попытался, но повоевали и не дали. А своего правителя ставить не стали, учредили демократию. Результат понравился.

Проверку его воспроизводимости произвели во Франции. Чтобы не воевать, короля казнили сразу. Номер не прошёл, воевать-таки пришлось. И правителя пришлось всё же поставить – консула[333] Бонапарта. Результат поначалу получился похожий на первые две попытки.

Однако Бонапарт, победоносно воюя, быстро стал монархом – императором Наполеоном. Пришлось вспомнить, что в Нидерландах через 150 лет почти непрерывного правления штатгальтеров – принцев Оранских шестой из них стал королём. А в Англии без короля продержались всего 10 лет. Так что эксперимент хотя и оказался в целом успешным, дал ещё и побочный результат: чтобы обойтись совсем без монарха, нужно держать всех претендентов на возможно большем удалении.

Ко всей этой истории нам придётся ещё не раз возвращаться, сейчас же нам важно отметить следующее:

все эти события происходили под пристальным вниманием лучших умов эпохи, находившихся между собой в тесном общении, поэтому их осмысление, превращение в знание (идеологию) и выработка на его основе практических рекомендаций для действующих лиц происходили стремительно («в реальном масштабе времени», как сказали бы мы теперь)[334];

насилие вообще и революционное насилие в частности стало общепринятым инструментом политики и было осмыслено в таковом качестве.

Важнейшим методологическим выводом эпохи стало понимание того, что прежде, чем экспериментировать на целых народах, полезно было бы попрактиковаться «на кроликах» – каких-то более компактных и обозримых сообществах. И вообще надо бы узнать о людях и их коллективах побольше. В чистом виде и в сугубо практическом смысле этот вывод был сделан Фурье и его ближайшими последователями. Безотносительно к тому, были ли успешными создававшиеся ими «фаланстеры», их значение для формирования научного знания об обществе неоценимо. Другой важной сферой применения экспериментального метода для изучения общества стали воспитание и обучение: эпоха социальных переворотов была одновременно и эпохой педагогических исканий. И наконец, она стала эпохой пристального внимания к жизни неевропейских народов, в которых европейцы увидели как бы «слепок» давно минувшей стадии развития собственного общества, его «естественного состояния». Вместо того чтобы «по-быстрому» крестить и цивилизовать туземцев, их стали изучать.

V.1.3. Научная идеология

Всё это подготовило – методологически и фактологически – создание научной социологии Конта – Спенсера – Маркса. С её возникновением многое стало проясняться в отношении идеологии.

Во-первых, стало ясно, почему идеологические концепции предшествующего периода в стиле Макиавелли – Гоббса – Монтескьё обеспечивали прежде всего политическую деятельность и носили откровенно «партийный» характер. Политическое противостояние и тем более война обеспечивают то самое насилие над «естественным ходом вещей», в котором нуждается познание для обособления характерных обстоятельств, остающихся устойчивыми при самом разном ходе событий. Для гибеллинов и гвельфов, кавалеров и круглоголовых, роялистов и санкюлотов собственная идеология была «секретным оружием» приобретения и удержания власти, «частным» знанием, которое приоткрывалось противнику лишь отчасти и в режиме «военной хитрости».

Напротив, знание, полученное по канонам науки, носит всеобщий характер, оно не может перекраиваться в чью-то пользу, как не может число π быть для одних равным 3, для других – 3,3, и только для посвященных – 3,141592…

Поэтому Маркс такую идеологию (другой в его время не было) обоснованно критиковал: социальное знание предназначено для всех обитателей хижин и дворцов, хотя первым оно предвещало мир, а вторым – войну. Его европейские последователи так с этим знанием и обходились, породив целую плеяду комических персонажей в духе Джерома и Вудхауса, готовых пропагандировать социализм всюду и всем, не делая различия между докером-кокни и принцем крови.

Создать научную идеологию суждено было только Ленину, следовавшему, как и предшественники, логике политической борьбы. Предложенное марксистской социологией научное знание о возможности преодоления проблем тогдашнего общества предусматривало установление политической власти («диктатуры») пролетариата. В условиях, когда это было сочтено возможным, способные взять власть политические силы следовало вооружить этим знанием. Для этого и была создана марксистская (ставшая впоследствии «марксистско-ленинской») идеология. В то время она творчески и в соответствии с канонами научного метода заполнила пустоты в теоретическом наследии основоположников. И оказалась вполне практичной – власть большевики взяли и смогли удержать. Но тут же они столкнулись с главной проблемой наук об обществе: руководствуясь научным знанием в ходе преобразования общества, они стали изменять сам предмет этого знания. Неудивительно, что чем последовательнее оно использовалось, тем быстрее устаревало, переставало соответствовать новой социальной действительности. Ни наладить постоянное обновление социального знания, ни выработать методы получения знания, каким-то образом учитывающего собственное влияние на объект познания, большевикам и их наследникам не удалось. Поэтому судьба марксистско-ленинской идеологии и общества, сформировавшегося под её влиянием, сложилась драматично.

Сейчас же важно подчеркнуть, что от марксизма-ленинизма берёт начало эра «открытых» идеологий, равно обращённых ко всем слоям общества и не имеющих тайн, доступных лишь «посвящённым». Почему и чем именно такие идеологии важны, мы рассмотрим в следующей главе, сейчас же отметим, что «закрытые» идеологии «для правящего класса» продолжили своё существование. Однако для них появление «открытых» идеологий стало серьёзным вызовом.

Во-первых, до этого момента идеологи правящих классов поддерживали в подвластных слоях общества определённый «идеологический вакуум». В переломные моменты развития общества этот вакуум заполнялся идеологией восходящего к власти, так сказать «будущего правящего класса», в эпохи революций это способствовало его победе, но, заняв господствующее положение, он, как правило, переставал заботиться об «идеологическом оснащении народа». Поэтому массовая версия соответствующей революционной идеологии постепенно устаревала (в силу самих перемен в послереволюционном обществе) и утрачивала практическую действенность, необходимую подлинной идеологии. Да и сами перемены отчасти состояли в «иммунизации» общественных институтов против наиболее опасных для новой верхушки элементов прежней идеологии.

V.1.4. Подмена научной идеологии

В новой ситуации идеологический вакуум заполняла идеология общедоступная и претендующая в силу своей научности на универсальность – применимость в самых широких условиях. И хотя источник новой идеологии был как бы «внешним», конкурировать с ней приходилось у себя дома. А значит народным массам должна была быть предложена альтернатива, обладающая основными признаками идеологии: знание, являющееся руководством к действию, приносящему очевидные и осязаемые плоды. Такой якобы альтернативой стали концепции «всеобщей демократии», «прав человека» и «общественного блага»[335].

В самом деле, что может быть очевиднее, чем смена президента, премьера, министров или депутатов. Экзитполы, затем подсчёт голосов на фоне драматических комментариев – всё это призвано показать, что этот результат получен за счёт личных действий граждан-избирателей. А официальный набор «прав человека» и индикаторов «общественного блага» становится шкалой, по которой публика измеряет результаты происшедших перемен (точнее, комментаторы и «эксперты» измеряют за и для неё, делая перемены ещё и «осязаемыми»). А партии, НКО и экспертное сообщество становятся инфраструктурой, обеспечивающей демонстрацию всех этих эффектов и канализирующей активность наиболее деятельной (то есть неудобной) части общества в нужных направлениях. Вся эта кипучая деятельность призвана скрывать, что меняются только исполнители (маски?) одной и той же труппы, а роли и сценарий остаются теми же. Так что слово «деятельность» в данном случае мы, пожалуй, употребили не к месту. Да и слова «прикладное знание» тут тоже неприменимы.

Избиратель может иметь сколь угодно полные и детальные сведения об избирательных процедурах и кандидатах (например, на пост градоначальника), но это не поможет получить нужный непосредственно ему социально значимый результат (например, регулярный вывоз мусора). В этом ему могло бы помочь – опять же к примеру – знание того, какому чиновнику (средней руки, а значит – не сменяемому в результате выборов), каким способом и какую долю от стоимости муниципального подряда выплачивает фирма по уборке мусора. Но это знание никто не собирается ему сообщать, тогда как сведения о выборах сообщают часто и в изобилии.

Примерно так же обстоит дело и с другими фетишами демократии: «разделением властей», «парламентаризмом», «правовым государством».

Так что концепции «всеобщей демократии», «прав человека» и «общественного блага» – это суррогат идеологии. И для организации собственной жизни человека и благоустройства общественной среды, в которой он живёт, они совершенно бесполезны. Почему же такое множество людей готово принимать это за чистую монету?

V.1.5. Способность судить. Знание, вера и опыт

Для ответа на этот вопрос нужно вначале задуматься над тем, как, собственно, человек употребляет знание. Потому что в жизни мы руководствуемся целостной системой представлений о себе и окружающей действительности – «картиной мира», включающей знания (в том числе науку и идеологию), верования и просто опыт (память о каких-то ситуациях и событиях собственной и чужой жизни). И далеко не всегда отдаём себе отчёт в том, на чём основано то или иное наше действие. А это большей частью как раз «безотчётное знание», стихийное («вода течёт», «огонь жжёт», «солнце восходит на востоке») или научное (как таблица умножения). Но бывают ситуации, когда нужное нам действие не складывается безотчётно (само собой) и не следует какому-то хранящемуся в памяти шаблону. Мы должны понять, как устроена ситуация, и составить действие, ведущее к нужному результату. Делать это позволяет присущая нам способность судить – сознательное приложение ума к собственной жизни, её движущим силам, внутренним и внешним обстоятельствам.

Мы производим название этой способности непосредственно от судебной практики, которая и была самой первой сферой публичного применения способности судить[336] и остаётся важнейшей её школой. Ведь что такое судебное решение? Это целенаправленное действие, предпринятое на основе всесторонней оценки ситуации, её обстоятельств, участников, их мотивов и поступков. Именно на судилище вырабатывались приёмы и методы способности судить, давшие впоследствии начало политике, философии и науке, к чему мы вернёмся ещё не раз.

Не вдаваясь в дискуссию о природе этой способности, достаточно сказать, что это неотъемлемое свойство человека, развивавшееся на протяжении всей его истории. В настоящее время все цивилизации располагают способами – в чём-то оригинальными, а в чём-то общими – тренировать и дисциплинировать (упорядочивать) эту способность. Мы называем обыденную форму этой способности рассудком, а дисциплинированную – мышлением.

Способность судить опирается на составляющие картины мира (знание, веру и опыт), что позволяет нам не только разбираться с конкретными ситуациями, но и работать с собственной картиной мира, упорядочивать её и при необходимости изменять, что позволяет увереннее опираться на неё в жизни. В обоих случаях знание наряду с другими составляющими картины мира является материалом, которым способность судить оперирует, создавая идеальные мыслительные конструкции, замещающие (кое-кто сказал бы «моделирующие») в нашем сознании «реальные» обстоятельства или «действительность»[337] во всей её полноте.

Специфика знания состоит в следующем. Знание – это обработанный материал, готовый к употреблению (не глина, а кирпич). Как мы уже писали выше, для получения знания требуется насилие, то есть особая деятельность по обособлению соответствующих фрагментов «действительности». Определённые характеристики этой деятельности органически входят в состав самого знания, поскольку применение знания на практике требует воспроизведения в той или иной мере деятельности по его получению. Иными словами, знание фиксирует не только свой предмет, но и действия, этот предмет создающие, – это то же самое, что Гегель и Маркс называли «движением мысли по контурам вещей». То есть знание, например, устройства какого-нибудь механизма является одновременно спрессованным описанием, «конспектом» способа его постройки, причём Архимед и Витрувий именно так механизмы и описывали. А знание о кровеносной системе подразумевает способы отделить её от прочих частей организма, с чего и начинали её изучение Сервет и Гарвей. Иными словами, прямое назначение знания – это организация человеческой деятельности. Последующее развитие способов сохранения знаний было направлено в том числе на облегчение такого их использования.

Другой опорой способности судить является вера. Сейчас это слово употребляется во множестве значений, но все их объединяет общий смысл. Вера – это твёрдое убеждение в существовании, подлинности, истинности чего-то, что ты не испытал сам. Содержание такого убеждения получено из внешнего источника. Во всех языках Святого Писания – иврите, арамейском и греческом – слова, обозначающие веру, производны от «доверия», доверия к источнику убеждения.

В пределе таким источником может быть и Бог, сообщающий истину непосредственно, в откровении. Но доверием может пользоваться и иной источник – пророк, мудрец, учитель. Существенным тут является следующее отличие веры от знания. Знание передаётся от человека к человеку вместе со способом его получения. Именно поэтому на уроках естествознания показывают опыты, которые потом ученики должны повторить сами. Предмет же веры передаётся от источника в готовом виде. Его принятие в качестве истины обусловлено исключительно доверием к источнику. В этом, в частности, предмет веры отличается от аксиомы: какой бы интуитивно истинной последняя ни казалась, она остаётся условным, гипотетическим утверждением, принадлежащим сфере знания. Аксиомы только тем и отличаются от иных знаний, что подтверждению или опровержению подлежат не они непосредственно, а вся система полученных из них выводов. Это означает, в частности, что ошибка в выборе аксиом или в установлении пределов их применимости способна надолго направить ход мысли по ложному пути, как это произошло в истории европейской мысли, надолго отдавшей предпочтение геоцентрической картине мира, хотя гелиоцентрическая система была известна уже в Античности. К этому обстоятельству нам ещё предстоит вернуться.

Знание, постоянно подвергаемое сомнению, подтверждаемое и опровергаемое, по этой именно причине не может занять место веры. Доказательством чему могут служить непрестанные, но остающиеся бесплодными попытки доказать истины религиозной веры научными методами.

Слово «религия» часто употребляют просто как синоним слов «вера», «верования». Нам это кажется странным.

От некоторых людей нам доводилось слышать: «Я – человек религиозный, но неверующий». И это, как правило, были люди, чьи религиозные взгляды опирались на личный мистический опыт, а не на катехизис. Не то чтобы их было много, но среди них были и подлинные подвижники (старцы, ламы, шейхи), и глубокие мыслители (А. Ф. Лосев), и простые, не слишком грамотные люди. И конечно, все основатели религий не были верующими по определению, поскольку именно они были для последователей источником истин, данных им самим в откровении. Так что религию порождает их личный мистический опыт (см. ниже).

Вера же поддерживает существование, обеспечивает воспроизводство религии в совокупности с накопленным опытом религиозной практики, обычно называемым «священным преданием».

Наконец, религиозная практика включает в себя также и знание (богословие), полученное из истин веры путём умозаключений подобно тому, как математики выводят теоремы из аксиом, а также извлечённое из опыта. Поэтому когда утверждают, что религия – это-де «разновидность идеологии», мы, конечно, не можем с этим согласиться. Но поскольку в составе религиозного знания присутствует и вполне практичное социальное знание (например, относящееся к этике), мы понимаем, что идеология может быть «религиозной» так же, как и «научной».

Иными словами, религия представляет собой сложно организованную систему коллективной деятельности, специфика которой состоит в её назначении. Каково же оно?

Само это слово происходит от лат. religare – «соединять, объединять». И действительно, именно религия – один из древнейших[338] способов самоидентификации человеческих сообществ. Она объединяет членов сообщества и отличает их от прочих людей. Вспомним, империя Александра Македонского распалась, а панэллинская ойкумена сохранилась благодаря общности языка и религии. Во время Английской революции принадлежность к тому или иному религиозному течению равнялась партийной принадлежности. Да и в запорожские казаки принимали по принципу «како веруеши?».

Если сообщество обязано конкретной религии своим возникновением или трансформировалось с её появлением, его идентичность приобретает наряду с групповым (по составу) также и временно́е измерение, историческое по своей природе, поскольку тогда необходимо не только отделять то, что было «до» от того, что стало «после», но и объяснять, почему так вышло. Поэтому прозелитические[339] религии (к которым, в частности, относятся религии авраамической традиции) включают «священную историю» как неотъемлемую часть своего канона. В отличие от античной исторической мысли (см. ниже), она концентрирует внимание не на «историческом эпизоде», как поле действия отдельных личностей, а на целостности исторического процесса, понимаемого как поле действия божественного промысла. В дальнейшем это создало предпосылки для понимания своего места в истории народами и другими крупными человеческими сообществами[340].

Не следует, однако, думать, что вера имеет дело только с возвышенными, сокровенными истинами, которые иным способом не могут стать доступными. Примером обратного может служить знакомая всем школьная рутина: не каждый научный факт, сообщаемый ученикам, сопровождается экспериментальным подтверждением. Немногие опыты, воспроизводимые учениками в лабораторных работах, демонстрируют не столько справедливость, к примеру, законов Гей-Люссака или Ома, сколько действенность экспериментального метода как такового. Целью этого является формирование доверия как к научному сообществу в целом, так и лично – к конкретному учителю. Потому что остальные научные факты сообщаются уже без полноценного доказательства и принимаются на веру. Другие похожие ситуации возникают, когда в практике государственного или корпоративного управления при подготовке какого-либо решения обнаруживается недостаток нужных для этого знаний. Тогда для консультации приглашают «экспертов», то есть лиц, которые, по мнению самих лиц, принимающих решение, или профессионального сообщества, обладают необходимыми знаниями. Сообщаемые ими сведения принимаются на веру, поскольку подразумевалось, что эксперты не будут выполнять специальное научное исследование, а просто применят имеющиеся у них знания для оценки ситуации.

Таким образом вера при определённых обстоятельствах может занять место знания. Важно при этом отметить, что предмет веры не имеет деятельностного содержания, присутствующего в знании, а значит для организации, построения, проектирования деятельности он бесполезен. Поэтому в контексте способности судить вера обычно маркирует границы — границы применимости знаний и границы человеческого своеволия – произвола в выборе целей и средств их достижения. Хрестоматийный пример первого – королёвская фраза «Луна твёрдая». Примеры второго – нравственные и догматические регулятивы – общеизвестны.

Эта особенность веры сохраняется, даже если она почему-либо начинает употребляться в качестве знания. Но в этом случае она становится ложным ориентиром, подсказывая ошибочные ходы и скрывая реальные возможности. В этой книге мы рассматриваем несколько важных исторических случаев, когда именно это играло фатальную роль в исторических судьбах государств. Сейчас же попытаемся ответить на заданный ранее вопрос: как случилось, что представления о «демократии» как об эталоне государственного устройства разделяет в наше время множество людей. Исторические и социальные причины того, что под «демократией» при этом понимается совершенно конкретный и предельно «стандартизированный» политический режим, рассматриваются нами в следующей главе. Здесь же нас интересуют механизмы распространения такого мнения.

Известно, что в истории западной/европейской цивилизации существовали самые разные политические режимы, претендовавшие на это название. Мнение же, что существует единственная, якобы наилучшая и «образцовая» разновидность демократии[341], активно распространялось с середины XX века. Выше мы уже отмечали, что этот процесс был проявлением идеологической борьбы – как части борьбы политической между странами и народами («блоками»), соответственно, разделявшими и не разделявшими марксистско-ленинскую идеологию. Ей как массовой идеологии противнику нужно было противопоставить массовую же альтернативу. Созданный для этого интеллектуальный продукт, не содержащий прикладного социального знания, не является идеологией, это просто пропаганда. Его истинную природу выдаёт способ его продвижения, основанный на следующих приёмах:

• политики в своих выступлениях употребляют «ключевые слова», характерные для продукта;

• СМИ распространяют основное содержание выступлений, а их политические обозреватели дают простейший комментарий к «ключевым словам», приписывая им определённую модальность: хороший/плохой, правильный/неправильный и т. п. Тем самым они готовят штампы для разговоров обывателей в пивной (в очереди к парикмахеру, дантисту и пр.);

• политические «эксперты» в толстых журналах предлагают определённые формулы обоснования таких оценок, адресуя получившийся полуфабрикат «пикейным жилетам», считающим, что салонный разговор[342] о политике отвечает правилам хорошего тона;

• наконец, «учёные» пишут уже в специальных журналах, обращаясь к «экспертам» и «элитам», то есть к тем, кто не только сам считает, что разбирается в политике (а кто так не считает?), но и не стесняется заявлять об этом вслух;

• параллельно происходит «демонстрация опытов»: романы, пьесы, а теперь преимущественно фильмы, сериалы и компьютерные игры предлагают всем этим категориям публики тот же контент, упакованный в шаблонные жизнеподобные ситуации. А уже на этом фоне СМИ выдают «как бы документальные» сюжеты, срежиссированные или отредактированные под тот или иной из этих шаблонов, чтобы всем окончательно стало ясно, что глупость, «зверства» и «растленный образ жизни» политических противников в жизни такие же, как в кино.

Упрощённый вариант такой схемы применяется в маркетинге, где образ рекламируемого продукта сопровождается мнениями «экспертов», а то и «демонстрацией опытов» (выведутся пятна или нет). А «эксперты» в свою очередь ссылаются на труды безымянных «британских учёных» – собирательный образ лауреатов «шнобелевских премий», уже ставший анекдотичным.

Это типовая схема предложения любых суждений, которые публике следует принимать на веру. Её неотъемлемой частью является формирование доверия публики к тем, от кого они исходят, с использованием разного рода рейтингов.

Третья опора способности судить – это опыт. Хотя в незапамятные времена она, возможно, была первой и единственной. Ведь опыт – это сырой материал, не дифференцированный по каким-то признакам, не упорядоченный по какой-то системе, не обработанный каким-то методом. Хотя, вероятно, именно в такой последовательности складывались приёмы работы с ним в процессе развития способности судить. На это указывают многочисленные этнологические (культурно-антропологические) исследования. В наше время прямая опора на опыт присутствует либо в простых, шаблонных ситуациях, либо в условиях недостаточности или недоступности обработанного материала. Промежуточное место между этими случаями занимает использование – при обучении и на практике – предварительно классифицированных «типовых случаев» (‘cases’), как образцов поведения и принятия решений. Поскольку в основе такой классификации лежат признаки сходства и повторяемости обстоятельств, её следует рассматривать как своего рода «пред-знание», примитивную форму фиксации знания. Такой подход берёт своё начало в практике применения англосаксонского «общего права», восходящего к некогда повсеместно распространённому «обычному[343] праву». Именно в подобной практике способность судить осваивает опыт и начинает его упорядочивать.

В остальном же опыт, особенно коллективный, остаётся копилкой фактов, постепенно востребуемых из неё для переработки в предметы знания и веры. Часто можно услышать, что вера господствует там, где отсутствует опыт. Это, безусловно, заблуждение. Даже отъявленный материалист В. Джемс[344] в своём «Многообразии религиозного опыта» (1902) выделил многие виды субъективного опыта, лежащего в основе веры. И хотя со свойственной его веку узостью взгляда он относил мистический опыт к «пограничным состояниям сознания», в подлинности его он не сомневался. Мистический опыт, в отличие от научного, неповторим и не воспроизводим. Его невозможно испытать просто по желанию, он возникает спонтанно[345] и не обязательно доступен каждому. Поэтому плоды такого опыта теми, кто им не обладает, могут быть приняты только на веру. Он также глубоко индивидуален, поэтому существуют трудности их передачи средствами языка, а значит и сопоставления для обнаружения в них устойчивого, повторяющегося. Но подлинность этих плодов для каждого, кто мистическим опытом обладает, несомненна и не требует веры.

Христианство, усвоившее рационализм иудейской и особенно эллинской мысли, не выработало средств[346] передачи мистического опыта, его систематизации и оперирования с ним как со знанием. Однако восточная церковь (православие) усвоила от предшественников, развила и отстояла в упорной борьбе[347] средства (аскезу) содействия в приобретении мистического опыта любому человеку, к тому стремящемуся. Она сохранила в устной и письменной традиции как самую аскетическую практику с нужными для этого наставлениями, так и обширной свод фактов мистического опыта («Добротолюбие»). Западная же церковь (католицизм), в недрах которой рационалистическая традиция восторжествовала, эту практику отвергла. Эти обстоятельства будут важны нам в дальнейшем.

И последнее, что нужно здесь сказать об опыте как о копилке фактов: стремление сохранять и передавать из поколения в поколение значительные пласты коллективного опыта уже в незапамятные времена породило колоссальные повествовательные тексты. Их дошедшие до нас (записанные через много поколений после возникновения) версии – от «Ригведы» до «Старшей Эдды» – иногда называют «мифопоэтическими». Памятуя о том, что «миф» по-гречески – это просто «сказание», следует признать это название вполне точным. Чтобы запомнить текст такого размера, были созданы, как мы сказали бы теперь, мнемотехнические приёмы. Теперь ясно, что поэтический строй речи – это реликт системы таких приёмов. Метрика, ритм, рифма, аллитерация, тропы, риторические фигуры, сценические и ораторские жесты (и многие другие конструкции, сохранившиеся в разных культурах), первоначально были способами облегчить запоминание текста при его изустной передаче. Конечно, эти мнемонические системы разложились за время существования письменности, и большинство приёмов было утрачено. В первую очередь это коснулось материальных и, в частности, графических вспомогательных средств, из которых собственно письменность и родилась[348].

Но мнемонические системы дали человечеству главное – историческую память. Их возникновение показало, в какой мере для человека, рода, общины и народа важно жить в истории, переживать историю как неотъемлемую часть собственной жизни. Первым новшеством в языковом творчестве, возникшим с появлением письменности, стали летописи, хроники, анналы. Многое должно было ещё произойти, чтобы из свода фактов они превратились во вместилище знания. Первый шаг на этом пути был сделан Фукидидом, рассмотревшим в своей «Истории Пелопоннесской войны» её события через призму причин и следствий. Для него деяния участников войны были значимы не своей доблестью или героизмом, а теми последствиями – близкими и отдалёнными, – к которым они привели. Собственно с этого момента и появляется само представление об исторической ответственности, а вместе с ним – история в современном смысле этого слова. То есть не ‘story’ (= байка), а ‘history’ – систематическое знание о действиях[349] людей в реальных ситуациях, позволяющее извлекать из него уроки. Таким образом, возможность извлекать знание из истории и обращать его на пользу в сегодняшних и завтрашних делах возникла совсем иначе, чем такая же возможность для «позитивного», в том числе научного знания.

Подводя итог сказанному, можно констатировать:

1. Идеология – это прикладное социальное знание. Его ценность в том, что оно позволяет отдельным людям и их организованным группам успешно решать стоящие перед ними задачи, касающиеся организации своей жизни в обществе, то есть среди людей. Решать задачи, но не ставить их. Такое знание происходит из двух источников:

• из знания вещей – человеческой природы, устройства общества, взаимосвязи его частей;

• из знания истории – изменений, процессов, происходящих в обществе из-за действий людей и групп, соотношения изменчивого и устойчивого в таких процессах.

2. Эти виды социального знания взаимосвязаны: понимание устройства общества помогает объяснять процессы и наоборот.

3. Знание не абсолютно и не всесильно. Оно подвергается сомнению, подтверждается или опровергается и в результате непрерывно обновляется.

4. Всё происходящее в обществе подвержено в том числе влиянию обстоятельств, не подвластных человеку, а значит не являющихся предметом его знания. Действовать с учётом таких обстоятельств людям позволяет вера. Вера, в частности, позволяет отличать достойное от недостойного и достижимое от недостижимого при постановке и решении задач. Вера может стать источником знания, но не может заменить его. Попытка поставить веру на место знания даёт ложный взгляд на происходящее. Вера не может и не должна быть идеологией или выполнять её функции.

5. Личный и коллективный опыт, не освоенный знанием и верой, лежит за их рамками и не может заменить их.

6. Способность судить позволяет людям осмыслять своё положение, ставить перед собой задачи и решать их. В этом она опирается на их знания, веру и опыт и направляет усилия людей с их помощью. Идеология как разновидность знания – лишь одно из её орудий.

V.2. История

Сколько копий сломано по поводу исторической науки или истории как любого описания и интерпретации событий прошлого. Это-де и не наука вовсе, а скопище мифов, и пишут её и переписывают в угоду политической злобе дня.

Погружаясь в историю нашей страны и цивилизации, оставлять в тылу все эти утверждения нельзя.

Чтобы обсуждать то, что касается истории, необходимо ясно различать три основных пласта смыслов, скрывающихся да этим словом.

V.2.1. Смыслы истории: бытие, память, умозрение

Во-первых, это prima materia – собственное бытие определённого человеческого сообщества во времени. Такое сообщество должно быть самовоспроизводящимся и самоидентифицирующимся, в противном случае у него нет протяжённости во времени, а значит, нет и истории. Отдельный человек участвует в истории и имеет свою историю постольку, поскольку соучаствует в жизни своего сообщества и тем самым оказывается в чём-то значимым для него.

Во-вторых, это коллективная память сообщества о своём бытии во времени. Это не единственный вид коллективной памяти (позже мы вернёмся к этому), он характерен исключительно для сообществ, владеющих письменностью. С его помощью фиксируется коллективный опыт сообщества как часть присущей ему картины мира. Его отличительная особенность состоит в том, что благодаря ему человек осознаёт само течение времени как поток уникальных и безвозвратных состояний – «событий». При этом «событием» становится (то есть запоминается) лишь то, что значимо для сообщества. История тем самым создаёт понятие времени, даёт возможности мыслить о нём.

Для сообщества его коллективная память – это то же самое, что личная память отдельного человека о своей жизни. Личная память неотделима от личности и является её интегрирующим началом. Коллективная память неотделима от идентичности сообщества и делает его целостным. Для члена сообщества его причастность к коллективной памяти, обладание ею – это главный способ его «прикрепления» к сообществу.

Современный человек благодаря литературе и кино представляет себе, насколько мучительна амнезия, даже частичная, она наносит личности невосполнимый ущерб. В романе Станислава Лема «Непобедимый» некросфера планеты Регис делает врагов беспомощными, стирая их память. Джейсон Борн мечется по всей Земле, собирая свою личность по частям, не останавливаясь ни перед чем. При неустранимой амнезии больному сообщают сведения о его прошлом, но если они неизвестны, прошлое для него придумывают, и начинает жить совсем другой человек.

Утрата коллективной памяти для сообщества означает его исчезновение.

Прошлое нельзя изменить, «переписать», но можно забыть. Изменив коллективную память или навязав другую, искаженную или просто чужую, мы изменяем само сообщество и составляющих его людей, они буквально становятся другими, а вместе с этим меняются их настоящее и будущее. Часто завоеватели уничтожают коллективную память завоеванных, сжигая книги, разрушая храмы и памятники, истребляя образованных людей – живых носителей коллективной памяти. А потом учат в школах истории завоевателей. Так совершается ассимиляция завоёванных народов: византийские греки уже через два поколения после падения империи стали турками и остаются ими поныне.

В-третьих, это умозрение о бытии сообщества во времени. Оно формирует отношение людей к историческим событиям и устанавливает связи между ними, наделяя тем самым смыслами отдельные события, их сочетания и все их в совокупности. В сложно устроенном (цивилизованном) сообществе сохранение и воспроизводство коллективной памяти организуется и направляется присущим ему историческим умозрением.

Способы формирования этих смыслов различны. В исторических событиях можно усматривать результат действия надчеловеческого начала, провидения, в соответствии с присущей данному сообществу верой в его влияние на жизнь людей. Такова «священная история» иудеев, христиан и мусульман. Но не им одним присущ такой взгляд на вещи. Для его возникновения нужно, чтобы вера и на практике была организующим началом: ведь если оракулы и ауспиции способны менять ход событий, то, конечно же, такова воля высших сил, стоящих за ними.

С другой стороны, исторические события видимым образом создаются действиями людей – индивидуальными и коллективными. Действиями намеренными и вынужденными, порождёнными различными побуждениями или направленными на достижение конкретных целей. Именно присутствие этих вполне постижимых нужд, намерений, побуждений и целей позволяет приписывать смыслы порождённым ими событиям. А также оценивать их как успешные или безуспешные, как результаты действий (если нужды и побуждения удовлетворены, намерения исполнены, цели достигнуты), их последствия (в той части, в которой они удовлетворены, исполнены, достигнуты не в полной мере) и сопутствующие (побочные) следствия. Оперируя этими смыслами, можно пытаться понять, что происходит, когда действия разных людей согласованы, совершаются независимо или приходят в столкновение. Первые попытки такого исторического умозрения с анатомической открытостью явлены нам античной трагедией, в которой действующие лица играют роли, показывая нам ход событий, а хор комментирует, зачем и почему они поступают так или иначе. Именно роль[350] как особая позиция в отношениях с другими действующими лицами стала для истории тем элементом устойчивости, повторяемости, без вычленения которого невозможно знание. Благодаря этому понимание исторических событий как эпизодов, формируемых действиями личностей, играющих свои роли, стало первым шагом к созданию исторического знания.

V.2.2. Историческое знание

Для этого должна была произойти Пелопоннесская война. Война, сравнимая по своему воздействию на сознание современников только с Первой мировой.

Она не была «войной цивилизаций», как греко-персидские войны, она была «братоубийственной». Она была также и «мировой», так как охватила всю греческую ойкумену, погрузившуюся в результате в хаос и разруху, которые равно коснулись и победителей, и побеждённых. Осмысливая её, Фукидид создал историческое знание.

Следующий шаг сделал Исократ – самый популярный педагог своей эпохи, который научил извлекать из истории уроки. Он показывал, как истина или добродетель становятся опорой, помогающей оратору развивать свою мысль в направлении к общественному благу, на реальных, исторических ситуациях. Поскольку в них мы можем видеть одновременно и достигнутый благотворный результат, и приведшую к нему цепь поступков с их побуждениями и намерениями. Из разбора таких ситуаций ученики Исократа извлекали сразу два урока: урок правильно построенного, целесообразного поведения и урок добродетели как таковой – выбора должного направления действий. Исократ воспитал два поколения блестящих политиков, ораторов, полководцев (не только афинских, но и всего эллинского мира), так как его популярность в течение более чем 50 лет привлекала к нему учеников со всех концов ойкумены. Это произошло потому, что его ученики в своей последующей жизни оказались способны принимать на себя правильные роли при решении встававших перед ними общественных и политических задач. Роли, которые приводили к успеху и становились благодаря этому образцовыми, в дальнейшем повторялись многократно, «тиражировались», превращаясь в культурные модели.

Так, с первых своих шагов историческое знание стало могущественным орудием формирования политической жизни. В дальнейшем его влияние только возрастало. Если влияние Фукидида и Исократа распространялось в основном на политическую практику их современников, то исторические труды, к примеру, Тита Ливия и Плутарха наложили свой отпечаток на многие поколения государственных мужей до начала Нового времени.

Напомним, историческое знание – это не накопление сведений о событиях прошлого. Такое накопление, конечно, важно, но сведения являются не более чем отправной точкой для умозрения. Можно пояснить это так: сведения, для осмысления которых нет нужных мыслительных инструментов, не накапливаются. Это происходит потому, что их значимость для понимания истории не замечается. Поэтому даже самый дотошный хронист не включает их в свой манускрипт. А если они там почему-то оказываются, историк, изучающий хроники, их не замечает.

Пока историческое знание основывалось на понимании ролей действующих лиц – а это многие столетия от Античности до Возрождения, – только сведения о них и обладали значением для историков. В тени оставались даже роли самих хронистов, ведь они не действуют, а лишь свидетельствуют. Только Реформация обратила на них внимание, обнаружив в Священном Писании[351] противоречивые сведения, «разночтения». Тогда задались вопросом, сколько разных людей внесли свой вклад в составление книг, числящихся за одним «титульным автором». Пришлось выработать способы выделения фрагментов текста, относящихся к разным источникам сведений. А когда это было сделано, появилась возможность задуматься: а почему разные источники описывают одни и те же события по-разному? Так с появлением филологического анализа текстов, давшего начало отдельной отрасли исторического знания (источниковедению), в истории возникли новые персонажи и множество связанных с ними сведений. А когда с их помощью разночтения стали устранять, появилась новая единица исторического знания – «исторический факт», то есть такое сведение о событии, его участниках, свидетелях, а потом и об иных обстоятельствах, которое выдерживает критику и сопоставление источников. Вместе с «историческими фактами» возник совершенно новый пласт исторического знания, надстроенный над уже существовавшими платами «событий» и «ролей».

V.2.3. История и наука

Новое время, породившее экспериментальную науку и сделавшее научное знание эталоном знания вообще, придало историческому умозрению новое измерение. Нет нужды пояснять, что экспериментальный метод неприменим к явлениям, которые уже произошли, а значит, находятся вне контроля того, кто их изучает.

Мы оставим в стороне использование естественнонаучного знания в прикладных исторических дисциплинах (археологии, палеографии и т. п.), поскольку здесь его основное назначение состоит в создании дополнительных исторических фактов путём верификации сведений, не подтверждённых иными способами (альтернативными источниками), либо получении сведений из предметов материальной культуры. А это само по себе не влияет на ход умозрения. Отметим лишь, что обогащение фактологической базы исторического знания такими способами стало происходить много позже того, о чём пойдёт речь ниже.

Под влиянием естественнонаучной методологии возникло причинно-следственное объяснение связи исторических событий. В истории, понимаемой через «роли», действующие лица, конечно, постоянно что-то причиняют, причём буквально – совокуплением, дипломатической нотой, приказом об атаке лёгкой кавалерии, ударом клинка или кулака. Но происходящие вследствие этого события не нуждаются в иных объяснениях, что уже даны через побуждения или намерения действующих лиц.

Причинно-следственные связи проникли в историческое умозрение ввиду желания объяснить какие-то события «естественными причинами», которые в умах тогдашних учёных уже прочно заняли место Бога. На место Провидения среди творцов истории пробовались:

«животная природа человека» – согласно Мальтусу, впервые отнёсшемуся к колебаниям численности народонаселения как к естественному (мы бы теперь сказали – биологическому) явлению;

«борьба за существование» – согласно Дарвину, прямо поместившему человека в состав животного мира;

• «бессознательные проявления инстинктов» – согласно Фрейду, биологизировавшему духовную жизнь человека.

Но затем возобладал заимствованный историками у научной социологии Конта[352] – Спенсера – Маркса взгляд на коллективное поведение людей как на особый тип процессов, подчинённых «объективным законам». Так на место ансамбля персональных ролей в качестве участников истории пришла «массовка» – социальные группы, классы, элиты и т. п. Введение таких «коллективных субъектов», безличных «общественных сил», потребовало приписывания им чего-то – взамен персональных побуждений и намерений – в качестве движущих сил истории. Тогда-то и началось конструирование разного рода объяснительных фикций вроде «интересов», «ценностей» и т. п., по той же модели, по которой это делалось в естественных науках. «Атом», «молекула», «атомное ядро», «элементарная частица» стали моделями для «индивида» и «коллектива»; «валентность», «атомные силы», «взаимодействие частиц» – для причин объединения в коллективы и взаимоотношений между коллективами. Из статистической физики пришло описание коллективного поведения людей как статистических «массовых процессов», что на какое-то время оказалось продуктивным для прикладной социологии. Оно позволило, в частности, формулировать и статистически обосновывать эмпирические связи между различными социальными явлениями. Этот подход получил всеобщее распространение, но практически уничтожил социологию теоретическую. А поскольку именно она развивала понимание социальных явлений с точки зрения их содержания, социология замкнулась в кругу феноменов, выявленных к тому времени. В результате она утратила способность обнаруживать новые социальные явления, возникающие в процессе развития общества. Тем самым усугубился изначальный методологический изъян научной социологии – её способность обращать внимание лишь на то, что в обществе остаётся неизменным, стабильным.

Это имело серьёзные последствия для истории. Внедрение в историческое умозрение социологического знания не превратило его в знание историческое. Оно по-прежнему оставалось разновидностью научного знания, то есть знанием об устойчивом, повторяющемся, вневременном. Оно могло быть пригодно для объяснения каких-то исторических событий лишь в предположении, что общественные процессы в разные эпохи и в различных культурах протекают единообразно, подчиняются каким-то «универсальным законам». Именно такая иллюзия сложилась к середине XIX века в большинстве течений европейского исторического умозрения[353], которое следовало бы называть не «исторической наукой», а «научной историей». «[Историки] должны отказаться от своего ненаучного антиквариата, говорит позитивист, и обратиться к изучению социальной физики или социологии. Эта дисциплина извлечет из исторического опыта законы, которые принесут социальной “инженерии” такую же пользу, какую законы физики приносят технологической инженерии», – так саркастически характеризовал дух эпохи проницательный критик такой «научной истории» Л. фон Мизес[354].

В наиболее последовательной форме эта мысль была сформулирована марксизмом, последователи которого утверждали «объективность и неумолимость законов исторического развития». Но и другие мыслители того времени разделяли это убеждение, хотя и выражали его по-иному – сообразно их собственному мировоззрению.

Неудивительно, что именно эти «универсальные законы» были положены в основу политической теории и практики всего XIX века. Далее мы покажем, в частности, что все политические революции Нового времени основывались именно на них.

И подобно тому, как для возникновения исторического умозрения понадобилась сокрушительная война, должна была произойти Первая мировая, чтобы возникло понимание ограниченности и пагубности такого подхода. О необходимости вернуть историческому умозрению «человеческое содержание» сразу после неё во всеуслышание заявил О. Шпенглер. Этот призыв встретил отклик у наиболее проницательных историков того времени (М. Блок, А. Тойнби) и нашёл выражение в пристальном внимании к образу жизни и культуре людей прошлого (школа «Анналов», культурно-семиотические школы Франции и СССР) и сравнительном изучении истории цивилизаций (А. Тойнби, Дж. Нидэм и многие другие). То есть в целом в появлении культурно-исторического метода. Он дал историкам доступ к более сложным явлениям духовной жизни прошлого (об этом – далее) и тем самым вывел историческое знание за пределы ранее освоенных способов понимания человеческих действий (ролей – побуждений – намерений). Казалось бы, такое углубление исторического умозрения должно было отразиться на политической жизни современного общества, однако этого не произошло. Господствующие политические теории и особенно политическая практика остались на уровне начала XX века. И напротив, как бы для того, чтобы предохранить их от влияния нового знания, распространился тот самый «исторический нигилизм», симптомы которого мы перечислили в начале этого раздела.

Подчеркнём: мы говорим о влиянии истории (исторического умозрения) на политическую теорию и практику, а не наоборот. Именно такое влияние неизменно прослеживается от Античности до наших дней. Это означает, в частности, что историческое знание, а также любое иное знание, освоенное историческим умозрением, становится частью идеологии, как только ложится в основу той или иной политической теории и начинает использоваться на практике её последователями.

Понятно, что ни о каком искажении, или «фальсификации»[355] истории в идеологическом контексте не может идти речи! Напомним, идеология – это прикладное социальное знание. Её ценность в способности научить разумно действовать в обществе людей и достигать нужного результата. Ложное же, искажённое знание ничему не научает, и основанное на нём действие к цели не ведёт. И уж точно к самому историческому умозрению и исторической науке отношения не имеет. Искажение, или «фальсификация» истории, то есть предъявление ложного знания, имеет смысл лишь в целях обмана и дезориентации политических противников и/или той части общества, которую желательно вывести из-под их влияния. «Ложь об исторических фактах и уничтожение улик, по мнению многих государственных деятелей, дипломатов, политиков и писателей, является законной частью ведения государственных дел и написания истории»[356]. То есть это вопрос пропаганды[357], а не идеологии. А это означает, что определённые политические силы пытаются дискредитировать новое историческое знание, ибо оно несёт в себе угрозу их положению в обществе.

V.2.4. История и миф

Наконец, следует прояснить вопрос соотношения истории и мифа.

Часто нам приходится слышать об «исторических мифах». Это словосочетание выглядит нелепо, будучи соединением несовместимых понятий.

Согласно современным представлениям, миф – это принципиально отличающаяся от истории форма коллективной памяти, характерная для бесписьменных сообществ. Она, как и любая коллективная память, фиксирует совокупный опыт сообщества. При этом каждый конкретный миф содержит в спрессованном виде память о целой серии однотипных событий прошлого. Особенно заметна эта особенность в так называемых этиологических мифах, повествующих о происхождении тех или иных вещей, явлений, обычаев. Так, миф о Прометее связывает с ним, в частности, открытие употребления огня, гончарного дела и металлургии, то есть события, тесно связанные по содержанию, революционные по своему влиянию на общество, но заведомо разделённые жизнями многих поколений. Мифологической картине мира чуждо представление о времени, поэтому современный человек воспринимает её как «вечное возвращение» (М. Элиаде).

Мифологическая память, как и историческая, имела свою умозрительную надстройку, прежде всего мистерию, то есть действо, в котором эпизоды мифа разыгрывались «в лицах» посвящёнными («мистами»). Проводя параллель с античной трагедией, которая по своей форме от мистерии и произошла, можно сказать, что «герой» – действующее лицо мифа и мистерии – это не «роль» (так как не обладает индивидуальностью), а только «амплуа». Ещё одна важная параллель, раскрывающая принципиальное различие мифологической и исторической картин мира, состоит в том, что персонаж трагедии действует, следуя собственным побуждениям и намерениям, а герой мифа – следует исключительно «судьбе», то есть строго предопределённой последовательности событий. Это объясняется тем, что события трагедии «разомкнуты», то есть за рамками сценического действия примысливаются (и могут даже оглашаться хором) его предыстория и какое-то дальнейшее развитие. А события мистерии «замкнуты», не предполагают ни «до», ни «после». Следует также отметить, что мифологическое умозрение могло достигать высокого уровня сложности. Ярким примером этого являлась пифагорейская школа: она была прямо связана с мистериями, не оставила письменных памятников, потому что, скорее всего, существовала ещё в бесписьменную эпоху, и сохранила память о множественности «пифагоров», как и подобает мифологическому герою.

Всё это означает, что мифологическое и историческое содержания несовместимы в общем контексте. Миф не может быть «историческим», а история – «мифологической». Письменная фиксация мифов в ранних исторических текстах (Геродот) призвана обозначить сам водораздел – начало истории.

Так что упоминание об «исторических мифах» указывает на употребление слова «миф» в каком-либо переносном значении. Как правило, в таких случаях речь идёт о тех или иных феноменах массового сознания. В политической фразеологии, в частности, мифами именуют иррациональные представления о явлениях социальной и политической действительности. Такое словоупотребление сложилось с подачи Ж. Сореля под влиянием господствовавшего в его время (а теперь признанного ошибочным) представления о мифе как о проявлении коллективного бессознательного.

В массовом сознании, вообще обычно иррациональном, такие представления действительно существуют. Они, как правило, возникают стихийно, но могут быть и спровоцированы какими-то пропагандистскими или идеологическими тезисами. Поэтому среди них оказываются также превратные, искажённые представления об исторических событиях и фактах, возникшие из попыток их интерпретации в чьих-либо политических интересах. Ясно, что к истории в собственном смысле такие мифы отношения не имеют. Однако с точки зрения идеологии им следует противопоставлять действительное историческое знание. Важно также строить идеологическую работу таким образом, чтобы препятствовать самому возникновению таких «мифов». А для этого сознание масс людей должно быть предметом воспитания, направленного на формирование у них здравого смысла и сознательного усвоения знаний.

Возвращаясь к расхожим суждениям, с упоминания которых мы начали этот раздел, можно констатировать следующее.

История как коллективная память – главное основание идентичности любого человеческого сообщества. Принадлежать к сообществу значит разделять его коллективную память. Её утрата равнозначна исчезновению сообщества.

Историческое умозрение может быть основано как на вере, так и на знании, в том числе знании научном. Однако историческое знание по своей природе отличается от знания, характерного для эмпирических наук. Историческое знание – это знание о том, как действия людей, их нужды, побуждения и стремления определяют ход исторических событий.

Попытка встроить эмпирическое знание об обществе в историческое умозрение приводит к ошибочному представлению о коллективных действующих силах истории, поведение которых определяется универсальными законами. Отсюда вытекает концепция «прогресса», как общего для всех частей человечества направления исторического развития.

Историческое умозрение оказывает непосредственное воздействие на политическую теорию и практику, а не наоборот. Поэтому историческое знание входит в состав идеологии. Одна из основных задач идеологии – сообщить людям знание истории, необходимое для организации их деятельности. Применительно к истории народа и государства – для воспроизводства народа и сохранения государства.

«Мифологизация» общественного сознания – это результат противодействия такой идеологической работе со стороны политических противников.

V.3. Культура и цивилизация

К сожалению, в современной науке нет единого понятия культуры. Альфред Крёбер в своём классическом исследовании[358] проанализировал десятки определений и констатировал, что представители различных направлений мысли пользуются различными определениями в зависимости от общей картины мира и применяемых методов исследования.

В нашем понимании (восходящем к А. Крёберу, К. Леви-Строссу и Ю. Лотману) культура – это: 1) совокупность устойчивых форм деятельности – «культурных моделей», характерных для того или иного сообщества людей; 2) совокупность знаковых систем, используемых этим сообществом для организации указанной деятельности.

К культуре(1) относятся: способы коммуникации – речевой, письменной, невербальной; устройство и способы употребления предметов («материальная культура»); приёмы полезной (например хозяйственной, познавательной) и бесполезной (игровой, артистической) деятельности; ритуалы и запреты (в том числе обряды, табу, этикет); формы повседневного поведения и т. д. К культуре(2) относятся: строй и семантика языка (устного и письменного); система представлений о себе и окружающей действительности («картина мира», включающая знания, верования, опыт); выразительные средства различных искусств и т. п. Культура(2) – это совокупность механизмов, позволяющих сообществу осознавать и воспроизводить его культуру(1).

Являясь всепроникающей субстанцией человеческой жизни, культура(1) функционирует преимущественно в сфере коллективного бессознательного и становится предметом сознания, лишь будучи «схвачена» культурой(2) в отдельных своих проявлениях: языке и его феноменах, познании, искусствах, верованиях и т. п. Поэтому часто пользуются термином «культура» в узком смысле этого слова, подразумевая все те проявления культуры, которые не составляют существа отдельных её институтов (языка, хозяйства, техники, науки, религии).

В силу всего сказанного рефлексия носителя культуры по её поводу весьма затруднена. Но культура(1) обладает и иными, помимо отражаемых в культуре(2), проявлениями, которые могут быть обнаружены и поняты только путём непосредственного наблюдения, как правило, извне сообщества носителей этой культуры.

Понятие культуры приложимо только к сообществам самоидентифицирующимся (то есть к таким сообществам, любой член которого способен отличить «своих» от «чужих») и самовоспроизводящимся (то есть способным поддерживать своё существование на фоне смены поколений). В отношении каждого такого сообщества культура является хранителем его исторической памяти и идентичности. Таким образом, «культура» – это общая категория для всего, что наделяет жизнь человека смыслами, даёт возможность понимать окружающий мир, других людей и самих себя, пользоваться вещами и создавать их, ставить задачи и решать их.

Из сказанного выше явствует, что любая человеческая деятельность является культурной, то есть осуществляется в формах, принадлежащих культуре. И культура ввиду ее всеобъемлющего характера воспроизводится в каждом акте такой деятельности. Иными словами, функционирование, производство и воспроизводство культуры не всегда поддаются разграничению.

Существуют, однако, специализированные виды деятельности по её воспроизводству («трансляции»), основными из них являются воспитание и образование. Они начали институционализироваться на достаточно ранних стадиях развития общества. С возникновением цивилизации (см. ниже) общее ядро её культурных моделей транслируется преимущественно в рамках специализированных институтов.

Существуют также виды деятельности, порождающей объекты и/или события («культурные факты»), придающие тем или иным культурным моделям особую форму, отличную от форм их повседневного бытования и выводящую там самым эти модели из сферы коллективного бессознательного. Исследователи культуры в зависимости от принятого ими понятийного аппарата называют её абстрактной или символической. Появление такой особой формы культурных моделей позволяет отделить их трансляцию от повседневного функционирования. Благодаря этому становится возможным сознательное умозрение («рефлексия») по поводу культуры. Кроме того, в рамках такой деятельности могут создаваться новые культурные модели (или их «зародыши», становящиеся моделями в результате их распространения), поэтому её принято называть творческой. Эти виды деятельности в ходе развития общества постепенно институционализируются. В современном обществе к таким видам деятельности относят литературу, науку, философию, искусство.

И наконец, существует деятельность, обеспечивающая оборот культурных фактов: доступ людей к культурным фактам, предоставление людям возможности вовлечения этих культурных фактов в собственную жизнь. В современном обществе это экспонирование, исполнение, тиражирование и распространение произведений литературы, науки, философии и искусства.

В дальнейшем деятельность, осуществляемую в этих трёх сферах («воспитательно-образовательную», «творческую» и «обеспечивающую оборот культурных фактов»), мы будем называть культурной деятельностью.

Культура подвержена изменениям в результате процессов – внутренних, присущих ей самой, и вызванных воздействиями извне. Даже если самоидентификация сообщества остаётся неизменной, состояние его культуры в разные периоды времени отличается. Взгляд на культуру, основывающийся на выявлении этих различий и объяснении их причин, мы называем культурно-историческим. Соответственно, факторы, порождающие эти отличия, также будем называть культурно-историческими.

Ещё в 70-е годы было доказано, что основным процессом, обеспечивающим развитие культуры, является её взаимодействие с другими культурами, в ходе которого они обмениваются культурными моделями. Сообщества, отказывающиеся от общения с носителями иных культур, стагнируют. Сообщества, лишённые контакта с носителями иных культур по объективным обстоятельствам («изоляты»), быстро деградируют

В составе большинства человеческих сообществ имеются группы, различающиеся по характеру и составу употребляемых культурных моделей. Даже в самых примитивных обществах мы усматриваем как минимум гендерные и возрастные группы. Ещё в конце XIX века М. Ковалевский и Ф. Боас показали, что в первобытном обществе минимальная самовоспроизводящаяся его часть – «род» – включала по меньшей мере 12 таких групп, каждая из которых обладала (помимо общих для всего рода) набором специфических культурных моделей. С тех пор принято говорить, что такие группы, самоидентифицирующиеся в составе более крупного сообщества, являются носителями субкультур.

Если говорить о таких крупных сообществах, как народ или нация, то в их состав обычно входят многочисленные и разнообразные субкультуры. Любая жизнеспособная национальная культура не является чем-то однородным и в равной мере присущим всей нации, а представляет собой ансамбль взаимодействующих субкультур. Наличие субкультур в той или иной культуре позволяет поддерживать процесс межкультурной коммуникации внутри сообщества и является необходимым условием его жизнеспособности и стабильности существования такого сообщества.

По тем же причинам важное значение имеет взаимодействие национальных культур в многонациональной стране. Культуры народов, длительное время живущих совместно, вырабатывают, сохраняют и передают из поколения в поколение модели межкультурной коммуникации. Благодаря этим моделям страны с долгой традицией совместного проживания разных народов демонстрируют, вопреки расхожему мнению, способность к длительному поддержанию «добрососедства»: мирного сосуществования и сотрудничества между общинами таких народов.

История показывает, что устойчивое и длительное взаимодействие культур на пространстве, объединяемом торгово-хозяйственными связями, приводит к образованию межкультурной и надкультурной общности – цивилизации. Этому не могут воспрепятствовать ни этническое разнообразие, ни войны правителей, ни религиозные распри. Культуры, образующие цивилизацию, объединяет уже не только способность к коммуникации – по нужде. У них появляется всё возрастающее общее ядро культурных моделей, сближающее поведение, воззрения, образ жизни соответствующих народов. В сущности национальные культуры становятся субкультурами по отношению к «мегакультуре», которой является цивилизация. Это не просто облегчает их общение: оно перестаёт нуждаться во внешнем понуждении и становится добровольным.

Такое понимание цивилизации не единственно возможное. Впервые это слово употребил Адам Фергюсон, один из самых вдумчивых теоретиков «гражданского общества», предложивший ставшую популярной периодизацию истории человечества, разделив её на дикость, варварство и цивилизацию. Он считал «войну всех против всех» признаком состояния, предшествовавшего возникновению государства, поэтому «цивилизацией» назвал следующую фазу развития человеческого общества, для которой как раз наличие государства является неотъемлемым признаком (произведя это слово от лат. civitas, что, собственно, и значит «государство»). Сходным образом – отталкиваясь от способности порождать государство (определённого типа) и поддерживать его существование – определяют цивилизацию и некоторые современные теоретики, например К. Квигли. Однако сейчас в результате сравнительно-исторических исследований стало ясно, что могут существовать сложные формы общественной организации, не обладающие всеми традиционными признаками государства, но порождающие высокоразвитые межкультурные конгломераты, с полным правом именуемые цивилизациями (например, у народов Доколумбовой Америки).

Поэтому мы отдаём предпочтение тому значению слова «цивилизация», что было дано нами выше.

V.4. Власть. Государство. Общество

V.4.1. Власть и насилие

Мы живём в обществе, которое невозможно себе представить без власти. И насколько мы можем судить, так было в любом обществе с начала человеческой истории. Более того, власть присутствует в любом человеческом коллективе. Даже в паре (работников, партнеров, бойцов) есть «ведущий» и «ведомый». Так что власть следует считать фундаментальным общественным отношением.

Между тем, говоря о власти, мы обычно подразумеваем политическую власть. Для нас – политических животных – в этом нет ничего удивительного. Мысль о том, что станет с ними, если политическая власть вдруг исчезнет, большинство людей повергает в ужас. Среди писателей, дерзающих вообразить общество, обходящееся без политической власти, преобладают авторы антиутопий, повествующие о мучительном пути восстановления власти, водворяющей порядок на месте воцарившегося хаоса. Веками лучшие умы человечества пытались постичь «тайну власти», размышляя именно над природой власти политической. Попытки некоторых из них («анархистов») измыслить общественный порядок, не нуждающийся в политической власти, неизменно приводили к пониманию необходимости замещения политической власти другими её видами.

«Любопытно то, что понятие и проблема Власти столь мало исследованы. Занимались прежде всего вопросами передачи Власти и её происхождения, но сама сущность этого феномена редко привлекала внимание. Тем не менее совершенно очевидно то, что невозможно рассматривать политическую власть и саму структуру Государства, не имея представления о Власти как таковой. Поэтому необходимо хотя бы предварительное исследование понятия Власти – оно должно предшествовать всем исследованиям Государства»[359]. Эти слова выдающийся франко-русский мыслитель Александр Коже́в (Александр Владимирович Кожевников) написал в далеком 1942 году. Его трактат о понятии власти был опубликован лишь в 2004-м, через 36 лет после смерти автора, но оказался как никогда актуален.

Сегодня в политической науке и практике господствует заимствованное у Макса Вебера[360] представление, что политическая власть производна от государственной власти: результат её присвоения теми или иными социальными группами. А государственная власть в свою очередь основана на государственной монополии на принуждение в форме легитимного организованного насилия. То есть политическая власть основана на насилии. Логика этих утверждений диаметрально противоположна логике Кожева: выводы относительно власти как таковой делаются на основании рассмотрения весьма частного случая.

И напрасно вы будете ждать от сторонников таких взглядов их обоснования. А если потребуете, то дождётесь лишь кругообразных движений в области виска: «это-де очевидно, само собой разумеется» и т. п. В лучшем случае вам предложат ссылки на исторических предшественников: Платона, Гоббса, Монтескьё, Энгельса и др. Это значит, что представление о насилии как основе власти приобрело у них характер аксиомы[361]. Напомним (см. выше), что для принятия какого-либо утверждения в качестве аксиомы недостаточно простой (и, быть может, кажущейся) очевидности. Аксиомы, как любое знание, подлежат верификации.

Итак, задумаемся, годится ли на роль аксиомы утверждение (в любой формулировке), что власть неразрывно (с необходимостью) связана с принуждением/насилием?

Платон констатировал, что власть неотделима от принуждения. Оставалось понять, кого, как и к чему принуждают. В дальнейшем абсолютизация принуждения как якобы главной задачи власти и функции государства получила наибольшее развитие в европейской мысли. Высшей точки развития эти взгляды достигли у Энгельса, утверждавшего, что власть правящего класса, составляющего меньшинство в обществе, обеспечивается систематическим принуждением остальных к повиновению, осуществляемым в форме насилия, а государство является совокупностью институтов, осуществляющих это насилие в интересах правящего класса, не имеющих ничего общего с интересами и нуждами большинства. При этом подчинение большинства людей объясняется их нежеланием стать непосредственной жертвой прямого насилия.

Между тем с античных времён существовал и другой взгляд на власть и государство, восходящий к Аристотелю. Он утверждал, что государства создаются в результате стремления людей к совместной жизни ради общего блага. Это и является целью власти. Государства существуют постольку, поскольку их граждане наделены добродетелью, а именно способны исполнять свой гражданский долг, повиноваться властям и законам. Поэтому искусство правления состоит в умении воспитать в гражданах эту добродетель, добиться того, чтобы они повиновались власти добровольно.

Так что на наш вопрос существуют два взаимоисключающих ответа: власть состоит в способности либо принуждать, либо добиваться добровольного подчинения.

А теперь внимание: признаки, органически присущие власти как таковой, то есть выражающие самую её природу, должны с необходимостью быть присущи всем её формам и разновидностям.

Если верить тем, кто пытался понять природу власти исторически, изучая памятники устной традиции и образ жизни «отсталых народов», существуют два её первоначальных вида:

• «власть отца семейства», то есть биологического прародителя большинства членов группы;

• «лидерство военного предводителя», направляющего коллективные действия группы в условиях грозящей ей опасности.

Отвлекаясь от деталей, у каждого из них можно усмотреть параллели даже в групповой организации высших млекопитающих – приматов, кинид, фелинид и копытных. «Власть» первых из них сводится к контролю за спариванием, регулированию численности группы и распределению пищи. «Власть» вторых – к охране пищевой территории группы, добыванию пищи, требующему совместных действий (охоте), и отражению нападений. В сообществах животных эти роли могут концентрироваться в одной особи или распределяться между несколькими (как мужскими, так и женскими). В сообществах предков современного человека и, вероятно, в ранних человеческих коллективах все эти функции наверняка присутствовали, так что игнорировать эти параллели не стоит. Поэтому стоит отметить, что в животных сообществах внутригрупповое насилие ограниченно и связано только с двумя ситуациями: с конкуренцией за самок в периоды спаривания и с регулированием численности группы в условиях голода (когда отмечены изгнание из группы слабейших её членов и уничтожение всего или части молодняка). Причём именно эти два типа ситуаций отражены во многих мифологиях (нам лучше всего знакомы древнегреческие мифы об Уране и Хроносе).

Второй первоначальный вид власти многим знаком на собственном опыте. Когда группа людей, даже первоначально никак не связанных друг с другом, оказывается в трудном положении, особенно чреватом угрозой для их жизни, она всегда выдвигает из своей среды предводителя. Это могут быть солдаты, отбившиеся от своих частей, жертвы стихийного бедствия, потерпевшие крушение на необитаемом острове, заблудившиеся туристы или даже пассажиры отменённого рейса в чужой стране. Предводителем становится тот, кто лучше остальных понимает ситуацию и может предложить, что делать. На эту роль поначалу может быть и несколько претендентов, предложения могут оспаривать, но отбор – по принципу успешности предложенных действий – происходит тем стремительнее, чем опаснее ситуация. И вот его уже слушаются беспрекословно. Так рождается авторитет – тот, чьих предложений слушаются[362]. Если группа не случайная, а постоянная, опыт успехов накапливается, складывается «привычка слушаться того, кто всегда прав». В результате предложение превращается в приказ, а авторитет становится командиром. И это уже власть.

Можно уверенно утверждать, что власть военных предводителей первоначально была временной и ограничивалась периодами угроз. Так было не только у ирокезов и команчей, так было и у древних греков, которые часто избавлялись от успешных командующих после победы. Тому пример – судьбы Фемистокла и Алкивиада.

Архаические сообщества людей так и управлялись: старейшинами – прародителями семейств – в мирное время и командирами – при возникновении угроз. «Мирным временем» мы называем периоды, когда жизнь сообщества подчинялась преимущественно естественным циклам природной среды, доставлявшей людям средства к существованию. Старейшины накапливали и хранили опыт адаптации к этим циклам и их использования на пользу сообщества: опыт жизни, когда всё идёт «как обычно», то есть обычай. Так что подчинение членов сообщества старейшинам основывалось на обычае, а подчинение командирам – на авторитете. В обоих случаях оно было добровольным и вытекало из доверия к этим людям, то есть веры в то, что они велят делать то, что идёт на пользу всем. И следует подчеркнуть: доверие всегда персонально, его возлагают на конкретное лицо, которое видят и знают. Это, конечно, не означает, что доверие – единственное возможное основание добровольного подчинения. В дальнейшем мы увидим, что в более сложно организованных обществах и с появлением новых видов власти спектр таких оснований расширяется.

Обозначая эти два вида власти как первоначальные, мы указываем на то, что в процессе развития общества они дали начало многим другим её видам, но не перестали существовать. Они представлены «в чистом виде» и у современных народов[363]. И это приводит нас к очевидным выводам.

Принуждение и насилие не имеют отношения к природе власти. Они связаны с какими-то другими общественными отношениями, присущими одним способам социальной организации и отсутствующими в других.

Любая власть основана на добровольном подчинении подвластных властвующим. Это относится ко всем видам власти, включая власть политическую.

Примечательно, что А. Кожев, с чьих слов мы начали обсуждение данной темы, пришёл к аналогичным выводам, хотя и совсем иным путём.

Это означает, в частности, что утверждение о неразрывной связи власти с принуждением и насилием, аксиоматически принимаемое большинством течений современной политической и социологической мысли, систематически уводит их в сторону от понимания существа рассматриваемых ими явлений. Это типичная ситуация «геоцентризма», который самое время по-коперникански преодолеть. А для этого следует разобраться, как случилось, что «очевидное» стало пониматься как «истинное» и каким было это «очевидное».

Для этого нам придётся проследить в самых общих чертах, как менялась власть с развитием общества.

V.4.2. Эволюция власти

Выше мы констатировали, что в архаических человеческих сообществах власть основывалась на добровольном подчинении, а насилие было обращено вовне сообщества.

Насилие в человеческом обществе было практически всегда связано с пищевой территорией. Присваивающее хозяйство, основанное на присвоении природного продукта (охоте и собирательстве), требовало защиты границ пищевой территории или захвата новой, если продуктивность старой становилась недостаточной.

В результате неолитической революции, то есть одомашнивания животных и возникновения земледелия, стало складываться производящее хозяйство, основанное на искусственном обособлении частей природной среды (ландшафтов, биоценозов) и создании на них условий, благоприятствующих повышению их продуктивности. Это последовательно привело к увеличению численности сообществ и к ускоренному переполнению создававшихся при этом искусственных экологических ниш. Стада скотоводов уничтожали пастбища, посевные площади через несколько лет переставали приносить урожай. Возникла потребность в непрерывном обновлении или расширении пищевой территории. Постоянное движение границ пищевых территорий сделало конфликты между сообществами их обладателей постоянным явлением. Это в свою очередь привело к формированию сообществами вооружённой силы и превращению власти командиров в постоянный фактор общественной жизни[364].

Дальнейшее совершенствование приёмов земледелия (новые орудия, орошение, севооборот) избавило земледельческие народы от необходимости непрерывно менять пищевую территорию. Населённые ими территории полностью заняли благоприятные ландшафты и приобрели стабильные границы, в которых плотность населения возросла в 150–200 раз по сравнению с эпохой присваивающего хозяйства. Это привело к возникновению крупных поселений, из которых впоследствии развились города.

V.4.3. Происхождение государства. Метрократическое государство

К этому периоду относится создание земледельческими народами первых государств, обеспечивавших охрану этих новых границ и некоторые функции хозяйственного регулирования: распределение оросительной воды, организацию севооборота, создание страховых запасов продовольствия. Эти государства, будучи плодом последовательной эволюции отдельных родоплеменных общностей и их групп, сохраняли традиционные для них формы солидарности (семейной, соседской и пр.). Такие государства мы будем называть метрократическими[365].

В них власть командиров преобразовалась в царскую власть, а власть старейшин, сохранявшаяся в местных общинах, дала также начало новому виду – жреческой власти.

Первый процесс как раз и означал превращение обороны в основную постоянную функцию государства. Поскольку сохранение пахотных земель – основного источника средств к существованию – было для аграрных сообществ вопросом жизни и смерти, их участие в войнах было преимущественно оборонительным. Усложнение вооружения и приёмов его использования привело к возникновению обеспечивающей оборону особой группы населения – войска, для которого военное дело стало основным занятием. Войско повиновалось царю непосредственно как военному предводителю.

Второй из этих процессов был вызван тем, что производящее хозяйство, как мы уже писали выше, создало предпосылки для трансформации части слабо систематизированного коллективного опыта (обычая) в знание, появления средств его фиксации (письменности) и, вследствие этого, изменения практики тех, кто этим занимался. Это коснулось прежде всего факторов стабильности аграрного хозяйства: предсказания/указания ключевых моментов сельскохозяйственного цикла, разливов рек и т. п. Например, календарного знания, опирающегося на длительные астрономические наблюдения. Однако сложившиеся к тому времени способы оперирования знанием не позволяли сообщить его земледельцам, поэтому до них доводился лишь практически значимый вывод: пора сеять, нельзя сеять, будет разлив, будут дожди, будет сушь и т. п. Для этого служил особый символический язык – культ. Благодаря ему персональное доверие хранителям обычая превращалось в согласие с источником знания – в веру.

В обоих случаях повиновение власти было добровольным и основанным на доверии к её носителям – гарантам выживания сообщества.

Оформление такого государства – это институционализация власти, концентрация определённых функций, обеспечивающих выживание сообщества, появление в связи с этим групп людей, постоянно занятых выполнением данных функций (профессионализация занятий). Параллельно росла доля населения, занятого ремеслами (в том числе новыми – добычей и обработкой металлов), формировались центры товарообмена – всё это привело к появлению настоящих городов – крупных поселений, в которых большая часть населения не занималась земледелием.

Таким образом, уже в этих ранних земледельческих государствах мы видим первые неотъемлемые признаки любого государства: территорию, войско, публичную власть, общую веру, города. Многие фундаментальные черты государств этого типа сохранялись и много позже, в более сложно устроенных государствах, например в Египте эпохи Древнего царства.

V.4.4. Ксенократическое государство

Примерно в ту же эпоху в степях Евразии скотоводами-индоевропейцами была одомашнена лошадь. Это во многом предопределило дальнейший ход истории.

Использование лошади в качестве тяглового животного резко увеличило подвижность скотоводческих народов. Возникла возможность перемещать большие группы людей вместе со стадами, обеспечивающими их жизнь. До этого основная часть сообщества жила оседло, а стада перегонялись между пастбищами по замкнутым маршрутам. Привязанные к ограниченным пищевым территориям скотоводческие сообщества регулярно страдали от бескормицы и вызванного ею голода. Их угрозы земледельческим народам на сопредельных территориях были предсказуемы и отражались без больших усилий.

В новых условиях многочисленные сообщества (племена, союзы племен) смогли без оглядки оставить прежнюю пищевую территорию, вторгнуться к соседям-земледельцам и остаться на захваченной территории, пожиная то, что не сеяли. Изобретение боевой колесницы, а вскоре и использование лошади для верховой езды позволили превратить большую часть людей сообщества (всех взрослых мужчин и большинство женщин) в вооружённую силу. Это позволило компенсировать существовавшее большое различие с земледельческими народами в численности войска[366]. Колесничему и всаднику, способным быстро перемещаться по полю боя, нужно было дистанционное оружие – и метательное копье (дротик) вскоре уступило место усовершенствованному луку большой поражающей силы. Так возник кочевой образ жизни, при котором публичная власть всецело принадлежала военным предводителям. Необходимое для ведения войны единоначалие стало главным принципом организации такого сообщества. Возникший народ-войско, владевший новыми средствами ведения войны, стал грозным противником.

Кочевники не замедлили воспользоваться обретённым преимуществом и обрушились на соседей-земледельцев всей своей массой. Но, захватив их земли, столкнулись с серьёзной проблемой. Обратить пашню в пастбище навсегда они не могли: искусственный характер земледельческого биоценоза не позволял этой земле быстро вернуться в первозданное состояние. Бывшие посевы, стравленные стадами, не воспроизводились самостоятельно, и количество кормов, выраставших на их месте, стремительно уменьшалось. Для их восстановления должно было вернуться земледельческое население, бежавшее или истреблённое при боевых действиях.

Так кочевники оказались перед дилеммой: переместиться на новое место, дав земледельцам восстановить утраченный порядок, или остаться, приноровив свой образ жизни к местным порядкам. История знает примеры обоих решений. Некоторые кочевые народы, например кипчаки[367] (половцы), совершали набеги поочерёдно на разные земледельческие государства или провинции, давая их населению достаточно времени для восстановления хозяйства, прежде чем вернуться к ним снова. По сути, они восстановили традиционную модель обхода пастбищ по замкнутому маршруту. Но будущее принадлежало не им.

Основной стала модель, при которой завоеватели оставались на занятой территории, становясь властителями и войском завоёванного государства. Так началась эпоха ксенократических[368] государств, надолго ставших самыми распространёнными в мире и абсолютно преобладающими в Европе.

Новые правители оставляли в неприкосновенности многие институты прежнего государства, прежде всего его веру, на которой держалась стабильность земледельческого уклада. Сохранялись профессиональные сообщества, обслуживающие власть (писцы, счетоводы, строители, в более развитых государствах – администраторы), в некоторых случаях[369] – какая-то часть прежней правящей верхушки, платившая сотрудничеством за сохранение привычного образа жизни.

V.4.5. Экономическая функция насилия

Главные отличия от метрократических государств состояли в следующем.

Постоянно живя совместно с завоёванным населением, завоеватели уже не могли просто грабить его, изымая в свою пользу весь произведённый им продукт. Должен был сохраняться потенциал хозяйственного воспроизводства. Вместе с тем сообщество завоевателей составляло дополнительное население и к тому же было многочисленнее прежнего войска и правящей верхушки (обычно скромной по численности). Поэтому им требовалась дополнительная, сверх предыдущего состояния, часть совокупного продукта, производимого на территории. Соответственно возрастала доля податных изъятий у существующих хозяйств по сравнению с освящённой обычаем. Подданные[370] не были готовы добровольно преступать обычай. Это потребовало создания механизмов принуждения, а подчас и насилия.

Первоначальными формами такого принуждения стали закабаление и порабощение тех или иных групп населения.

Кабала (араб. qabāla – договор, подать, поручительство) – обязанность отработки за долги. Первоначально это была именно мера принуждения недоимщиков по податям, которые из-за их увеличения не подавали в полном объёме. Именно отсутствие добровольного исполнения выводит податные отношения из сферы отношений власти/подчинения и открывает путь для принуждения. Впоследствии её распространили на любые долги, включая возникшие из договора. Обязанность отработать за долги обеспечивалась ограничением личной свободы (возможности перемены места жительства, занятия, гражданского состояния). Кабала – наиболее ранняя из известных нам институциональных форм принудительного исполнения обязательств (enforcement).

Рабство – исторически крайне разнообразный институт, но повсеместно он возник из особого статуса военнопленных в обществе победителей[371]. В метрократических государствах рабство распространялось на пленников, удерживаемых победителями у себя, то есть вне территории народа своего происхождения. Это был временный статус, прекращавшийся, если пленника отпускали домой или принимали, по его желанию, в собственное общество на полных правах (что обычно и происходило). Такое рабство принято называть «патриархальным». В ксенократических государствах рабство распространялось, насколько можно судить, на всех, кто ранее служил в войске побеждённых, то есть не платил податей, занимаясь каким-то полезным занятием. При этом они оставались на территории своего народа, но превращались в обособленную группу населения. Такое «классическое» рабство предполагает для раба пожизненный и наследуемый юридический статус вещи, имущества (instrumentum vocalis – говорящее орудие). В связи с этим отношения хозяина и раба также не относятся к отношениям власти-подчинения. В нашем контексте рабство будет иметь также значение в связи с его возобновлением в контексте колониальной политики европейских государств (Великобритании, Португалии).

Такая практика была совершенно чужда метрократическим государствам. Современные исследователи лишь недавно с изумлением обнаружили, что вопреки господствовавшему ранее мнению древнеегипетские пирамиды были построены без применения рабского труда. Ряд исследователей постепенно склоняются к тому, что рабство было неизвестно в Египте до его завоевания гиксосами, в результате которого там на непродолжительное время установилось ксенократическое государство.

Для нашего последующего рассмотрения важно подчеркнуть, что:

принуждение и насилие внутри государственного организма, применяемое правящей верхушкой к каким-то группам населения, характерно именно для ксенократических государств;

оно является средством не установления/поддержания власти, а регулирования хозяйственных отношений.

Именно в ксенократических государствах впервые появляется классовое (как по признаку отношения к власти, так и по месту в хозяйственной системе) членение общества. Внутри правящего класса существуют отношения власти (его лидеров) – добровольного подчинения (остальных членов класса). В отношении остального населения, рассматривавшегося как хозяйственный ресурс, первоначально применялись те или иные меры принуждения. Но почти сразу стало ясно: удерживать народ в повиновении путём принуждения – это непосильный труд. Великолепный памятник этого открытия содержится в 93-м Псалме (ст. 20):

μὴ συμπροσέσται σοι θρόνος ἀνομίας,

ὁ πλάσσων κόπον ἐπὶ προστάγματι

«Да не сопутствует тебе престол безвластия, повелевать [с которого] непосильно»[372].

Поэтому дальнейшее развитие ксенократических государств пошло по пути инкорпорации в состав правящего класса всех согласных на это представителей верхушки покорённого народа.

Главный ученик Аристотеля – Александр Филиппович[373] – прекрасно понимал его концепцию власти и вовсю ею пользовался. Возможно, он был первым завоевателем, стремившимся сделать туземных властителей своими, вместо того чтобы заменять их[374]. Они сохраняли собственную власть над местным населением, признавая – добровольно – власть над собою завоевателей. Таким образом, общество в ксенократических государствах становилось иерархическим: правители властвуют над знатью, а знать – над народом. При этом отношения власти не транзитивны, то есть не распространяются далее одного уровня власти/подчинения. Такое общественное устройство мы видим, в частности, при феодализме («вассал моего вассала – не мой вассал»), хотя возникло оно значительно раньше.

В результате правители избавлялись от бремени власти над остальными слоями общества, а меры принуждения могли применять избирательно, лишь к непокорным.

Всё это стало ясно лишь к началу XX века, когда по мере накопления знаний об истории и устройстве ранних и неевропейских форм государственности проявилась однобокость представлений о государстве, связывающих его с насилием.

Благодаря описанному барьеру в системе властных отношений ксенократического феодального общества персона монарха оказывается принципиально заменимой. Во-первых, поскольку его власть основана на праве меча: что один раз было завоёвано, может быть вновь завоёвано сколько угодно раз. При этом знать, признавшая нового монарха, остаётся в своём праве земли и продолжает властвовать над теми, кто землю эту населяет. А во-вторых, знать эта может и призвать или избрать нового монарха (например, если престол оказывается вакантным) при условии, что право это за нею сохранится в полном объёме.

В метрократическом государстве такая замена в принципе невозможна, поскольку право земли в нём безраздельно принадлежит монарху, а статус знати определяется им в соответствии с её службой государю и/или государству. Здесь право земли является государствообразующим, и посягательство на него – это посягательство на устои государства, ведущее к его разрушению. К таким посягательствам относится и его узурпация: намерение любой персоны, кроме государя/государства, присвоить его себе.

В свете этого ясно, что создание русского государства, происходившее изнутри, а не извне русской ойкумены, не могло быть ничем иным, как освобождением не только от чуждой власти самой по себе, но и от ксенократической модели государства вообще. То есть восстановлением его метрократического устройства, при котором персона государя также вырастает изнутри такого государства. Парадоксальным подтверждением этому нам видится то, что Софии Анхальт-Цербстской пришлось-таки стать русской, поглотить русскую цивилизацию, чтобы занять место в ряду российских государей. А попытка формально посадить на русский престол иностранного принца выражает откровенное намерение установить ксенократическое государство, то есть становится призывом к завоеванию, что и происходило во время Смуты.

V.4.6. Общественный договор и гражданское общество

Сейчас мы понимаем, что практически все европейские государства, существовавшие после распада Римской империи, были ксенократическими. В этих государствах, образовавшихся в результате завоевания одними народами других, завоеватели и их потомки образуют правящую группу (клан, сословие). В исторической памяти западноевропейских народов сохранялись и «война всех против всех» (на уровне, конечно, кланов и племён, а не индивидов), и насильственное подавление завоёванных, и, наконец, водворение относительного мира. Последнему обычно предшествовал сговор[375] завоевателей с бывшей правящей верхушкой завоёванных. Так было, в частности, в Англии, где нормандцы принимали в свою среду – в том или ином иерархическом статусе – представителей англосаксонской знати. Так было на Сицилии, где норманны вообще оставили местное население в руках прежних хозяев жизни – римских латифундистов[376]. Так было и на континенте, в Медиолануме (Милан), Колонии (Кёльне), Лютеции (Париже), где неприкосновенными оставались римское местное самоуправление и городской патрициат. Это всё сохранилось в хрониках, родословных, жалованных грамотах. А делалось это для того, чтобы использовать в интересах новых правителей сложившиеся ранее отношения власти/подчинения.

Европейская историческая наука, складывавшаяся в процессе изучения истории этих государств, сочла такие принуждение и насилие характерными признаками любого государства. Приведённый выше пример Древнего Египта вполне поэтому характерен. Под влиянием этого заблуждения европейская политическая мысль также развивалась в русле рассуждений о роли принуждения и насилия в обществе и путях ограничения этой роли.

Но у её истоков стояли представления Аристотеля о природе власти и государства, основывавшиеся на реалиях античных полисов, которые были в основном метрократическими. Поэтому наложить их на западноевропейский опыт было нелегко. В Новое время создатели теории «общественного договора» (Гоббс, Локк, Руссо) попытались как-то соединить эти две точки зрения. Но, в отличие от Аристотеля, считавшего стремление людей к совместной жизни их прирождённым, то есть «естественным» свойством, они, исходя из реалий своего общества, сочли естественными разобщённость и взаимное насилие людей, «войну всех против всех». Именно в прекращении этого непрестанного насилия они усмотрели искомое «общее благо». Из общественного договора возникают повиновение граждан и власть как монопольное право применять насилие к нарушителям договора.

В тесной связи с «общественным договором» находится концепция «гражданского общества», также занимающая в европейской политической мысли ключевое место.

Гоббс, её создатель, утверждал, что гражданское общество – это такой союз индивидуальностей, который позволяет их человеческим качествам достичь высшего выражения. Он становится возможен, когда государство кладёт конец «войне всех против всех», предшествующей его возникновению. Однако, как мы видели выше, общество, предшествовавшее возникновению государства, основано на солидарности его членов. «Война всех против всех», при которой индивидуальные устремления и интересы преобладают над нуждами сообщества, прямо ведёт к его гибели под действием внешних сил. Лишь когда государство принимает на себя защиту сообщества от внешних угроз и ослабляет бремя материальной нужды, у людей появляются время и место для индивидуальных интересов. Тогда-то и возникает принципиальная возможность конкуренции между ними по поводу возможности эти интересы удовлетворять – «войны всех против всех». Так что прав был скорее Монтескьё, считавший именно гражданское общество её ареной.

Суммарный вывод из обеих концепций обычно таков: государство прекращает войну всех против всех и рождает гражданское общество. Мы покажем, что в действительности «гражданское общество» порождает «войну всех против всех» и уничтожает государство.

Арабский философ Ибн Халдун, наблюдавший собственными глазами процесс формирования и последующего разложения новой правящей верхушки ксенократических государств, констатировал, что кочевое сообщество, превращаясь в «знать» земледельческого государства, утрачивает присущую ему солидарность. Привыкшие к разделу награбленного, прежние соратники начинают требовать у царя «свою долю». В борьбе уже за индивидуальные блага они противостоят друг другу и – все вместе – царской власти, создают клики, устраивают заговоры. Строго говоря, как только человек перестаёт подчиняться власти, она в его отношении прекращается. Это совсем необязательно «оппозиция», активное противостояние власти. Вполне достаточно власть игнорировать. По мере того как всё больше представителей знати перестаёт подчиняться суверену, его власть ослабевает и в конечном счёте исчезает. Но ввиду иерархичности общественного устройства ксенократического государства собственная власть знати над своими подданными может сохраниться, к чему знать и стремится всеми силами. Такова главная причина так называемой «феодальной раздробленности» и главное препятствие сохранению (восстановлению) централизованных государств ксенократического типа. Именно такая раздираемая внутренними распрями «элита» и является, по нашему мнению, первичной формой «гражданского общества», несущей в зародыше главную его черту – стремление пользоваться всеми благами породившего его государства, не неся при этом никакой ответственности перед подданными государства, вытекающей из его защитительной и упорядочивающей миссии. Поэтому окончательное уничтожение государства не является целью членов «гражданского общества» – ведь они им питаются. Им нужно государство, поддерживающее «кормушку» наполненной и не мешающее им ею пользоваться. Отсюда впоследствии произошла концепция «слабого государства», обслуживающего правящий класс.

История знает много различных моделей образования ксенократических государств с различным составом участников, но вышеприведённые соображения сохраняют свою силу во всех случаях. В ксенократическом государстве центральная власть постепенно деградирует, компенсируя (с переменным успехом) утрату доверия насилием. «Гражданское общество» – школа неподчинения власти, провоцирующего её на это насилие. Власть, не основанная на доверии, пребывает под сомнением, и «гражданское общество» это сомнение поддерживает, чтобы не допустить усиления власти. А «общественный договор» – это просто сговор членов «гражданского общества» относительно раздела ресурсов, сохраняемых для них государством.

V.4.7. Государство и революция

Уместно напомнить, что теории «общественного договора» и «гражданского общества» писались на полях Английской буржуазной революции. Причём не на полях каких-то хартий, а буквально на полях сражений гражданской войны. Которая могла бы служить точной иллюстрацией сказанного, будучи поистине «войной всех против всех». Пресвитериане боролись с индепендентами, роялисты с ковенантерами, все они – с епископальной церковью, и вообще все – с папистами. Тут «гражданское общество» впервые было извлечено из придворных кулуаров на широкую политическую арену. Потому что в него вознамерились войти те, кого туда не пускали, – собственно буржуазные элементы, которым для признания правомерности своих притязаний пришлось облечь их в религиозную форму[377].

Как мы ранее уже писали (см. V.1.2), обе теории создавались в интересах сиюминутной политической практики и практически прямо на «экспериментальном стенде». Они требовали проверки по канонам науки. Поэтому с завершением гражданской войны (которую, как любой ремонт, можно только прекратить) революция вовсе не прекратилась, а была перенесена в парламент, в колонии и, наконец, в другие страны (Францию). И всюду «гражданское общество» шествовало впереди как её «пятая колонна». И с тех самых пор революционный процесс в мире не прекращается: в этой книге мы показали, что все последующие революции, включая карманные «цветные революции» XXI века, устроены по одной и той же модели. Так что «перманентную революцию» и «экспорт революции» придумали и осуществили на практике вовсе не большевики. Вопрос, скорее, в том, почему большевики отказались от их реализации?

V.4.8. Многоликая власть: разделение или соединение

Доктрина «разделения властей» родилась вместе с теорией «общественного договора». При рождении она была достаточно адекватна если не реалиям, то политическим задачам эпохи – ограничению королевской власти в интересах «гражданского общества». В духе того времени[378] отдельные виды власти мыслились как составляющие некой универсальной «абсолютной власти». Именно такая «абсолютная власть» постулировалась как первичная, а частные виды власти рассматривались как результат её расщепления. Поэтому ставился вопрос, как именно её разделить наилучшим с той или иной точки зрения образом. Это была практичная в текущих условиях постановка задачи, так что иного и не требовалось.

Между тем даже хорошо известная история Древнего Рима содержала ясные указания на то, что многие частные виды власти возникали путём учреждения[379] и с этого момента добавлялись к ранее существовавшим. Современный взгляд на историю общества подтверждает, что умножение властей за счёт возникновения новых её видов является основным историческим процессом, отражающим усложнение общественных отношений.

Как правило, новый вид власти появляется вместе с новым видом коллективной деятельности. Она порождает новую общественную группу, объединяющуюся на основе соучастия в такой деятельности. Формирующийся в ней способ координации действий участников порождает новые отношения власти/подчинения. Если этот способ координации подобен какому-то из существующих, новый вид власти может и не возникнуть (например, если отношения в новой группе складываются по образцу отношений в других аналогичных группах). Чаще всего это бывает в группах, объединяющихся по профессиональному признаку. К примеру, власть мастера гильдии кузнецов над своими учениками и подмастерьями однотипна власти мастера гончарной гильдии.

В связи с этим мы попробуем выделить основные типы власти, засвидетельствованные в истории.

Мы уже упоминали, что добровольное подчинение возникает на самых разных основаниях. Следует различать внешние и внутренние основания.

Способ координации действий в группе во многом определяется местом, которое занимает персона власти в жизни и картине мира подвластных ему людей.

«Внешними» основаниями власти мы будем называть именно способность персоны власти занимать определённое место в жизни и картине мира подвластных.

Напомним: власть всегда персонифицирована, реализуется в рамках личностных отношений, которые могут быть опосредованы какими-то «передаточными звеньями» (посредниками, представителями, социальными институтами, техническими средствами), но не должна оставлять сомнений в личности персоны власти. Безличную, анонимную власть (как в «1984» или «Обитаемом острове») следует относить к жанру антиутопии, как анархию – к утопии.

Поэтому и место персоны власти в жизни подвластных определяется типом существующих между ними контактов: частотой, возможностью подвластного установить контакт с персоной власти по своей инициативе, наличием «передаточных звеньев».

Место персоны власти в картине мира подвластных определяет тот элемент картины мира (напомним, это знание, вера и опыт), обладание которым сообщает персоне власти влияние на подвластного.

Ниже мы приводим – сугубо предварительную и заведомо неполную – классификацию персон власти по типам внешних оснований их власти.

Ясно, что власть соответствует определённому типу сообщества – способу организации в нём общественной жизни.

* Слово «гуру» здесь употреблено скорее в его современном смысле: обладатель наивысшей доступной степени знания или мастерства, «последняя инстанция» по этой части.

В каждом достаточно сложно организованном обществе налицо множество частично пересекающихся сообществ. Это означает, что конкретные персоны власти могут осуществлять одновременно власть нескольких видов. С другой стороны, люди, входящие одновременно в несколько сообществ, могут оказываться в орбите действия разных персон власти. Оба эти явления присутствуют во всех обществах, организованных как государство. В таких обществах неизбежно оказывается необходимым так или иначе упорядочивать взаимоотношения между персонами власти различных видов: происходят координация (организованное взаимодействие сосуществующих властей), субординация (ограничение и/или регулирование одних видов власти другими) и концентрация (соединение разных видов власти в одном лице) власти. В любом случае распределение различных видов власти между различными персонами является сочетанием процессов умножения, координации, субординации и концентрации власти при конкретных исторических обстоятельствах, а не разделения какой-то «всеобщей власти» по абстрактным признакам.

«Внутренними» основаниями власти мы будем называть личные мотивы, по которым подвластный (гражданин, подданный) подчиняется. Диапазон таких мотивов достаточно широк, перечислим наиболее важные (в порядке убывания их осознанности):

1) солидарность с целями, которые персона власти ставит перед сообществом и его членами;

2) положительная оценка компетентности персоны власти в важных для данного человека вопросах;

3) личная преданность персоне власти;

4) доверие персоне власти;

5) солидарность с референтной группой, доверяющей персоне власти;

6) потребность в защите – готовность за это подчиниться кому угодно;

7) избегание дискомфорта, обычно именуемое «конформизмом»[380];

8) нежелание стать объектом активного принуждения (насилия);

9) личный опыт перенесённого насилия;

10) абстрактный страх перед возможностью насилия;

11) страх перед неопределённостью будущего;

12) заблуждение по поводу намерений персоны власти;

13) бессознательное подчинение манипуляции.

В государстве, оценивая распространённость различных мотивов среди граждан, можно эмпирически оценить стабильность власти, её способность сохраняться при неблагоприятных условиях.

Преобладание конструктивных мотивов (1–4) обеспечивает наивысшую степень стабильности. Народ разделяет цели, поставленные такой властью, будет её защищать и готов приносить жертвы ради достижения этих целей.

Преобладание деструктивных мотивов (10–13) свидетельствует о кризисе и неустойчивости власти. Такая власть готова исчезнуть под влиянием самых незначительных обстоятельств.

Преобладание нейтральных мотивов (5–9) говорит о разобщённости народа и правителей, отсутствии их сущностной солидарности. Правители хотят одного, народ – другого. Пока эти стремления совместимы, их симбиоз сохраняется. Но клин между ними вбить очень легко.

Анализ наличествующих внутренних оснований власти даёт ориентиры для выбора должных направлений воспитания в народе «гражданских добродетелей» и соответствующего самовоспитания правителей.

Но этих ориентиров заведомо недостаточно для организации этой воспитательной деятельности: определения содержания и формы соответствующей коммуникации. Для этого должны учитываться также и внешние основания власти.

Власть, основанная на знании, возникает и сохраняется лишь постольку, поскольку персоны власти и подвластные им это знание разделяют. В этом случае овладение таким знанием становится основным путём воспитания народа и его правителей. Важнейшим тут является прикладное социальное знание, то есть идеология. Очевидно, что идеологическое единство правителей и народа – важнейшее условие существования этого вида власти.

Конструктивные мотивы формируются на основе как знания, так и веры (доверия). Поэтому другим направлением воспитания является постоянная демонстрация отсутствия у правителей «задних мыслей», скрытых мотивов, «двойных стандартов» и иных признаков лицемерия. Явная формулировка целей, поставленных правителями перед страной и народом, объяснение их оснований и ожидаемых результатов, исполнение обещаний, ответственное поведение (выражающееся и в том, чтобы не давать бессмысленных, формальных и несбыточных обещаний) – всё это укрепляет власть и позволяет сохранять её всё то (длительное) время, которое необходимо для достижения поставленных целей.

V.4.9. Политика и идеология

Настал момент, когда мы можем сказать, чем является идеология – прикладное социальное знание – с точки зрения власти и государства. Первыми объявили о наличии такого знания мыслители Античности, исходившие из наблюдений за жизнью современного им общества. Афины, как и многие тогдашние города-государства (полисы), управлялись народными собраниями. По оценкам современных исследователей[381], из 30 тысяч полноправных афинян регулярно посещали народное собрание около 6000 (20 %). Проявляли активность на собрании, иногда внося какие-либо предложения, – 300–400 (чуть более 1 %). Тех же, кто вносил предложения регулярно и постоянно участвовал в дебатах, было едва ли более 20[382]. Этих последних современники именовали риторами (ῥήτωραι) или ораторами[383] по тому именно признаку, что они любят повыступать.

Конечно же, эти люди зачастую были демагогами (в современном предосудительном смысле слова), что неудивительно. «Вы сделали так, что ораторы думают и заботятся не о том, что принесёт пользу городу, а о том, чтобы угодить вам своей речью»[384], «вы думаете, что пьяные более преданы народу, чем трезвые, неразумные – чем здравомыслящие, те, которые делят меж собой государственное достояние, чем те, кто оплачивает общественные нужды из своего кармана»[385]. Кризис такой системы правления наступил во время греко-персидских войн, когда солидарные действия всего народа стали насущно необходимы. Накануне битвы при Саламине на спешно собранном народном собрании не было внесено ни одного предложения, стратеги объявили, что теперь каждый должен спасаться как может, и лишь Совет Ареопага – консервативный олигархический пережиток – смог овладеть ситуацией[386].

Чтобы понять, почему это произошло и как избежать этого в дальнейшем, потребовалось более двадцати лет. Ответ дал Протагор из Абдер – создатель и первый знаменитый представитель новой профессии – софист (σοφιστής). Он звучал так: для городской жизни необходимы определённые специальные умения (πολιτική τέχνη). Для городской жизни необходимо умение спорить и убеждать. Оно опирается на знание и осознанное применение определённых правил (τέχνη), которые могут быть найдены и которым, следовательно, можно научиться. Овладев ими в совершенстве, можно побеждать в споре систематически. Так можно получить пользу, добиться успеха в общественных делах, снискать авторитет. Вспомним, в «Лахете» Платона Лисимах, сын Аристида, и Мелесий, сын Фукидида, ищут для своих сыновей такого образования, которое сделало бы их способными к главенству[387]. Поэтому учение софистов можно считать первой идеологией европейского типа.

Следующий шаг сделал Исократ – самый популярный педагог своей эпохи. Он стремился дать униженным поражением Афинам правящий класс, способный поднять их с колен. А для этого он должен был стать поистине достойным власти, то есть настолько преданным общественному благу, чтобы народ с готовностью подчинялся его правлению. Крушение Афин убеждало его и в том, что «коллективное» лидерство невозможно. Поэтому как политик он большую часть своей жизни пытался выдвинуть на роль общегреческого лидера того или иного правителя – Дионисия Сиракузского, Архидама Спартанского, наконец Филиппа Македонского, который в том и преуспел[388].

Аристотель усовершенствовал софистическое умение побеждать в споре, создав «тривиум» из грамматики, риторики и диалектики (логики). Развив исторический метод Исократа, он также создал первое политическое учение, непосредственно направленное на достижение практических результатов. В совокупности они составили идеологическую систему – свод знаний, ставший практическим руководством для правителей и политиков Античности и Средневековья.

В дальнейшем во избежание смешения понятий мы будем называть:

политикой – самую деятельность по организации жизни сообщества людей в городе и государстве, в том числе направленную на приобретение и сохранение власти;

идеологией – прикладное социальное знание, обеспечивающее людям осознанную и результативную деятельность в составе общественного организма;

политическим учением – часть идеологии, обеспечивающую политику.

Подытожим.

Власть присутствует в любом организованном сообществе людей. Развитие общества (возникновение новых форм общественной организации) порождает новые виды власти.

Власть существует лишь тогда, когда персона власти занимает определённое место в жизни и картине мира подвластных. Оно определяется составляющими картины мира (знанием, верой, опытом), имеющими значение для данного вида власти.

Власть устойчива и продолжает существовать длительное время, если строится на добровольном подчинении подвластных, основанном на конструктивных мотивах.

Принуждение и насилие не имеют отношения к природе власти, что относится к любым её видам. Оно применяется лишь к неподвластным – отказывающимся подчиняться добровольно, в том числе претендующим на власть.

Государство – способ организации общественной жизни, обеспечивающий данному сообществу людей самостоятельное, независимое от воли внешних субъектов существование и развитие (суверенитет).

Неотъемлемые атрибуты любого государства: защищаемая территория, публичная власть, войско, общая вера, города.

В государстве возможно сосуществование различных видов власти, но невозможна их конкуренция. Публичная власть в государстве координирует, подчиняет или поглощает иные виды власти.

Публичная власть, основанная на доверии всего народа, характерна для метрократических государств. В ксенократических государствах власть в отношении народа осуществляется через посредство правящего класса. Разложение правящего класса преобразует его в «гражданское общество».

«Гражданское общество» – общественная среда, культивирующая сомнение в отношении публичной власти, чтобы её ослабить или ограничить в собственных интересах. Оно провоцирует её на принуждение и насилие, чтобы заразить неповиновением другие слои общества.

Концепции «общественного договора», «гражданского общества», «разделения властей», характерные для западноевропейской политической мысли и практики, производны от исторического опыта ксенократических государств Европы, возникших после распада Римской империи. К общественным и политическим реалиям обществ иной природы они неприменимы.

Политика – неотъемлемая часть существования государства. Политика, проводимая властью, должна обеспечивать возможно более устойчивое и длительное существование государства. Идеология – это знание, обеспечивающее осуществление политики. Идеология, адекватная состоянию общества в текущий момент, – условие устойчивого и длительного существования государства. Идеологическое единство персон власти и подвластных позволяет это осуществить.

V.5. Западная демократия

Как мы отмечали выше, нам настойчиво пытаются внушить, что существует единственная «правильная» («цивилизованная», «разумная» и т. д.) модель государственного устройства, которую следует принять и нам в нашем государстве.

Пока что мы писали о том, относится ли концепция «демократии» к области идеологии, почти не касаясь её смысла. Теперь настало время разобраться с тем:

• кто стремится нам её внушить;

• каково место «демократии» среди исторических форм государственного устройства;

• какая политическая действительность скрывается за этой концепцией;

• зачем нам (и всему миру) её навязывают.

Ответ на первый вопрос кажется очевидным: это страны, относящиеся к западноевропейской цивилизации и в первую очередь англосаксонские страны, среди которых наибольшую активность проявляют САСШ. Но утверждение апологетов этой концепции, что «демократия» является-де итогом развития европейской цивилизации в целом и органически ей присуща, вызывает сомнение. Германии – наиболее развитой неанглосаксонской стране современного западного мира – такая модель государственного устройства была навязана силой в результате двух мировых войн. Романские страны демонстрируют широкий спектр моделей государственного устройства, причём практически целый континент (Латинская Америка) постоянно колеблется между, условно говоря, демократическим и авторитарно-олигархическим состояниями. Напрашивается мысль, что «демократия» – это плод англосаксонской ветви развития европейской цивилизации. Ниже мы покажем, что это действительно так, причём эта модель неприменима во многих иных исторических обстоятельствах.

V.5.1. Греция и Рим

Прототипом всех демократических форм государственного устройства была античная полисная демократия, давшая имя самому явлению.

Ключ к её пониманию лежит в раннеантичной эпохе так называемого «эгейского пиратства». Разрушение институтов ахейских государств в результате дорийского нашествия привело к деградации экономической жизни населения Аттики. Образовалась масса экономически избыточного населения, «лишних людей», не имеющих возможности прокормиться «с земли». В результате массовое распространение получили корабельные набеги самоорганизующихся вооружённых групп на прибрежные поселения.

Именно в этой среде сложился, как показано М.К. Петровым[389], тип авторитарного авантюриста, вожака пиратской ватаги, ставший ключевым деятелем последующего социального, экономического и политического развития. Основными чертами этого типа личности стали: автономия – способность к самостоятельному свободному целеполаганию; рациональность – способность к осознанной организации целесообразной деятельности; властность – способность подчинить своему влиянию группу людей и организовать их взаимодействие при осуществлении совместной деятельности. Основанный на этом тип организации совместной деятельности – «палубный» (επί καταστρόμαι) в терминологии М.К. Петрова – строится на безоговорочном подчинению триерарху: «капитан на борту – первый после Бога».

«Палуба многовёсельного корабля – типичный тренажёр субъект-субъектного отношения, где все воли, таланты, умения формализовать каноническую ситуацию и принимать решение отчуждены в голову одного, а умение оперативно декодировать язык в деятельность распределено по многочисленной группе исполнителей, причем от того, насколько однозначно, без искажений и вольностей, без промедлений и размышлений декодируется этот знак, зависит судьба всех – и того, кто кодирует, и тех, кто декодирует. На палубе господствует “слово”, а “дело” ходит у него в подчинении, уподобляется слову, нюансам слова. Это и есть то самое отношение: “один разумно движет, оставаясь неподвижным, другой разумно движется, оставаясь неразумным”… которое составляет смысл субъект-субъектного отношения»[390].

Для управления многовёсельным или парусным судном нужны слаженные действия многих людей, тогда как сухопутное сражение было тогда в основном совокупностью поединков (см. «Илиаду»). Организация таких действий в соответствии с обстановкой являлась исключительной прерогативой командира при поддержке, на крупных кораблях, старших офицеров: кормчего (κυβερνώς) и начальника над гребцами (πτερνιστήρου κεφαλώς). Их помощники[391] подавали – по их командам – соответствующие сигналы. Такой способ управления, предполагающий рациональное понимание структуры деятельности и её фиксацию в знаках (в системе команд), содержит в зародыше всё последующее античное (и, шире, европейское) рациональное умозрение. Именно «палубный» опыт командования позволил грекам впоследствии создать сомкнутые боевые порядки вроде фаланги.

«Пиратская» деятельность была столь успешна, что уже к VI веку до н. э. все острова и значительная часть побережья Эгейского моря были густо засеяны греческими поселениями. Ведь пираты той эпохи преимущественно уходили с родины без намерения вернуться: их целью был захват новых земель, тогда как на родине они были «лишними»[392]. С другой стороны, стало возможным прокормить значительное неземледельческое[393] население, что привело к росту городских поселений Аттики и в конечном счёте к возвышению Афин. При этом сплоченность корабельных команд, привычка их членов полагаться на авторитет своих триерархов[394] сообщили последним главенствующую роль также и в вопросах организации городской жизни. В результате наиболее преуспевшие – и стяжавшие при этом наибольшие богатства – представители этого типа образовали новую городскую знать – афинскую аристократию, противостоящую старой родовой знати (εὐπατρίδαι), опиравшейся на земледельческое население Аттики.

Чтобы понять, как именно при этом решались вопросы организации городской жизни, достаточно представить себе хрестоматийную[395] картину ранней афинской демократии, когда аристократы-триерархи выводят на рыночную площадь (ἀγορά) свои команды, дружно поддерживающие предложения своих командиров сотнями лужёных моряцких глоток.

Всякий, читавший «Илиаду», ясно представляет, насколько труднодостижимо согласие между командирами такого склада: чтобы склонить самоуверенных и авторитарных Менелаев, Агамемнонов, Ахиллов и Аяксов к скоординированным действиям, нужен был кто-то хитроумный, вроде Одиссея. Хитроумный, то есть обладающий способностью обратиться к каждому из них через призму его разумения и его интересов.

Именно этот тип деятелей, способных публично убеждать людей в правильности тех или иных действий, быстро выдвинулся на передний план тогдашней городской жизни. Так «площадная» демократия, поначалу обеспечивавшая власть небольшому числу командиров-олигархов, постепенно оказалась в руках демагогов и превратилась, по словам Платона, во «власть завистливых бедняков». Ко времени греко-персидских войн она продемонстрировала свою полную недееспособность (см. выше). Платон и Аристотель, подводя итог своих поисков наилучшего государственного устройства, оценили демократию как худший из способов правления. Последующие (в различных греческих государствах и в Риме эпохи республики) попытки усовершенствовать демократию, распределяя власть между выборными должностными лицами (магистратами), не дали устойчивых положительных результатов: в большинстве случаев демократию сменяла единоличная власть.

Республиканский Древний Рим знал непродолжительные периоды единоличного правления диктаторов, назначавшихся для устранения грозивших государству угроз. В связи с характером этих угроз некоторые диктаторы были также императорами, то есть главнокомандующими[396]. Опыт Рима убедительно доказал, что коллективная власть – двух консулов (обычный для Рима способ правления) или трёх триумвиров – неспособна преодолеть угрозы (как внешние, так и внутренние). Последнего римского диктатора Цезаря сменил Октавиан Август, начиная с которого слово «император» стало означать пожизненного или наследственного (преемственного[397]) единоличного правителя. Только преемственный характер единоличной пожизненной власти позволил Риму создать первую в Европе подлинную империю – многонациональное государство, просуществовавшее в течение многих поколений. Это удалось римлянам, а не грекам. Почему?

Мы обоснованно считаем античную цивилизацию единой – греко-римской. Учили греков и римлян в одних и тех же школах одни и те же греческие учителя и, очевидно, одному и тому же. Образованные люди и среди греков, и среди римлян принадлежали преимущественно к одному и тому же слою общества – к правящему классу. Более того, они стремились приобрести образование для одного и того же: чтобы успешно выполнять миссию правящего класса – властвовать. Это одинаково подчёркивают Платон и Цицерон, Исократ и Варрон.

Нужно, очевидно, разобраться с тем, что означало «властвовать» у греков и римлян. Для грека «властвовать» означало внушать (убеждать, склонять) другим людям определённый образ действий. После чего самому можно вроде бы уже ничего и не делать. Почёт доставался тому общественному деятелю, чьё предложение граждане признали правильным и необходимым. Если граждане ещё и принимались дружно его исполнять (что бывало не всегда), почёт возрастал. А если приходилось потом исполнять решение самому, это бывало обидно. Да, такого человека ценили, но посматривали косо, подозревая какую-то личную заинтересованность. Поэтому от общественных обязанностей греки предпочитали уклоняться, а от должностей – тем паче. Отсюда – ротация магистратов или назначение их по жребию. А вождей, даже очень успешных, терпели в силу надобности, но избавлялись от них при первой возможности.

Для римлянина «властвовать» означало как раз быть магистратом, занимать общественную должность, чем выше – тем лучше. То есть приносить общественную пользу собственными делами. И тем самым избавлять сограждан от необходимости действовать самим. Поэтому благородный римлянин делал карьеру, восходя от одной ответственной должности к другой, ещё более ответственной. И в идеале становился консулом, диктатором, императором, то есть вождем, что было наиболее почётно. Поэтому властвуя, римляне соревновались в том, кто лично принесёт народу больше пользы. В эпоху Империи это приобретало подчас гротескные формы: раздачи хлеба и денег, грандиозные празднества и т. п.

Эти различия улавливались современниками. В «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха, попарно сравнивавшего выдающихся греческих и римских деятелей, это особенно заметно.

Вроде бы оба способа действовать соответствуют нашему понятию власти, так как предполагают добровольное подчинение властвующему. Однако внушать, по-гречески, желательный образ действий другим людям можно и исподволь, неуловимым для них способом. И даже так, что никто и не поймёт, от кого это внушение исходит. Что превращается из «власти» во «влияние», избавляющее зачинщика от всякой ответственности за последствия содеянного.

В противоположность этому римский образ действий подчёркнуто демонстративен. Если уж люди подчиняются тому, кто ведёт себя так, значит он действительно властвует. Но в случае провала отвечать приходилось полной мерой. Неудивительно, что римские полководцы при неудачах зачастую предпочитали погибнуть или совершали самоубийство.

V.5.2. Истоки Европы

Европейские политические мыслители и политики склонны утверждать, что современные государства Европы – наследники и продолжатели Римской империи. Это грубое искажение исторической правды.

Практически все европейские государства образовались вследствие захвата территорий, контроль над которыми утрачивался слабеющей Римской империей. Захватчиками были преимущественно германские скотоводческие народы, вторгшиеся в пределы империи, отступая из мест прежнего расселения под натиском гуннов. Не будет преувеличением сказать, что они вырывали эти территории из тела распадающейся империи вместе с существующими городами и сёлами примерно так же, как в эпоху неолитической революции первые земледельцы и скотоводы вырывали пашни и пастбища из тела природы. И никакие валы и предоставленные самим себе местные гарнизоны не могли им противостоять. Их образ жизни был практически таким же, как его описывал Тацит: они из всех богатств ценили только стада и питали отвращение к жизни в городах. Дальше всё происходило так, как мы писали о происхождении ксенократических государств. Вожди – конунги и герцоги – порабощали сельское население и обирали городское, позволяя, впрочем, и тем и другим жить так, как они привыкли. Они строили укреплённые усадьбы – будущие феодальные замки – вне городских земель, в местах, удобных для обороны. Они овладевали и пользовались наследием Рима, но не усваивали его. Их образ жизни не строился на подражании быту городского романского населения, а развивался собственными путями. Они говорили, одевались и питались по-своему. В отличие от монголов, завоевавших Китай, они не ставили себе на службу прежних местных хозяев и чиновников, поэтому соблазн письменности их также миновал. Так что не стоит удивляться тому, как сетовал Карл Великий, что грамота плохо ему даётся, так как он стал учиться ей, уже будучи верховным правителем.

Лишь в одном отношении их жизнь изменилась: все племена, обосновываясь на землях империи, постепенно принимали христианство. Франки усвоили от романского населения православие, другие – пришедшие от границ Византии – уже были арианами (потом уже Карл Великий их перекрещивал).

Только вожди, вторгшиеся в центральные области Империи, пытались управлять ею. Одоакр и Теодорих сохраняли в неизменности имперские принципы управления. Они назначали магистратов, признавали полномочия магистратов выборных, издавали эдикты и в целом вели себя как подобает правителям Рима, разве что не именовались императорами[398]. Они были к тому же сравнительно образованными людьми. Теодорих, в частности, с 8 до 18 лет воспитывался в Константинополе как заложник[399]. Важной задачей этого воспитания было внушить заложникам уважение к римскому образу жизни. Поэтому им давали образование, характерное для римских граждан и даже (с учетом их социального положения на родине) патрициев. Неудивительно, что Теодорих покровительствовал образованию и учёности. Он приблизил к себе выдающихся интеллектуалов своего времени: ритора Симмаха, философа Боэция и юриста Кассиодора. Последний был при Теодорихе magistro officiorum – высшим придворным администратором.

Впрочем, остальные предводители варваров и не пытались править империей – они просто захватывали территорию, соразмерную потребностям своего народа, и становились на ней начальниками (duces) или королями (reges). Это сокращало масштабы проблемы, но не устраняло её: им приходилось править не только соплеменниками, но и романским населением. Соломоново решение, к которому пришло большинство этих правителей, состояло в том, чтобы:

• обеспечивать по возможности раздельное территориальное расселение романского и германского населения;

• сохранить в неизменности римские институты самоуправления городских и сельских общин, не вмешиваясь в их дела без крайней необходимости;

• осуществлять раздельную юрисдикцию романского (по римскому праву) и германского (по обычному праву) населения;

• для разбирательства споров со смешанным составом участников назначать специально уполномоченных лиц – графов (comites, букв. «порученцев»).

В результате при обычных обстоятельствах администрирование романского населения сводилось к финансово-хозяйственным[400] («налоговым») отношениям и графскому суду. Для первого нужны были счетоводы. Для второго – люди, знающие как римское, так и обычное право. В обоих случаях – образованные люди, владевшие не только устной и письменной латынью, но и некоторыми специальными знаниями. Претендентов в германской среде было не слишком много: это церковнослужители (clerici). Так и случилось, что церковь стала и надолго осталась единственным посредником между инерцией Римской цивилизации и жизненным укладом новых государств и народов.

В результате этого на пространстве бывшей Западной Римской империи образовался конгломерат небольших государств и квазигосударственных образований, почти всё время конфликтовавших друг с другом из-за земли, соли и железа. А единственным институтом, объединявшим эту территорию, страдавшим от междоусобиц и хранившим память о мирном бытии в прежней Римской империи, осталась западная ветвь христианской Церкви. Разительный контраст между условиями существования церкви в Западной Европе и Византии предопределил различия в составе и объёме решаемых ею задач. Это впоследствии стало одной из важнейших причин Великой схизмы. Единственным реликтом демократии в этом мире оставалось городское самоуправление, отошедшее во многих городах от римских образцов и вернувшееся к более архаичной модели. Первоначальное невмешательство новых (теперь уже «феодальных») правителей в городские дела по прошествии времени пало жертвой их алчности и постоянной нужды в средствах для ведения войн. Борьба городов за сохранение своей обособленности и «вольности» закрепила в сознании горожан оппозиционность к любому правлению, кроме своего собственного. А также представление о том, что свободу от посягательств государства можно купить. В дальнейшем это сыграло важную роль в политическом и идейном развитии Западной Европы.

Разберём её подробнее.

Церковь

Когда в конце IV века Западная империя пала, Римская церковь поистине осиротела. Из почтенного института, устоя государства, партнёра императоров по «симфонии власти» она превратилась… Впрочем, во что она превратилась, ещё предстояло понять, как предстояло изобрести, чем ей стать.

Пока варварские правители обустраивались на захваченных землях, меряясь попутно амбициями, церковь оказалась предоставлена сама себе. Если немногие из новых правителей, как франки (православные), оказывали ей некоторое уважение, то готы, вандалы, лангобарды и прочие германцы (ариане) лишь терпели её. Пожертвований от них ожидать не приходилось, как, впрочем, и от обнищавшей паствы. Церковные организмы, прежде всего монастыри, постепенно переходили на подножный корм. Окончательно перевёл их на него св. Бенедикт Нурсийский, постановивший, что труд для самообеспечения важнее аскезы, и введший в монастырях строгое единоначалие, дабы никто от труда не отлынивал.

В этих условиях церковь видела единственное достойное будущее в реставрации империи. Когда упования на восточных императоров, достигшие кульминации при Юстиниане, не оправдались, церковь стала искать кандидатов поближе – среди православных правителей франков. Первым подходящим претендентом на эту роль стал Карл, майордом Австразии, преуспевший в объединении франкских земель, отразивший мусульманское вторжение при Пуатье и прозванный за это Мартеллом (что означает «молот»). Однако он не питал к церкви достаточного уважения – отнимал церковные земли, сам назначал прелатов и епископов. Но перспективность его была оценена.

Чтобы укрепить связь его клана с собой, церковь пошла на беспрецедентный шаг: одобрила узурпацию его сыном Пипином Коротким королевской власти. В 780 году архиепископ Майнца по поручению Папы короновал его и помазал на царство. Этот акт стал первым, в котором церковь провозгласила своё право решать вопросы светской власти. В дальнейшем церковью была создана развернутая богословская теория царской власти, выводящая её из власти Бога Вседержителя (сам этот термин – Παντοκρατορ – один из титулов византийских императоров). И уже сына Пипина – Карла Великого, преуспевшего в объединении варварских королевств Западной Европы и в обращении язычников (саксов) и еретиков (ариан), папа Лев III лично короновал и провозгласил императором Западной Римской империи.

С этого момента Римская церковь стала главным в Западной Европе носителем и распространителем принципов монархической власти, претендующим также на исключительное право её легитимизировать.

И до начала Реформации никто альтернативы не предлагал.

Города

Как сказано выше, в период становления варварских государств Западной Европы города в основном сохраняли автономию и самоуправление римского образца. В борьбе с феодальными властителями за их сохранение городской патрициат романского происхождения объединился с новой категорией властителей – предводителями торговых и промышленных гильдий, а также главами возникших вскоре финансовых учреждений (банков). Это потребовало определённых изменений в системе самоуправления, нашедших концентрированное выражение в Магдебургском праве. Оно предусматривало создание коллегиальных органов самоуправления, избиравшихся из своей среды «видными гражданами», состав которых определялся на основе формальных цензов – имущественного и возрастного. Такое общественное устройство стало впоследствии важнейшим источником идей демократии Нового времени.

Параллельно шёл процесс укрепления экстерриториальных связей между городами, направленный на объединение их усилий по содействию торговле (урегулирование таможенных пошлин, организация межтерриториального финансового оборота и кредита, охрана купеческих караванов и судов). Этот процесс привёл к созданию в XII веке Ганзейского союза, объединившего 130 городов и несколько тысяч поселений, не имевших формального городского статуса. Наряду с другими менее значительными объединениями Ганзейский союз образовывал общеевропейскую торговую инфраструктуру, функционировавшую независимо от феодальных властей.

В отличие от членов «гражданского общества», действующие лица этого обширного пространства неповиновения не только не ставили власть правителей под сомнение, но и стремились достичь с ними полюбовного соглашения. Так формировался опыт сочетания властных и договорных отношений в социальных организмах. Это могло происходить именно потому, что статус договаривающихся сторон был обоюдно неконкурентным. Ведь города не были государствами, их союз был частноправовым образованием. В силу этого факт соглашения между ними и государственными образованиями не умалял ничьего достоинства. Эта практика впоследствии стала одним из источников идеи «общественного договора». Соглашения заключались городами также с «князьями церкви» – правящими иерархами, обладавшими помимо духовных ещё и светскими – феодальными – прерогативами.

В процессе формирования централизованных государств в Западной Европе именно города постепенно становились опорой власти их суверенов[401]. Они оказались наиболее надёжными источниками пополнения казны: их выплаты основывались на договорах, договоры заключались с короной на основе обоюдной заинтересованности в защите торговли от произвола местных феодалов, которые противостояли и короне, и городам. Это бывало особенно важно в периоды обострения борьбы короны с теми или иными владетельными особами, когда сбор пошлин с контролируемых ими территорий становился проблематичным. Концентрация деловой жизни, а значит и судебных споров в городах, привела к тому, что там стали располагать высшие судебные органы. Начиная примерно с XII века в их составе стали преобладать профессиональные юристы – горожане[402]. Во Франции, к примеру, такие суды были в каждой провинции и назывались они парламентами[403]. Когда корона начала заботиться об упорядочении денежного обращения[404], она нашла в городах активных сторонников. Интересы городской верхушки и короны срастались, «видные граждане» приобретали дворянство и титулы. Нередко такие выходцы из «третьего сословия» занимали высшие государственные посты по финансам и юстиции. Интересы городов постепенно переориентировались с трансграничных на внутригосударственные, в результате к началу Нового времени Ганзейский союз распался.

На этом этапе интересы короны, городов и церкви, поддерживавшей усиление королевской власти, были в основном неантагонистическими.

Так сложилась классическая для Западной Европы эпохи абсолютизма модель государственного устройства. Она включала три пласта социальной жизни:

1) королевскую власть («корону») с основными государственными институтами того времени: армия и флот, внешние сношения, правосудие, финансы, пути сообщения. Эти институты обеспечивали функционирование верховной власти, а также управляли отдельными видами деятельности;

2) торгово-промышленную городскую среду. Её устройство и отношения с короной определялись в основном местными статутами и системой иммунитетов и привилегий, являвшихся результатами разновременных соглашений с короной, церковью и местными феодалами. Подчеркнём, что города оставались юридически автономными и самоуправляемыми общинами, признававшими суверенитет (власть) короны лишь в отношениях, признаваемых ими и закреплённых указанными соглашениями. Городская власть принадлежала патрициату («видным гражданам»), жизнь населения в хозяйственных отношениях регулировалась в основном мерами экономического принуждения;

3) аграрный субстрат, существовавший под властью местных феодалов. В хозяйственных отношениях он регулировался также различными мерами экономического и внеэкономического принуждения. Суверенитет короны признавался феодалами, но для остального населения значения не имел.

Интеграцию этих пластов обеспечивал королевский двор – среда, в которой влиятельными их представителями на основе разного рода неформальных отношений формировались группировки (клики, камарильи), преследовавшие государственно значимые цели или стремившиеся использовать верховную власть и государство в своих интересах (разницу между ними не всегда легко обнаружить). Именно двор являлся политическим пространством эпохи. Придворная политика всегда сфокусирована на персоне власти. Привлечь её внимание, вызвать интерес, расположение, покровительство или попустительство (много реже – уважение и доверие, которые трудно сформировать искусными приёмами) – таковы первостепенные задачи, которые должен решить придворный в стремлении стать «проводником власти» или хотя бы иногда отражать «отблеск ауры власти». Какие бы собственные труды ни совершал придворный, какие бы важные и сложные задачи он ни решал, его влияние и его достижения всегда производны от власти монарха.

Города при этом оставались обособленным миром со своей не менее запутанной и насыщенной интригами политикой. Её участники решали иные задачи, и организована она была по-другому. В городах властью обладал «народ», то есть управление ими было демократическим. И пора разъяснить, что такое «народ». Народ – это совокупность всех полноправных городских граждан. То есть тех, кто обладал правом избирать городских магистратов и коллективные органы управления, становиться магистратами и входить в состав этих органов. Это были главы семей, удовлетворявших определённому имущественному цензу. Обычно это значило, что их семьи владели недвижимым имуществом, имеющим размеры (по площади и/или стоимости) свыше определённых и обеспечивающим членов семьи независимым (от других семей) доходом.

Члены семьи, домочадцы, лица, не имеющие достаточного имущества или получающие средства к существованию от других семей (включая работающих в них по найму, получающие от них пенсии, пособия и т. п.), к полноправным гражданам не относились. Некоторые городские статуты включали в число граждан по нескольку членов семьи, обычно совершеннолетних наследников, состоящих в браке. В любом случае «народ» не только не совпадал с населением города, но и составлял его незначительное меньшинство. Но это ни в коем случае не было «олигархией», так как народ в городе средних размеров насчитывал многие десятки, а то и сотни граждан (при населении от 10 до 50 тысяч человек). А главное – он представлял все основные экономические силы и интересы своего города. То есть жизнь и благополучие подавляющего большинства населения прямо зависели от этих людей. А «видные граждане» – главы доминирующих семейств и гильдий – хотя и играли первую скрипку в городской жизни, но не могли единолично или вместе принимать обязательные для всего города решения[405]. И следует подчеркнуть: все демократические режимы от времён поздней Римской республики до Западной Европы и Америки середины XX века были именно господством меньшинства, что обеспечивалось системой цензов (имущественных, оседлости, гендерных, этнических, расовых и т. п.). Этой цели служили также механизмы косвенного представительства: в рассматриваемой выше модели города каждый гражданин представлял всю свою семью; бывают системы, в которых граждане представляют территориальную общину, группу занятий и т. п. (курию).

V.5.3. Восхождение буржуазии

Итак, города XIII–XVII веков были по существу анклавами иного образа жизни и общественного устройства в феодальных государствах. Как же случилось, что именно их общественное устройство впоследствии стало прообразом для всех государств Западной Европы и многих – в остальном мире?

Отметим: обособленность городов выражалась в том числе в отсутствии для них прямого доступа к придворной политике. Но городская жизнь, и прежде всего хозяйственная, подчас зависела от действий верховной власти. Солидарность городов и короны, существовавшая раньше, пока корона нуждалась в их поддержке против знати, во многом размывалась по мере укрепления верховной власти. Причём как раз в наиболее важных для городов вопросах: налогов, пошлин, войны и мира. Выходцы из буржуазной[406] среды, сделавшие карьеру на государственной службе, титулованные и принятые при дворе, уже не могли содействовать городам (их собственные интересы стали теснее связаны с короной, чем со средой их происхождения).

Для решения проблемы предпринимались различные шаги. Широко распространились разные формы подкупа придворных, нужда которых в деньгах неиссякаема и неутолима. Дело в том, что феодальное хозяйство малопродуктивно. Доход помещика пропорционален, грубо говоря, площади его угодий. Поэтому на роскошную придворную жизнь его хватало лишь немногим (владетелям многочисленных и обширных поместий).

Остальные деньги одалживали. А когда должник оказывался неспособен их вернуть (что бывало очень часто), долг обещали простить за услугу по решению той или иной проблемы.

Богатую (то есть крупную и влиятельную) аристократию втягивали в различные деловые предприятия, то есть деньги брали уже у них, а те, рассчитывая получить значительный доход, обеспечивали предприятиям покровительство на государственном уровне. Результаты такого покровительства нередко сказывались не только на отдельных предприятиях, но и на целых отраслях и общинах. При этом в зависимости от использованных приёмов влияние такого покровительства могло оказаться как положительным (например, если издавался указ, улучшающий условия хозяйствования), так и отрицательным (если предприятию предоставлялась «привилегия», дающая ему монопольное положение). Вершины такая практика достигла с созданием крупных компаний для эксплуатации колоний: Голландской, Британской, Португальской, Французской и других Ост-Индских, Голландской и Французской Вест-Индских компаний. Они создавались под покровительством и при непосредственном участии короны, богатейших аристократов и купцов, но, как правило, по инициативе[407] и под управлением последних. Эти компании были чисто коммерческими предприятиями[408], однако именно им вменялось применение принуждения и насилия к местному населению, для чего им разрешалось иметь вооружённые силы. При этом государство метрополии могло и не обладать суверенитетом над соответствующими территориями (как, например, Британия в Индии). Это лишний раз указывает на экономическую функцию принуждения и насилия, а вовсе не на квазигосударственный характер таких компаний, как обычно утверждают.

При этом сохранялся косвенный и избирательный характер участия буржуазии в государственной политике.

Косвенный, поскольку фактическими действующими лицами оставались складывающиеся в придворной среде группы влияния («лоббисты», как бы мы теперь сказали). Они извлекали из этой деятельности личную выгоду и были заинтересованы в том, чтобы изоляция буржуазии от политического пространства сохранялась. Но в случае осложнений отвечать за них, как перед верховной властью, так и перед «заказчиками» приходилось тоже им. «Заказчики» же оставались по-прежнему в тени.

Избирательный, поскольку инструменты влияния использовались буржуазией лишь для реализации собственных целей, а к иным аспектам государственной политики она оставалась безразличной.

В результате описанных процессов сложился особый, буржуазный, политический стиль, паразитический и безответственный. Он был чужд любых общенациональных задач, которые могла ставить и решать только верховная власть. Он нуждался в этой власти и в государстве лишь как в средствах удовлетворения собственных интересов. Сама же буржуазия ни к какой власти не стремилась, довольствуясь возможностью оказывать влияние.

Даже победив, буржуазия сохраняла приверженность такому образу действий. Так что и в этом отношении Европа нового времени ни в коей мере не была «наследницей Рима».

Это проливает свет на многие характерные черты как самих буржуазных революций, так и режимов, устанавливавшихся в их результате.

Разумеется, самые ранние революции – Нидерландская и Английская – были, как мы писали выше, первыми экспериментами. Они протекали во многом стихийно, к тому же важные их причины и движущие силы были скрыты религиозными мотивами. Тогда как Американская и Французская революции опирались уже на довольно развитую теорию, разработанную именно в порядке осмысления предыдущих опытов.

Это в первую очередь концепция общественного договора, ставшая результатом осмысления «договорного» способа включения городов – романского реликта – в феодальное государство. Непонимание того, что феодальная система устроена иначе, заставило теоретиков общественного договора счесть этот принцип универсальным. В сочетании с утилитарным пониманием властных отношений это подтолкнуло последующую политическую практику к попыткам лишить персону власти верховенства и подчинить её договорным отношениям.

Но договор предполагает наличие другой стороны или сторон, выражающих волю прочих участников. Из этого представления родилась теория разделения властей, выдвинувшая парламент на роль «другой стороны» договора с персоной власти. Это также отражало специфику опыта первых революций, по стечению обстоятельств происходивших в странах, имевших сословно-представительные учреждения, дававшие власти согласие на введение и изменение налогов. Они к началу революций уже были насыщены буржуазным элементом и освоены им в качестве инструмента политического действия.

Учитывая сказанное выше об уклонении буржуазии от приобретения власти (и связанной с нею ответственности), неудивительно, что последующие революции экспериментировали как раз с представительством, предоставляя решение вопроса о власти кому угодно – любым обнаруживавшимся претендентам, кроме, конечно, тех, кто просто собирался восстановить «старый режим». Конечно, в ходе гражданских войн к власти приходили победоносные генералы (Вильгельм Оранский, Кромвель, Бонапарт[409]). И рано или поздно устанавливалась или восстанавливалась монархическая власть. Всюду, кроме американских колоний, где её, по сути, никогда и не было: диссиденты бежали туда отовсюду от королевской власти и впредь не собрались её признавать.

Эксперименты с представительством были вызваны необходимостью сохранения господства меньшинства при декларировании «демократического принципа» власти большинства. Были испробованы: частичное сохранение сословного представительства (Англия, Франция времен империи, Реставрации и июльской монархии), цензы и косвенное представительство (Нидерланды, САСШ). Однако уже во Франции при Первой республике, провозгласившей «свободу, равенство, братство», состоялись первые всеобщие и равные выборы в конвент. Было сочтено, что господство меньшинства будет достигаться на основе меритократии – «власти достойных», для чего были созданы особые учебные заведения – École Normale и École Politechnique, призванные воспитывать, соответственно, гуманитарную и научно-техническую элиты. Эти элиты должны были стать достойными господства за счёт способности приобретать и употреблять власть в любой позиции, которую они займут в обществе, каковую способность эти школы и воспитывали.

V.5.4. «Демократическое государство»

В итоге всех исканий сложилась следующая политическая конструкция «демократического государства»:

В ней власть членов господствующего меньшинства концентрируется в пределах непосредственно связанных с ними сообществ и групп населения – мы будем называть её «распределённой властью». Функция государства – содействовать её осуществлению и создавать для этого различные специальные механизмы и условия, а также применять в необходимых случаях принуждение для поддержания экономических отношений.

Ясно, что в интересах членов господствующего меньшинства устранение конфликтов между их властью и государственной властью. Поскольку государство возникает (см. выше) именно из необходимости регулировать и координировать все виды властных отношений, существующих в обществе, его цели антагонистичны целям господствующего меньшинства. Отсюда проистекает концепция «слабого государства», лишённого власти и обладающего в идеале лишь управленческими функциями. Неудивительно, что в политических теориях демократического общества само слово «государство» почти не встречается – предпочитают говорить о «правительстве», которое в нормальном государстве как раз и концентрирует в себе управленческие функции. Хотя на практике лишить государство власти никогда не удавалось, так как это равносильно его уничтожению.

Эта конструкция – в разных местных и временны́х вариантах – благополучно дожила до середины XX века, когда столкнулась с вызовом, принёсшим большие перемены.

После Второй мировой войны СССР контролировал половину Европы. Пострадав от войны значительно сильнее стран Западной Европы и не имея, в отличие от них, финансовых ресурсов, предоставленных США по плану Маршалла, СССР стремительно восстанавливался. К середине 60-х СССР занял первое место в мире по состоянию общественного здоровья и продолжительности жизни. С незначительным отставанием от США он создал ядерное оружие. Было достигнуто первенство в освоении космоса. По его примеру избрали социалистический путь развития Китай и другие страны. Среди населения стран Запада широко распространились социалистические взгляды, активно развивались левые политические движения.

Стало невозможным действовать на мировой политической арене без оглядки на СССР. Или относиться к нему как к исторической случайности, эфемериде, которая может исчезнуть сама собой. Стало понятно, что по своему влиянию на умы людей социалистические идеи – в советской версии – по меньшей мере равносильны принципам демократии и либерализма, лежащим в основе общественно-политической практики западного мира. Принципам, которые многие были склонны отождествлять с самой сутью «Западной цивилизации».

С другой стороны, было очевидно, что некоторые формы организации общественной жизни, созданные в СССР, придётся позаимствовать. Это стало необходимым в ответ на ожидания широких масс населения, что защищены будут не только их гражданские, но и экономические и социальные права. И это было сделано. В странах Западной Европы стали вводиться государственные системы социального страхования и пенсионного обеспечения. Здравоохранение в них перестраивалось по советскому образцу, в Великобритании это сделали сразу после войны вопреки ожесточённому сопротивлению врачебного сообщества. Расширялась сфера государственного регулирования экономики, во Франции сформировалась государственная система экономического планирования, а государственный сектор стал доминирующим в её промышленности. В совокупности это означало существенное сокращение сферы официального принуждения, экономически подчинявшего большинство населения господствующему меньшинству.

Сразу же после войны стало ясно, что западный мир столкнулся с проблемой, требующей кардинального решения. Были созданы научно-исследовательские и разведывательные учреждения, деятельность которых была направлена на всестороннее изучение советского общества, возникла даже особая отрасль науки – «советология».

В результате всех этих усилий сложилось понимание того, что простое заимствование советских рецептов лишь усиливает влияние социалистических идей и левых политических сил. Необходимо было предложить народу альтернативное обоснование необходимости совершающихся перемен. В поисках такого обоснования были востребованы мысли некоторых «внутренних» критиков советского строя (М. Джиласа и других). Они обратили внимание на то, что ещё до войны в СССР и мировом коммунистическом движении стали сокращать возможности такой критики, осуждать мнения, отклоняющиеся от официально заявленных. В результате социалистическая идеология, первоначально строившаяся на строго научных основаниях, стала постепенно приобретать признаки веры, оставаясь при этом вполне светским воззрением, лишённым религиозного содержания.

Знающие люди утверждают, что мусульманское богословие – наука чисто эмпирическая. Если ты преуспел – Аллах с тобою, если преуспел твой соперник (оппонент, конкурент) – Аллах с ним. Богословы обобщают эту практику и результат формулируют в виде фетвы – авторитетного суждения. Похоже на толкование прецедентов в англосаксонском общем праве, не правда ли? Согласно тов. М. Веберу[410], протестантская мысль устроена примерно так же. Но чтобы осмыслить это обстоятельство и пристроить к делу, понадобился человек совсем иной выучки – католический философ Ж. Маритен, писавший[411]:

«Демократия осознаёт саму себя и свои принципы, и она должна быть способна защищать и поддерживать своё представление об общественной и политической жизни, она должна нести в себе общую человеческую веру, веру в свободу…

Вера, о которой идёт речь, есть гражданская или светская вера, а не религиозная.

Что же в таком случае есть объект светской веры, о которой мы говорим? Этот объект является лишь практическим, а не теоретическим или догматическим. Светская вера, о которой идёт речь, имеет дело с практическими принципами, которые человеческое сознание может стараться оправдать (насколько успешно – другой вопрос) с совершенно различных философских точек зрения…

Таким образом, получается, что люди, имеющие различные, даже противоположные метафизические или религиозные точки зрения, могут прийти (не благодаря совпадению доктрин, но благодаря сходству практических принципов) к одним и тем же практическим выводам и могут разделять одну и ту же практическую светскую веру…

Это факт, что в демократических нациях, которые, подобно Соединённым Штатам и Франции, имеют тяжёлый исторический опыт борьбы за свободу, практически каждый был бы готов поддержать такие принципы. Благодаря добродетели всеобщности, которой наделена цивилизация, произошедшая от христианства и на существовании которой столь упорно настаивал Арнольд Тойнби, у нас есть веские основания надеяться, что все нации мира народов (я говорю народов, хотя речь может идти об их правительствах) могли бы, вероятно, выразить одобрение по этому поводу[412]».

Это рекомендация, которой с готовностью последовали: заменить «коммунистическую» светскую веру другой, «демократической» светской верой в свободу, чтобы все правительства наций, относящихся к западной цивилизации, это поддержали, а народы эту веру приняли. И тут же он указывает, как это следует сделать:

«У политического общества есть право и обязанность поддерживать среди своих граждан, главным образом посредством образования, человеческую, временную и по сути своей практическую веру, от которой зависят национальная общность и гражданское сознание»[413].

Мы вправе добавить, что образование будет нести эту веру последующим поколениям граждан, первому же из них её сможет внушить лишь пропаганда.

При осуществлении этого плана была выработана концепция «демократии», главным отличием которой от классических теорий демократии как раз и состоит в этом основании. Классические теории относились к сфере идеологии, то есть основывались на знании. Поэтому народ, вооружённый ими, был способен к осмысленному действию по переустройству общества. Осязаемым доказательством этого стал успех Французской революции – длительное сохранение основных черт созданного ею режима на фоне многочисленных частичных перемен. «Демократия» же, основываясь на вере, народ ослепляет, делая его предметом манипуляции.

Концепция «демократии» должна была скрывать фактическое господство меньшинства, предъявляя большинству без труда опознаваемые признаки его якобы влияния на политические процессы (см. V.1.4).

Эти признаки создаются за счёт особой организации политического процесса:

1) на основе концепции «разделения властей» формируется набор органов и должностных лиц, подлежащих прямому, косвенному избранию или назначению, зависящему от результатов выборов. В него включаются только те, кто не наделяется реальной властью или не обладает влиянием на принимаемые решения. Например, в правительстве Великобритании посты министров замещаются при формировании состава кабинета на основании результатов парламентских выборов. Однако реальные решения в министерствах принимаются «постоянными заместителями министров», которые потому так и называются, что назначаются единократно и сохраняют свои посты безотносительно к результатам выборов;

2) считается принципиально важным, чтобы выборы были конкурентными, что создает видимость свободного волеизъявления избирателей, а также фиксирует факт «изменений» (так называемой ротации элит), происходящих в результате выборов;

3) пропагандистский аппарат, включая СМИ и «экспертное сообщество», комментирует политические события в увязке с высказываниями или действиями именно тех лиц, что указаны в п.1. Иные трактовки этих событий, ставящие их в зависимость от обстоятельств, не зависящих от результатов избирательного процесса, публично дезавуируются как «теории заговоров».

Особого внимания заслуживает экспортная версия «демократии», то есть концепция, популяризируемая в странах-конкурентах вроде России.

Как мы уже отмечали, представления, основанные на вере, не обладают деятельностным содержанием, то есть не могут служить основой для проектирования и организации деятельности. В странах, не обладающих собственным опытом демократической организации политической жизни, отсутствуют необходимые для неё структуры распределённой власти. А создать их самостоятельно, руководствуясь только вышеуказанными представлениями, невозможно. Ввиду этого любая попытка переустройства существующей политической жизни на «демократических» основах приводит к следующим двум эффектам:

• ослаблению и разложению сложившихся властных отношений, а в пределе – к уничтожению существующей государственности;

• расчистке места в политической системе для размещения структур «внешнего управления» – компрадорских элит, сознательно предающих национальные интересы ради удовлетворения собственных частных интересов или приобретения власти; разного рода «пятых колонн», поддерживающих такие элиты исходя из собственных интересов и задач или же в добросовестном заблуждении; инфильтрантов, являющихся непосредственными проводниками внешних влияний.

Российская Империя была ещё целью идеологического воздействия: различные внешние политические силы честно популяризировали в ней как демократические, так и социалистические воззрения, основанные на знании. Когда знание принесло победу большевикам, возникший Советский Союз от такого воздействия избавился – Западу оказалось нечего этому знанию противопоставить. Но стоило ВКП(б) оторваться от прочной опоры на знание и предложить советскому народу новодельную светскую веру, как возникла точка уязвимости, которой Запад не преминул воспользоваться. Созданная им концепция «демократии» позволила взломать защитные системы советского общества и привела к крушению СССР. Однако подлинные исторические основания российской государственности, сохранявшиеся советской властью, устояли. И мы по-прежнему стоим под огнем. «Демократия» остаётся главным инструментом в руках тех, кто стремится разрушить нашу государственность и пресечь нашу историю.

Послесловие

«…Куда ж нам плыть?»

А. С. Пушкин

Книга окончена. Но не размышление. Что нам – теперь уже вместе с вами, уважаемые читатели, – ещё только предстоит выяснить и осознать? Одним из самых широко употребляемых слов сегодня является слово «кризис». Оно «как бы объясняет» происходящее, а на деле запрещает думать о нём. Потому и распространено так широко. А ведь суть вовсе не в каком-то безличном мировом «неустройстве», «беспорядке», «диспропорции», а в том, чем заняты, что делают, к чему стремятся конкретные участники мирового исторического процесса. Может быть, они сообща ищут путь к вечному миру и взаимопомощи, всячески пытаются слиться в единое человечество? А чтобы им «помочь», нужно нам всем в это искренне поверить? Желательно взявшись за руки и крепко обнявшись? Мы уверены, что если такие объятия и состоятся, то недосчитаемся многих, кто будет задушен мгновенно или, наоборот, нарочито медленно, насколько позволят стратегия и тактика обмана. Мы знаем на опыте последних тридцати лет, что объявление врага другом в порядке односторонней инициативы ни к чему хорошему не приводит. И не только нас, но и врага. Поскольку он наглеет, распоясывается и теряет способность к рациональному мышлению. А только оно и может быть единственным гарантом коллективной (межгосударственной) безопасности.

Двадцатый век прошёл под знаком противостояния вовсе не капитализма и коммунизма. Капитализм – каким его описывал Маркс – скончался на полях мировой войны в двух отделениях с антрактом. Коммунизм противостоял нацизму и фашизму, с ними он и вёл непримиримый кровопролитный бой. А учитывая тот факт, что немецкий нацизм представлял собой особую политическую технологию расизма – стратегии Европы и, прежде всего, англосаксонской цивилизации (расы) – приспособленную для отдельного национального государства, то ясна и цена нашего союзничества в войне с Германией. Англосаксонское орудие, направленное против русских, вышло из-под контроля и стало угрожать своим создателям. Этот сюжет повторяется сегодня в напряжённой «работе» США по созданию террористических формирований (в форме якобы «войны» с ними) и направлению их в наше «подбрюшье».

Англосаксонской расовой борьбе, на острие которой оказались самозваные немцы, мы противопоставили стратегию борьбы классовой, социальной – и победили в военном конфликте. Вся наша жёсткая внутренняя коммунистическая организация русского общества и государства в XX веке была подчинена этой цели и была обусловлена необходимостью уничтожить противопоставленную нам расистскую цивилизационную стратегию и её технику. А вовсе не борьбой с капитализмом, который мы сами возглавили в смысле концентрации капитала и управления им путём превращения в государственный народный траст.

Сегодня мы стоим перед необходимостью противостоять новым технологиям расового превосходства, которые практикуются США и их сателлитами. По итогам мировой войны США перешли от фактической оккупации собственного населения (с помощью которой была преодолена Великая депрессия) к оккупации мира. Дело не в «гегемонии», не во власти и не в колониализме. Все эти формы в прошлом. И даже не в малопонятных «однополярности мира» и «глобализме». Всё это язык пропаганды агрессора. Оккупационный режим позволяет заменить деньги в марксовом смысле (как эквивалент товара, как средство закрытия сделок) долговыми расписками оккупационных властей, которые содержат лишь надежду на расчёт по ним, но никак не обязательство. Оккупированное население (враг) ничего не имеет права требовать от оккупационной администрации. Оккупационные расписки и есть пресловутый «доллар». Это и есть «глобализация» и «однополярный мир».

Вся наша внутренняя организация – от «общественного строя» до внутренней политики в узком смысле – должна позволить нам осуществить как собственную деоккупацию (дело начато, но пока не завершено до конца), так и деоккупацию нужной нам части мира. Это и есть принципиальное задание на следующий шаг русской стратегии после коммунизма XX века. Именно в этой деятельности нам нужны союзники – такова стратегия политики внешней. Фокус борьбы переносится из одной только военной сферы в совокупность нескольких сфер, среди которых едва ли не главной впервые становится действительная идеологическая борьба – противопоставление систем прикладного социального знания, а не навязывание светской веры или манипуляция психикой. Нам нужно не «меньше», а «больше» идеологии как таковой, нежели в XX веке. Развитой, продвинутой, мощной. И дело не в том, чтобы сделать её «общеобязательной», а в том, чтобы обладать и пользоваться ею по всему фронту проблем.

Согласие на оккупацию мира США получали не только за счёт военной силы, но и за счёт предложения экономики потребления. Так сказать, добрым словом и пистолетом. В других местах[414] мы уже писали, что в основе американского миропорядка лежит экономика потребления, порождённая и культивируемая Западом. Она не может саморегулироваться за счёт обычных рыночных механизмов, за счёт «капитализма», которого больше нет. Она основана на искусственном поддержании определённых диспропорций и должна регулироваться из одного центра. Якобы её хватит на всех. Что заведомая ложь: одновременно всегда пропагандировался сугубо расовый проект американского и западного превосходства – теория «золотого миллиарда». Но сегодня экономики потребления – «долговой» экономики без обязательств возврата «долга» (то есть это уже не долг) – не хватает самим США. Музыка больше не играет. Мы должны найти в себе силы управляемо отказаться от экономики потребления – как социум, как цивилизация, как раса.

Основные черты российской народной государственности, о которых мы пишем в этой книге, – установка на жизнеобеспечение народа и готовность к обороне (во всех её аспектах) – делают нашу страну пригодной к таким переменам. Монархическая же глубинная сущность нашего государства (дальновидность власти) способна обеспечить разработку и осуществление долгосрочных программ развития, без которых приспособиться к столь глубоким переменам невозможно. И наконец, демонстрируемая Россией способность выстраивать и поддерживать сложные индивидуальные отношения со странами-носителями самых разных интересов свидетельствует о политической зрелости нашего государства.

Западный же мир, напротив, ждут более серьёзные испытания. Не факт, что реорганизация мирохозяйственных связей даст желательные для него результаты. Возможность сохранения потребительской экономики «в одной отдельно взятой стране» представляется нам более чем проблематичной. Поскольку именно эта экономика порождает непрерывную цепь кризисов, что доказывает вся предшествующая история рыночного хозяйства.

Так случилось, что рукопись этой книги отправилась в издательство в дни, когда мир обуяла напасть под условным названием «коронавирус». Мы хорошо понимаем тех, кто считает, что его придумали. И ещё лучше – тех, кто считает, что если бы его не было, его следовало бы придумать. Не случайно жанр «утопии катастроф» в литературе и кино на Западе появился с началом «холодной войны», а лучшие его образчики были созданы в 1957–1959 годы, когда за океаном все осознали свою уязвимость. Он тихо увял в годы от «разрядки» до «перестройки». Но жанр вновь расцвёл буйным цветом в начале XXI века, породив также многочисленные паранаучные рассуждения, наводнившие всё публичное информационное пространство. И теперь в нём главную роль стали играть именно вирусы (пришельцы же с астероидами нужны лишь для того, чтобы интерес к теме не ослабевал и у тех, кому вирусы «не близки»). То есть угроза теперь должна стать земной, близкой, зависящей от чьих-то действий или бездействия. Так публику исподволь готовят к появлению кого-то, на кого можно возложить вину. Коронавирус появился как нельзя кстати.

Для так называемых развитых стран Запада сохранение хотя бы части своих преимуществ, например достигнутого уровня жизни населения, вряд ли возможно. Для этого таким странам нужно будет втянуть в себя выпущенные в окружающий мир «экономические метастазы» и приступить к перестройке хозяйства под условия автаркии. И экономическая политика Д. Трампа на это как раз и была направлена. Но такая политика идёт вразрез с сиюминутными интересами многих хозяйствующих субъектов, успешно эксплуатировавших преимущества «глобальной экономики». Что объясняет ожесточённость сегодняшней внутриполитической борьбы в США. То же будет и в других западных политических системах.

Так что для выживания стран Запада в будущем нужен способ принудительно обрубить излишние внешнеэкономические связи. Всемирный карантин подошёл для этого как нельзя лучше. Введённые ограничения на перемещение людей и товаров уже стали причиной спада деятельности компаний и целых национальных экономик, утраты доходов множеством людей.

Те, кто настаивает на особой и даже чрезвычайной опасности коронавируса, делают акцент не на самой смертности, как таковой. Они говорят: угроза будет продолжительной, может быть, даже постоянной. Оптимистам, надеющимся восстановить status quo после преодоления кризиса, объясняют: не питайте иллюзий, мир изменился надолго и, может быть, необратимо. Независимо от того, правда ли это, нас призывают готовиться к разобщению мира. А в разобщённом мире можно и нужно возвращаться к освящённой веками стратегии: разделяй и властвуй! Конфликтность международных отношений резко вырастет. «Разрешено» будет и повоевать. Поразрушать страны и государства. Вот этому мы будем решительно противостоять. Вирус того не стоит. Страх, как вирус политический, не пройдёт. А по счетам придётся заплатить. Ценой неизбежной девальвации доллара (тотальной эмиссии, которая уже началась) будет его конец как оккупационной валюты. Ущерб понесут все. Поэтому цель избежать ущерба (или даже минимизировать его) не может быть положена в основание новой стратегии. Мы нуждаемся прежде всего в новой жизнеспособной политэкономической модели.

В ходе одной дискуссии с Эрнстом Ульрихом фон Вайцзеккером, сопредседателем «Римского клуба», известным критиком экономики потребления, один из нас возразил ему, указав, что для перестройки всей хозяйственной системы необходим продолжительный переходный период. В противном случае переход к новой экономической модели будет фатальным для многих хозяйствующих субъектов, что сразу же приведёт к свержению тех политических сил, что попытаются это сделать. И ему пришлось с этим согласиться, признав, что обеспечить такой постепенный переход неспособна ни одна политическая система, остающаяся в заложниках «демократических процедур». Россия и в этом отношении сохраняет своё преимущество перед западным миром.

Приложения

Лексикон идеолога

Данный лексикон является первой попыткой систематизации идеологического дискурса, развиваемого нами более 30 лет, в форме тезауруса – сводки основополагающих понятий и соответствующих им терминов в их взаимосвязи.

Хотя этот дискурс последовательно воплощался нами в книге, не следует искать в словаре буквальной расшифровки всех использованных в ней слов, хотя бы потому, что в стремлении быть понятыми как можно более широким кругом читателей мы подчас пользовались общераспространенными, обыденными значениями слов, жертвуя терминологической строгостью ради удобства читателя.

Тем не менее мы считаем, что этот словарь будет полезен вдумчивому читателю в его следовании за ходом нашей мысли.

А

Абсолют – душа бытия.

Абсолютизм – подчинение государства одной персоне.

Абстракция – знак (знаковая конструкция), замещающий вещь при построении знания.

Автаркия – хозяйственная самодостаточность. Не означает экономической самодостаточности.

Авторитет – власть вне закона и государства.

Авторитаризм – государственное устройство, при котором страна и народ служат правителю (в противоположность самодержавию).

Азия – символический враг Европы в лексиконе промывания мозгов, то же самое, что и Восток в противопоставлении Западу (Р. Киплинг: «…вместе им не сойтись»). Подводит под единую негативную оценку ислам, китайцев, индусов, Чингисхана и пр. В некоторых идеологических доктринах этот подход применяется и к христианскому миру, противопоставляя православие католицизму и протестантизму.

Американское кино – реклама США.

Англия – уникальный общественный организм, основанный на пятикратном наслоении завоеваний с перераспределением власти, влияния и управления при каждом, и созданная им культура (цивилизация). См. также Великобритания.

Аристократия – см. Знать.

Б

Базис – социологическая (марксистская) трактовка бытия.

Бесконечное – хаос (см.) как абстракция объекта науки.

Беспорядок – нарушение установленного порядка. Не является хаосом.

Бизнес (гешефт) – легализованная борьба за собственность. Не создаёт собственность, а лишь перераспределяет её. Единственный способ концентрации капитала. Социальная альтернатива предпринимательству (см.).

Благо – 1) синоним добра, всё, что содействует сохранению и улучшению жизни людей; 2) абстракция общественной полезности; 3) отождествление хозяйственной и этической состоятельности.

Бог – источник человеческого, его внешний предел и причина. В иудаизме, христианстве, исламе и других монотеистических религиях – причина бытия. Европейская мысль до эпохи Возрождения безоговорочно с этим соглашалась. Возрождение, выдвинув человека на место Бога, перевело это утверждение в разряд гипотез, нуждающихся в доказательстве. Рационализм, начиная с Декарта, пытался её доказать, опровергнуть (Вольтер) или отказаться от неё (Лаплас). Ницше решительно её отверг, став основоположником европейского иррационализма (философии жизни, экзистенциализма, постмодерна и т. п.), переместив иррациональное (то есть божественное, неумопостигаемое) всецело внутрь человека.

Богатство – вещественная форма блага, свобода от хозяйства, часто является целью обществ, общностей и персон.

Большинство – сообщество (персона) сторонников (участников) определённого общественного решения (действия), превосходящее по численности любое другое такое сообщество.

Братство – идеальная общность, основанная на общем происхождении. Учреждена как Церковь Христова. Эта общность была отнята у Христа (чтобы отречься от него) вождями Французской революции Демуленом и Робеспьером. Они провозгласили «свободу, равенство, братство» целями революционного действия, тем самым признав их не существующими в качестве самостоятельных вещей, а принадлежащими морали и праву, то есть условностям человеческого общежития.

Бытие – 1) то, что существует из самого себя, из чего всё остальное существует; 2) универсальная грамматическая категория языка, существительное от глагола «быть», то (тот), что (кто) способно (способен) быть; 3) взаимосвязь всего (что есть и чего нет).

В

Великобритания – рухнувшая в 1947 году империя.

Вера – 1) твёрдое убеждение в существовании, подлинности, истинности чего-то, что ты не испытал сам; 2) принятие чего-либо за истину.

Вероятность – математическая мера беспорядка.

Вещь – проекция персоны.

Виртуальная реальность – действительность, принятая за реальность. Возникает, когда действительности подчиняют не только деятельность, но и жизнь.

Власть – отношение добровольного подчинения одних персон другим, организующее социальное целое.

Влияние – поглощение влияющей персоны другой персоной, испытывающей влияние первой, без образования ими общего (единого) лица.

Война – борьба государств за власть над народами, использующая принуждение, в том числе для причинения ущерба (включая человеческие жертвы).

Возрождение – эпоха (исторический период) в западноевропейской периодизации истории, когда впервые богоподобие человека стали понимать как человекоподобие Бога. Ее выделение (и наименование) основывалось на превратном понимании античных представлений о человеческом – переносе на Бога (см.) человекоподобия античных языческих богов. Привела к появлению феномена искусства (см.). См. также Гуманизм.

Воля – намерение изменить идеальное.

Воспитание – возникновение личности при погружении индивида в культуру родительской и/или педагогической властью.

Воспроизводство – 1) производство вещей из вещей, проекция смены поколений; 2) в хозяйстве – производство средств производства.

Враг – любая персона, претендующая на власть, которой не готова подчиниться персона, определяющая своего врага.

Времена – знаковое выражение порядка, порожденного временем, грамматические категории (знаковые конструкции) – неопределенные, настоящие, прошлые, будущие и все их производные формы и сочетания.

Время – абстракция целостности, неразрывности индивидуальной человеческой жизни. Имитация ее целостности, неразрывности сообществами. Проекция этой абстракции на мир как способ установления в нем одного из видов порядка, именуемого последовательным. Не является универсальной, присущей всем существующим цивилизациям. В частности, буддийская метафизика отрицает последовательность жизни и считает обыденное восприятие времени заблуждением (иллюзией).

Выборы – одновременное публичное оформление персонального отказа членов общности от собственной претензии на власть в пользу другой персоны. Подразумевает признание власти и добровольное согласие подчиняться тому, кто набирает большинство голосов.

Г

Газета – произвольный набор текстов, передаваемых другим для использования (пересказа, обсуждения, ссылки, пересылки и т. п.), а не для усвоения, то есть исполняющих социальную, а не культурную (как у книги) функцию. Сегодня существует в аудио- и видеоварианте (радио, телевидение), а также в форме сетевого обмена сообщениями.

Гегемония – превосходство одной общности над другими, достигаемое за счет власти над ними, влияния на них, управления ими или применения силы в любых комбинациях.

Геноцид – убийство общности.

Геополитика – 1) знание о природе границ (см.), способах их установления и изменения; 2) использование этого знания для приобретения влияния и власти на территориях.

Германия – несостоявшийся в 1918 и 1945 годах проект возрождения Священной Римской империи германской нации.

Герой – персона, покушающаяся на историческое действие.

Глобализация – идеология однополярного мира, гегемонии США в отношении человечества.

Голосование – социальное высказывание.

Город – 1) идентичность общности, не занятой сельским хозяйством. К началу Нового Времени – идентичность капитала; 2) самовозрастающая общность, место концентрации населения, хозяйственных, социальных, политических процессов. Инкубатор мышления.

Господство – установление и использование рабства.

Государство – общественный институт для нормировки, организации и воспроизводства власти.

Государь – лицо государства.

Гражданин – лицо персоны, обладающей гражданством.

Гражданская война – война двух государств одного и того же народа за власть над ним. Один из способов осуществления революции (смены культурных оснований власти).

Гражданство – поглощение персоной своего государства.

Граница – предел бытия общности. Может быть по-разному определен – в зависимости от избранной действительности: присутствия общности в пространстве, ее влияния, превосходства и пр.

Гуманизм – поиск представлений о человеческом и источников человеческого за пределами религии. Стремление и готовность создавать знание о человеке. Обоснован сначала искусством Возрождения, а позже наукой Нового Времени.

Гуманитарная наука – совокупность способов создавать знание о человеке. «Наука» здесь – метафора. Научное знание строится на противопоставлении мыслящего активного живого субъекта немыслящему, мёртвому, пассивному объекту. Мыслящий о человеке попадает в иную интеллектуальную ситуацию – акт мышления о человеческом меняет как мыслимое, так и мыслящего. При этом мыслимое может предлагать мыслящему специально для этого созданное представление о мыслимом.

Д

Действие – волевое изменение бытия.

Действительность – данность бытия практическому разуму.

Демократия – раздел власти между персонами, основанный на отделении влияния от власти.

Держава – метрократическое государство.

Дети – биологически несозревшие индивиды, находящиеся под родительской и/или педагогической властью.

Детское общество – 1) общность детей, существующая вне пределов действия родительской и педагогической власти; 2) в современном обществе – эксцесс выпадения детей из-под педагогической и родительской власти. Возникновение персоны, мнящей себя общностью/обществом, лишённой закона, культуры, хозяйства, но порождающей власть. Описан в «Повелителе мух» У. Голдинга. Социальный результат провала семьи и школы. Предпосылка возникновения короткоживущих субкультур в результате вторжения чужой культуры или (чаще) её суррогатов и средств управления. Сегодня расширяется за счёт интернета как среды агрессии анонимного.

Детский мир – общность детей, создаваемая педагогической властью для содействия освоению детьми способов жить в обществе (социализации). Примеры: скауты, пионеры, трудовые коммуны по системе Макаренко.

Деятельность – сверхбиологическое бытие человеческого.

Диалектика – 1) то же, что логика (см.); 2) логика как средство влияния.

Диктатура – безраздельная власть одной персоны.

Дискриминация – избирательный отказ в защите права.

Добро – см. Благо. Не является противоположностью зла.

Добрая воля – воля к благу.

Добровольность – основанность на доброй воле.

Догма – знание, принятое на веру.

Договор – знаковая фиксация прав, совместно признанных несколькими персонами (сторонами договора).

Доказательство – обоснование решения, одно из средств влияния.

Доктрина – знание о знании.

Достоевский – русский философ, предсказатель падения православной империи.

Друг (в международных отношениях) – государство, стремящееся войти в состав другого государства.

Дух – жизнь вещи.

Духовность – светское умозрение о религиозном опыте.

Душа – богоподобное человеческое бытие, исхождение человеческого из своего источника.

Е

Европа – место происхождения западной цивилизации; после Второй мировой войны и падения СССР – колониальные территории США к западу от границы России.

Европейские ценности – утопические представления, необходимые для подчинения Европы власти США.

Евросоциализм – ресурсно обеспеченное за счёт доли в прибылях от американской мировой гегемонии распространение в Европе социальных государств. Вызвано конкуренцией и политической борьбой с СССР за влияние на страны Варшавского договора и Совета экономической взаимопомощи.

Единое – метафизика числа 1.

Ересь – усомнение догмы.

Ж

Женщина – человек рождающий.

Жизнь – идентичность бытия.

З

Законы природы – проекция социальных законов. Основана на упорядочении подчиненных человеком фрагментов бытия.

Здравый смысл – идиома. Означает общедоступность практического разума, его обыденную, стихийную форму.

Зло – враг человеческого.

Знак – абстракция вещи, полученная путем её деятельностного обособления (отделения от иных вещей).

Знать – социальная группа в некоторых обществах: совокупность персон, обладающих властью в силу происхождения.

Знание – знаковая конструкция, создающая вещь.

И

Идеал – в этике: абстракция блага.

Идеальное – бытие за пределами материала.

Идентичность – самообъективация, фиксация себя как вещи.

Идеология – присвоенное социальное знание.

Идея – овеществлённая жизнь мысли.

Идол – 1) образ, замещающий (подменяющий) Бога; 2) знаковая конструкция, замещающая (подменяющая) абсолют; 3) в массовой культуре – обожаемая персона, объект поклонения публики.

Измена – переход на сторону врага.

Имитация – создание знака из персоны, вещи или действия.

Империя – государство-цивилизация. Превосходство государства над властью этнических общностей.

Индивид – предел делимости персоны, социальный атом.

Индия – самое древнее общество, свободное от государства, самая молодая империя, существует с 1947 года.

Институт (общественный) – 1) персона, выполняющая в обществе определённые функции (решающая постоянно, регулярно возникающие задачи); 2) знаковая конструкция, фиксирующая правила действия такой персоны.

Интеллигенция – самоназвание общности, претендующей на роль «совести» общества, моральный авторитет и общественное влияние, на основании своей образованности.

Интуиция – непосредственный доступ к истине (см.).

Информационная война – захват информационного пространства противника с целью использования его как средства ведения войны.

Информационное пространство – совокупность средств сбора, накопления, переработки и распространения информации, а также управления ими.

Информация – абстракция знака.

Искусство – 1) выражение творческого начала человека в деятельности, то же, что мастерство; 2) деятельность, специально предназначенная для демонстрации творческого начала человека; культурная модель самовыражения и самоутверждения человека-творца (богоподобного человека), источник его авторитета. Ее появление – важнейший итог эпохи Возрождения (см.); 3) совокупность продуктов такой деятельности как часть культуры. В странах западной цивилизации начиная с Нового времени – одна из форм богатства; 4) в наше время – имитация этой формы богатства, утратившая культурное (человеческое) содержание – так называемое «современное искусство» (contemporary art).

Испания – рухнувшая в 1805 году империя.

Истина – явление божественного.

Исторические записи – записи об уникальном.

История – процесс происхождения и развития человека и его сообществ.

К

Капитал – превосходство научного знания над другими факторами хозяйственной деятельности.

Капитализм – политическая система сверхвласти капитала.

Картина мира – персональный способ сочетания знания о мире, верований и накопленного опыта (коллективного и индивидуального). Единственный способ такого сочетания. Не передается от одной персоны к другой.

Китай – самая древняя существующая империя, существует по меньшей мере с III века до Р.Х.

Клуб – общность личностей, место социального взаимодействия, имеющего культурное содержание.

Книга – текст, организованный для трансляции (передачи и усвоения) культурных моделей.

Коммунальное – социальное взаимодействие, осуществляемое без культурного содержания, непродуктивное в отношении установления власти. Следствие несамоопределённости участников взаимодействия.

Коммунизм – 1) политическая система сверхвласти труда (практический коммунизм); 2) программа модернизации народа (технический коммунизм); 3) светская вера (чистый, теоретический, научный коммунизм).

Коммуникация – основной вид социального взаимодействия наряду с обменом и применением силы.

Компрадоры – общественная группа (элита), специально создаваемая внешней силой (в настоящее время преимущественно США) в зависимых странах для осуществления внешнего управления ими. В постсоветской России одно время назывались олигархами, хотя таковыми не являлись.

Конец – выход из процесса.

Конкретное – вещь, специально созданная (выбранная, оформленная, выделенная) для отнесения знаковой конструкции знания.

Консерватизм – идеология, утверждающая, что исторические процессы не могут быть целями политического действия.

Король – монарх, которого назначает автократор (император, царь, самодержец, понтифик).

Критика – обоснование сомнения в достоверности знания.

Ксенократия – власть завоевателей.

Культура – совокупность знаковых конструкций, фиксирующих и транслирующих идеальное содержание деятельности: языки, методы (способы, приёмы, технологии), процедуры (традиции, ритуалы, церемонии), образцы (эталоны, нормы) и пр.

Л

Легенда – запись мифа, начало исторических записей.

Либерализм – 1) первоначально – идеология, обосновывающая необходимость всемерного расширения сферы дозволенного человеку, провозглашающая это благом; 2) в настоящее время – идеология, освобождающая индивида от истории, культуры, Бога, общественных и личных связей, расы, пола и генома. Тем самым он освобождается также от ответственности за общественные последствия своих действий и окончательно превращается в «пролетария». Господствующая глобальная утопия, обеспечивающая мировую гегемонию США.

Лидер (вождь) – персона власти в сообществе, сформировавшемся по признаку её признания.

Лицо – социальный объект, замещающий личность.

Личность – результат овладения душой способом (способами) жить в обществе.

Логика – средство упорядочения вещей путём оперирования знаками.

Ложь – умышленное искажение правды.

Любовь – основная связь человека с Богом, источник веры в него.

М

Мальтузианство – отрицание сверхбиологического бытия человека, полагание пределов расширения хозяйства.

Математика – организация операций.

Материал – безличный предмет.

Материя – 1) абстракция тварного (сотворённого Богом) бытия; 2) гипотеза, противопоставляющая Богу (как источнику бытия) безличное рождающее начало, метафизика мёртвого.

Международная торговля – часть войны, в которой силовое противостояние заменяется обменом.

Международное право – совокупность правил, закрепляющих итоги войны. Правом не является.

Международный (межгосударственный) договор – часть международного права, инструмент получения временного преимущества. Не является договором.

Меньшинство – сообщество (персона), противостоящее большинству.

Мера – вещь, применяемая для сопоставления других вещей.

Метафизика – теория бытия.

Метрократия – собственная, суверенная, самодержавная власть.

Мир – бытие, присвоенное, ограниченное (см. Граница), освоенное человеком.

Мировоззрение – заявленная картина мира (см.).

Миф – устное предание, коллективная память о повторяющемся.

Мнение – безосновательное использование заимствованных представлений.

Многополярность – политическое взаимодействие империй (Китая, России, США и Индии).

Могущество – максимальное распространение организованной власти, цель государств.

Модерн – 1) самое раннее из устойчивых значений – стиль в архитектуре, изобразительном и прикладном искусстве Европы конца XIX – начала XX века (другие названия: Art Nouveau, Jugendstil, Secession и др.); 2) в русских переводах иностранных сочинений – наименование исторических эпох: Нового Времени, Новейшего Времени и иногда их вместе, основанное на неточной передаче близких по написанию слов; 3) условное наименование совокупности течений европейской мысли, основанных на идее прогресса (см.), а также периода наиболее широкого их распространения (необязательно совпадающего с эпохами, указанными выше). Не следует смешивать с модернизмом (см.).

Модернизация – поглощение общностью ранее отсутствовавшего культурного содержания – как возникшего в этой общности, так и заимствованного.

Модернизм – 1) культурная тенденция в Европе конца XIX – начала XX века, выражавшаяся в преувеличении роли любого новаторства в литературе и искусстве, отказе от сложившихся традиций; 2) совокупность конкретных направлений и школ, реализовавших эту тенденцию.

Мораль – правила общности, исходящие от человека.

Мотив – движитель, источник действия персоны.

Мужчина – человек, причиняющий рождение.

Мультикультурализм – технология уничтожения суверенитета и государственности за счёт дискриминации базовой культуры государства под предлогом предоставления равных прав чужим культурам. Обоснование толерантности в её современном виде.

Мысль – высказывание (текст) мышления.

Мышление – историческое (культурное) бытие разума.

Н

Надежда – ожидание помощи Бога.

Наказание – защита преступника от общества и в то же время общества от него. Способ сохранить преступника в обществе.

Накопление – организация факторов хозяйства, позволяющая расширять хозяйство и обеспечивать небиологические возможности роста населения.

Намерение – определение цели действия.

Народ – исторически воспроизводящая себя общность.

Народное государство – 1) система обеспечения жизни народа, управляемая им через широкое непосредственное участие; 2) при социализме – управляющий народного траста, в который передано народное достояние (общенародная, социалистическая собственность). Не смешивать с социальным государством (см.).

Народовластие – власть, признаваемая народом как единой общностью. Возможно только в народном государстве.

Насилие – применение силы как коммуникации. Основной механизм хозяйственного принуждения.

Наука – метод построения знания, относимого к объекту.

Нацизм – господство, основанное на этническом геноциде.

Национализм – воля народа к созданию государства.

Национальное государство – устойчивое словосочетание, обозначающее государство этнически однородной нации (обладающей этнической идентичностью). Историческая альтернатива империи.

Национальность – этническая группа, входящая в состав народа с сохранением своей индивидуальности (культуры, обычаев, образа жизни). В составе нации её существование признается государством.

Нация – народ, создавший своё государство.

Начало – обнаружение себя в процессе.

Начало начал – обнаружение своего начала в процессе (не совпадает с началом).

Неизбежность – будущее, наступлению которого не противятся.

Некто – абстракция персоны, не предполагающая лица.

Нечто – абстракция вещи, не предполагающая лица.

Ничто – метафизика числа 0.

Новое Время – исторический период смены культурных оснований власти, при которой научные основания становятся преобладающими или единственными. Время восхождения и гибели систем сверхвласти.

Нравственность – правила общности, исходящие от Бога.

О

Образование – усвоение (человеческим) индивидом культурного содержания и знаковой формы оперирования им. Организационное единство обучения и воспитания.

Общественный договор – готовность общности подчиниться сложившемуся порядку вещей. Договором не является.

Общество – максимально широкое не-смертное объединение людей, их общностей и персон.

Общество потребления – общество, признающее потребление основным выражением блага. Способно порождать культурные модели и институты, поощряющие потребление и даже принуждающие к нему.

Общество равных возможностей – утопия, интерпретирующая право как действительную возможность.

Общность – не-смертное сообщество.

Объект – знаковая данность идеального, идеальная инстанция отнесения знания.

Объективация – употребление знаковой конструкции, обозначающей устройство метода (организацию мышления) для обозначения устройства объекта.

Одновременность – отсутствие последовательности (см. Время).

Олигархия – раздел власти между немногими персонами.

Опала – персональный запрет на участие в политике.

Операция – абстракция действия, действие без вещи, на которую оно направлено, знак действия.

Опыт – предмет практического разума.

Организация – 1) достижение цели, недостижимой за одно действие, за счёт совокупности действий; 2) персона, созданная для достижения цели, недостижимой за одно действие.

П

Парламент – общественный институт (см.), первоначально содействовавший принятию персоной власти сложных решений (предлагавший и оценивавший различные их варианты), а также выполнявший функции высшей судебной инстанции. В ходе революций, происшедших в странах Запада при начале Нового Времени, обеспечивал внедрение научных оснований власти (подвергая критике наличные её культурные основания). В дальнейшем был трансформирован элитами в средство ограничения власти. В странах, перешедших к управляемой демократии (см.), достиг предела таких возможностей и переживает кризис.

Парламентаризм – политическая доктрина, приписывающая парламенту главенство в государственном устройстве

Партия – 1) сообщество, отстаивающее свои частные интересы; 2) организация, созданная сообществом для приобретения власти и/или влияния; 3) в СССР – общеупотребительное наименование Коммунистической партии – обособленной части общества, неподвластной государству и осуществлявшей политическую монополию сверхвласти.

Патриотизм – поглощение Родины (Отечества, Отчизны) персоной или общностью.

Персона – смертное сообщество (в пределе – индивид), обладающее лицом, способное действовать.

Победа – желательный исход войны, достижение целей войны.

Победа (с большой буквы, Великая Победа) – победа Советского Союза в войне, развязанной для уничтожения русского народа, ликвидации его империи и забвения его культуры ради приобретения врагом жизненного пространства. Увенчалась уничтожением империи врага – гитлеровской Германии, объединившей всю континентальную Европу.

Поглощение (чего- или кого-либо) – включение (его) в свою идентичность.

Подвиг – действие героя, направленное на изменение хода исторического процесса.

Подчинение – исполнение приказа.

Политика – объединение против врага для приобретения влияния и/или власти.

Политкорректность – вменённая цензура, основанная на введении ограниченного (разрешённого) лексикона. Описана впервые как политический проект для англоязычного мира Джорджем Оруэллом в романе «1984».

Польша – несостоявшийся в 1612 году имперский проект.

Понимание – 1) помещение себя в рамки мыслимого социального целого, условие построения и применения знания о социальном; 2) социально значимое употребление знания (способность применить знание к собственной жизни).

Понятие – объект понимания (отнесения результатов понимания, понятого).

Порабощение – полное прекращение, утрата персоны (раба) за счёт поглощения другой персоны (хозяина) и растворения в ней (в отличие от влияния (см.)).

Поражение – нежелательный исход войны, сопряжённый с неприемлемым ущербом.

Порядок – организация разума.

Постмодерн – 1) собирательное наименование ряда современных направлений западной мысли, для которых характерны непризнание существования абсолюта (см.), отказ от оперирования связанными с ним понятиями (Бога, души, идеального, истины, прекрасного и т. п.), множественность (и относительность) смыслов, приписываемых любым проявлениям бытия, а также знаковым конструкциям, используемым человеком (в том числе знанию); 2) условное обозначение состояния общества (часто некорректно называемого хаотическим), в котором поведение людей освобождено от каких-либо общепринятых норм, а их сообщества возникают и исчезают под влиянием спонтанных импульсов. Утопия, безосновательно приписывающая такое состояние современному обществу так называемых развитых стран Запада.

Постмодернизм – культурная тенденция в современном западном обществе, выражающаяся в отрицании роли в литературе и искусстве творческого начала и личности человека-творца, подменяемых формальными «новизной» (понимаемой как любое отличие от ранее созданных текстов или вещей) и «авторством» (допускающим в качестве «произведений» тексты и вещи, не созданные человеком), см. также Искусство (о «современном искусстве»). В русскоязычной литературе и русских переводах иностранных сочинений часто употребляется в том же смысле, что и «постмодерн», что следует рассматривать как ошибку заимствования термина, основанную на погрешности перевода.

Права меньшинств – ограничение прав большинства, способ дискриминации большинства, инструмент его раздробления.

Права человека – попытка определить человека через право: человек это тот, кто имеет права человека.

Правда – персональное знание.

Правило – знаковая конструкция, предписывающая порядок действию. Не имеет отношения к праву.

Право – то, что можно делать без разрешения, объём свободы.

Право земли – право владельца безраздельно властвовать надо всеми, почему-либо пребывающими на его земле, а также владеть, пользоваться, распоряжаться всем, что находится на ней и в её недрах. Основано на поглощении земли владельцем.

Право корабля – право капитана безраздельно править кораблём, властвовать надо всеми, почему-либо пребывающими на корабле. Основано на поглощении корабля капитаном.

Право меча – обладание завоевателем гегемонией (см.) на завоёванной территории. Является результатом войны.

Практический разум – собственно разум, единство мысли, чувства и действия, объемлющее для чистого разума. Устанавливает отношения порядка и хаоса в бытии.

Превосходство – возможность неограниченного господства, совершения любого действия.

Предательство – нарушение (обман) доверия.

Предел – граница мира, за которой простирается бесконечное. Знак конечности как фрагмента бытия, выделенного (обособленного, ограниченного) человеком. Позволяет представлять дискретное и мыслить разрывы.

Предмет – поверхность (пространственная редукция) вещи, то, с чем мы имеем дело, оперируя (обращаясь) с ней.

Предприимчивость – 1) поиск (новых) способов приобретения богатства, освобождения от хозяйства. Проявление творческой природы человека в условиях, когда другие её проявления ограничиваются или считаются недостойными. Культурная альтернатива искусству (см.), родившаяся вместе с ним; 2) социально приемлемая форма авантюризма – готовности принять на себя все риски деятельности.

Предпринимательство – экономическая деятельность, порождённая предприимчивостью.

Причина – действие персоны, совершённое для достижения цели.

Природа – бытие, не присвоенное человеком.

Проблема – знание о незнании.

Прогресс – в ряде направлений европейской мысли – развитие общества, общности, персоны, ведущее к благу.

Продукт – вещь, созданная деятельностью.

Проект – объективация будущего времени.

Проекция – перенос объектов социального знания в иные предметные области, включая знания о природе (например: детерминизм, атомная гипотеза, борьба видов).

Производство – хозяйственная деятельность по созданию вещей.

Пролетариат – «негативный класс», конструкция субъекта знания о социальной системе, не принадлежащего ей. Становится над ней, обретая единство тотальной политической воли.

Пространство – абстракция наблюдаемого бытия, не зависящего от наблюдателя. Позволяет мыслить место (обособленность вещи) и протяжённость (порядок мест).

Процесс – абстракция изменений, проекция действия. Не имеет начала и конца (как «огонь» Гераклита).

Р

Рабство – поглощение порабощённой (см.) персоны как вещи.

Равенство – 1) абстракция человеческого, предполагающая взаимозаменяемость, функциональную неразличимость людей. Было практически реализовано сверхвластью труда как социальный порядок, основанный на признании труда единственным содержанием человеческого; 2) формальное «равенство перед законом» как признание фактического неравенства людей во всех прочих отношениях. См. Братство.

Равноправие – лишение социальных страт (сословий, каст) правового признания, перевод их в теневое существование. Один из способов установления контроля государства над обществом.

Развитие – процесс, в котором его будущее состояние включает прошлое состояние, но не тождественно ему.

Разделение властей – название политической доктрины, требующей распределения государственной власти между несколькими независимыми и взаимно контролирующими друг друга (что принято называть «сдержками и противовесами») персонами. Разделением, в собственном смысле слова, не является, так как взаимный контроль этих персон обеспечивается частичным перекрытием сфер их компетенции. Доктрина была впервые сформулирована Монтескьё как идеологема, обслуживавшая основные задачи буржуазных революций: устранение (ограничение) монархической власти и недопущение подобной концентрации власти любой персоной (общественной силой, социальной группой, лидером), участвовавшей в революции. В дальнейшем использовалась элитами западного общества как основной инструмент замещения власти влиянием (см. Демократия). С установлением управляемой демократии (см.) разделение властей превратилось в догму, сохраняющую своё значение лишь в качестве её витрины – набора формальных управленческих функций, выполняемых выбираемыми персонами: президентами, губернаторами, законодательными собраниями, судьями и т. п.

Разум – идентичность человеческого.

Расизм – идеология подчинения одних этнических общностей другим за счёт достижения и вменения превосходства.

Рассудок – идентичность разума, основание чистого разума. Способность оперировать знаками.

Реальность – божественная данность бытия.

Революция – смена обществом культурной доминанты (парадигмы) мышления. Ведёт к смене власти и социальной структуры (системы, устройства целого).

Режим (политический) – слово, широко употребляемое в политической фразеологии, но не имеющее общепринятого значения: 1) во французской политической мысли и исторической науке (откуда это слово и происходит) – совокупность особенностей политического устройства (в том числе культурных моделей, институтов, средств и методов государственного управления) конкретного государства, характерная для определённого исторического периода. Например, Старый Режим (непосредственно предшествовавший революции 1789 года), Республики (с I по V), Директория, Империи (I и II), Реставрация, режим Виши и т. п. Это значение можно считать терминологическим, в этом качестве его используют ученые разных стран; 2) в современном английском языке обладает негативными коннотациями, в словарях определяется как «правление, преимущественно авторитарное». Поэтому в политическом обиходе англосаксонских стран употребляется как ярлык, подчеркивающий «недемократический» характер политического устройства той или иной страны. В современном русском языке, под влиянием английского, нередко употребляется в том же качестве.

Результат – замещение процесса вещью («состоянием»). Позволяет мыслить процесс во времени как последовательность вещей («состояний»).

Решение – действие практического разума, осуществляемое личностью от (какого-либо) своего лица («я как такой-то»).

Рефлексия – построение персоной знаний о самой себе.

Родина (Отчизна, Отечество) – страна, поглощённая персоной, ставшая её свойством.

Россия – империя русской цивилизации. Существует с 1480 года. Её народ создан из многочисленных этнических групп крещением (обращением) в православие. Империя сформирована стратегической обороной континентального пространства. Это породило социальный порядок, основанный на всеобщей солидарности и прямых доверительных отношениях власти и народа без посредничества и управленческого вмешательства элит. Такой порядок требует публичности русской идеологии. Россия создала первое в мире народное государство, преодолевшее коммунистическую сверхвласть в 1986–1990 годах. В настоящее время продолжает суверенизацию созданного народного государства от других систем сверхвласти (сверхвласти капитала, воплощённой, в частности, САСШ).

Ротация элит – см. Сменяемость властей.

Руководство – применение власти в целях организации.

С

Самодержавие – служение государя державе.

Самоопределение – установление персоной своего лица.

Самоотверженность – этика ограничения эгоизма.

САСШ (Северо-Американские Соединенные Штаты), США – империя, существующая с 1776 года. Создана беглецами из обществ европейского типа («колонистами»), отрёкшимися от своей культуры и истории. Исходит из предпосылки пустой, ничьей земли, нуждающейся в освоении (культивации, то есть продуктивном использовании). Наличие на ней коренного населения требовало культивировать (приспособить к делу) и его, что колонистам, не составлявшим единой общности, оказалось не по силам – в отличие от Канады и Южной Америки, осваивавшихся непосредственно культурными нациями и их государствами. Поэтому колонистами был осуществлен геноцид коренного населения и замещение его привозной рабочей силой – рабами африканского происхождения, стихийно сформировавшими на новом месте собственные общности. Тем самым была заложена основа сегрегации (раздельной истории общностей колонистов и рабов) неустранимой причины их неравенства. На этой почве сформировалась идеология расизма, в настоящее время как «белого», так и «чёрного». Система власти, установившаяся по итогам Гражданской войны Севера и Юга, – это розыгрыш власти между республиканцами и демократами каждые четыре года. Сегодня она неустойчива и стоит перед угрозой разрушения. Правовая система САСШ развивалась из права земли (см.) как источника уголовного права и права корабля (см.) как источника гражданского (торгового) права. США сумели получить от Второй мировой войны стратегическую выгоду, ресурс которой сегодня заканчивается (перестал воспроизводиться).

Сверхвласть (сверх-власть) – власть вне и над государством, использующая последнее как средство.

Сверхчеловек – господин, освободившийся от раба, статус бесконечного культурного превосходства. Оправдание геноцида (сверхбиологического уничтожения лишних людей).

Свобода – 1) поглощение культуры персоной, обеспечивающее последней превосходство над общностью; 2) в идеологиях Запада, восходящих к Французской революции, – «возможность делать всё, что не наносит вреда другому» – декларация зависимости персоны от общности; см. Братство.

Семья – минимальная общность, продолжающая свое существование за счёт рождения и воспитания детей.

Сервантес – испанский философ истории книжной революции Гутенберга («Дон Кихот»). Культурный свидетель падения католической империи, падения культурного авторитета Библии.

Система – совокупность действий, вещей или знаков, составляющих единое целое (не существующих друг без друга).

Ситуация – объективация настоящего времени.

Слово – атом языка.

Служение (служба) – добровольное поглощение иной персоны (государя, державы, государства, партии). Является личным отношением, может связывать только обладающих лицом. В применении к вещам, не являющимся персонами (Родине, народу и т. п.), это – проекция.

Сменяемость властей – одна из основных догм управляемой демократии, декларирующая необходимость регулярной передачи власти от одной элиты к другой (ротации элит). Основана на презумпции отсутствия каких-либо особых общественных интересов, не сводящихся к сумме частных интересов членов общества. В связи с этим властью якобы обладают выразители тех частных интересов, которые в текущих обстоятельствах поддерживаются большинством. А изменение этих обстоятельств, склоняющее большинство к поддержке иных частных интересов, должно приводить к замене персон власти при очередных выборах. Для этого предусматриваются различные процедуры, прежде всего обеспечивающие регулярность выборов и ограничивающие сроки полномочий выборных должностных лиц. Власть, обеспечивающая подлинные общественные интересы, которые всегда имеют долгосрочный характер, в таких условиях существовать не может.

Смерть – прекращение, прерывание индивидуальной жизни как идентичности бытия человека. Предел времени, знак вечности, метафизика конца. Не может быть мыслима без индивида, идентифицирующего жизнь как свою. Поэтому в применении к другим живым существам является проекцией. Как и время (см.), признается не любой из существующих цивилизаций. В частности, в метафизике буддизма, не различающей жизни человека и других живых существ, смерть считается иллюзией.

Собственность – поглощение вещи персоной.

Событие – результат истории, процесса. Существует только в действительности времени: проявляет прошлое в настоящем и/или будущем.

Совесть – 1) осознание (формула) общего блага; 2) способность души воспринимать нравственную истину.

Сообщество – объединение людей по любым основаниям.

Социализм – система народного траста, капитализация народного достояния без внутреннего рынка.

Социальное – культурно оформленное взаимодействие персон, общностей и обществ, ведущее к установлению власти.

Социальное государство – государство, оплачивающее социальную дотацию из налогообложения капитала. Возможности социального государства ограничены эффективным сопротивлением капитала фактическому налогообложению, принципиальной пассивностью (а значит безадресностью) получателя дотации. Этим социальное государство принципиально отличается от народного государства, за которое его пытается выдать утопия евросоциализма.

Справедливость – идеал права, его полной реализации, тотальность права.

Средний класс – проект социальной инженерии. Попытка создать большинство, удовлетворённое достижением советской бытовой мечты «квартира-дача-машина» в рамках капиталистического общества (общества сверхвласти капитала). Оказался ресурсно необеспеченным, потребовал необеспеченного долгосрочного кредита. Сегодня вытесняется проектом нового пролетариата – многообразием меньшинств, полностью лишённых собственности (в том числе личной).

Стоимость – абстракция вещи, выражаемая в знаковой форме денег.

Страна – государство, народ и территория в их историческом единстве.

Структура – организация составляющих частей системы. Создаёт целостность системы.

Субъект – метафизика науки, абсолютизация грамматической категории подлежащего (лат. subjectum).

Суверенитет – способность общности поддерживать (сохранять) самостоятельное, независимое от воли внешних персон существование и развитие. Является, в частности, неотъемлемым свойством личности.

Схема – знаковая конструкция, равно интерпретируемая как устройство метода или объекта, средство перехода между ними.

Т

Текст – знаковая ткань (текстиль, переплетение).

Теория – знаковая конструкция, связывающая вещи за счёт связи знаков.

Территория – ограниченное, обособленное (тем или иным способом) хозяйственно освоенное пространство.

Тёмные века – эпоха (период) в исторической периодизации западноевропейской истории. Освоение руин западной Римской империи варварскими народами при одновременном прорастании сверхвласти Римской католической церкви. Время, о котором Запад знать ничего не хочет, хотя и следовало бы. Потому и названо «тёмным».

Толерантность (терпимость) – готовность к бесконфликтному сосуществованию с чуждым этносом, культурой, поведением, эстетикой или моралью. В современном западном обществе – вынужденная, в силу общественного порядка.

Тоталитаризм – унификация систем власти и управления, вызванная необходимостью контроля систем массовой деятельности.

Труд – превращение жизни в деятельность.

У

Ум – персона разума.

Университет – организация образования на основании связи наук (областей знания, дисциплин).

Управление – проекция персоной собственной рефлексии и/или присвоение и использование рефлексии иной персоны для осуществления влияния (в том числе скрытого) на неё.

Управляемая демократия – политическая система, управляющая всеобщим голосованием за счёт светской веры в себя и раздробления большинства на разнородные меньшинства. Принципиальная цивилизационная альтернатива народовластию.

Утопия – 1) форма гипотезы в науках о человеке; 2) средство социального управления в случае принятия гипотезы на веру.

Ф

Факт – объективация прошлого времени.

Феномен – идеальная форма явления.

Феодализм – иерархическая социальная организация ксенократического государства, при которой правители (завоеватели) властвуют над знатью, а знать – над народом.

Франция – несостоявшийся в 1812 году имперский проект. Вовлечение народов в эту империю впервые осуществлялось путём экспорта революции для их изъятия из-под прежней власти.

Х

Хаос – бытие за пределами установленного порядка. Не является беспорядком.

Хозяйство – деятельность по созданию (изменению) человеком условий своего существования, преодоление человеком пределов своей экологической ниши как биологического вида, результат неолитической революции, механизм неограниченного роста человеческой популяции.

Ц

Царь – автократор (самодержец, император, суверен), монарх метрократии.

Цель – вещь действия.

Цена – вещь или действие, требуемые в обмен на другие вещь или действие.

Ценности – доктринальное понятие в западной социологии и социальной психологии: наблюдаемые индикаторы блага, некоторые доктрины считают их универсальными.

Цивилизация – самодостаточное (способное к самостоятельному развитию) единство разнородных культур.

Цифра – атом числа.

Цифровой – 1) относящийся к использованию цифр для представления информации и оперирования ею; 2) в современном повседневном обиходе ошибочно употребляется для обозначения информационных технологий вообще.

Цифровая идентичность – след, оставляемый активностью персоны в информационной среде.

Ч

Человек – сотворённый образ Божий, жизнь, ищущая свой источник.

Человеческое – поиск жизнью своего источника.

Честность – этика мышления.

Честь – совокупность моральных качеств, оберегаемых и осознанно культивируемых в себе отдельным человеком сообразно культурным традициям.

Число – знак количества.

Чистый разум – разум, исходящий из себя самого, рефлексия рассудка. Имитация действия, акта воли, практического разума.

Чтение – способность понимания знаковых конструкций (текста).

Ш

Швеция – несостоявшийся в 1709 году имперский проект.

Школа – организация воспитания гражданина.

Шок – верхний предел чувственного восприятия.

Э

Эгоизм – идеология сведения персоны к индивиду.

Элиты – группы, управляющие обществом.

Экология – 1) наука о сосуществовании живых существ; 2) мальтузианская светская вера в животную природу человека.

Экономика – денежное управление хозяйством.

Этика – право личности.

Этническое – единство истории, языка и культуры, определяющее общность, идентичность которой передаётся от предшествующих поколений к последующим (наследуется). Не связано с генетикой членов общности. Может быть связано с особенностями внешнего облика и другими необязательными признаками.

Я

Я – грамматическая категория, объективирующая личное (явление личности), невыразимое (не замещаемое) в лице.

Явление – очевидность («видимость», наблюдаемость, предоставление для восприятия) идеального.

Язык – знаковая форма бытия человека.

Рецензии на первое издание

Яков Кедми, израильский государственный деятель, дипломат

История не наука. В ней нет абсолютных закономерностей. Развитие есть, но законов в истории нет. История – это бесконечный процесс, у которого нет нулевой точки отсчёта, её нельзя обнулить и начать заново. История становления русского народа и государства Российского уникальна и мало понятна – и, к сожалению, мало исследована. В особенности отдельные её критические моменты. В прошлом они не раз искажались, извращались, затушёвывались. В зачаточном состоянии находится глубокое и объективное научное исследование советского периода, коммунистической идеологии в СССР. И уж в совсем эмбриональном состоянии находится история 90-х годов XX века.

Поэтому предпринятая авторами фундаментальная попытка начать объективную, глубокую, профессиональную дискуссию по поводу исследования истории, её смысла и значения того, что является русским народом и государством русского народа, государством Российским, чрезвычайно важна и своевременна.

Книга пытается определить истинное положение и значение России в мировой, европейской и собственной тысячелетней истории, диалектики развития государства и народа и создания на их базе фундамента для будущего развития России, народа русского и русской цивилизации. Книга представляет собой попытку создать всеобъемлющую теорию и историческое обоснование возникновения и развития современного государства Российского как естественного продолжения и развития первого государства Ивана III, второго государства Петра Великого и третьего государства Ленина-Сталина. Предъявлен исторический анализ поиска своего единственного и естественного пути сохранения и развития народа русского и государства Российского.

Постоянно подчёркиваются преемственность и развитие России за тысячу лет и трёх форм государства Российского за 500 лет начиная с Ивана III. Интересен и важен взгляд на роль Петра Великого в истории как создателя второго российского государства. Пётр объявил войну старым элитам в попытке создать новую государственную элиту служащих государству – в противовес боярству. Но дворянство после смерти Петра пыталось увильнуть от основной обязанности служения государству и продолжало борьбу. А власть постоянно шла на договорённости с дворянством, а не с народом, который и был основой государства. Оригинальна мысль о бабьем правлении четырёх цариц в течение XVIII века! И это сразу после Петра Великого! Лояльность дворян власть покупала. А разве лояльность покупают? То, что можно купить, можно и продать. При царицах и произошло избавление дворян от обязанности служения государству. Тем самым дворянство, получив землю за службу, но перестав служить, потеряло своё значение в государстве. После Петра I прекратилось развитие второго Русского государства. И потому второе государство Петра и было обречено. Сталин продолжил дело Петра в модернизации России. Но не как Петр (только в отношении элит), но и в отношении всего народа как никто прежде. Царское государство не занималось народом.

Ценность книги в возвращении советского периода в историю государства Российского. Ленин, не поддавшийся примитивному и поверхностному русофобству Карла Маркса, понял и оценил всю его правоту и полезность его учения для России и революции в России. Основа успеха Ленина – в определении взятия власти как основного и первичного условия, на котором держится стройная идеология целей и методов революции. Подлинная суть советской власти – модернизация народа, в отличие от цели Петра и второго государства (модернизации элит). В советском государстве труд стал государственной службой. Большевики стали продолжателями настоящей России и второго государства Петра. В истории Российского государства, особенно в советском государстве, все поколения населения превосходили предыдущие по культурному уровню и уровню развития. Только в постсоветском государстве начиная с 90-х последующие поколения оказались менее образованы и менее культурны, чем предыдущие. Трагедия советской России – это вырождение и деградация элиты в рамках правящей партии. Партия заменила собой нравственность и веру, как церковь заменила религию во многих странах мира. Государственная партийная чиновничья бюрократия заняла место помещиков старой России. А высшая номенклатура советской власти превратилась в бояр предпетровского периода. Партия не захотела и не смогла развиваться и изменяться. После Сталина троцкизм возродился в советском руководстве в форме стремления к коммунистическому доминированию в мире.

Путин (по-моему, ошибочно) считает, что Россия была накануне 1914 года на пике своего развития. Преданность руководства государству Российскому и народу в 1941–1945 годы была несравненно выше, и глубже, и сильнее, чем в 1914-м. Но и в царской России, и в СССР политическая слабость власти и деградация элит вкупе с нерешёнными национальными вопросами (отчего и были в СССР национальные республики) в конце концов привели к краху государства. Национальные республики СССР, искусственно созданные, с искусственными, неоправданными исторически и демографически границами, впоследствии оказались недееспособными вне России и без России.

Победа в Великой Отечественной войне завершила тысячу лет формирования современного русского человека и его национального сознания. Война с Гитлером была не только войной с Германией и немецким государством. Это была война с Европой, в которой Германия и германский нацизм были квинтэссенцией одного из естественных направлений развития европейской цивилизации, расистской и колониальной по своему существу. Война не была закончена, потому что не была уничтожена с корнем возможность возрождения нацизма, его идеологии и целей. И сегодня, наряду с реабилитацией нацизма путём фальсификации и переписывания истории, нацизм возрождается. И направлен он, как и классический германский нацизм в прошлом, против России и народа русского. А европейская цивилизация и сегодня, как и тогда, видит в нацизме инструмент для делигитимации и уничтожения государства Российского.

Одно из достоинств книги в том, что она разоблачает, опровергает многочисленные фальсификации, предубеждения и мифы в отношении России и её истории. Как древней, так и новой. На Западе принято приписывать русскому народу «генетическую рабскую покорность», не понимая сути и природы взаимосвязи народа и государства, народа и государя, единства и своеобразия этой связи. Запад пытается очернить и оболгать непонятную ему героическую партизанскую борьбу с захватчиками и в 1812 году, и в 1941–1945 годы. Западные реформы и методы, как и любые иностранные, неприемлемы в чистом виде для России. Признавать высокий (или даже больший) культурный, образовательный или технический уровень других народов и государств вовсе не значит признавать их нравственное или политическое превосходство или/и их право властвовать над собою, своим народом, своей страной. Россия, как и советское государство, как царская Россия, не сделала правильных исторических выводов ни из опиумной войны против Китая, ни из своих Крымской и Японских войн, ни из Первой и Второй мировой войн. Только катастрофа 90-х и последующая активная антироссийская политика Запада, поставившие Россию на грань пропасти, подействовали отрезвляюще на Россию, как и опиумная война на Китай, руководство которого, после травмы опиумной войны, верно принципу никогда и ни в какой форме не допустить её повторения.

В книге много места уделяется вопросу об интеллигенции, её роли в разрушении второго петровского государства и третьего (советского) и деструктивном поведении вплоть до сегодняшнего дня. Интеллигенция – это замкнутая, обособленная в своих иллюзиях и фантазиях группа населения, неспособная к политической и государственной мысли и деятельности, лицемерная, ни во что не ставящая моральные ценности, власть, народ и государство. Совершенно безответственная, но с претензиями на власть и управление. В равной степени чуждая и власти, и народу, которых она попросту презирает. Интеллигенция не согласна работать на государство, которому она всегда враждебна. Но хочет, чтобы государство служило ей – её по большей части шкурным личным интересам. Как правило, интеллигенция все неудачи привыкла приписывать власти. Деморализация и демонизация государственных и национальных структур являются её основной целью.

Вопрос об олигархии как современной проблеме тоже нашёл отражение в книге. Олигархия как власть или часть власти перестала существовать к 2005 году. Но её ростки, порождения и сорняки ещё остались. В послепетровской России помещики возродились в роли олигархов России 90-х. В 90-е олигархи сыграли роль дворянства. А в чём значение олигархов для государства? Что или кто является основой государства? Олигархи стремились к отсутствию твёрдых и неподвластных им норм, регулирующих их отношения с государством, властью и народом. Только при этом условии была возможна их деятельность. Когда исчезает закон, исчезает и власть – и начинаются анархия и насилие, как это произошло у нас в 90-е годы (годы господства олигархии).

Очень много места в книге отводится роли православия в становлении народа и русской цивилизации. И справедливо. Я не хочу и не могу углубляться в полемику при обсуждении этого сложнейшего и важнейшего для русского народа вопроса. Могу только отметить, что как в создании, существовании и развитии еврейского народа, моего народа, религия сыграла основную и решающую роль, так и в отношении русского народа роль именно православия является народообразующей.

Основная цель книги – попытка определить необходимые формы власти современной России. Во всех аспектах. Так, справедливо указано, что для существования и развития государства лояльность народа к нему (и власти как таковой) необходима. Важна способность населения понимать власть и вести диалог и с властью, и с элитами. И власти, и элиты должны понимать и вести диалоги с народом и друг с другом. Первое необходимое условие жизнеспособности государства – его политическая, государственная и экономическая устойчивость. Второе – определение основных социальных обязанностей государства в отношении своих граждан. Первоочередных и безусловных. А также методов и средств для их реализации. Чрезвычайно важна способность и возможность гражданина существовать и функционировать в качестве личности вне зависимости от принадлежности к сословию, классу, партии. Справедливо приводимое замечание государя Александра I, что постоянные запреты уродуют и искажают развитие элит. Только народное государство, построенное на основе народа, а не сословий и классов, может обеспечить долгое существование и развитие социума. Путин эмансипировал народное государство. Власть обязана бороться с безответственностью и безнаказанностью всех. И прежде всего, и строже всего контролировать высших чиновников и олигархов. Справедливо замечание в отношении современной России, что её отличительной чертой является отказ от внутреннего и внешнего колониализма.

Вопрос преемственности власти актуален в России сегодня. Это древняя проблема. Каков должен быть способ выбора наиболее подходящего руководителя для управления государством, когда методы существующего отбора выдвигают по их признакам и критериям людей, неспособных править и руководить государством? Публичное обсуждение проблемы преемственности власти необходимо. Тем более что всеобщее обсуждение конституционных и законодательных инициатив – это продолжение российской традиций реформ XIX века.

Основной мотив книги – вера в Россию и русский народ. И коренное различие между Путиным и его последними предшественниками в том и состоит, что Путин, как и Сталин (но не Ленин), в Россию и народ России верит. Без веры в страну и народ не дано и опасно быть во главе страны. Не государь тот, кто в свою страну и народ не верит!

* * *

Карен Шахназаров, кинорежиссёр, генеральный директор киноконцерна «Мосфильм», народный артист Российской Федерации

Книга на большом и содержательном материале рассматривает сущность идеологии Российского государства как ключевого вопроса для понимания современных политических процессов.

По мнению авторов, идеология лежала в основе формирования Российского государства, которое является главным достоянием и результатом многовековой истории нашей страны. Интеллектуальной силой этого процесса выступают фигуры государей – от князя Владимира до Владимира Путина, каждый из которых закладывал определённую программу, которая разворачивалась далеко за пределы их личного правления, проходя закономерные периода зарождения, подъёма и спада.

На различных исторических примерах авторы показывают, что если какие-то сообщества уверяют, что они живут без идеологии, на самом деле просто её тщательно скрывают. Западная демократия никогда не была «правящим большинством», форма представительской власти (парламент и др.) только маскирует реальную власть меньшинства.

Авторы показывают, что идеология – не принуждение к определённому образу мыслей, а прикладное социальное знание, которое позволяет отдельным членам сообщества или их организованным группам успешно решать стоящие перед ними задачи. Идеология становится важным орудием существования социума – способности людей осмыслять своё положение, ставить перед собой задачи и решать их.

Идеология нашего государства основана на самобытности российской исторической модели. Основу этой самобытности авторы видят в том, что Россия всегда была империей, даже во времена СССР, и ею остаётся в настоящее время. На разных этапах своей истории эта империя имела существенную связь со своим государем, независимо от того, кто конкретно эту функцию исполнял. Авторы считают, что ключевая фигура государя (даже в условиях СССР) является стержнем формирования государства, так как олицетворяет добровольное подчинение, принципиально отличное от альтернативного насилия западной модели демократии (которая исповедует тайную идеологию подчинения большинства меньшинству).

Любая власть, по мнению авторов, изначально являлась актом добровольного подчинения. Признав власть добровольно из необходимости защиты существования своего социума, власть впоследствии может быть захвачена в результате завоевания и далее может быть навязанной с помощью разных форм насилия. Таким образом, принуждение и насилие не относится к самой природе власти, и в России (чья территория никогда не была захвачена) такое подчинение является добровольным.

Рассматривая вопрос формирования российской государственности, авторы выделили несколько основных этапов: предгосударство – добровольное приглашение на княжение Рюрика, крещение Руси, принятие первого Судебника, первый этап – развитие государства в правление Ивана III и Ивана IV Грозного, второй этап – правление Петра I, третий – государство Ленина – Сталина, четвёртый – формирование государства Путина.

Авторы указывают, что, несмотря на то, что все эти этапы объединяет имперский характер Российского государства, Россия никогда не колонизировала и не грабила другие народы, не препятствовала их развитию (как это делали страны Западной Европы), не истребляла последовательно коренное население (как это делали США по отношению к индейским племенам). Наоборот, ядро нашей империи всегда являлось донором по отношению к окраинным регионам, развивая там промышленность, вкладывая средства в образование, медицину и пр.

В современной геополитической ситуации оппоненты России пытаются очернить её историю. Общепринятая схема изложения мировой истории утверждает, что основные процессы разворачивались исключительно в Западной Европе, в то время как все прочие страны обречены с опозданием или с разной степенью сходства воспроизводить европейские социально-политические закономерности.

Но народ, отказывающийся от своей истории и тем самым от преемственности по отношению к ней, обречён на уход с исторической сцены. Поэтому все попытки сделать из России второстепенную страну направлены на её уничтожение, на разрушение государства, которое охватывает самую большую и самую богатую территорию мира и которое всегда избавляло народ от внешнего завоевания.

Подробно разобрав основные моменты внутренней и внешней политики Путина, авторы считают, что его главная заслуга как президента состоит в том, что он развил и укрепил традиционные принципы русской государственности, к которым авторы относят прежде всего следующие моменты его политики:

• понимание власти как добровольного подчинения, прямые отношения государя с народом;

• отношение к православию как основе для единства при семейном отношении к прочим конфессиям, отсутствие конфликта между христианами и мусульманами, взаимоподдержка этнических групп;

• самостоятельная защита своей веры и образа жизни;

• традиционный отказ от политического предательства в пользу тотального политического единства, апофеозом чего стала Великая Победа над Германией;

• стратегическая оборона большого пространства, готовность воевать за него, отказ от военного наёмничества, служилое назначение «полезных» элит, отсутствие целей ограбления мира, отказ от колониального подхода к своим и чужим территориям, стремление к их освоению;

• государство – центр и стержень русской цивилизации, гарантия на свободу (в обмен на служение), русское государство равно русской цивилизации;

• народный характер власти вместо передачи власти элитам.

Политическая система русской народной монархии основана на балансе самодержавной природы власти в нашей стране с персональной ответственностью государя и широкого народного доверия, которое есть единственный источник этой власти. Русская политика (внешняя и внутренняя) разумна и моральна.

Книга насыщена большим количеством исторических фактов, авторы раскрывают сущность различных политический теорий, но главный вывод заключается в том, что сложившееся у нас современное государство – это народная империя.

Её концепция и идеология основаны на том, что государство Путина преемственно по отношению ко всей нашей истории – по отношению к государству Ивана III, государству Петра I, государству Ленина – Сталина. Это выборная народная монархия, которая воспроизводится в форме народной империи.

Авторы настаивают на том, что только зная и уважая свою историю, основные её достижения и идеологическую сущность нашего государства как единственного гаранта существования страны, мы сможем выстоять в суровых условиях современной геополитической обстановки.

Примечания

1

Тихомиров Л. Монархическая государственность. М., 1905.

2

Карташёв А.В. Очерки по истории Русской Церкви. В 2 т. – М., 1993. А. В. Карташёв, последний обер-прокурор Святейшего правительствующего синода, подготовивший его самоликвидацию и передачу полноты церковной власти Поместному собору Православной российской церкви в 1917–1918 годы. В эмиграции Карташёв посвятил жизнь исследованиям истории РПЦ. Непростые отношения РПЦ с русским государством, её роль в формировании русской государственной идеологии не могли не стать предметом его анализа.

3

Так у Карташёва, сейчас считается, что около 1034 г., а до 1037 г. его назначение оставалось «на бумаге».

4

Там же, т. 1, стр. 107.

5

Там же, т. 1, стр. 124–125.

6

Розанов В.В. Уединённое.

7

Поначалу писали с одной буквой «с», что потом сохранилось в просторечном имени «Расея».

8

Маркс К. Разоблачения дипломатической истории XVIII века, https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/diplomat_history/index.php. Было подготовлено для публикации в т. XVII «Архива Маркса и Энгельса», не вышедшем в свет. Выделено нами. – Авт.

9

Выделено нами. – Авт.

10

Алексеев Ю.Г. Государство и право в эпоху формирования Российского государства (XIV–XV вв.).

11

Алексеев Ю.Г. Указ. соч.

12

Алексеев Ю.Г. Указ. соч.

13

Здесь и далее курсив наш. – Авт.

14

Алексеев Ю.Г. Указ. соч.

15

Алексеев Ю.Г. Государь всея Руси. – Новосибирск: Наука, 1991.

16

С не меньшим основанием, что и законы Солона или Великая хартия вольностей (см. III.1).

17

По смерти патриарха Адриана (1700) Пётр согласился с предложением тогдашнего главного государственного финансиста Алексея Курбатова «о избрании же патриарха, мню, достоит до времени обождати». Царь обождал сначала до принятия Духовного регламента, вверившего церковные дела государственному управлению, а там решил ждать и дальше…

18

Правда, уже в наши дни тот же Константинопольский патриархат в лице Варфоломея посчитал, что решение 1686 года «почему-то» (так США велели) является недействительным, и умножил раскол православия созданием так называемой ПЦУ. На этом дело явно не кончится.

19

Здесь и далее: Карташёв А.В. Очерки по истории русской церкви. В 2 т. – М., 1992.

20

Гоголь Н.В. Несколько слов о Пушкине. 1835.

21

Речь от 8(30) июня 1880 года в заседании Общества любителей российской словесности.

22

Пушкин А.С. Письмо А.Х. Бенкендорфу. Около (не позднее) 21 июля 1831 г. Царское Село.

23

Пушкин А.С. Письмо П.А. Вяземскому, 14 августа 1831. Торок – ремешок у седла. «Взять в торока» означает прикрепить к седлу, то есть взять с собой.

24

Речь идёт о первом «Философическом письме», опубликованном в «Телескопе».

25

Облагаемый оброком по прихоти и произволу (так в цитируемом издании, буквально же, фр.: «из милости и сострадания»).

26

Речь Ф.М. Достоевского о Пушкине, произнесённая 8 июня 1880 года в Обществе любителей русской словесности.

27

Которую, впрочем, не разделяли даже его собственные родственники, служившие под знамёнами России и павшие в битвах против Наполеона.

28

В части концепции «народности», которую он создал при составлении воззваний к народу, призванный для этого Александром I и назначенный Государственным секретарём при начале Отечественной войны (которой он же и дал это имя). Впоследствии – один из предшественников Уварова на посту министра просвещения.

29

Ляликов Ф.И. Православие, самодержавие и народность – три незыблемые основы Русского царства. Посвящается, при благоговейной радости о совершившемся двадцатипятилетии царствованию Благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича, русскому юношеству. – Одесса, 1851.

30

Стоит вспомнить, что Пётр I запретил подавать нищим и подвергал подателей наказанию!

31

Каплин А.Д. Предисловие к публикации работы Д.А. Хомякова «Православие. Самодержавие. Народность». – М.: Институт русской цивилизации, 2011.

32

Пыжиков А.В. Грани русского раскола. – М., 2018.

33

Тогда это называли «статистикой».

34

Современное переиздание (М.: Институт русской цивилизации, 2017).

35

Выделено нами. – Авт.

36

«Дневник писателя». Сентябрь-декабрь 1877 года.

37

Великая реформа. – М.: Изд-во И.Д. Сытина, 1911. В 6 т.

38

Главным надзирателем за порядком.

39

Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Избранные статьи по философии русской истории и культуры. – СПб., 1991. Т.1. С. 137.

40

Что было впоследствии осуществлено Сперанским на практике при реформировании управления Сибирью.

41

Зеньковский В.В. История русской философии. – Л.: 1991. Т.1. С. 126.

42

Сложившемуся значительно позже на основе наблюдения как раз за практикой «современного» североамериканского рабства.

43

А среди рабов были и квалифицированные работники: ремесленники, даже образованные люди, использовавшиеся в качестве писцов, счетоводов, домашних учителей. Их труд мог приносить хороший доход, и не только хозяину, но и самому рабу. Не были редкостью рабы, наживавшие заметное имущество и сами имевшие рабов.

44

Ср.: титул римских пап: ‘vicariusDei’, лат. букв. «раб рабов Божьих».

45

Брат Николая Константин, который должен был взойти на престол, «возглавлял» Царство Польское, где ему очень нравилась «цивилизация».

46

Достоевский Ф.М. Бесы.

47

Этика нигилизма. (К характеристике нравственного мировоззрения русской интеллигенции.)

48

Дурново Пётр Николаевич (23.11.1842 – 11.09.1915) – статс-секретарь, действительный тайный советник, правый государственный деятель, министр внутренних дел, лидер правой группы Государственного Совета.

49

Комментарии в скобках принадлежат авторам.

50

Так называется первичная ячейка масонского сообщества.

51

Пятигорский А.М. Кто боится вольных каменщиков. Феномен масонства. – М., 2009.

52

См. V.4.3.

53

Вспомним о Гардарике – «стране городов», как называли Русь в скандинавских сагах.

54

Гакстгаузен А. Изследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России. – М.: Институт русской цивилизации, 2017.

55

Как мы бы теперь сказали – посёлок городского типа.

56

Как, например, Финляндия.

57

Угольные копи Юзовки, железорудные – Екатеринослава, Алчевский металлургический, Луганский паровозостроительный заводы и т. д.

58

И варяги (кем бы они ни были) не завоёвывали Русь, а были ею призваны. И пресловутые татаро-монголы, победив Русь, не завоевали её, то есть не остались ею править.

59

См., например: Ефименко А. Исследования народной жизни. – М., 1844.

60

Выражающееся, например, в заимствовании у них фасонов одежды, причёсок, танцев, музыки, игр и т. п.

61

Непрестанные же дискуссии о феодализме и крепостном праве в России, происходящие в учёной и не слишком учёной среде, объясняются лишь некритическим заимствованием понятий, выработанных наукой для описания совсем иной социальной действительности.

62

В частности из-за того, что ведение метрических книг (записей актов гражданского состояния) вменялось исключительно приходским священникам официальной церкви.

63

Пыжиков А.В. Грани русского раскола: заметки о нашей истории от XVII века до 1917 года. – М.: Древлехранилище, 2013.

64

Пыжиков А.В. Указ. соч.

65

В почти современном смысле этого слова: не понимая истинной природы купеческих капиталов, власти склонны были подозревать их преступное происхождение – фальшивомонетчество, разбой и т. п.

66

Создание рабочих союзов по инициативе государства, государственный надзор за соблюдением рабочего законодательства – политика, проводившаяся МВД по инициативе С.В. Зубатова (начальника Московского охранного отделения, затем – особого отдела департамента полиции).

67

Изучение причин этого было основательно запутано сперва советской историографией, а затем и современными исследователями.

68

Вспомним, царь – он не только «всея Великия, Малыя и Белыя Руси самодержец, …Царь Сибирскій,… и всея сҍверныя страны Повелитель», он же и «Царь Польскій, …Великій Князь Финляндскій, Князь Эстляндскій, Лифляндскій, Курляндскій и Семигальскій, … Герцогъ Шлезвигъ-Голстинскій, Стормарнскій, Дитмарсенскій и Ольденбургскій».

69

Слова из одноимённой пьесы Д. Маневича.

70

Кузен Саввы Мамонтова, между прочим, и Николая Алексеева, Московского городского головы.

71

По некоторым свидетельствам, это делалось, чтобы сберечь своих рабочих, оградив их от участия в вооружённой борьбе.

72

Полный сборник Платформ всех русских политических партий. – М., 2002. [репр. изд. 1906 г.]

73

С учётом второго и третьего пунктов списка крестьянская община должна была стать доминирующим производителем сельхозпродукции, у купечества не было сомнений, что конфликт интересов при этом будет урегулирован.

74

Ленин В.И. Две тактики социал-демократии в демократической революции.

75

«Закат Европы».

76

Здесь уместно подчеркнуть: цель войны – не уничтожение людей, относящихся к «классу» как к особому элементу структуры общества, а именно уничтожение «класса», того, что делает его таким элементом. Люди, порвавшие с подлежащим устранению классом, больше не являются врагами.

77

Честертон Г.К. Преступление капитана Гэхегена.

78

Например, из уст тов. А. Кураева.

79

Были, конечно, и «катакомбные» хиротонии, совершавшиеся в том числе архиереями, находившимися в местах заключения. Но они носили единичный характер.

80

Нарезка из якобинских газет и прокламаций. Цит. по: Михник А. Экстремисты моральной революции // Россия в глобальной политике. 22.08.2005.

81

Осоргин М. Времена. – Париж, 1955.

82

См. Ленинский сборник. Т. 18 (1931). С. 145–146.

83

Ввиду значительной убыли кадровых офицеров их постепенно заменили «офицеры военного времени», массово производившиеся из студентов, «телеграфистов» (то есть грамотных гражданских специалистов) и нижних чинов.

84

Подлинная шутка того времени.

85

В Добровольческой армии, например, шансы на продвижение были только у ветеранов движения, а многие офицеры служили рядовыми.

86

Глава крупнейшего инвестиционного банка Kuhn, Loeb & Co., слившегося впоследствии с банком Lehman Brothers.

87

Войтиков С.С. Узда для Троцкого. Красные вожди в годы Гражданской войны. – М., 2016.

88

«Бесконечный тупик» (М., 2008).

89

С учётом сказанного ниже термин «национализация» не вполне соответствовал существу дела, но использовался в то время за неимением лучшего, хотя на первых порах иногда применялся термин «социализация», то есть перевод в общественное достояние. Впоследствии это обстоятельство сослужило плохую службу историкам и экономистам, дав им повод рассматривать «народное достояние» и «общенародную собственность» с самого начала как государственную собственность.

90

Кстати, сторонниками технократического подхода были предложены и первые модели хозяйственной организации на безденежной основе.

91

Первый реальный отчётный баланс за 1924 год и плановый на 1925 год были составлены ЦСУ.

92

Ясный Н. Советские экономисты 1920-х годов. Долг памяти. М., 2012. И это не случайно, так как именно меньшевики тогда развивали марксистскую экономическую теорию.

93

Комиссия по изучению естественных производительных сил, созданная в 1915 году Императорской академией наук по инициативе академиков В.И. Вернадского, А.П. Карпинского, Н.С. Курнакова и Б.Б. Голицына. С 1930 года – СОПС, существует по сей день.

94

Тахтаджян А.Л. Тектология: история и проблемы // Системные исследования. Ежегодник, 1971 (М., 1972).

95

Итоги первой пятилетки: Доклад на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 7 января 1933 г. Сочинения. Т. 13. – М.: Госполитиздат, 1951. С. 161–215.

96

Стандартная формула грамот о пожаловании потомственного дворянства.

97

Как в той же послереволюционной Франции, где сословия юридически были уничтожены, но дворянские титулы почитаемы и теперь.

98

SPQR или S.P.Q.R. – сокращение официального наименования римского государства: SENATUS POPULUSQUE ROMANUS – «Сенат и Римский Народ»; здесь послелог «que» выполняет функцию союза «и».

99

Скрывали не все. В Ростове до сих пор рассказывают такую довоенную байку: уважаемый профессор написал заявление в профком университета, подписавшись по привычке «Князь Д.Д. Мордухай-Болтовской». Председатель профкома его увещевает: «Ну что вы, Дмитрий Дмитриевич, в самом деле! Ну написали бы “бывший князь”». На что Д.Д., не смущаясь, ответствовал: «Голубчик, князь – это порода, “бывший князь” – всё равно что “бывший пудель”». И никаких «репрессий» за этим не воспоследовало, как ни раздражают наших белогвардействующих соотечественников подобные факты. Князь был ранен вместе со своими студентами немецкой бомбой в первые месяцы войны прямо в аудитории, где читал лекцию.

100

См. V.3.

101

Так называемой естественной смертности, существовавшей до появления в конце XIX – начале XX века общедоступных эффективных методов лечения и профилактики многих, в том числе специфических «детских» болезней.

102

В связи с поверьем, что несмышлёный ребенок, которого успели окрестить, после смерти автоматически попадает в рай.

103

Например, имеющих очевидные врождённые аномалии, которых спартанцы сбрасывали с Тайгетской скалы.

104

Широко распространённый сказочный сюжет, например Белоснежка. Так же поступали и с «лишними» детьми, например, с теми, кого невозможно было прокормить.

105

Примечательно, что после оккупации ряда территорий Византии крестоносцами IV крестового похода государственные приюты на них пришли в упадок.

106

Который и сам был незаконнорождённым сыном фельдмаршала кн. Ивана Юрьевича Трубецкого, прижитым им в шведском плену. Его фамилия – усечённая фамилия отца, что было обычным для признанных незаконнорождённых отпрысков русской знати.

107

Урождённая София Доротея Августа Луиза Вюртембергская, вторая жена императора Павла I, основоположница российской государственной филантропии, учредительница Императорского человеколюбивого общества и ряда других благотворительных организаций, которые в совокупности до конца Российской Империи сохраняли указанное название.

108

Которым закон запрещал содержать собственные приюты, хотя они упорно этого добивались.

109

Кривоносов А.Н. Исторический опыт борьбы с беспризорностью // Государство и право. – 2003. – № 7. – С. 92–98.

110

0÷15 лет: часть воспитанников поступала в приюты сразу после рождения, а содержались они там до 14–15 лет.

111

Детская беспризорность // Большая советская энциклопедия: в 30 т. – М.: Советская энциклопедия, 1972, т.8. Некоторые исследователи приводят более высокую численность.

112

Читатель должен помнить, что все приводимые здесь демографические показатели являются расчётными, так как в промежутке между переписями 1897 и 1926 годов текущее статистическое наблюдение было существенно нарушено. Дореволюционные показатели приводятся без Финляндии.

113

Эти меры предполагали привлечение детей к посильному совместному труду, что способствовало их социализации. Была разработана система стимулов для принимающих коллективов и семей вроде дополнительных пайков или освобождения от продналога пропорционально числу принятых детей.

114

Которые всегда возникают в группах детей, оказавшихся за пределами действия родительской или педагогической власти. См.: Мостовой П. На развалинах общего образования // Отечественные записки. № 4 (49). 2012.

115

Что не составляло проблемы в начальных школах, которые были в основном «малокомплектными»: дети находились на глазах у учителя и были всё время заняты. А в средних школах для этого существовали штатные воспитатели – классные наставники и классные дамы, – не участвовавшие в учебном процессе.

116

Речь, разумеется, идёт о пионерской организации, отряды которой по образцу скаутских поначалу формировались по территориальному принципу, но в 1934 году были встроены в школы.

117

Мостовой П. Указ. соч.

118

Адольф Дистервег (1790–1866) – немецкий либеральный педагог и политический деятель.

119

Некоторые современные «теоретики», пытаясь рассуждать об этом, совершают сразу две фактические ошибки: утверждают, (а) что это удалось, (б) потому что и в православии покаяние не было добровольным. См. напр.: О. Хархордин. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб; М.: 2002. Читайте первоисточники, господа!

120

Заместитель государственного секретаря США, в марте 1919 года возглавивший секретную международную миссию в Советскую Россию, где встречался с Лениным. Впоследствии первый посол США в СССР.

121

Все трое, включая Ленина, работали под псевдонимами – неизбежное следствие литературоцентричности русской культуры.

122

В 1943 году, формально – в ответ на требование союзников, выдвинутое ими, как условие открытия второго фронта. Фактически – Сталину нужен был только повод.

123

Пушкин А.С. Евгений Онегин.

124

Приведенное название существует с 1512 года, часто говорили «Священная Римская империя», как она называлась при основании, и даже просто «Священная Империя», но нам кажется удобнее такая аббревиатура.

125

Изложено согласно булле папы Иоанна XXII от 27.03.1329 г. Цит. по: Майстер Экхарт. Об отрешённости. М.-СПб., 2001.

126

Об этом говорит хотя бы то, что немецкие технические журналы признавались самыми авторитетными в мире, поэтому немецкий язык стал «языком инженеров», как ранее латынь была «языком науки».

127

Как поступили в Великобритании Саксен-Кобург-Гота (королевская династия), ставшие Виндзорами, и Баттенберги, ставшие Маунтбэттенами.

128

См.: Шпенглер О. Пруссачество и социализм. – М., 2002.

129

Мюллер («мельник») – одна из наиболее распространённых немецких фамилий, почти нарицательная для нации – как «Джон Буль» для англичан. С ней связан богатый пласт ассоциаций: не случайно олицетворением немецкой музыки стал лучший вокальный цикл Ф. Шуберта «Прекрасная мельничиха» А чего стоит «папаша Мюллер» из «Семнадцати мгновений весны», профессионал, превратившийся из зловещего шефа Гестапо едва ли не в народного героя!

130

«Горе побеждённым» (лат.).

131

Выход к Балтийскому морю Польша получила по условиям Версальского мирного договора, выход же её к Чёрному морю мог осуществиться лишь при условии аннексии Украины, к чему она и стремилась.

132

Мостовой П. Инженерная профессия и инженерное образование // Мостовой П. Философия инноваций. – М., 2018.

133

Напомним, статус «лишенца», влёкший за собой ограничение гражданских прав, включая право на высшее образование, существовал с 1918-го по 1936 год, так что данный интервал вполне репрезентативен.

134

Sutton E. Western Technology and Soviet Economic Development, 1917 to 1930. Vol. 1–3. Cambridge University Press, 1968–1974.

135

Акционерное общество, созданное в Нью-Йорке при участии советского государственного капитала для содействия торговле между США и СССР, а также исполнявшее консульские функции в отсутствие между странами дипломатических отношений.

136

Не знаю, насколько они отражены в литературе, но в начале 80-х, интервьюируя крупных инженеров и организаторов промышленности 30–40-х годов, мы узнали о многих ярких примерах. Результаты этого исследования, к сожалению, остались неопубликованными из-за начавшейся «перестройки».

137

До войны и какое-то время после по Москве ходили двухэтажные троллейбусы.

138

Джозеф Е. Дэвис. Миссия в Москве. (Заметки посла США в СССР за 1937–1938 гг.)

139

Здесь и далее в цитатах выделено нами. – Авт.

140

Генлейна.

141

И, судя по отношению к нему Сталина, похоже – только в нём.

142

Грэнд Флит (Grand Fleet – «Большой флот») был создан Великобританией во время Первой мировой войны из Атлантического флота и Флота обороны метрополии. Флот открытого моря (Hochseeflotte) – океанский флот кайзеровской Германии. Оба действовали в Северной Атлантике.

143

Каждый из нас знаком с магнетроном – на нём работают микроволновые печи. Россия и сейчас – мировой лидер по их качеству и объёму производства: в каждых двух из трёх микроволновок стоит российский магнетрон.

144

Из купцов-землевладельцев, профессор Народного университета Шанявского и Петровской сельскохозяйственной академии, член Совета Всероссийского кооперативного съезда, член Главного земского комитета, созданного для подготовки и осуществления земельных преобразований, член Временного Совета Российской Республики (Предпарламента), товарищ министра земледелия во Временном правительстве, после революции – член коллегии Наркомзема и его представитель в Госплане.

145

Из крестьян, профессор Петровской сельскохозяйственной академии и других вузов, секретарь А.Ф. Керенского по делам сельского хозяйства, товарищ председателя Общероссийского продовольственного комитета, был избран депутатом Учредительного собрания, после революции – основатель и первый директор Конъюнктурного института при Наркомфине СССР, начальник управления сельскохозяйственной экономии и политики Наркомзема, составил (альтернативный) пятилетний план развития сельского хозяйства. В науке известен как создатель теории экономических циклов.

146

Чтобы обнаружить циклы, названные потом его именем, ему пришлось исключить периоды войн из использованной статистики.

147

Интервью, данное 01.10.1909 г. Н. Гарвею, редактору саратовской газеты «Волга», в ней же и опубликовано.

148

Из выступления в Госдуме 13 марта 1907 года.

149

Здесь и далее в цитатах выделено нами. – Авт.

150

Немецкая народная игра вроде лапты или бейсбола.

151

Чарльз Линдберг – лётчик, первым перелетевший Атлантический океан, считался в США национальным героем. Не скрывал своих симпатий к нацизму. После визита в СССР (1938) пытался убедить Запад отказаться от союза с СССР в войне с Германией. Пытался не допустить вступления США в мировую войну, пока она шла против Германии. Войну против Японии активно поддерживал из расистских соображений.

152

Здесь и далее выделено нами. – Авт.

153

Вроде бы банальное, но весьма прозорливое высказывание, особенно про второго «генерала».

154

Поэтому А. Зиновьев утверждал, что коммунистический социум создан – и следует ответить на вопрос, как он устроен, со всей научной строгостью.

155

Знаковым явлением стало издание впервые переведённых на русский язык ранних произведений Маркса и Энгельса (Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956).

156

Что выразилось в появлении крупных издательских и исследовательских программ. Так, с 1960 года стала издаваться фундаментальная «Философская энциклопедия», а с 1963-го – многотомная серия «Философское наследие», в которой были впервые опубликованы на русском языке сотни произведений выдающихся философов прошлого.

157

О причинах этого мы скажем ниже.

158

Один из основателей ММК, создавший «Институт общественного мнения» (1960–1967) при газете «Комсомольская правда». Вполне в духе времени, поощрявшего общественную самодеятельность (см. ниже).

159

То есть в сильно упрощённом виде утраты человеком владения своими сущностными силами под действием общественных отношений и его восстановления, требующего переустройства как общества, так и самого человека.

160

Пусть даже «с человеческим лицом», как у тех же Стругацких в «Стажёрах» и «Хищных вещах века». Последние (1965), кстати, могут служить хрестоматийной иллюстрацией тогдашней концепции коммунизма.

161

Это не домыслы: один из нас был хорошо знаком с Никитой Сергеевичем и его семьёй. И да, они жили скромно – не чета следующему поколению советского руководства.

162

Стартовав, между прочим, с одного и того же трофейного прототипа – V2 (по-нашему А-4) и при том, что у них был целый фон Браун, а у нас только железки.

163

Кто не видел в городах Франции, Италии, Испании почти таких же дешёвых, безликих и ныне столь же обветшалых многоквартирных домов? Ах, вы не видели… Так вы просто в таких местах не бывали, держась ближе к замкам и пляжам.

164

А для координации параллельно протекающих процессов именно тогда, впервые в СССР, стали применяться методы сетевого планирования.

165

Это, соответственно, первый советский самолёт вертикального взлёта/посадки и его прототип – просто турбореактивный двигатель, поставленный «на попа», чтобы на нём лететь.

166

О разных её смыслах см.: Пыжиков А.В. Хрущевская «Оттепель» 1953–1964 гг. – М.: Олма-Пресс, 2002.

167

Поскольку репрессий (ожидавшихся всеми) не было: ни в отношении самого Хрущёва и его единомышленников, ни в отношении всех, кто искренне поверил во всё, обещанное партией. Потом, конечно, гайки закрутили, но это совсем другая история (см. ниже).

168

Земсков В.Н. О масштабах политических репрессий в СССР // «Политическое просвещение», 2012, № 1 (66).

169

Thurston R. Life and Terror in Stalin’s Russia. 1934–1941. New Haven, 1996.

170

Яркий пример – «ротация» металлургической продукции: часть выплавленного металла направлялась в стратегический резерв, из которого металл по прошествии установленного периода поступал на переплавку как «лом». При классическом капитализме такое было возможно лишь в периоды кризисов, а в СССР происходило непрерывно. Другое дело, что после крушения советской власти колоссальные накопленные резервы отчасти смягчили трудности переходного периода.

171

Центральный экономико-математический институт АН СССР (существует поныне).

172

Для сравнения: среди 26 наполеоновских маршалов (которые тоже все продвинулись исключительно за счёт личных способностей) лишь один (Ожеро) происходил из бедных мещан, остальные были дворянами и выходцами из зажиточной буржуазии.

173

Союзы заключают на время и ради временной общей цели, но при сохранении собственных интересов союзников. «Союзничества» со всеми его предательствами и своекорыстием союзников, нам во время войны с избытком хватило во внешней политике со стороны США и Великобритании.

174

Один из авторов сам был тому свидетелем. Кстати, перекликаясь с Лениным в названиях работ, Гайдар не столько полемизировал с ним, сколько восстанавливал свойственный Ленину строго научный подход к вопросам политики и государственного строительства.

175

В Первую мировую войну прославилась 1-я Кавказская туземная конная дивизия (Дикая дивизия) под командованием великого князя Михаила Александровича. «Туземной» её именовали, чтобы отличать от строевых «кавказских дивизий», получивших своё имя в середине XIX века, входя в состав Кавказской армии.

176

То есть трудоспособного населения, слабо вовлечённого в хозяйственную деятельность из-за превышения его общей численностью необходимого для функционирования местного хозяйства числа работников.

177

Абреком (абрагом) на Кавказе называли разбойника, осуществлявшего «насильственное перераспределение прибавочного продукта», то есть грабившего более состоятельных жителей и поддерживавшего за счёт добычи менее состоятельных, преимущественно собственных родственников и земляков. Распространённость этого явления указывает на то, что и до революции «избыточного населения» на Кавказе было много, вот только уехать в другие места им было затруднительно как из-за бедности, так и ввиду культурного разрыва с населением этих мест. Как видим, эту часть проблемы – мобильность – советская власть решила. При советской власти абречество поэтизировалось как одно из проявлений «борьбы угнетённых с эксплуататорами». «Робин Гуды» Кавказа.

178

Как и на всём Северном Кавказе, основой сельского хозяйства здесь было пастбищное скотоводство, предполагавшее сезонную миграцию стад между долинными и горными пастбищами. Топография маршрутов миграции определяла пространственное расселение горских народов. Именно оно было существенно нарушено за время вынужденного отсутствия коренных народов и на территории ЧИАССР не было восстановлено впоследствии.

179

Фактически не вполне, так как «ичкерийцам» нужно было платить за эту услугу.

180

Они, собственно, и положили конец политической жизни Дудаева.

181

См.: Мурата С., Читтик У.К. Мировоззрение ислама. – М.: Ладомир, 2014. Несмотря на близкое родство с иудаизмом и христианством, ислам сложен для понимания даже образованными представителями европейской цивилизации, поэтому мы рекомендуем это исследование, признанное учёными всего мира самым авторитетным, всем нашим читателем, кто хотел бы разобраться в этом лучше.

182

То есть учение последователей Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба ибн Сулеймана аль-Мушаррафи ат-Тамими, жившего в Аравии в XVIII веке.

183

В Российской Империи его называли «мюридизмом», исходя из его организационной формы, а не из духовного содержания.

184

См. Шихсаидов А. Ислам в Дагестане // Центральная Азия и Кавказ. 1999. № 4 (5). С. 115; Акаев В. Религиозно-политический конфликт в Чеченской Республике Ичкерия // Там же. С. 102.

185

Отцом Иоанном (Крестьянкиным) и отцом Илием (Ноздриным).

186

Кадыров Ахмат Абдулхамидович (М.: Большая российская энциклопедия. Т. 12. 2008. С. 382). Сама его фамилия говорит, конечно, не о родстве с основателем ордена, но во всяком случае о духовном преемстве.

187

От греч. ὀλίγος (небольшой, немногий) + ἀρχή (власть).

188

Аристотель. Политика. 1279b8-10.

189

Было в ходу также слово «семибанкирщина», образованное по аналогии с «семибоярщиной» – временным правительством, созданным после низложения царя Василия Шуйского. Оно не прижилось ввиду того, что участников группы было больше, а также ввиду поверхностности исторической аналогии.

190

Крупнейшее общественное объединение деловых кругов, существует с 1990 года. В качестве союза работодателей официально участвует в «трехстороннем процессе» взаимодействия между работодателями, их работниками и государством в целях регулирования трудовых отношений.

191

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре // Трактаты. – М.: Наука, 1969. С. 229–232.

192

Они, в частности, обеспечивали определённое число депутатов профсоюзам, колхозам, молодёжным, женским и ветеранским организациям, академии наук и т. п. То есть слоям населения, а не политическим объединениям.

193

Руссо Ж.-Ж. Указ. соч. С. 221–222.

194

Кроме, разумеется, Чечни.

195

По недоразумению называемых сейчас «цифровыми».

196

Мера, на которой упорно настаивал Е. Гайдар, но до Путина никто не был готов её реализовать.

197

Из воспоминаний великого князя Александра Михайловича.

198

Здесь и далее для простоты мы будем, говоря об «армии», иметь в виду «вооружённые силы» в целом.

199

Советский анекдот эпохи: «В американской академии Вест-Пойнт идёт занятие по оружию массового поражения. Когда все известные его виды рассмотрены, преподаватель задаёт курсантам вопрос, не знают ли они ещё о каком-нибудь таком оружии. Один курсант говорит: – Вот у русских есть ещё батальон прапорщиков. – А как он действует? – Это как нейтронная бомба, только наоборот. Если применить нейтронную бомбу, живая сила пропадает, а материальные ценности остаются. А когда пройдёт батальон прапорщиков, живая сила остаётся, а материальные ценности пропадают».

200

Это не последняя из причин непомерности военного бюджета США.

201

Как Иностранный легион во Франции.

202

Как швейцарские гвардейцы в Ватикане или гуркхи в Великобритании.

203

Прапорщиков и мичманов, традиционно рассматривающихся как отдельная, промежуточная категория командного состава (подобно «кондукторам» Российского Императорского флота или 'warrant officers' англосаксонских стран), функционально правильнее относить к унтер-офицерам.

204

Если кто не помнит: Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству – добровольная военно-прикладная организация, предшественница ДОСААФ. Готов к труду и обороне – военно-спортивный комплекс в СССР.

205

То есть последователь Мафусаила – библейского персонажа, прославившегося непревзойдённым долголетием. Он прожил 969 лет (Быт. 5.27).

206

Для простоты мы будем указывать только их, подразумевая участие НАТО и Варшавского договора.

207

Действовавший в то время Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов, заменённый в 2011 году Договором о мерах по дальнейшему сокращению и ограничению стратегических наступательных вооружений (СНВ-III) от 08.04.2010 г.

208

Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности от 08.12.1987 г.

209

Другой цели, кроме захвата Крыма, он не имел. Если цель не достигнута, эпизод заканчивается. Украина без Крыма – это совсем другой объект, а война за него – другая война.

210

Мостовой П. Новые задачи. Промышленная политика и будущее России // Однако. № 33 (97). 2011.

211

Вопрос о Боге, проблема бытия Божия.

212

БСЭ.

213

Брокгауз и Ефрон.

214

Britannica.

215

Webster.

216

Larousse.

217

Brokhaus.

218

Доватур А.И. Политика и политии Аристотеля. – М.-Л., 1965. Ср. наиболее авторитетный перевод «Афинской политии» на англ. яз.: RackhamH. ConstitutionofAthens. L.-Cambridge (MA): HarvardUniversityPress, 1935.

219

Следует напомнить читателю, что полиция и шариатский суд – единственные действующие в этой стране «государственные органы».

220

И, в частности, Великая хартия вольностей (Magna Charta Libertatum), которая хотя и была принята под давлением мятежных баронов, но преследовала целью подтверждение обычаев, нарушенных королём Иоанном.

221

То есть во времена, когда латынью пользовались как живым языком.

222

Для учредительных документов разных организаций – религиозных орденов, монастырей, гильдий, компаний и др. – тогда употреблялись термины «хартия, грамота» (лат. charta, фр. charte, англ. charter) или «статут, устав» (лат. statutum, фр. statut, англ. statute).

223

Договор о союзе между 13 американскими штатами, принятый 2-м Континентальным конгрессом в 1777 году – первый конституционный документ США, ныне более известный как «Статьи конфедерации».

224

Генисаретский О.И., Щедровицкий Г.П. Деятельность проектирования и социальная система // Теоретические и методологические исследования в дизайне. Избранные материалы. – М., 2004.

225

Verlating (нидерл.) – отказ следовать присяге.

226

Которых, между прочим, было большинство – 150 из 250 членов Палаты общин!

227

Существенно более представительный, чем все прежние (из 400 членов против обычных 250 членов Палаты общин и 100 – «Долгого Парламента»), так что его можно даже считать «конституционной ассамблеей».

228

До этого связанных лишь династической унией, утратившей всякий смысл без монархии.

229

Название позаимствовано от документа (швед. Regeringsform), составленного в 1634 году канцлером Швеции Акселем Оксеншерной, когда он стал регентом при малолетней королеве Кристине после гибели Густава Адольфа Великого. Этот документ в жанре «кондиций» (см. ниже) никогда никем не утверждался, но долго употреблялся наравне с законами и обычаями.

230

Предпоследнем короле из Стюартов, последний – Яков II – парламент распустил, и до конца его правления он не созывался.

231

Как Италия или Германия.

232

Как семь провинций Нидерландов или кантоны Швейцарии.

233

Образовавшееся государство так и назвали: II Rzeczpospolita – Республика (Речь Посполита – перев. с лат. Res publica), дубль два.

234

Заметим на полях, что в самом очищенном и явном виде этот принцип нашёл воплощение лишь в «Зелёной книге» – проекте Ливийской Джамахирии, составленном Муаммаром Каддафи, который «теоретики» почти не готовы признавать конституцией ввиду полного отсутствия в ней норм права.

235

Янов А.Л. Россия и Европа. В трёх книгах. Книга 1. Европейское столетие России. 1480–1560. – М., 2007.

236

Там же, книга 2.

237

В Европе, где царствующие династии постоянно делились и почковались, он был востребован, но не в России. Хотя известен в России он был прекрасно – и Иван Грозный, и его сын Фёдор участвовали в выборах короля Польши 1573 и 1587 годов соответственно. Но не применялся, так как иноземных властителей в Россию на царство не приглашали. Не было в нашем государстве места, куда их можно было бы «привить» (см. V.4.5). И как показала история самозванцев, даже маскировка пришельца под якобы «природного царя» делу не помогла. Так что этот жест мог означать лишь одно – приглашение завоевателя, что и воспоследовало.

238

Князь А.М. Курбский (1528–1583) – воевода, политик, писатель и переводчик, приближённый Ивана Грозного, бежавший в 1564 году в Литву. Известен своей последующей перепиской с царём, автор «Истории князя великого Московского о делех, яже слышахом у достоверных мужей и яже видехом очима нашима» (далее будем ссылаться на неё как на «Историю»).

239

Из стихотворения графа А.К. Толстого «Василий Шибанов» (1840).

240

И это не просто намёк на популярный советский анекдот, а исторический факт: в Литве Курбский пользовался известной на Западной Руси шляхетской фамилией Крупский (Krupski) герба Леварт. Возможно, это было попыткой избежать очевидного для славянского уха созвучия Kurb– > Kurv-, с оскорбительным подтекстом (польск. kurwa – «шлюха», Кур[б/в]ский = «шлюхин ублюдок», бастард).

241

В тогдашнем смысле этого слова: была известна лишь немногим любителям древностей.

242

Устрялов Н. О жизни и сочинениях князя Курбского // Сказания князя Курбского. – СПб., 1868. С. XVII–XXV.

243

Курбский сам это подчёркивает, и написание так называемого пространного ответа Грозному мотивирует тем, что его предыдущая краткая версия распространилась в Литве и Польше, но не в России.

244

То есть буквально доказывает его соответствие правде (праву, обычаю).

245

Свод обычного права у монголов.

246

Именно так слово «грозный» переводится на литовский (baisus), тогда как в польском языке, латыни (языке тогдашней дипломатии, которым Курбский владел), французском и английском для этого есть другие слова. И как раз с подачи Курбского это определение (terribilis, le Terrible, the Terrible) было прилеплено Ивану Васильевичу на Западе.

247

Тем более что Карамзину, вероятно, не было понятно, что Грозный в этом противостоянии опирался именно на дворянство и приказную бюрократию, также формировавшуюся преимущественно из его среды (см. ниже).

248

Достаточно вспомнить самого идеологического литератора середины XIX века – графа А.К. Толстого, оставившего яркую галерею образов «жертв царского произвола» (уже упоминавшегося Василия Шибанова, самого Курбского, князя Михайлы Репнина и др.) и яркую картину царствования, строго по Карамзину (роман «Князь Серебряный»). Пушкин, с его тонким историческим чутьем, не принял экзерсисов Карамзина, но его суждения об этом стали известны публике много позже – и слишком поздно.

249

Может быть, уместно пояснить различие семантики слов «советчик» и «советник». Советчик даёт советы ad hoc, когда к нему обращаются за этим, а также по собственной инициативе. Советник даёт советы ex officio (по обязанности) в ситуациях, обусловленных правилами, в том числе в качестве члена совета – специально созданной коллегии таких лиц, но никак не по собственной инициативе. Курбский всегда имеет в виду советчиков, то есть лиц, не связанных обязательствами и свободных в своём усмотрении.

250

«Рада» – это «совет», группа лиц, дающих советы не порознь, а совместно и согласованно. «Избранной» она была названа по тому признаку, что её члены были избраны самим Иоанном.

251

Заметьте, советники ЕГО, а не МОИ: то есть правил-де Адашев и советы давали ему, а не царю.

252

Сказания князя Курбского. – СПб., 1868. С. 195.

253

Хотя, к слову сказать, английские короли и королевы до сих пор правят самодержавно (а как же иначе в отсутствие конституции). Они не вмешиваются, пока всё идёт нормально, но в критических ситуациях изъявляют свою волю категорически – и выполняется она всеми беспрекословно. Один из нас был непосредственным свидетелем нескольких таких эпизодов.

254

Ричард Невилл (1428–1471) – 6-й граф Солсбери, 16-й граф Уорик (в старых русских переводах – Варвик), 5-й барон Монтегю и проч., английский государственный деятель и военачальник. Один из вдохновителей Войны роз, был прозван «Делателем королей» (Kingmaker) как организатор свержения Генриха VI (Ланкастера) и Эдуарда IV (Йорка).

255

Так гласит большинство изложений Судебника «современным языком». См., например, https://web.archive.org/web/ 20160322010938/http://www.ipsub.udsu.ru/download/kafedra_tiigip/igpr/documents/sudebnik1550.doc

256

Цитируется по первому критическому изданию: Судѣбникъ Царя и Великаго Князя Ивана Васильевича, Законы изъ Юстиніановыхъ книгъ, Указы Дополнительные къ судебнику и Таможенный уставъ Царя и Великаго Князя Ивана Васильевича. СПб., 1768.

257

Прежде оно применялось только в сфере права канонического.

258

Что и обозначалось словом «собор» – как собрание вообще и как собрание лиц, объединявшихся по определённому признаку. См.: Шмидт С.О. У истоков российского абсолютизма. Исследование социально-политической истории времени Ивана Грозного. – М.: Прогресс, 1996. С. 154.

259

Там же. С.151.

260

Там же. С. 152.

261

Зимин А.А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. (Очерки социально-политической истории). – М., Наука, 1982, с. 252–254.

262

Шмидт С.О. Указ. соч. С. 302–325.

263

Панин Никита Иванович (1718–1783) – граф, первый и единственный в истории действительный тайный советник 1-го класса, главный архитектор внешней политики России во второй половине XVIII века, инициатор раздела Польши, создатель системы политических союзов России, сохранявшейся до Венского конгресса, глава одного из направлений русского масонства.

264

Она даже подписала было манифест об учреждении Императорского совета, но, одумавшись, надорвала.

265

Тем самым, автором «Недоросля».

266

Основная часть проекта – собственно конституция – увы, не сохранилась: её уничтожил Павел Фонвизин, брат Дениса Ивановича, унаследовавший рукопись после его смерти. Это пришлось сделать в предвидении обыска из-за того, что Екатерина заподозрила братьев Паниных в заговоре против неё в пользу Павла.

267

Но не только! По линии братьев Фонвизиных через племянника Дениса Ивановича – Михаила – панинский проект дошёл до декабристов и, как считают некоторые историки, повлиял на их «конституционное творчество» (см. ниже). Видимо, недостаточно…

268

Фредерик-Сезар Лагарп (1754–1838) был избран Екатериной II в наставники любимому внуку как человек, неподвластный придворным интригам. Был отставлен в 1795 году, когда выяснилось, что и ей он потворствовать не намерен. Оставался другом и наперсником Александра до конца его дней. Был также видным государственным деятелем Швейцарии (см. далее).

269

Письмо от 27 сентября (8 октября) 1797 // Император Александр I и Фредерик-Сезар Лагарп: Письма. Документы. Т.1. – М.: РОССПЭН, 2014. С. 338.

270

Сперанский М.М. Введение к уложению государственных законов (план всеобщего государственного образования) // Сперанский М.М. Руководство к познанию законов. – СПб.: Наука, 2002. С. 342.

271

Иоанн Каподи́стрия (11 февраля 1776 – 9 октября 1831) – ранее один из руководителей Республики Ионических островов, отвоёванной у Османской империи Ф.Ф. Ушаковым. В описываемое время – на российской службе, начальник походной дипломатической канцелярии Александра II, впоследствии министр иностранных дел России, затем первый правитель независимой Греции.

272

Есть небезосновательное мнение, что в этом Александра убедил Лагарп, из их переписки явствует, что Лагарп был убеждённым противником войн.

273

Связанное с Российской Империей фактически династической унией.

274

А точнее – его брата Константина, чьему мнению он доверился.

275

Антуан Дестют, граф де Траси (1754–1836) – французский мыслитель, основатель «Общества идеологов» и автор самого термина «идеология», которую он понимал как «изучение идей научными методами». Был очень популярен у русской читающей публики до начала XX века.

276

См.: Великая французская революция и Россия. – М., 1986. С. 366–373.

277

Видимо, не вполне, потому что есть несколько версий «Манифеста», различающихся по содержанию, а что это – рабочие версии или обращения к разным слоям общества – остаётся неизвестным.

278

Свод основных государственных законов Российской Империи (ред. от 23 апреля 1906 года. Раздел первый).

279

Фролова О.Е. Конституция РСФСР 1918 г.: лингвистический портрет текста // Известия Уральского федерального университета. Серия 2, Гуманитарные науки. – 2018. – Т. 20, № 3 (178). – С. 27–43.

280

Здесь и далее выделено авторами.

281

Присоединение грузинских царств и исторических армянских областей (перешедших под протекторат России и отказавшихся от суверенитета ради сохранения национальной и конфессиональной идентичности) такого эффекта не давало. Как не давало его и наличие в составе России самоуправляемых областей – казачьих и инородческих.

282

Впоследствии именно такие «союзы областей» получили название краёв.

283

Включая Сталина, хотя предложенный им «национально-территориальный» принцип построения государства не предполагал федерализма, которого, похоже, он так никогда и не принял.

284

Просуществовала до 1924 года, когда была раскассирована на вновь образованные автономные (в составе РСФСР) и союзные (в составе СССР) республики.

285

Бухарский эмират и Хивинское ханство хотя и находились под протекторатом Российской Империи, но территориально в её состав не входили.

286

Регулирование гражданских и политических прав оставалось прерогативой союзных республик, которыми решалось по-разному. По конституции РСФСР существовал ряд категорий граждан, лишавшихся избирательных прав (лишенцев) по признакам классовой принадлежности и вида занятий (см. выше). Лишались их также члены ранее царствовавшего в России дома, что не было беспрецедентным: в республиканской и императорской Франции гражданских и политических прав лишались все, кто мог легитимно (по линии Капетингов/Бурбонов) претендовать на престол. Но, например, в ЗСФСР таких ограничений не было.

287

Постоянно действующий двухпалатный представительный орган.

288

Выделено нами. – Авт.

289

Статья Микояна, опубликованная 21 декабря 1939 года в газете «Правда».

290

ЦХСД, Ф. 5, оп. 30, д. 441, л. 18 (цит. по: Пыжиков А.В. Хрущевская «Оттепель» 1953–1964 гг. – М.: Олма-Пресс, 2002). См. также: Крашенинников П.В. Советское право. Итоги. Очерки о государстве и праве. 1962–1984. – М.: Статут, 2020. С. 71–72.

291

Прежде всего Л.Ф. Ильичёв, бывший при Хрущёве секретарём ЦК КПСС, возглавлявшим Идеологическую комиссию ЦК, рабочую группу по подготовке предложений к проекту Конституции (то есть «технического задания» на разработку проекта), а также Научный совет АН СССР по комплексной проблеме «Закономерности развития социализма и перехода к коммунизму».

292

Выделено нами. Цит. по: Крашенинников П.В. Указ. соч. С. 73.

293

В действительности мы не можем уверенно утверждать, принадлежала ли она Сталину или была приписана ему, чтобы, в духе времени, её опровергнуть. Ведь, как мы писали выше, Конституция 1936 года на деле была именно проектно-идеологическим актом.

294

Здесь и далее выделено нами. – Авт.

295

Следует сопоставить эту формулировку с проектом Конституции в редакции 1964 года (см. выше).

296

Что смешно, так как создаёт впечатление разрешения всем гражданам обзаводиться частной собственностью за счёт социалистической. Похоже, многие граждане это так и восприняли.

297

Не случайно эту песню, прозвучавшую на заре перестройки, ждала долгая жизнь и нелёгкая судьба, обусловленная тем, что её сразу же погрузили в политический контекст и продолжают беззастенчиво эксплуатировать силы, враждебные русскому государству. Хотя она, по недвусмысленным свидетельствам, выражала именно душевный настрой нации, а не её политическое состояние, которому ещё только предстояло складываться; см. например, https://aif.ru/culture/person/legenda_o_coe_kakih_peremen_na_samom_dele_hotel_geroy_pokoleniya

298

То есть фабричного цыплёнка-бройлера. И это не легенда. Мы сами этим не раз пользовались.

299

Россия: ни плана, ни рынка / В. Медведев, Н. Чуканов, Д. Васильев. – М., 1998. Хотя сегодня это имя почти никому ничего не говорит, в начале 1990-х Чуканов Н.А. – основной автор альтернативной программы реформ, предложенной в ходе VII Съезда народных депутатов, поддержанной бывшими членами правительства Ю.В. Скоковым и М.Д. Малеем, но отвергнутой Ельциным. А что до непредвиденных проблем, то все знают: при начале любого нового дела не всё идет по плану. И Чуканов, бывший конструктор ракет, мог бы подтвердить это на собственном опыте. И любой работник Госплана тоже.

300

Хасбулатов Р.И. Преступный режим. «Либеральная тирания» Ельцина. – М.: ЭКСМО, 2011. Справедливости ради нужно сказать, что в своей более ранней и серьёзной публикации (Великая российская трагедия. В 2-х томах. – М., 1994) Руслан Имранович утверждал совсем иное.

301

Оба были поставлены в зависимость от председателя Совета Министров РСФСР, которым тогда был И.С. Силаев, имевший на реформы свою точку зрения. А Ельцин в то время был поглощён борьбой с Горбачёвым.

302

Из выступления в Верховном Совете БашАССР, апрель 1990 года. См.: Союз можно было сохранить. Белая книга: Документы и факты о политике М.С. Горбачёва по реформированию и сохранению многонационального государства. – М.,1995. С. 110–111.

303

На этот раз, конечно, Татарстана из Российской Федерации.

304

Один из авторов лично принимал участие в переговорах, подготовке текста Федеративного договора, а также в последующем заключении субординированных по отношению к Федеративному договору межправительственных соглашений и договоров между отдельными органами власти Российской Федерации и субъектов федерации.

305

Поскольку далеко не все постсоветские республики согласились принять на себя аналогичные обязательства.

306

Из уст достойного доверия очевидца слышали такую историю: в 1992 году в его честь давали приём в Париже, в эмигрантском дворянском собрании, где встречали с большим почётом. Но только до момента, пока не сообщили, что на приём прибыл «глава Императорского дома великий князь Владимир Кириллович». Тогда вся дворянская публика забыла про Ельцина и выстроилась шпалерами в ожидании. Задетый этим, он выбежал в патио и ходил там кругами вокруг фонтана, бормоча про себя: «Да как же так, я царь или не царь?»

307

Не следует думать, что это были коммунисты, как утверждали в то время сторонники Ельцина и многие продолжают утверждать сейчас. Из 1068 народных депутатов в Съездах 1992–1993 годов участвовало не более 180 представителей левых при кворуме 628. Так что антипрезидентские решения принимались, конечно, при их участии, но в основном «демократами» разного толка.

308

Верховный Совет Российской Федерации состоял из двух палат (Совета Республики и Совета Национальностей), но они были равноправными.

309

Что подтверждает Конституционный суд.

310

Тов. Бабурин утверждает, что якобы какие-то части поддержали Верховный Совет, основываясь на нескольких эпизодах перестрелки, происходивших при блокировании «Белого дома». Однако ещё тогда их расследовали и установили, что это был дружественный огонь: обстрел собственных войск по ошибке.

311

По имени секретаря и фактического руководителя Конституционной комиссии депутата О. Румянцева.

312

Которого мы склонны считать основным автором проекта.

313

По тому признаку, что хотя Президент и возглавляет исполнительную власть, но через отдельного главу правительства (премьер-министра).

314

Что, пожалуй, верно: создать орган, столь же процессуально эффективный, как ЕСПЧ, пока никто не смог, а он непрерывно работает уже 70 лет.

315

Кое-кто видит в появлении этих норм происки США из-за того, что якобы «в разработке Конституции принимало участие USAID», однако это утверждение позаимствовано с официального сайта этой организации. В действительности USAID оплачивало работу экспертов разных специальностей в рамках программы технической помощи правительству России, а как их использовать – определяло само правительство. Как именно использовали экспертов, мы уже писали (см. II.4.1.3), а в своих отчётах USAID о проделанной работе они писали то, что хотели или чего от них ждали.

316

Так в современной американской политической фразеологии называют президента на исходе доступного срока правления, когда считается, что ему уже не хватит времени самостоятельно исполнить заявленное.

317

Не потому ли китайцы так любят русские песни?

318

Конечно, слово «цивилизация» в Конституции не употребляется за отсутствием у него общепринятого значения, но в терминологии нашей книги речь идёт именно о ней.

319

Это, вероятно, и есть причина упрёков в «агрессивности России», хотя таких упрёков те же лица почему-то не предъявляют США, пытающимся осуществлять свой суверенитет во всём мире. Хотя, в отличие от США, мы в этом отношении не демонстрируем никакой экспансии, ведь границы русской цивилизации остаются теми же, что и в позапрошлом веке. И как бы в противовес этим упрёкам в Конституцию включена новая статья 79.1, декларирующая приверженность России «поддержанию и укреплению международного мира и безопасности, обеспечению мирного сосуществования государств и народов».

320

А это и Союзное государство, и Евразийский союз, и ОДКБ.

321

В мире существуют обе модели устройства прокуратуры: в англосаксонских странах она – часть судебной системы, обеспечивающая публичное обвинение; на континенте, начиная с её появления во Франции XIV века, она является контрольно-надзорной ветвью верховной власти.

322

Кроме министров силового блока, которых, как и прежде, сразу назначает Президент.

323

То есть, напомним, без силовиков.

324

Некоторые из них настолько чудовищны, что даже правовому департаменту Госдумы не удаётся с ними справляться.

325

До сих пор применялось только в теоретических трудах.

326

Кроме Финляндии, Польши и Остзейского края, сохранявших местное самоуправление европейского типа, а также казачьих войск и инородческих общин, придерживавшихся традиционного жизненного уклада.

327

Которые во многих регионах были лишь «пересадочной станцией» для федеральных субвенций.

328

Восходит к высказыванию настоятеля Кентерберийского собора Хьюлетта Джонсона на пресс-конференции в 1949 году после его возвращения из СССР, тяжело переживавшего последствия войны.

329

По-английски power – это и «сила», и «власть». Чтобы не смешивать их, Бэкон потом переписал свой главный труд по-латыни!

330

Поэтому идеология продолжает выполнять свою функцию, лишь пока эти процессы беспрепятственно развиваются (подробнее см. ниже).

331

Statthalter (нем.), stadhouder (нид.) – букв. «местоблюститель», нарочно оставили старое название, чтобы никто не считал его королём.

332

Вместо Statthalter иногда ошибочно писали Stadthalter, то есть «блюститель государства», так и перевели. Звучало даже лучше, вовсе без намёка на короля.

333

С намёком на республиканский Древний Рим вначале назначили временных консулов, только не двух, а трёх. Но двое так и остались временными, а один превратился в пожизненного (такова была, впрочем, и судьба всех предшествующих «триумвиратов»).

334

Достаточно вспомнить переписку Екатерины Великой или Фридриха Прусского с Дидро, Вольтером, Монтескьё, Лейбницем и др.

335

Синонимы: «экономический рост», «качество жизни» и т. п.

336

О чём свидетельствует семантика самого этого слова.

337

Что бы ни стояло за этими «реальностью» или «действительностью».

338

Самым первым был, конечно, язык: «своими» были те, кто говорит с тобой твоими же словами («словене»), а «чужими» – те, кто, не зная их, с тобой не говорит («немцы»).

339

То есть такие, принадлежность к которым является результатом осознанного выбора.

340

В частности, «классовая теория» была бы невозможна вне такого взгляда на историю.

341

Далее для определённости мы будем писать демократия (без кавычек) для обозначения типа явления и «демократия» – для обозначения этой именно конкретной разновидности.

342

Теперь, конечно, «салон без границ» – это интернет.

343

От слова «обычай».

344

Сейчас его имя (W. James) передают как У. Джеймс, но в русской философской традиции он остался под этим именем.

345

Ведь «наитие», «инсайт», «интуиция», «спонтанность» и т. п. – это в нашем понимании стыдливо-агностические эвфемизмы, обозначающие промысел Божий.

346

В отличие от буддизма, создавшего развитую и эффективную систему таких средств.

347

Варлаамитов и паламитов.

348

Ряд архаических систем письма, например узелковое письмо древних монголов и индейцев кечуа, сохранили ясные признаки происхождения из мнемоники. А старомонгольское письмо хотя и основано на знаках семитского происхождения, так и выглядит, как веревочки с узлами разной формы.

349

Не случайно до конца Средних веков наиболее распространённое название исторических текстов – Res gestae… («Деяния таких-то»).

350

Как ни усовершенствовалось в дальнейшем историческое знание, мы и сейчас продолжаем говорить «такой-то сыграл важную историческую роль».

351

А оно ведь на 90 % состоит из исторических сведений!

352

Он даже называл социологию «социальной физикой».

353

Мы предпочитаем говорить именно об «историческом умозрении», а не о «исторической науке», поскольку, во-первых, исторической наукой в строгом смысле слова можно называть только те типы умозрения, которые оперируют историческим знанием, а во-вторых, к историческому умозрению следует относить и различные историософские концепции, развиваемые не только профессиональными историками.

354

Мизес Л. фон. Теория и история. Интерпретация социально-экономической эволюции. – М., 2001. Классик экономического либерализма считал эту книгу главным трудом своей жизни. Уместно задуматься, почему его последователи прочно про неё забыли.

355

Здесь слово «фальсификация» употребляется в обыденном смысле как синоним «подделки», а не в терминологическом смысле, присущем методологии науки.

356

Мизес Л. фон. Указ. соч.

357

Идеологическая основа которой различна в зависимости от того, к кому она обращена. Пропаганда, обращённая к (потенциальным) союзникам, несёт идеологическое содержание, но если она обращена к (потенциальным) противникам, идеология диктует её назначение.

358

Kroeber A., Kluckhohn A. Culture: a critical review of concepts and definitions. – New York: Vintage Books, 1960, pp. X, 435. Первоначально опубликовано в 1952 году (Papers of the Peabody Museum of American Archaeology and Ethnology, Harvard University, vol. 47, no 1).

359

Кожев А. Понятие власти. – М., 2007.

360

Weber M. Politik als Beruf. – München/Leipzig, 1919; Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. Вып. 1–3. – М., 2016–2018.

361

Сам Вебер был значительно аккуратнее своих последователей, указывая как на основания власти также на обычай, веру и право.

362

Латинское «auctoritas», от которого произошло это слово, как раз и означает «(мудрый) совет», «(настоятельное) предложение», «внушение».

363

Хотя и по-разному. «Власть отца семейства» мы чаще видим у народов, сохранивших больше патриархальных черт, чем народы Запада (например, у китайцев).

364

См. Нефедов С.А. Война и общество. Факторный анализ исторического процесса. История Востока. – М., 2008.

365

«Своевластными», от греч. μητρο – материнский (перен. родной, свой).

366

Плотность скотоводческого населения была в сотни раз меньше, чем в ранних земледельческих государствах.

367

Это, конечно, пример из более поздней эпохи.

368

«Чужевластными», от греч. ξενος – иноземный, чуждый.

369

В дальнейшем именно это стало «магистральной линией» государственного строительства.

370

Обращаем внимание на название: подданные, то есть «платящие дань», то, что вынуждены отдать, а не «подать», то есть то, что подают добровольно.

371

Нибур Г.И. Рабство как система хозяйства. Этнологическое исследование. – М., 2011.

372

Перевод мой (П. М.). Ср. слав.: «Да не прибудет тебе престол беззакония, созидаяй труд на повеление» – синодальный перевод сильно искажён сообразно позднейшей богословской трактовке. Здесь с учётом семантики древнееврейского текста ανομία мы переводим как «безвластие», а не «беззаконие».

373

Македонский.

374

И первым властителем, который счёл, что лучше воспитывать своих подданных, чем принуждать их. Нам могут сказать: но ведь империя распалась после смерти создателя, не вышел ли комом этот блин? Отрицательный ответ очевиден: проект Александра/Аристотеля удался сразу в двух отношениях. Во-первых, он продемонстрировал принципиальную возможность создания империи на обширном пространстве. А те из диадохов, кто следовал примеру Александра в способе правления (Селевк и Птолемей), смогли отстоять в войнах и сохранить за своими потомками обширные части империи до самого прихода римлян. А во-вторых, он полностью удался как воспитательный проект. Замысел Аристотеля, распространение «гомонойи» – эллинского образа жизни и взгляда на вещи (мы теперь говорим – культуры) как единого на всем этом пространстве – был воплощён в жизнь. Никто никому их не навязывал, их приняли добровольно, и наступившую эпоху мы обоснованно называем эллинистической. Отныне пространство от Пелопоннеса до Кашмира стало как бы общим домом для всех живущих – ойкуменой.

375

Возможно, это ещё один источник идеи «общественного договора».

376

Потомки которых властвуют там до сих пор – в качестве «семей» cosanostra и других подобных сообществ.

377

См.: Доусон К.Г. Боги революции. – СПб., 2002.

378

Это наследие теологической теории власти, согласно которой носителем абсолютной власти является Бог как тотальный абсолют.

379

Такова была власть некоторых магистратов, например цензоров или народных трибунов.

380

Что, по нашему мнению, является наиболее распространённым мотивом. Это середина, «нейтральная точка» шкалы.

381

Относящимся, правда, к существенно более позднему, но хорошо документированному периоду – середине IV в. до н. э.

382

Hansen M.H. The Number of Rhetores in the Athenian Ecclesia. 355–322 B.C. In: Greek, Roman and Byzantine Studies, 25, 1984, p. 123–155.

383

Более употребительный в русскоязычной литературе термин, от лат. oratio, оба означают «говоруны».

384

Исократ, VIII, 3–5 (перевод мой. – П.М.).

385

Ibid, 13.

386

Аристотель. Афинская полития, 23, 1–2.

387

Платон, «Лахет», 179 cd (общепринятая система ссылок на сочинения Платона, согласно эталонному изданию Анри Этьенна 1578 года – ‘stephanus pagination’).

388

Способ, которым Филипп преуспел в выполнении замысла Исократа, оказался столь ужасен, что Исократ уморил себя голодом после битвы при Херонее.

389

«Пираты Эгейского моря», «Пентеконтера» и др.

390

Петров М.К. Язык. Знак. Культура. – М., 2004. Гл. 5.

391

Такая система командования кораблём оставалась неизменной две с половиной тысячи лет. В старом российском флоте эта категория комсостава так и называлась: кондукто́ры, то есть проводники = «передатчики команд».

392

Петров М.К. Указ. соч.

393

В том числе торговое и ремесленное, практиковавшее наиболее технически сложные производства того времени: судостроение и оружейное производство.

394

Триерарх – командир триеры, однако в Афинах классической эпохи так называли богатейших граждан города, обязанных снаряжать триеру за свой счёт.

395

И в этом качестве вполне условную, хотя и реалистическую для определённой эпохи.

396

Само слово означает просто «тот, кто отдаёт приказы».

397

В Римской империи преемственность не обязательно обеспечивалась путём наследования, хотя тот же Октавиан был усыновлён Цезарем в целях преемственности.

398

Восточная империя, хотя и не без трений, признавала обоих наместниками.

399

Империя держала у себя в качестве заложников определённое число детей правящей верхушки приграничных народов, что должно было гарантировать сохранение мира с этими народами.

400

Нужно помнить, что с распадом империи разложился и её налаженный денежный оборот: хозяйство варварских государств было слабо монетизировано, и их налоги (подати, пошлины) были в значительной мере натуральными.

401

Эта модель эволюции городов не универсальна. В частности, в Северной Италии некоторые города (Венеция, Генуя, Милан, Флоренция и др.) трансформировались в полноценные государства, а Рим полностью интегрировался в папское государство.

402

Напомним (см. выше), что ранее среди юристов преобладали клирики.

403

От старофранц. parlemento – «словопрения».

404

Напомним, так было не всегда – ввиду постоянного дефицита денег для войн по усмирению непокорной местной знати в казначействе «портили монету» – чеканили её с пониженным содержанием драгоценных металлов. Феодалы тоже были не дураки – они её портили иначе, например обрезали, снимали с её краёв стружку, которую потом переплавляли. Всё это вело к инфляции, что для городов было вредно. Порча монеты настолько вошла в привычку, что, например, в Англии с ней удалось покончить только сэру И. Ньютону, осудившему и казнившему весь прежний персонал казначейства.

405

Возвышение, например, Медичи во Флоренции, Сфорца в Милане и т. п. как раз и знаменовало превращение этих городов в полноценные суверенные государства. Мы же обсуждаем «классическую» модель города, входившего в централизованное государство.

406

То есть городской (по смыслу самого этого слова).

407

Яркий пример: Французские Ост-Индскую и Вест-Индскую компании основал Кольбер – сын купца, ставший одним из самых выдающихся государственных деятелей того времени.

408

Британская Ост-Индская компания стала первым в мире акционерным обществом.

409

Может быть, и Вашингтон тоже, хотя неясно, не были ли его военные успехи раздуты задним числом.

410

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма.

411

Маритен Ж. Человек и государство. – М., 2000.

412

Выделено нами. – Авт.

413

Маритен Ж. Указ. соч.

414

Куликов Д., Сергейцев Т. Мировой кризис. Восток и Запад в новом веке. – М., 2017; Мостовой П. Философия инноваций. – М., 2019.

Content

Тимофей Сергейцев, Дмитрий Куликов, Пётр Мостовой
Идеология русской государственности. Континент Россия

Предисловие к первому изданию

Предисловие ко второму изданию

От авторов

Часть I. Континент Россия: сумма русской идеологии

Часть II. Философия истории русского государства

II.0. Древняя Русь. Предгосударство

II.0.1. Миф, легенда и история являются знаниями

II.0.2. Русский миф, его легенда и начало русской истории

II.0.3. Создание русского народа

II.0.4. Единство как основа будущего русского государства

II.1. Долгое государство Ивана III Великого

II.1.1. Иван III Великий – государь всея Руси

II.1.1.1. Первое русское государство – империя

II.1.1.2. Первый русский государь – строитель государства

II.1.1.3. «Новгородская альтернатива» и победа государства над олигархией

II.1.1.4. Тверь, Север и Урал: внутренний рост империи

II.1.1.5. Русский суверенитет

II.1.1.6. Между Востоком и Западом

II.1.1.7. Государь всея Руси

II.1.1.8. Самодержавие как уникальная связь государя и государства

II.1.1.9. Служба как основание собственности и власти в условиях государства

II.1.1.10. Судебник: государство и право большой страны

II.1.1.11. Сопротивление церкви государству в области права и власти

II.1.1.12. Итоги правления Ивана III: русская государственная стратегия долгого государства

II.1.2. Развитие и кризисы долгого государства Ивана III

II.1.2.1. Иван Грозный: границы отношений власти и государства. Истоки Смуты

II.1.2.2. Алексей Михайлович Тишайший: борьба государства и церкви за власть. Москва – Третий Рим. Раскол

II.2. Долгое государство Петра I Великого

II.2.1. Возникновение программы государства Петра I Великого из кризиса теократической идеологии «Третьего Рима» и научной угрозы с Запада

II.2.2. История государства Петра глазами его идеолога. Идеология государства Петра в понимании и изложении Пушкина

II.2.3. Россия становится геополитическим игроком

II.2.4. Формула «Православие. Самодержавие. Народность». Эксцесс русского славянофильства

II.2.5. Закрепощение-раскрепощение народа и аристократии в государстве Петра и идеология цареубийства

II.2.6. Русский идеолог Михаил Сперанский (1 января 1772 – 11 февраля 1839)

II.2.7. Великая реформа

II.2.7.1. Этическое основание крестьянской реформы. Были ли русские крестьяне рабами?

II.2.7.2. Насколько и почему царь зависел от помещиков? Возможен ли был народный царь? На чём и на ком действительно стояло самодержавие?

II.2.7.3. Было ли потеряно время? Что сдерживало реформу? Что двигало её?

II.2.7.4. Чем закончилась Великая крестьянская реформа? Что стало её результатами?

II.2.8. Разделение антигосударственной интеллигенции на утопистов и революционеров

II.2.9. Конец долгого государства Петра в предсказании его позднего идеолога

II.2.10. О масонстве в долгом государстве Петра Великого

II.3. Государство Ленина – Сталина: Советский Союз

II.3.1. Призрак революции: от Великих реформ к революции 1905 года

II.3.1.1. Какой была русская революция

II.3.1.2. Потаённый народ

II.3.1.3. Анатомия купеческого бунта

II.3.1.4. Всходы либерализма

II.3.1.5. Поэт в России – больше, чем поэт

II.3.1.6. Начало конца. 1905 год

II.3.2. Ленинизм

II.3.2.1. Крестьянская революция по-ленински

II.3.2.1.1. Вопрос о власти, сверх-власти и социальном управлении

II.3.2.1.2. От нигилизма к революции

II.3.2.1.3. От сверхчеловека к сверх-власти

II.3.2.2. Гражданская война, диктатура и террор

II.3.2.2.1. Стихийное насилие

II.3.2.2.2. Экономическое принуждение

II.3.2.2.3. Жестокости войны

II.3.2.2.4. Устранение политических противников

II.3.2.2.5. Устрашение политических противников

II.3.2.2.6. Внешние силы революции

II.3.2.3. Народное государство как продукт применения научного знания. Модернизация народа как программа развития государства Ленина – Сталина

II.3.2.4. Народное достояние и народное хозяйство

II.3.2.5. Народное государство: культура и образование

II.3.2.6. От социальной науки к светской вере. Государственная трудовая мораль

II.3.3. Сталинизм. Победа над Германией и немецким народом

II.3.3.1. От интернационала к империи

II.3.3.2. С кем и с чем мы воевали

II.3.3.3. Предпосылки победы. Индустриализация. Обретение союзников. Советский народ

II.3.3.4. Цена Победы и её высота

II.3.3.5. Новый враг

II.3.4. Попытка возрождения ленинизма и отказ от социального управления

II.3.4.1. Послевоенный прогрессизм и хрущёвский коммунистический проект

II.3.4.2. Десталинизация и ослабление сверх-власти

II.3.4.3. Каждому по потребностям или по труду?

II.3.4.4. Неимперские черты СССР и экспорт коммунизма

II.3.4.5. Так называемый «застой»

II.4. Государство Владимира Путина

II.4.1. Переходный период между коммунистической монополией СССР и государством Путина

II.4.1.1. Самоликвидация КПСС как власти, её причины. В чём отличие от азиатских коммунистических государств

II.4.1.2. Демонтаж СССР как следствие крушения политической монополии, установление внешнего управления

II.4.1.3. Выживание страны в условиях внешнего управления

II.4.1.4. Анархия общественного договора и её конец

II.4.2. Государство Путина: что сделано

II.4.2.1. Победа над терроризмом на Кавказе и русский выбор Чечни

II.4.2.2. Удаление олигархов и декриминализация крупного бизнеса

II.4.2.3. Партия большинства и Государственная Дума

II.4.2.4. Вертикаль

II.4.2.5. Устойчивая экономика

II.4.2.6. Главные союзники – армия и флот

II.4.2.7. От Цхинвала до Багдада

II.4.2.8. Многополярный мир как новая реальность

II.4.3. Стратегия и тактика государства Путина

II.4.3.1. Провал «тихого реванша» и попыток восстановить политические элиты (2012)

II.4.3.2. Проект «Анти-Россия» и барьеры на путях его развертывания

II.4.3.3. Новое качество сдерживания, его неядерные компоненты и восстановление в правах идеологии русского государства

II.4.3.4. Замысел разрушения Российской Федерации: возможное и невозможное

II.4.4. Концепция и идеология государства Путина

II.4.4.1. Суверенитет

II.4.4.2. Народная империя

II.4.4.3. Феномен русского государя

II.4.4.4. Система государственной власти

II.4.4.5. Социальная структура народного государства

II.4.4.6. Вес рубля и пределы экономики потребительского кредита

II.4.4.7. Семья народов русской цивилизационной идентичности и судьба России в свете её высшего назначения

II.4.4.8. Государство Путина и человек

II.4.4.9. Русская истина моральна

Часть III. Конституция в России

III.1. Конституция – что это?

III.2. Конституционный паноптикум

III.3. Конституции до конституций – этюд о небывальщине

III.4. Конституционализм в Российской Империи

III.4.1. Александр I Благословенный

III.4.2. Эпоха мечтаний

III.4.3. От Александра II Освободителя к Николаю II Страстотерпцу

III.5. Советский конституционализм

III.5.1. Конституция РСФСР 1918 года

III.5.2. Конституция СССР 1924 года

III.5.3. Сталинская Конституция СССР 1936 года

III.5.4. Конституция СССР 1977 года

III.6. Постсоветский конституционализм

III.6.1. Конституционный кризис

III.6.2. Конституция Российской Федерации 1993 года

III.6.3. Конституция России 2020 года

III.6.3.1. Территория и суверенитет

III.6.3.2. Президентская власть и народовластие

III.6.3.3. Народное государство

III.6.3.4. Сегодня – дети, завтра – народ

Часть IV. Концепция четырёх фаз развития русской государственности

IV.0. Древняя Русь. Основания русской государственности

IV.1. Фаза первая. Долгое государство Ивана III Великого

IV.2. Фаза вторая. Долгое государство Петра I Великого

IV.3. Фаза третья. Государство Ленина – Сталина: СССР

IV.4. Программа четвёртой фазы. Государство Владимира Путина

Часть V. Малая энциклопедия идеолога

V.1. Идеология

V.1.1. Знание – сила

V.1.2. Наука и её применение к обществу

V.1.3. Научная идеология

V.1.4. Подмена научной идеологии

V.1.5. Способность судить. Знание, вера и опыт

V.2. История

V.2.1. Смыслы истории: бытие, память, умозрение

V.2.2. Историческое знание

V.2.3. История и наука

V.2.4. История и миф

V.3. Культура и цивилизация

V.4. Власть. Государство. Общество

V.4.1. Власть и насилие

V.4.2. Эволюция власти

V.4.3. Происхождение государства. Метрократическое государство

V.4.4. Ксенократическое государство

V.4.5. Экономическая функция насилия

V.4.6. Общественный договор и гражданское общество

V.4.7. Государство и революция

V.4.8. Многоликая власть: разделение или соединение

V.4.9. Политика и идеология

V.5. Западная демократия

V.5.1. Греция и Рим

V.5.2. Истоки Европы

V.5.3. Восхождение буржуазии

V.5.4. «Демократическое государство»

Послесловие

Приложения

Лексикон идеолога

А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

З

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Ц

Ч

Ш

Э

Я

Рецензии на первое издание

Примечания